Ч2- Окончание
Вместо предисловия -интервью автора
http://okopka.ru/b/bobrow_g_l/text_0410.shtml
-- Глеб Леонидович! Есть такое хорошее выражение -- "Родом из детства". Откуда Вы родом?
-- Из СССР. Небольшой шахтерский городок Красный Луч между тремя донбасскими полюсами: Луганском, Донецком и Ростовом-на-Дону. Край, где спокойно уживались русские и украинцы, греки и евреи, татары и ассирийцы. И еще общество, в котором я родился и рос -- было на порядок более справедливым, чем ныне. И вот именно это, пожалуй, главное. Понятно, секретарь горкома, директор гастронома, или даже рядовой рыночный мясник -- были люди другой социальной ниши. Но... пусть очень высоко материально обеспеченная обслуга -- официанты, таксисты, продавцы -- была лишь обслугой, а номенклатура -- лишь номенклатурой. И не более того. Я прекрасно помню, каким почетом и уважением в нашем обществе пользовались врачи и учителя. Но уроки прошлого нами так и не выучены по сей день. Официальная ложь, постоянно льющаяся из уст тогдашней элиты привела к тому, что общество повернулось к собственной стране задом и... мы до сих пор расхлебываем последствия этого небывалой комплексной катастрофы -- социальной, гуманитарной, государственной -- крушения Союза. Того уровня несправедливости оказалось достаточно, для того, чтобы граждане отказались стоять на завоеваниях своей страны, и, когда потребовалась консолидация общества, просто саботировали ее оборону. Что и было конечной причиной нашего поражения в информационной войне, которую принято обозначать "холодной", и последующий вслед за этим поражением весь ужас крушения устоев и самого государства. При этом несколько поколений "вышедших из Союза", особенно, те, кто, так или иначе, адаптировался и, тем паче, несущие в себе некий пассионарный заряд и есть тот, крайне неудобный для нынешних элит, слой "свидетелей" других ценностей. Не знаю как для РФ, но для Украины это актуально. Мы, "советские", никогда не смиримся и никогда не прогнемся под смену культурной, мировоззренческой и геополитической ориентации. Нас, наверное, проще уничтожить физически, чем "по-хорошему" сделать "свидомыми".
-- Афганистан для Вас тоже был духовной Родиной?
-- Безусловно. Это период, когда я окончательно сформировался, как личность. Очень тяжелый, непростой и, можно сказать, жестокий экзамен на право называться гражданином, мужчиной, личностью. Там, в экстремальных, пограничных условиях, пришлось честно делать выбор. Причем каждый раз платя по высшему счету. Это осталось у меня на всю жизнь. Грубо говоря, Афган сделал меня таким, каков я есть.
-- По Вашему личному убеждению -- что дает опыт войны и что он забирает у молодого человека? Что вообще такое война в человеческой жизни?
-- Опыт войны дает массированный и затяжной культурный шок. Эдакое принудительное переформатирование компьютера под обобщенным наименованием мозги. Что выйдет в конечном результате, зависит от конкретного пользователя. Как правило, война пережевав человека -- выплевывает его на свалку отработанного материала. Количество спившихся, деклассированных и не вписавшихся в социум ветеранов всех войн во всех странах мира -- очевидное доказательство сказанному. Лишь очень немногие, сумев переварить свой опыт и встроиться в реальность, получают позитивный опыт. Как правило -- духовный. Огромная роль в процессе социальной и медицинской адаптации ветеранов лежит на государстве, которое и послало солдата на бойню. Традиции нашей реальности тут -- общеизвестны. Не буду повторяться.
Что касаемо места войны в человеческой жизни, то, как ни прискорбно сознавать, но война, это наше -- всё! Совершенно естественная, привычная и, как мне в последнее время кажется, единственная форма человеческого бытия. У нас всегда война! И даже если нет прямых боевых действий, то мы всегда найдем с кем побороться, повоевать и кого изуродовать. Такова, видимо, природная суть хищника породы homo sapiens.
-- А что побудило Вас к творчеству? Что держало и вело все эти годы?
-- Это трудный вопрос. Как я сейчас уверен, внутри каждого из нас есть некий родник. Некий источник. И он -- зовет. Этот Зов усиливается в тяжелые, кризисные минуты, становиться ощутимее и... когда-то человек становиться на свой Путь. И Путь проверяет тебя. Выдержишь. Устоишь -- встанешь на Него. Если -- нет, то когда-то Зов иссякнет и у потерявшего свой Путь останется лишь неосознанное разумом ощущение глобальной потери, невосполнимой утраты, которое будет мучить человека до конца его дней. Тот же, кто пошел по Пути, постоянно проверяется. Не приведи Господь "осознавшему" осмысленно свернуть со своей Стези, предать ее. Судьба в миг порвет такого отступника, о колено сломает. Жизнь, с самого раннего возраста, дает человеку шанс попробовать себя на Пути, почувствовать себя Творцом, сопричастным к Божественному везде -- в науке, искусстве, вере. Тот, кто откликается -- имеет шанс. Кто стремиться лишь к тварному, к прелестям общества потребления -- обречен. Это, к слову, возвращает нас к прошлой теме: не приняв Пути, человек неминуемо начнет свою войну за блага и соблазны мира потребления.
-- Почему сразу после "Солдатской саги" вдруг появилась "Эпоха мертворожденных"? Или не вдруг?
-- "Сага" не однородное произведение, она писалась без малого пятнадцать лет. И началась не случайно. Долгие годы я искал себя в станковой живописи, но мне постоянно не хватало конкретики. Живописный инструментарий ограничен и условен, а скатываться до уровня политических плакатов я не хотел. Вокруг же бушевало вранье о событиях в ДРА. Со всех сторон, от официоза и СМИ, до поделок на скорую руку от коллег по миру искусств. И тогда я сел за печатную машинку. Задача минимум была рассказать как мы Там жили и умирали. Рассказать про Наш Афган. Задача максимум -- рассказать хорошо, т.е. на достойном уровне профессионального мастерства. За пятнадцать лет, как мне кажется, я приблизился к задаче максимум и... закрыл тему. Все, что я хотел сказать об афганской войне, я, как писатель, сказал.
"Эпоха" совсем другое произведение, забравшее три года моей жизни и невесть сколько труда и нервов. Оно меня просто изломало. До сих пор не могу отойти от этой работы. Но и дать свой ответ, предупреждение гражданина и автора, я не мог. Это та самая ответственность за происходящее вокруг, которой так долго и жестко учила меня жизнь. Видя, что происходит сегодня у нас в стране, понимая, Куда и на Что толкают народ -- промолчать было бы просто подло.
-- В "Эпохе мертворожденных" Вы даете сценарий возможной гражданской войны на Украине. Это художественное преувеличение или существуют реальные причины и механизмы запуска крайнего варианта развития событий?
-- Украина -- пешка в невиданном по размаху геополитическом конфликте цивилизаций. И, по-хорошему, она даром никому не нужна в виде внятного игрока. Не говоря уже о том, что она прекрасный кандидат на роль разменной монеты, тире, жертвенного козлища. То, что думает по сему поводу само искусственное образование под названием Украина, как свидетельствует история новейшего времени -- вообще никого не интересует, в принципе. Есть ряд взрывоопасных точек, воздействуя на которые, можно довести общество до срыва в пропасть буквально за несколько недель. Посмотрите непредвзято на события времен Майдана -- одной автоматной очереди бы хватило, чтобы полыхнуло наповал. Помимо традиционного, все время углубляющегося раскола по Днепру, существует еще Крым. Грубо говоря, у нас есть пачка Украин, и каждая болевая точка может стать детонатором. Учитывая откровенно компрадорскую и хищническую политику наших элит, их феноменальную циничность и алчность, удивительно, что вообще мы до сих пор -- в едином государстве.
-- Роман "Эпоха мертворожденных" появился в августе в Интернете на сайте ветеранов локальных войн http://artofwar.ru и сразу стал предметом ожесточенных споров на различных форумах. Вы ожидали подобной реакции?
-- К сожалению -- да. Никто не обращает внимания на литературную составляющую. Никто не воспринимает всерьез предупреждения. На Украине роман просто откровенно игнорируют. Он неудобный всем. В то же время "Эпоха мертворожденных" -- отличный повод для использования в целях собственной пропаганды.
-- А какие проблемы современной Украины Вы считаете ключевыми?
-- Их так много... Главное -- "Путь Иуды". Обманом, манипулируя молодым, не адаптированным к воздействию политтехнологий, растерянному крушением общей Родины, населением -- показали морковку и... оторвали от своей исторической общности. Пришлось искать некий консолидирующий проект, чтобы удержать то, что оторвали, от дальнейшего дробления. Подходящим оказался только национальный проект и пошло-поехало -- "Украина не Россия".
Теперь же пытаются сшить несшиваемое. Страна расколота, как минимум, на три части и этот глобальный раскол только углубляется. Причем пытаются склеить расползающуюся под пальцами страну в условиях, когда, во-первых, идет непрекращающаяся, массированная война консолидированного Запада против России как цивилизации, где Украина -- всего лишь очередная пешка; плюс, во-вторых, совершенно не готовая к подобной "творческой работе" местная элита -- годами озабоченная лишь "дерибаном", живущая по закону: после нас -- хоть потоп, и, не имеющая даже призрачного намека на ответственность перед своим государством и народом; и напоследок, в-третьих, уровень тотальной несправедливости зашкалил за любую вменяемую отметку и мы, всем обществом, начали переваливать за точку невозврата, окунаясь в тот зверинец, где живут по предостережению Ф. М. Достоевского принципом "... все позволено". Порок стал -- доблестью, а добродетель -- упреком. И вот это уже не лечится.
-- Каким Вам видится будущее Украины и России, как государств, и будущее наших народов?
-- Простите, но я не вижу будущего у Украины. В лучшем случае более-менее безболезненный развал на несколько государств -- поставщиков "заробитчан-гастарбайтеров" да место размещения общеевропейских свалок и производств. Эволюционный скачок от банановой республики к задворкам мира. Нормальный, в общем-то, путь для идеологии "моя хата с краю".
С Россией иначе. Это мистическая страна, несущую человечеству свою миссию. Я верующий человек и уверен -- Россия еще удивит весь мир.
ГЛАВА V. УРАЛО-КАВКАЗ
В воздухе висел сладкий аромат хорошего табака и душистого, явно не пайкового, чая. Павел Андреевич, сияя добродушием, увалился на жалобно постанывающий стул в самом углу вагончика.
Разжогин сортировальным автоматом управлялся со своей канцелярией – оргтехникой, протоколами и прочими бумажками. Под занавес, аккуратно собрал пачку, исчерканных острыми карандашами, листков и сунул их в пасть жадно зарычавшего шредера. Вот еще один непонятный момент: старший группы никогда не попадал в кадр – интересовавшие его вопросы он записками молча подавал Анатолию Сергеевичу. Впрочем, за две недели работы Деркулов уже привык ко всем странностям этого, если его можно так обозвать, следственного процесса. В любом случае, условия – более чем комфортные: никто ни на кого не давил, за язык не ловили, честно записывали лишь то, что добровольно рассказывалось и, даже на пожелания "не для протокола" – исправно отключали аппаратуру. Можно сказать – не допросы, а вольные монологи на заданные темы в присутствии двух доброжелательных офицеров Военной Прокуратуры РФ.
Судя по всему, сегодня вновь намечался междусобойчик. Павел Андреевич уже несколько раз, отправив в конце дня Разжогина, оставался один на один с подследственным, как он выражался "потрендеть".
Насчет намека на отсутствие лишних ушей Деркулов, понятно, имел свое собственное мнение. С другой стороны: пальцы не ломают и зубы не стачивают, посидеть – чаек погонять да покурить в благоухающую ночь – почему бы и нет?! Ко всему, он сам себе, пожалуй, не признался бы в том, что за последний год – попросту соскучился за внятным общением; плюс, собеседник – вовсе не косноязычный дебил-ментяра да и сболтнуть лишнего не особо боялся: тут прямым текстом – на три расстрела уже нарассказано.
Нагубнов, со своей стороны, выбрал золотую середину – в душу не лез, хотя и не скрывал своего искреннего интереса к истории бывшего комбата. При всем этом, не держит подследственного за "своего", о чем совершенно неоднократно заявлял тому прямо в глаза.
Сегодня, к ставшим уже практически традиционным посиделкам, добавился еще один параметр…
– Кирилл Аркадьевич, а ты как к коньячку относишься?
– Ха! Просто оскорбительный вопрос, Павел Андреевич. Я с такой подачи – и в несознанку уйти могу.
– Не, Деркулов… тебе феня не идет. Масштабы не те! Нет такой масти, как "геноцид".
– Единственное, за что меня по серьезному и можно привлечь, так это как за злостную пропаганду антифашизма, отягощенную предварительным сговором двух и более лиц. Ну, а то, вы – подзагнули маленько. Для красоты словца, не иначе… Понимаю.
– Да, чего уж там… Твое здоровье! – полковник приподнял в воздух, отливающий расплавленной канифолью, граненый стакан и, кивнув, на ответное приветствие Деркулова, продолжил… – Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя на откровенность раскручиваю?
– Это что – какие-то гомосексуальные угрозы?
Нагубнов открыто рассмеялся:
– Оценил! Ладно, извини, про геноцид – больше не буду… то ты полякам – сам расскажешь.
– Да мне, Павел Андреевич, и им нечего сказать.
– Ну, уж, прям так и "нечего"?
– Конечно… упрощенно: геноцид есть системное уничтожение отдельно взятой группы населения, например, нации. Вы про что именно речь ведете? Не про избиение фашиками русскоязычных областей, часом?
– Ты, Кирилл Аркадьевич, к словам не придирайся. К шуткам – тем паче. Речь идет про украинцев. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что водораздел в войне – национальный вопрос?
– Стану! Еще как стану! Нет, нахрен, никакого национального вопроса…
– Притормози, Деркулов… Не заводись. Еще пожалуешься потом, что я тебя спровоцировал… давай стакан – плесну.
– Нет, не пожалуюсь. По хохлам же – с удовольствием выскажусь. Официальная позиция Республики почти полностью отражает и мою точку зрения на сей счет. Но только отчасти, хотя вся официалка, вот этими самыми ручками – на клаве набиралась. Если бы Стас и прочие отцы-идеологи меня за руки не держали, то получили бы такую идеологию, что не пришлось бы сегодня жопой вилять и от неудобных моментов уворачиваться.
– Понятное дело! Они же политики, а ты…
– Отморозок…
– Ну, это ты сказал.
– И так понятно… Только по-любому – проблемы возникают: вначале мы недоговариваем, пытаемся интересов соблюсти – побольше да оскал свой засветить – поменьше… Знаете, Павел Андреевич, как это называется?
– Примерно.
– Во-во! Изображать из себя целку с ялдой во рту! Нам всем надо было с самого начала, как минимум, с переворота Скудельникова – выбить на знаменах и себе на лбах, тату сделать со всеми базовыми постулатами! Теми самыми, к которым только теперь стали приходить и то – не ко всем да с оговорками да стыдливо растирая, как козюлю, с обратной стороны столешницы!
– Именно, Деркулов… Я так себе и представляю – Лютеровскими тезисами: "Мы не хохлы – хохлы не мы"!
– Ничего смешного, товарищ полковник! Действительно – тезисами, очень кратко, так как всё на самом деле просто!
– Да-да! Знаю: "В рот ебётся ридна Окраина"! Знаешь, сколько я уже выслушал и прочел такого хохлосрача?
– Согласен! Надо не обсирать, а постулировать… На чем стоять потом до последнего.
– Например?
– Первое – украинцев, как нации, не существует. Второе – все, считающие себя украинцами – обманутые русские. Следующее. Украинский язык, это – сознательно исковерканный русский с массированной примесью инородных слов. Дальше: обман длится не одно столетие, направлен на раскол русских, как нации, и отрыв от России исконных территорий – ее исторического сердца. И, последнее, – каждый свидомый украинец – предатель!
– Всё?
– Всё! Остальное – производное от базы.
– Вот за это тебя и повесят…
– За это – готов быть повешенным…
– Не хочу тебя, Деркулов, шибко расстраивать, но эмпирически доказано существование такой нации, как украинцы. Научный факт, так сказать. Дарю! Можешь этот довод присовокупить в свою коллекцию, глядишь, за время следствия и этапирования придумаешь, чем опровергнуть.
– Доказано – кем?! Весь мир пропитан ложью – насквозь. СМИ – первые! Могу, тоже технологию подарить "за бесплатно"… Надо тупо говорить: "Наукой неоднократно доказано: лежачий эффективнее стоячего" – и, самое главное, ни в коем разе не приводить никакой системы доказательств. Боже упаси! Если со всех сторон на протяжении приличного времени эту ахинею целенаправленно вдувать толпе в уши, то очень скоро в общественном сознании она станет аксиомой.
– Ладно, ладно. Давай твои доводы…
– Долго… Надо пересказать всю историю Руси, начиная со степняков и Батыева погрома.
– Съехал!
– Ничего подобно, товарищ полковник. Тут и без аргументов – очевидно. Во-первых, я говорю общеизвестные, обратите внимание! никем не скрываемы вещи. Всё это сами свидомые не стесняясь, говорят открыто. Весь обозначенный комплекс неудобных вопросов они загнали в единое понятие "проект Украина". Понимаете?! Это – проект. Они – делают! свою собственную страну. По живому! Делают историю. Делают язык – "мовэтворэння", называется. Делают народ – сознательного украинца, участника проекта. Ну, а во-вторых, сами результаты – оцените…
– Ты – о чем, Кирилл Аркадьевич?
– Я о нынешнем статус кво! Что именно получила каждая из сторон в период от Беловежской капитуляции до последних событий? Посчитаем? Российская Федерация. На неслабой протяженности западной границы либо полыхает гражданская вона, либо стоят, страх какие дружественные, войска младоевропейцев. На собственной территории – несколько миллионов беженцев. Масса оружия, криминалитет и фронтовые придурки, фильтрационные лагеря и инфекционные болезни, ступор местного населения и экономический паралич прифронтовых областей. О финансовых затратах, связанных с чужой войной, я даже не говорю. Про набор исторических, психологических и прочих аспектах национальной и гуманитарной катастроф – тоже. Пока лишь – одни расклады. И вот теперь посмотрим, например, на Польшу – некоронованную младоевропейскую королеву. Под брюхом – Республика Галиция, можно сказать, новая автономная область, пока с внешне самостоятельным управлением, ну да то – понятно. Далее – до клитора лояльная Центрально Украинская Республика: хоть "апорт", хоть "фас" – только свистни. И, наконец, земли, перехлестывающего за российскую границу, как они сейчас говорят, "управляемого хаоса". Три! Павел Андреевич! Три буферных государства между Россией и Польшей, плюс – потрясающая национальная смута и семейный раскол – на века! у "клятых московитов". Уроки тридцать девятого не прошли даром. Вопрос, перед тем, как к Крыму перейти – кто банкует?! И против кого – геноцид, Павел Андреевич?!
– Как у тебя все красиво. Осталось добавить, что ты за нас сражался, что ты вообще – "наш".
– Можно – и так. Российская Федерация, со мной, между прочим, согласна. И свою солидарность показывает делами – поставками оружия, защитой и обеспечением беженцев, своими военными спецами да много – чем. Надеемся, – и войска введет, как положено. Решатся, наконец-то…
– Понятно, Деркулов! Теперь послушай, что я расскажу. Ты ведь у нас – идейный. За "Иудин грех" казнил! Наплодил мучеников за "свидому веру" везде, где твой отряд моровой язвой прошелся. А ведь эти люди просто хотели жить в своей собственной стране и говорить на своем языке! Не задумывался об этом?! Ты же, словно одержимый пророк, нес свою идею. Какой ты нам – свой? Твои постулаты никогда не озвучивались Российской Федерацией. Никогда! Даже в близире – нет таких идей. Ты и такие же отморозки, тебе подобные, – вы сами подняли знамя джихада против украинцев. Вот если эта ваша идея победит, то, может лет через сто, молва сделает тебя национальным героем. Может и канонизируют даже – к середине третьего тысячелетия. Ну, не за дела, конечно, а за кончину – мученическую, какую ты примешь непременно и весьма скоро – можешь тут не сомневаться.
– Да давайте, хрен с вами. Я от своего все равно не откажусь…
– Еще бы! Не откажешься! Чего с тобой и барахтаемся. Был бы ты не готов ехать в Нюрнберг, то уже давно бы ласты склеил… – и, неожиданно улыбнувшись, Нагубнов добавил: – От острой почечной недостаточности… Даже отправившись в этот, без сомнения, твой последний поход, имей ввиду, поедешь не героем, а тем, кем ты есть на самом деле: опальным комбатом, ушедшим на личную войну с двумя десятками одуревших от крови, взбесившихся псов. Изначально обреченный и проклятый, как врагами, так и своими… – полковник, одним глотком добил свой коньяк, прихватил недопитый стакан собеседника, встал и достал из сейфа непочатую бутылку марочного "Кизляра". Налив еще по доброй порции обоим, он, словно тост, закончил:
– Давай, Деркулов – за тебя! Жаль, что ты – так, собственноручно, вляпался. Обидно, но тебе даже негде будет высечь эпитафии на обелиске: "Борьба твоя безнадежна, подвиг твой – бесславен, имя твое – опорочено"!
– Одно дело, Павел Андреевич, когда политик недоторканку из себя корчит, другое – военные. Не хочу лично обидеть, но все главные претензии к Республике – вражеские потери. Притом, что мы мирное население не бомбим, не расстреливаем и, как фашики, запрещенными боеприпасами не швыряемся…
– Не лукавь, Кирилл Аркадьевич, тебе – ни к лицу. Главные претензии к Восточной Малороссии – экстремистский сепаратизм, приведший к гражданской войне и вовлечению в конфликт третьих стран. Лично к тебе – военные преступления, от фактов совершения которых ты даже не отказываешься. К ЦУРу, СОРу и, между прочим, к нам – Российской Федерации – свои вопросы. Вот пусть каждый за себя отвечает. Люди же гибнут в каждой войне по совокупности вины всех сторон. В старину бы сказали – за коллективный грех…
– Ну, наша Ненька, та точно – заслуженно отгребает! Понятно дело, и народ мрет. Естественно – вопрос: а чего б ему костьми не ложиться-то? Спокон веку так было: вначале быдло сладкой жизни захочет да на халяву! Возжелает так сильно, что цены заплатить готово за это дело – немеряно… причем кровушкой! Да вот только, незадача, – чужой! И уж потом: этим же обушком да себе промеж рогов – хрясь! И приехали… И потекло со всех сторон. Что в революцию – панов да господ душить да сами же собственной юшкой и захлебнулись. Что в перестройку: "На хрен Союз! Сытая и богатая Украина без нахлебников проживет". Да вот, как назло, вещуны незалежности забыли растолковать жлобью, что на одного пахаря – сто ртов приходится – пенсионеров, школяров, коновалов, училок да полсотни еще этих – управленцев всяких, "воякив" да закона блюстителей. И "шоб" прокормить всю эту ораву захребетников, нужны современные комбайны, удобрения, топливо да к ним – технологии переработки, упаковки, продвижения и прочая логистико-маркетинговая хренотень. А иначе – соси свой колосок да на жизнь – не пеняй. Сами, суки, напросились на свою независимость – наслушались благодетелей! Коль чужим умом живешь – учись сосать! Теперь – новая фишка: "Украина для украинцев", типа, самоидентификация и консолидация нации вокруг совместного проекта. Только это – наёбка. Так – на халяву – не бывает. Слишком уж много несогласных поменять национальную ориентацию да флюгер развернуть в прямо противоположную сторону. Ну, а если быдляк готов инакомыслящим еще и кровя пускать – то пусть готовятся и собственное брюхо под штык подставить! А то как же?! Революционные перемены, мать их, они же – жрать хотят!
– Ну, пошло-поехало, Деркулов… В "тыху украинську ничь" ты решил по моей плеши прокатиться лекцией по политэкономике? Нет, ты не военный преступник, ты – садист!!!
– Не поверите, Павел Андреевич да только я сам, на референдуме, голосовал за отделение от Союза! И теперь все это дерьмо – моя война. И заслужена она мною – всей сракой на всю мою безмозглую бестолковку. Мой долг! К седым мудям не нарастил ума – теперь бегай, коровья морда, с "калашом", бля, по руинам – пока не поумнеешь да что – к чему не прохаваешь.
– О-о-о!!! С этим – не ко мне. Нашел, блин, духовника… И потом – зачем мешать все вместе? Развал Союза, сам по себе, вторичен. Основа – в крушении идеологии. Народ хотел материальных благ: колбасы – на выбор, а не два сорта по праздникам да и сыра бы – неплохо. На машинах ездить нормальных, а не копить на один корявый тарантас до самой старости. Джинсы, жвачки, колготки и всего того, чего у нас отродясь не было. Бумаги туалетной, например. Я уже не говорю про свободы, как, например, по миру поездить. Вот и все! Вот ради чего народ отказался от многого и, в первую очередь, от власти, потерявшей всякое доверие. Вместо реформы все снесли бульдозером – к едрене фене. И хорошее, а его было совсем немало, и всякое дерьмо – которого тоже хватало. И ведь неспроста – снесли! Мы проиграли информационную войну – главную составляющую войны холодной. В сравнении с рекламным буклетом общества потребления все наши ценности, включая уверенность в завтрашнем дне, – выглядели блекло, не говоря уже о допотопной доктрине построения утопического коммунизма, из всех атрибутов которого, на бытовом уровне, знали лишь один – "там денег не будет". Только вот теперь не надо плакать, ибо закон – "горе побежденным" – никем не отменялся. Раз проиграл, то пляши под дудку победителя. И твой развал, Деркулов, уже производное от всего этого. Ладно, проехали… Итог твоей проблемы… ты в качестве лекарства взял осколок от общей проблемы и устроил на нем личную войну – занялся надругательством над украинской идеологией? Так, что-ли?
– Ой!!! Шо – опять надругались? Сплюндрувалы?! Ну, что ты будешь делать… Как ни отпустишь погулять эту неньку, так обязательно – отъебут. Хоть за ворота не выпускай. Может, всеж-таки тут какое-то виктимное поведение прослеживается? Юбчонка, там занад-то короткая? Иль макияж – блядский? А!? Как юрист – юристу?
– Ну, повело кота на мясо…
– Да, ладно! Что там, товарищ полковник, насиловать? От "а" до "я" – все абсолютно искусственное и за уши притянутое. И история. И язык. И культура. И менталитет. И теперь все на этом песочке сикось-накось построенное – посыпалось. Виноват же во всем, как водится, кошмарный убийца и жуткое чудовище Деркулов – деток им пугать осталось только: "Прийдэ Кырыл, видрыжэ пуцьку"! Отстойный Бука – отдыхает.
– Как много слов…
– Да, какой там!
– Конечно. Всё, в одну кучу свалено.
– Можно и раздельно. Вы, товарищ полковник, на мови – размовляетэ?
– Нет…
– Жаль. Много в жизни потеряли… Знаете, как по-украински будет "медведь"?
– …?
– "Ведмидь".
– Точно. Слышал.
– Это случай правильного словообразования по законам "мовы – творэння". Бывают, иногда, как в настоящем языке, и неправильного – "лысыця", например.
– Лиса, что-ли?
– Да. Почему – "неправильно". Если следовать окровской логике, то должно быть – "лыцыся"… Или, еще проще – как, по окровски, звучит Уильям Шекспир?
– Ну?
– Ылля Трясоспыс!
– Да ладно! Нет такого перевода.
– Да ну, Павел Андреевич – правда?! В мой паспорт загляните. И еще в официальные документы миллионов Олэксиев та Мыкол.
– Есть такой перегиб, известно.
– Перегиб был, когда при советской власти на эту пидарастню глаза закрывали. Вспомните, сколько народов было в Союзе?
– Та! Кто считал, Деркулов?
– Правильно! А скольким национальностям дозволялось игнорировать государственный язык и везде, даже в армии, лопотать на своем суржике? А?!
– Отдельные исключения…
– Какие, в жопе, исключения?! Все хохлы – поголовно, особенно – правобережье. Вопрос даже не в уродстве этого – который языком вдруг провозгласили – уёбищного диалекта. Вопрос в отрыве, с мясом, целого куска народа. Помните, Кучмовскую "Украина не Россия". Вот в чем фишка! Все направлено на отстройку, на отторжение от общности. Любая тема хороша, хоть Мазепа, хоть Голодомор, хоть бандеровцы. Что – угодно! Но главное – язык, почему им и задирали сверх всякой меры.
– Теперь, про НАТО…
– Я понимаю, Павел Андреевич, вам смешно, но я все равно – закончу… Ладно – язык. Что уж там! Возьмите историю. Про древних укров, прародителей ариев, говорить вообще не буду – "занад-то"… Да, впрочем, как и историческая колыбель нынешних окров – Запорожская сеч – откровенная бандитская малина. Звериной Чечне начала девяностых в страшном сне такое не снилось. Ладно, история – по сто раз переписываемая наука. Возьмите культуру… Кто у нас ярче всех зазвездился: Пыдорас Грыгорыч Шевченко, Люся Окраинка, Иван Хренько, кто – еще? Почему хохлов не смущает, что все три столпа – бесноватые мракобесы? Откровенно и не стесняясь, хвостика и рожек не пряча. Кобздырь, ко всему прочему еще и помешанный на крови русофоб. Что, к слову, вовсе не мешает, а помогает! канонизации – по идолу в каждом городе – и обязательному заучиванию бездны его текстов детьми во всех учебных заведениях. При этом, Пушкин и Гоголь – внеклассное чтение по "зарубежной литературе"…
– Ты, про менталитет – забыл…
– Было бы что – забывать! В одном наперстке – поместится… Что культура, что мировоззрение – мелкая убогая задрота! Сама "мова" всю жизнь была и остается языком села! Одним словом – хуторское, местечковое, кумовское крысятничество. "Моя хата с краю" – центральная мировоззренческая доктрина… Да вообще, не углубляясь, вслушайтесь в само название – Окраина, окраинцы, окраинная культура. Культурная обочина. Страну неправильно назвали. Правильно – Маргиналия. Понимаете?!
– Вот я напоролся сегодня с тобой, Кирилл Аркадьевич! Вот – попал! Ведь просто, хотел коньячка попить, воздухом подышать… Нет! ты – со своим украиножэрством… Правильно, хоть сказал-то?
– Правильно… – буркнул собеседник.
– Вот завелся… Тебе не в партизанщину, тебе бы в политику удариться.
– Вам тогда послевоенные репрессии в Бендерстане показались бы легким фокстротом.
– Ну, дык, мало тебе было места в пропаганде: развернуться негде, хохлам всю правду матку – вбить в темечко саперной лопаткой, так ты в боевые рванул.
– Это – личное.
– Не поладил с кем?
– Да, нет. Мне-то – чего делить…
– Так чего ушел?
– То – долгая история, Павел Андреевич.
– Ты сегодня куда-то торопишься?
***
Двери распахнулись и на пороге моего кабинета возникла подтянутая фигура начальника службы Стасовой безопасности.
– Ну, что, дружище, готовы – на утро?
Ну, наконец-то! После трехнедельного, заданного Скудельниковым марафона, попутно решился давно уж наболевший вопрос эвакуации семей. Тема доставшая всех, но до сего дня – упорно стоявшая колом.
При правлении Бессмертных подобные, так сказать, "личные" вопросы решались по схеме: "Отъебись"! То есть – разбирайся в самостоятельном порядке, либо вылизывай у нужных людей и жди благостного позволения пристроиться холуем в хвост очередного транспорта. Да и не было у меня такой возможно, даже если бы, ради своих, и решился полакействовать: Кравец умеет и грузить, и мотивировать – я, при всем желании, с самого начала работы в "контре" не вспомню ни одного нормального выходного.
Об отправке "своим ходом", учитывая дикий, никем не контролируемый кровавый беспредел на "дорогах жизни" – и речи быть не могло. К концу первого месяца после переворота, только-только начали разворачиваться в эту сторону и стали потихоньку зачищать банды мародеров. Учитывая уровень их организованности, вооруженности, сквозной коррумпированной смычки с государственным аппаратом и местными силовиками, да многолетние устои традиционных для приграничных районов контрабандных кланов, все понимали – наведение порядка у пропускных пунктов займет приличное время. Да и народ, непрерывно валит, считай, с половины страны – поди отрегулируй поток, разберись с этим бедламом!
Идти же "по пашне", нелегально – вообще чистая подстава. Кто решится загнать собственную семью в фильтрационный лагерь, куда они без миграционных карточек загремят при первой же встрече с любым ментовским патрулем. К тому же у меня – две девки!
Что уж там говорить про какую-то там рухлядь (много ли в "симбул" [95]нагрузишь, если не на пикничок, а на постоянку съезжаешь?!), или о самой, цвета молодой оливы, тачке. Хотя и ее тоже жалко! Пусть моя рэнушка и не навороченный членовоз бубновых отпрысков, зато – собственной головой и ручками заработана, а не на халяву на папину небрежную отстёжку за полсотни штук денег прикуплена.
После отправки бывших бонз к праотцам и решению самых горячих "вчерашних" вопросов пропаганды, Стас подошел к Самому и на пальцах объяснил, что у творческой составляющей аппарата управления пропаганды, по определению – не может быть "личных" вопросов! Попробуй, заставь, к примеру, креативщика родить "нечто", если у него голова забита голодной, сидящей в бомбоубежище семьей, а вовсе не насущной нуждой молодой Республики в работающем мессадже.
Командующий в ответ, якобы, конкретно взгрел моего шефа за упущенное время, мол – надо было из горла бывших руководителей вырывать и решать эти вопросы сразу, а не доводить ситуацию до сегодняшнего дня. После чего, понятное дело, дал отмашку.
На местном совете решили идти колонной на самую ближайшую Изваринскую таможню. Пропускные пункты на Должанке и Гуковском – слишком далеко: сто километров по нашим неспокойным местам с престарелой родней, женщинами и детьми – стрёмно. Красная Таловка – неудобно да и слишком опасно. Изварино, конечно, тоже не подарок – контрабандное сердце Луганщины – но там хоть Краснодон близко, можно назад сдать или подмоги дождаться. Тем паче, на этом отрезке границы уже, точно по рецептуре Петра Петровича, вломили быкам пару раз – беспримерной борзости чуток убавили.
Всего на восемь эвакуируемых семей набралось пять машин. Старший до границы – Валера Демьяненко. С ним – четыре вежливых, очень похожих друг на друга единым спортивным эластиком, молодых человека: с внимательными серыми глазками и АКМСами поверх битком набитых разгрузок. Отдельно, для усиления, подкинули УАЗик с несколькими СОМовцами [96].
По России командовать караваном должен Вадим Поскреба – многолетний начальник управления угольной промышленности. Мужик из пахарей, специалистов, а не из начальственного важняка – "руками-водителей"; серьезный и ответственный дядька, заядлый охотник, лет, немногим, за пятьдесят – дружественную угольщикам Ростовскую область и ее кормчих знает не многим хуже Луганской.
Сборы и пересуды заняли еще пару дней и вот теперь, кажется, мы – созрели…
– Ха!!! Да, нет, проблем, Валер! Где и когда?
Улыбчивый Демьяненко присел на соседний стул, выудил из моей пачки сигарету и, угостив огоньком красивой зиппы, сообщил:
– Стартуем – от нас, естественно. Время выезда – четыре ноль-ноль. Сбора – ровно в три. Хотим без попадалова – должны успеть в Ростов за световой день. Шеф сказал, чтобы все, кто едет, шли собираться.
– Дёмыч, с таким раскладом, мне удобнее сейчас свой бабский батальон привезти и заночевать. Однозначно – во дворе администрации безопасней, чем по городу ночью шариться.
– Все так и делают. Сам за Светланой Леонидовной еду прямо сейчас.
– Лады.
– Аркадьич, у тебя ствол есть?
– Стечкин…
– Хорошо! – Демьяненко указал головой на спинку моего стула: – Бронежилет не забудь. Если хочешь, могу тебе АКМ выписать…
– Да ладно, брат. Не хочу девчонок лишний раз напрягать; а вот за пару броников до границы – на задние двери повесить – был бы, Валера, тебе благодарен.
– Замётано, командир!
С рассветом – тронулись. Судя по туманной дымке, день обещал стать очередным температурным рекордсменом. Просто дикое пекло. Кондишин, по законам подлости, включать нельзя – все четыре окна нараспашку. Естественно, мои умницы-красавицы – тут, как тут…
– Па! Можно кошек выпустить.
– Нет.
– Почему?
– Окна открытые.
– Закрой.
– Нельзя.
– Почему?
– Глаш, уймись…
Мамсик догадывается – "почему", но, надув губы, молчит. Во-первых, пока собирались, грузились и ночевали, успела под горячую руку раз несколько нарваться. И жалко, но и без рыка этот бесконечный поток вопросов не остановить, а если еще и попробовать отвечать, то – попасть еще больше: "Зачем бронежилеты на дверях? По нам, что – стрелять будут?". Блядь! Ну, как тебе, не пугая до мокрых трусов, объяснить, что мне проще послать – в три этажа, чем, не дай Господи, потом из любой из вас, по милости шальной пьяни, картечь выковыривать.
Дёма идет на Стасовом Круизере [97]первым и, ко всему, головой отвечает за двоих пацанят, Светку и ее сопливого бордоссца [98]. Представляю, как это дурко своей назойливой харей Дёмычу штаны обслюнявит! Сразу за ним пристроились менты Ярика. Поскреба, вторым руководителем проводки, на старенькой темно-зеленой "Ниве" замыкает колонну. Я пылю сразу перед ним. В середине, между нами, выстроилась вся остальная разношерстная кавалькада работников управления по связям с общественностью.
На Краснодонской эстакаде у Алёны заканчивается терпение. С заднего сидения, наклонившись, основательно опирается на мой подлокотник и, издалека, начинает плести… Знаем мы эти подкаты!
– Сколько пробудешь?
– Мамс, я не знаю. Дня три – точно.
– Я все равно не могу понять – зачем тебе возвращаться? А мы – как будем? Ростов, такой город…
Не даю закончить:
– Алён, я машину веду. В город въезжаем… Давай потом всё обсудим. – демонстративно, так, чтобы она увидела, поправляю лежащий поперек пуза, АПС [99].
Подействовало. Надолго ли?
Сразу на выезде, за Свердловской развилкой, – встали. Начиная от шахтоуправления бывшей "им. Сергея Тюленина", тянутся бивуаки бесконечной очереди. У кого есть возможность – бегут от войны. У кого нет – пытаются хотя бы вывезти родню. Здесь пока одиночные машины, палатки да, колхозами, группы семей. Это – еще те, кому стоять и стоять: оставив в очереди сторожей, отсиживаются в относительно безопасности, поближе к городу и хоть какому-то порядку.
Еще через два часа милицейских постов, ожиданий, переползания по ухабам, ямам и загородям из всякого говна – от железобетонных блоков до рельсовых ежей – доходим, по разбитой вдрызг дороге, до начала сплошной автомобильной ленты.
– Глаша! Сядь и не высовывайся…
– Ма…
– Сядь, я сказала! – вдруг рявкает Алёна. Ну, вот, Мамсик, ты наконец-то начинаешь догадываться о том, чего я тебе, предварительно, не хотел рассказывать. Знакомься, это – реальность. Ты, раньше, даже читать о ней не хотела – теперь сама смотри…
Люди. Везде. У каждой машины и группами. Мужчины поголовно вооружены – чаще с дробовиками, но хватает и нарезного. Женщины и дети, испуганными зверьками выглядывают из-за оконных углов. Несмотря на жару, все закупорено. У многих на дверцах, как у меня, висят бронежилеты. Вокруг горы мусора – словно мы в середине, вытянутой по обе стороны трассы, свалки. Ветер, в издевательском вальсе, кружит по асфальту пустые пластиковые бутылки, цветные полиэтиленовые пакеты и смятые бумажки с характерными коричневыми мазками посередине. Удушающая вонь…
Все это – цветочки. Главное – глаза! Сколько злобы и ненависти во взглядах тех, мимо кого, под конвоем завывающей синей мигалки, пробирается наша колонна. Блядь, надо было еще пяток броников взять – три на заднюю сидушку и пару – на передние двери! Сейчас любой полудурок шмальнёт с психу, и – поминай, как звали, всех троих, в этой жестяночке. И ведь, правы будут! Без дураков – имеют полное моральное обоснование… Сколько дней они тут днюют и ночуют, едят всухомятку, оправляются по обочинам – прямо под автомобили, и, что самое страшное – трясутся каждую ночь?! И не зря, ведь – боятся! Есть – от чего… При этом – все время, по некому, вслух не заявленному порядку, мимо проезжают важные рожи, вот в таких вот гробах, в каком сейчас, к примеру, Дёмыч восседает. Да, в придачу, с сопливым пятаком Бурлика ровно на половину немалого окна. Стоят мужики с Калашниковыми на плечах и думают себе думки: "Я больного ребенка вторую неделю вывезти не могу, а эти пидары – собаку с кондиционером, на переднем диване везут, твари! Вот именно из-за такого внедорожного и внеочередного распальцованного блатняка – стоит вся очередь. Эх, покромсать бы, скотов…" – а жить, меж прочим, хотят абсолютно все и, совершенно, вне зависимости от былой крутизны – по жизни и заслуг перед молодой Республикой – по обстоятельствам. Когда же за спиной глаза собственных детишек, жены и стариков – волей не волей пальчик на предохранитель вниз давит. И похер закон, солидарность и уважение к чужим правам. Джунгли диктуют свои законы. Хочешь своих живьем вывезти – тупо следуй, а не абстрактно умничай.
Коробочке моей – отдельно, в резину на четырнадцать – поклониться. Все эти километры шла за внедорожниками по обочинам, гребла поддоном картера по буграм и ямам, хрустела всесезонкой по щебню, кирпичам и битому стеклу и, наперекор всему – доволокла, не закашлявшись.
На въезде в Изварино – встали окончательно. Половина дороги перекрыта БРДМом наших погранцов. Дёма с ментами поехали разбираться да застряли напрочь. Это очень, очень плохо. Мы посчитали: на документальное оформление всей нашей толпы уйдет, даже с учетом присутствия высокопоставленных встречающих с той стороны, от полутора до двух часов. В девятнадцать ноль-ноль россияне опустят шлагбаум и выкатят две БМП. До семи утра пройти сможет, минимум, правительственная делегация и то – по предварительной договоренности. Ночевать вместе с остальным народом в наши планы не входит. Ночью здесь такие вещи творятся, что знакомить своих девок с этой стороной реальности я не собираюсь даже в виде газетного сообщения.
Наши вернулись без пяти три. Демьяненко, деловито и чуть жестче обычного объявил:
– Сейчас этот БРДМ подвинется и мы проходим пятьдесят метров до вон той полянки за встречной полосой, и становимся табором, между бело-голубым автобусом и кунгом военных… – все молча ждали главного… – Мы ночуем. Возвращаться опасней – с утра дорогу заторят, точно, не успеем. Наше окно завтра в восемь тридцать. Если ничего не изменится и кто-то, как и мы, не влезет без очереди. Но надеюсь… – он выразительно посмотрел на Поскребу, который, в свою очередь, стал тут же терзать свой мобильник… – Этого уже не случится!
К пяти вечера более-менее обустроили лагерь: у подпирающего дорогу склона холма отрыли туалет – вытянутая яма и, наземь, две доски насеста; из трех палок, тряпок и полиэтиленовых мешков сообразили угольником ширму. Очистили кусок травы, постелили покрывало – перекусили.
Стасовы босяки гоняют толстожопого Бурлика. Тот неловко брыкается, пытается ухватить за колошины штанин и подмять тяжелой тушкой; визг стоит – до небес. Детвора – и наша, и чужая – с неподдельным интересом наблюдают за расшалившимися подростками. В глазах невинная смесь детской зависти и восторга.
Мамки накатили винца, вовсю щебечут – попустило. Глашка сидит рядом с Алёной и, как сама себе думает, незаметно косит на моего крестника – Кирюху. Тот старательно делает вид, что не замечает, но при этом лихо оседлывает барбоса, все время выгодно напрягает неплохо прокачанный торс да крутит финты и увороты с излишней амплитудой. Моей – шестнадцать. Сиськи больше чем у матери да на треть головы обогнала. Её другу детства – чуть поболе. За ними, теперь только – глаз да глаз, а тут эти ЦУРюки, со своим "Замырэнням". Как все не вовремя!
К шести появились первые шакалы…
Вначале, со стороны поселка Урало-Кавказ притарахтело три тяжелых мотоцикла с какими-то корявыми помостами, вместо колясок да десятком ублюдочных рож. Два "Урала" осталось на горе у самого спуска, а один, кажется "Днепр", с толпой придурков, встал на нашей полосе в полусотне шагов от брони погранвойск. У меня чуть глаза на лоб не полезли: на изуродованной мотоциклетной люльке, точно – по зондеркомандовской моде, стоял грязный до "не могу", поблескивающий лентой хищной латуни, явно рабочий пулемет Калашникова. Даже не в самом Пэ-Ка дело, а в отвратных, деградировавших до ручки, упито-укуренных – вообще не поймешь каких – уродах, которым эта страшная машинка досталась в безмозглые руки!
Не сговариваясь, собрались на военный совет возле походного штаба – Стасового крейсера. Вся караванная дружина: ствол Дёмыча, две пары – у его чекистов, мой Стечкин, Поскребын четырехзарядный автомат двенадцатого калибра, старенькая вертикалка Вани корректора – пацана из новеньких да пятеро СОМовцев – лишивших нас последних иллюзий…
– Без обид, мужики. Сейчас пройдем по всей полосе, якобы с проверкой документов, чтоб вас не палить, а как начнет темнеть – сваливаем. Нас замочат только из-за формы, вы же все – попадете под раздачу, даже если отобьемся.
Демьяненко согласно кивает…
– Понятно. Утром – когда подтянетесь?
– Как скажешь, майор… Местные будут шараёбиться по всей очереди до рассвета, пока не бомбанут – кого. Потом, нажрутся и свалят. Им надо только зубы показать, но и вы первыми не начинайте. На такую толпу и серьезные стволы они сами не попрут – по любому, но если завалите кого, то отомстят: будут лупить ночью со всех сторон. Машины вам точно изрешетят, могут и народ задеть, прицепом…
– Так может сразу ребятишек – приморить, пока бед не наделали?
– Шот-ты злой сегодня, Аркадьич, чи не выспался?
– Все правильно, Валерий Александрович. Товарищ просто не в курсе… – и, уже повернувшись ко мне, капитан продолжил: – Смотрящие, это. Свистни, так еще сотня чумных приедет. Тока по двум крайним поселкам – три банды, точно да вагон левых гопников. Работы с начала девяностых тут толком нет, контрабанду гоняли, металлолом ковыряли да самогон лили, а теперь вот – беженцев трясут.
– Говно все это! Нет работы – езжай в город, Россия рядом – ищи… не грабить же и убивать!
– Кирилл, вернешься – флаг тебе в руки. Только не сейчас, окей?
Понятно… у Демьяненко приказ – умри, но без происшествий доставь семью шефа в славный Ростов-на-Дону. Желательно и остальных подопечных – довезти без потерь. Одна задача! На кой ему сейчас даже слушать! о ворохе проблем депрессивных районов республиканского приграничья.
– Кто спорит, Дём? Мысли вслух…
Наши менты, явно испытывая комплекс вины: "Кто же знал, что такая накладка выйдет с этой ночевкой" – пытались, напоследок, помочь, чем возможно…
– На погранцов не рассчитывайте: в семь вечера – свалят на базу. На соседей тоже. Вообще – к другим машинам ночью не подходите – застрелят. Да и сейчас не ходите. Тут никто никого не знает и никому не верит. Каждый сам за себя. Тем более, вы – блатные, а здесь таких не любят…
Мы это уже заметили!
– Можем пару АКМов оставить, с возвратом – если хотите…
Захотел только я. Ваня близоруко смотрел на автомат, как на неизвестной породы пишущую машинку. Поскреба – в ответ, только нежно погладил цевье своего Браунинга:
– Раз дал и пол твоего магазина улетело – мясо рвать. Да и картечь, тут посерьезней пули будя, в темноте не смажет…
Поделили зоны и часы дежурств для водителей. Наши вежливые мальчики остаются дежурить на всю ночь. Лично я спать не собираюсь. Да и остальные мужики – тоже. Бабы и без информации извне – угрозу кожей прочуяли. Детвору быстро загнали по машинам. Сами тоже – не показываются.
Пикник – окончен…
С момента отъезда брони погранцов не прошло и получаса, как нарисовался первый разведчик. Пока терли, слышу писк Алёны. Поворачиваюсь – какое-то чмо крутится возле моей машины. Блядь да откуда он взялся?!
Подлетаю. Стоит чучело метрах в двух – лыбится в глубину заднего окна. Девчонки сбились в угол и затравлено молчат. Правильно делают – я их понимаю!
Мелкое – не выше метра семидесяти, худощавое, испитое и грязненькое существо неопределенного возраста. Харя мерзкая, нездоровая – какие-то шрамы под сосульками слипшихся, цвета втоптанной в грязь соломы, волосенок. Левый глаз полуприкрыт веком – забыл, как болезнь называется; второй – нагло пялится с выражением тотального превосходства. Хозяин жизни! В кривооскаленной пасти блестит стальной мост и тут же рядом – несколько, вроде золотых, коронок. На пальцах – синие перстни. При всем убожестве недоносок просто светится изнутри агрессивной злобой. Это кто же этого кошмарного выродка посмел на свет блевануть? Ведь какие-то родители, наверное, были… Как им, вообще, выдали лицензию на размножение?!
– Тебе – чего?
– Ни чё. Гуляю…
– Вали на хер, отсюда!
Он покосился на автомат в руке, на бронежилет с АПСом под мышкой и сделал вывод, что я, видимо, один из охранников нового каравана.
– Да чё ты, на! Дай тёлок зазырить.
– Иди на хер, сказал! – сделав шаг вперед и примеряясь садануть стволом в ребра, я уткнулся взглядом в носки его замызганных кроссовок – перевел себя на периферийное зрение.
Гаденыш в этих делах оказался не промах. Мгновенно, не уступая мне в скорости, сместился вбок, его рука мелькнула за спину и вылетела оттуда уже с взведенным пэ-эмом [100]. Вот сученок! Я, в ответ, скинул предохранитель и, как бы невзначай, приподняв ствол на уровень его паха, глазами вновь уперся в зрачки: надумает стрелять – увижу, рванусь влево, а выблядка поперек одной очередью перепилю.
– Ты чё, мужик, в натуре?! Я тя – трогал?!
– Вали мимо, сказал!
Он мельком покосился мне за плечо…
– Чё вы, городские, такие дерганные… – пока говорил, даже не поставив на предохранитель, спокойно засунул ствол за ремень и отрицательно качнул головой своим на верху холма… – Пришел – на подлечиться попросить, по-хорошему, а ты – за волыну сразу!
Самообладания – не отнять, хоть и уродец…
Меня обогнул Дёма со своими бойцами:
– Что, гунявый – своих пишем, чужих колем? Давно, баклан, на шконку не падал? Так кума нет больше – очко прижмурил. Понял?! Без протокола паскуду урэкаю! В момент пропишу – вазелин от геморроя!
Местный, пытаясь вставить слово, открыл было рот, но Дёма навалился от души:
– Ты, что там базлаешь, бык?! Регистр свой, базарный – выключи, пока метлу на заливное не пустили. От хари до сраки попишу, падла, на маляву прокурорскую! Всосал – тему? Спрыгнул нахуй! Быстро!!!
Всем своим видом урало-кавказец пытался показать независимость: щербато, обнажая фиксы, кривил не раз рубленые губы, что-то пытался вставить в ответ, но по всему было видно – подействовало. Он встретил более сильного, причем – внутренне, самца из соседней стаи, сцепиться с которой по-серьезному – вообще не собирался.
От мотоцикла на холме вдруг закричали:
– Сява! Шо там, кореш, за движняк?! – дважды горец отмахнулся, последний раз развел растопыркой перед нами, мол "ладно – закончили" и, промурчав, что-то нечленораздельное, двинул восвояси.
Демьяненко развернул ко мне, вдруг просиявшую, веселую рожу и выдал:
– Спасибо, Кирилл Аркадьевич! – ни по дыханию, ни по выражению лица и следа не видно, что этот парень только-только буквально – секунду назад, брызгал слюной и заходился в яростном оре.
– …?
– Ну, в смысле, что не пристрелил соколика! Хотя, как показалось, ты, вроде, собрался с ним спарринг затеять? Или – померещилось?
Жаба! Уел, глазастый ты наш! Я неопределенно пожал плечами… Спарринг! Да если эту глистоношу разок надеть на кососрезанный компенсатор ствола, от души, то и достреливать потом – не придется.
– Добро. Пойду я с люмпенами пообщаюсь – закреплю результат. Чувачок, кажется, предводитель здешних бабуинов…
Демьяненко, вернулся через полтора часа. За ним тяжко плыли ароматы местного плодспиртпрома. Приказал своим разбудить ровно в девять и увалился, в охапку с АКМом, на спальник под колеса Круизера. Бурля минут за пять достал всё без исключения население джипа и его, поджопником, выпустили наружу. Дурко совсем не обиделся и, радостно вертя во все стороны рыжей камчой, полез своей мокрой, пожмаканной мордой прямо под бок слабо запротестовавшего, Валерки. Да и смысл протестовать? Тут сопротивление бесполезно – проверенно!
– Кирилл Аркадьевич! Иди к нам…
Начинались сумерки. Бесконечная очередь, предвкушая очередную ночь, судорожно заскублилась в убогой бытовухе. Шакалье, оставив на холме два мотоцикла, расползлось по норам. Спала обжигающая жара.
Поскреба разложил на капоте своей "ласточки" наш рупор номер раз – "Набат Малороссии". Ну, то для нас – трибуна. Для него – просто обычная подстилочка под красавца леща – граммов так на семьсот. Небольшим, добротным охотником, он в миг распластовал его на пять кусков. В воздухе, дурманя ценителей, поплыл дух вяленой рыбы.
– Подходи, дорогой, не стесняйся. Водочки нам, на посту, не положено, а пивком побаловаться: самое – то.
– Понятное дело, Вадим Валентинович, как раз – по теме…
– По какой?
– Ну, как: пиво – шампанское пролетариата!
– А-а-а… Бери, Деркулов, рыбку и голову мне не морочь. Правда, она, как вареная да и нет её сейчас – нормальной… – Поскреба скроил несчастную рожу и, чуть ли не охая и не вздыхая в голос, закончил: – Лето!
Подумалось… Какой мы, мужики, интересный народец! Под сраку лет уже, а все, как зеленые пацанята на похвалу напрашиваемся.
– Ну, это ты, Вадик, загнул, слушать не могу: у тебя и – нет! Роскошная рыба. Донская, не пересоленная, мягкая – отрыв башки, просто… – смотрю – сияет, наш угольщик… – Да и пиво за день так и не нагрелось, вообще – фантастика… – нагло потащил из автохолодильника еще одну ледяную бутылочку: пусть рядышком постоит – целее будет, пока я с первой управлюсь.
Наш корректор, тыльной стороной руки, поправляя на длинном носу очки, по-моему, временами, даже урчал от удовольствия. Я не выдержал…
– Ванечка, солнце, ты, часом, не перепутал: надо, вообще-то, не рыбу с пивом кушать, а пивко с рыбкой попивая, жизнью наслаждаться…
Вот ведь интересно: только-только чуть не покрошили всех в капусту, а ничего – хлебнули бражки, два перышка обсмоктали, терпким дымком затянулись пару раз и – нормально…
– Как думаешь, Деркулов, к нам сунуться?
Я непроизвольно глянул вглубь автомобиля Поскребы. Меня встретили четыре пары настороженных глаз.
– Нет. Точно – не полезут. Они уже видели шесть автоматов, сколько есть еще – пусть думают. Охрана в бронежилетах – явно не вохра. Начальник – волкодав. Плюс – пообещал за яйца подвесить, если – чего. Не рискнут… Они же стервятники, а не солдаты. Было бы по-настоящему опасно – вернулись в Краснодон.
– И Валера – до сих спор спит… – вдруг добавил Ваня.
– Правильно. Если стрёмно по-настоящему – не отбивался бы.
– Может он просто проспаться хочет?
– Да, не думаю, Валентиныч. Он же не с прикола насвинячился. Да и знаю я таких пацанов, как Дёма. Можешь расслабиться.
– Давно знакомы?
– С тех пор, как он у Стаса появился…
Накатывала ночь. Демьяненко встал, прошелся по округе, осмотрел посты, залез задницей на отбойник джипа и, положив "калаш" на колени, уставился в темноту. Бурля недовольно улегся внизу. Ну, понятно! Такая классная подушка убежала, а, главное, трава ни хрена сопли не впитывает, то ли дело – мотня друга!
Рыба закончилась. Ваня пошел к своим. Мы с Поскребой развалились на травке, потягивали пивко и курили обо всем – сразу…
– Слушай, Кирилл, давно тебя хотел спросить… Почему ты до сих пор – не член Военсовета?
– Не хочу…
– В смысле – мараться?
– Да нет… не в этом дело. Тяжело объяснить. Не хочу отвечать… – я описал рукой круг… – За все это.
– Думаешь, спросят?
– Нет. Перед самим собой. И так – достаточно. С головой…
– Ты о чем?
– Вадик, ты помнишь слоган: "Они ответят…"?
– Хух! Еще бы!
– Мой…
– Ну и что?
– Проблема, дорогой, в том, что подобная хрень работает в обе стороны. Если выпускаешь инстинкты толпы на свободу, даешь сигнал: "фас", то – пиши, пропало. Эти твари… – я кивнул головой в сторону невидимого Урало-Кавказа… – Мозги напрягать не будут: "кого – можно"… Можно? Понеслась!!!
– Я, Кирилл, потомственный маркшейдер, в вашей кабалистике не разбираюсь.
– Да что там разбираться, Валентиныч. "Ответят – все"… Мы – сытые, холеные, с красивыми бабами, собаками, на богатых машинах – валим подальше от войны, которую сами же и затеяли. Они – нищие, убогие, дети хронических нариков и внуки наследственных алкоголиков, отсидевшие пол жизни по тюрьмам и кроме грязи и мерзости ничего вокруг себя никогда не видевшие – остаются здесь, бросаемые уезжающими на произвол. А тут со всех сторон – "они ответят"… Понимаешь?
– Мда…
– В каждой хорошей машине – десятки тысяч совсем не деревянных рубликов… Золотишко, камешки и прочая ликвидная хрень. Невинная компенсация за моральный ущерб, так сказать… – Поскреба призадумался. Это тебе, мужик, не шахты вновь запускать, под медный туш и шахтерские слезы. На благо потрудиться, хоть до кровавого пота – многие готовы. Ты правды ради – в "гамно" нырни, попробуй! – Вот теперь скажи, Вадя – я, лично, отвечаю за все это или нет?
– Не знаю. Думаю, что нет. Хочется так думать.
– Теперь поставь меня рядом со Скудельниковым и остальным комплексом вопросов Республики и еще раз задай, уже сам себе, вопрос про Военный Совет…
Я вытянулся под бездонным небом. Вызвездило. По середине небосвода тянулась густая, словно надутая аэрографом, полоса Млечного Пути. Хоть какой-то отблеск незыблемости для замерших во мраке неопределенности узников очереди.
– Странный ты, Кирилл… Так много можешь и ничего не хочешь.
– Ты – про что?
– Ну, статьи твои… Помню, на последних выборах – с каждым номером газеты весь отдел бегал, обсыкался. Пишешь здорово, но в газетенках. Почему?
– Я ведь даже не журналист, по большому счету, а пиарщик, как это модно стало говорить. То есть – технолог. Писать по взрослому – другое.
– Ну да… В литературе имя еще надо сделать.
– Тут даже не в известности вопрос… Раскручивать – моя специальность. Прославиться – элементарно! Что мне – со своим жизненным опытом, языком и знанием технологий – стоит, к примеру, тиснуть небольшую повесть об искренней и чистой любви двух солдат-гомосексуалистов в условиях совка, дедовщины, афганских реалий и тотальной гомофобии?… – Поскребя аж крякнул от неожиданности… – Всё! Вознесли бы враз на голубой Олимп и, как гуру, поклонялись бы всем пед-сообществом. Накалякать, чтобы поговорили и забыли – кому это надо? – я, хрустнув суставами, потянулся… – Есть желание оставить после себя, что-то более важное, чем три смазанных пальца на стене общественного туалета. Понимаешь, Валентиныч?!
– Так и я – про это, а ты сиднем сидишь.
– Не все так просто, Вадик… Писатели – пророки современности. Политики и рекламисты – шаманы. Артисты – кликуши и юродивые. Ты мне – в какое кодло определиться предлагаешь? – мой угольщик неопределенно пожал плечами… – Писать, Вадя, надо так, чтобы читатель, беря в руку любую чужую книгу… любую – заметь! Сразу вспоминал о тебе. Чтобы ему – все остальное, кроме тебя – казалось пресным, выхолощенным и безвкусным. Надо не просто писать, а рубить текст так, чтоб с самого ошметки летели. Чтоб с твоей открытой страницы мощью – пёрло! Чтобы – сносило, твоим потоком! Быть яростным, пронзительным и смачным, как кусок сырого кровоточащего мяса по сравнению с распаренной без соли и перца белой рисовой крупой. Понимаешь?
– Конечно… Точно, как ты говоришь! Себя – послушай…
– Это еще не все… Все пишущие, грубо говоря, делятся на две когорты: мыслители и живописцы. Я – художник, иллюстратор, но не мыслитель. Мне нечего оставить в истории.
– Хорошо. Расскажи про Афган, ведь, наверняка, есть же что.
– Есть. Но это – мое. Святое… Себе оставлю.
– Ну, ладно. Другую тему возьми, или, может ты, Кирилл, какое открытие сделал в своем пиаре – сколько лет уже пашешь, вот и написал бы серьезную книгу…
– Открытие фундаментальных принципов такого явления, как онанизм, очень многие, дорогой, делали самостоятельно, исходя из чистой эмпирики, а не с подачи продвинутых товарищей. Правда, по непонятным причинам, никто этим, поистине эпохальным – для личности открытием, учитывая возраст исследователя, почему-то не гордится. Странно, не правда ли? Так и с пиаром! Нащупал что-то – дрочи втихаря… на кой – делиться?
– Тяжело с тобой, Деркулов, общаться. У тебя так много всегда, и сразу – о главном. Грузишь ты…
– Может быть. Только вот, прости Вадик, хоть убей не пойму, смысл – говно по трубам гонять? Ты же не девка, чтобы я к тебе прибалтывался.
– В круговую прав. Чужая жизнь – потемки. Просто непонятно мне. И обидно за тебя…
– Обидно, Валентиныч, когда нечто ценное, чем ты сильно дорожишь, вдруг превращается в ничто. Знаешь, как в борьбе говорят – провалился. Пошел на торс, а его там – нет…
– Ты про войну?
– И не только… Знаешь историю, как я преподавателем на Стасовой кафедре один раз заделался? Целых девяносто пять минут – продержался на новой работе!
***
– Кто нибудь возьмет трубу?! Ведь – тебя же! Наверняка, этот, как его… а, вспомнил – Здасьтеглашуможно!
– Па!!!
– Ладно, ладно… шучу.
Дочь с видом триумфатора, разворачивается к моему компу:
– Вас-с-с! Станислав Львович…
Вот кобыла вымахала! Надо заканчивать с волейболом. Подтверждает КМС, в Крым на летние сборы и – нафик с пляжа. Учеба – важнее…
– Да, Стас… Хорошо!
Через час пили кофе в кабинете декана факультета журналистики восточно-украинского национального университета. Дружба дружбой, но мне решительно не нравилось его предложение.
– Стасище, я все понимаю, но ты, сам знаешь, как за другими – концы заносить.
– Чего там заносить?! Тебе надо отчитать всего четыре лекции. По два часа – в неделю. Триста баксов – как с куста! И меня выручишь…
– Я институт закончил двадцать лет назад. Педагогику помню лишь в виде страшного сна, как мы после сдачи на лестнице портвейн "по бульбочкам" в кружки разливали. Помнишь?! Не преподавал ни дня. А ты предлагаешь прочитать четыре лекции "о чем попало" последнему курсу журналистики. На "ТОП" [101]– сходи, на их форум! Они, в стремлении себя показать, мертвого затрахают…
– Отлично! Ты – культовый автор, убойный чернушник, герой последних избирательных кампаний. Им будет интересно! До Витиного возвращения – окно закроешь. Идея этого факультатива и так хлипенькая – подвесить на месяц – издохнет.
– Может оно и к лучшему…
– Ну, тут не так просто. Да и поддержать – неплохое, по задумке, начинание.
– Прекрасно! Вот, кто первый взял в рот, тот пусть и досасывает! Я ж тут – рядом не валялся.
– Елы-палы, Кирилл, не парь мне мозги! Четыре раза, по два часа – по субботам, триста зеленых – в кассе, с меня – кабак. Всё, о чем тут спорить?!
– Я, брат не торгуюсь… Просто не представляю, что я им буду два часа втирать так, что бы меня вонючими носками не закидали.
– Фу! Нашел проблему! Напишем объявление, тему обозначим… м-м-м… "Факультатив Кирилла Деркулова: Прикладные технологии черного пиара в современной журналистике Луганска".
– Стас! Издеваешься?!
– Нисколько! Вдумываться никто не будет, зато придут – все пять курсов. Ты им расскажешь четыре байки – по одной на лекцию, про то, как ты смешивал с дерьмом звезд местного политбомонда. Потом пообщаешься с аудиторией остаток времени – тебе же никто два часа по секундомеру отбивать не будет. Язык у тебя подвешен, не чета им. Да и общие темы есть. На пятом, как раз внучок Пузана учится – вот ему будет интересно послушать.
– О-о-о! Скандала не боишься?
– Какого, Кирьян?
– Ну, вдруг, по окончании, встретит меня пяток здоровячков с арматурами и обрезками труб – сатисфакцию, так сказать, за разодранное на британский флаг гузно папика – взыскать!
– Не ссы! Отсидимся в моем кабинете, брат!
К концу первого часа аудитория стала заметно терять интерес. В устах практика, теория звучит не шибко убедительно – все ждут иного: поработавших в деле, реально апробированных методик с примерами из жизни. Лады – переводим стрелки…
– Давайте, теперь, рассмотрим, в контексте реальных условий, тезис об универсальной эффективности технологий воздействия на общественное мнение. Далеко ходить не будем – город Луганск… – по залу, рябью, прокатился ветерок обострившегося, вдруг, внимания: – Вы, как будущие профессионалы, должны немного напоминать револьвер и не только в смысле убойности. Помните его устройство? Барабан с патронами? Так и у вас, вне зависимости от места работы и приложения ваших знаний, должен быть всегда заряженный барабан. Полный набор! На каждую поставленную задачу – свой патрон. Готовый заранее. Так сказать, домашняя заготовка. Сколько потенциальных задач, столько и заполненных гнезд. Это – понятно?
Воронка зала ответила утвердительным мычанием. Ничего, сейчас растолкую…
– Вот мы и возьмем один такой патрончик и попробуем, здесь и сейчас, создать подобную универсальную заготовку… Представим, что вам, или тем, на кого вы работаете, необходимо продвинуть на рынок новый брэнд. Как продвигать – отдельная песня. Но, как я вам сегодня уже рассказывал, любое продвижение – вопрос комплексный, состоящий, грубо, из двух составляющих: "плюс" и "минус". Так и здесь: свято место пусто не бывает. В той нише, куда вы захотите поставить свою новенькую торговую марку, уже кто-то сидит. Отметьте, я сейчас специально не разделяю понятия "брэнд" и "торговая марка", хотя это вполне самостоятельные вещи. Упрощаем. Итак, понятно, весьма привлекательна идея: освободить, так сказать – зачистить территорию. Для подобных мероприятий и существует такая редкая тема, как "брэнд-килинг", или убийство чужого брэнда. Любой, кто будет в таких вопросах разбираться серьезно, быстро станет очень богатым человеком…
Последняя фраза еще более оживила моих слушателей. В середине зала мелькнула поднятая рука…
– Да?
– Вы говорите о выборах, или о товарном маркетинге?
– Я – иллюстрирую. И повторяю, что разницы нет никакой. Законы – одни и те же. Дабы – проще, предлагаю взять совершенно конкретную торговую марку Луганска и смоделировать процесс ее ликвидации силами классического падлик-рилейшинза [102]. Вводные: предельная простота – никаких презентаций на околоземной орбите – и минимальный бюджет, а для чего – расскажу позднее. Выбирайте клиента ликвидации!
Зал зашумел и заволновался. Послышались выкрики. Наконец, через пару минут толкотни, смеха и шуточек – дождался…
– Отлично! Луга-Нова! Подходит. Наш местный водочный брэнд. Типичный региональный производитель. Ориентированный на пролетариев слоган: "Наша водка – мастерству не помеха", и, без числа, каждым, кому не лень, копированная, напрочь лишенная изыска идея мессаджа: "Лучшая водка с 1896 года". Объем выживания завода – пятьдесят тысяч декалитров в месяц. Погнали! Ваши предложения?
Аудитория поначалу зависла. Пошел шепот, какая-то возня, но очевидно – народ загорелся. Пора бы уже и вмешаться, но тут на помощь пришел сидевший скромной мышкой, под самым потолком Кравец:
– Кирилл Аркадьевич! Вы, наверное, имеете в виду – дискредитировать старейшую торговую марку Луганщины?
– Именно это, Станислав Львович! Вопрос – как дискредитировать? Разговор – о технологии! Какие предложения от аудитории?
На третьем ряду, прямо по центру, лениво, с каким-то ломаным вызовом поднялась рука.
– Да?
– Дать бабла директору, пусть закроется…
– Для начала, молодой человек, неплохо было бы встать, представиться, а уж потом выдавать на гора свои предложения…
Извиваясь всем корпусом, юноша поднялся и назвал одну из самых известных в городе фамилий. Ну, здравствуй недоделанный отпрыск дорогого Пузана. Хорош, красавчик, ничего не скажешь. У нас во дворе таких вместо "здрасьте" молча били в рожу. Модные штанишки от кутюр, притуленная рубашечка на выпуск баксов так за триста – весь мой месячный гонорар – волосенки по-модному выкрашены, что у девочки. Весь такой гламурно-прилизаный, голубоватый. Да и слишком уж характерная худоба у тебя, сынок… никак, чадушко, на колеса присел от вселенской скуки и пресыщенности? При этом хилые ручонки оттопырены от корпуса, словно у культуриста, широчайшими спины подперты. И, в придачу, локти назад развернуты и выпирают парусом, как и грудь – колесом. Прямо летит по жизни, корвет успеха. Больше всего же раздражало надменно-презрительное выражение наглой, вседозволенной рожи. Ну-ну… не боись. Совсем чуток придушу – маленько – чтоб Стаса не задеть…
– Очень хорошо. Теперь давайте внимательно рассмотрим ваше предложение… Для начала, никаким, как вы изволили выразиться, "баблом" завод не закрыть, там слишком много ртов сверху. Во-вторых, подобные затраты – не соизмеримы с ограниченным бюджетом, который мы выставили сами себе в качестве условия поставленной задачи. В-третьих, "дать денег" – ну никак, даже с натягом, не является пиар-инструментарием, ради которого вообще сам тренинг затеян. И последнее – вы, молодой человек, зачем так надулись? Не надо так напрягаться! Выдохните, а то пукните, ненароком, над вами смеяться будут…
Зал – рухнул. Внучек попытался было открыть рот, но все его потуги потонули в грохочущем гоготе. Кравец уткнулся лицом в ладошки и, непонятно – то ли плакал, то ли хохотал. Даже окружение моего пациента и то ржало во весь голос. Уйти дытынке тоже некуда – ряды забиты. Пришлось налиться пунцовой злобой и молча сесть на свое место.
Вендетта длится дольше избирательной кампании, дорогой мой Пузанчик, а ты мне так и не поверил. Еще, уважаемый, учти, что я тоды – восемьсот баксов всего получал. Представь, что бы я с тобой за штуку-полторы сделал бы! А?!
– Все – хватит! Давайте серьезно! Будут внятные предложения?
В вышине колодца мелькнула и вновь упала нерешительная рука.
– Слушаю. Смелее, розгами здесь не секут!
– Попробовать договориться с тем работником, кто разрабатывает рецептуру… – назвавшись, пролепетала прозрачная деточка…
– Не совсем верное направление, но уже значительно лучше! Очень хорошо! Объясняю, почему – не подходит. Первое. Это не пиар технологии. Нас, традиционно, обвиняют в клевете, личном оскорблении, подрыве деловой репутации, на худой конец, в нанесении морального ущерба. Подкуп должностного лица – не наше кредо, это – к политиканам… – зал откровенно веселился… – Кроме того, предложенное вами – диверсия на будущее, в перспективу, а нам надо – прямо сейчас… Хорошо, первая ошибка – показываю. Вы начали рожать креатив до постановки задачи. Всё же начинается – с цели. Понимаю вашу горячность, сам такой, но надо – внимательнее. Вы так рванули со старта, что даже подсказку не заметили. Ведь я в самом начале сказал про пятьдесят тысяч декалитров выживания. То есть – объем производства, ниже которого завод выпускать не может – не рентабельно. Работа – в убыток. Следовательно, на что должна быть направлена программа дискредитации торговой марки?
Народ – повелся. Вполне осмысленная работа! Голоса и руки со всех сторон…
– Правильно! На отказ от покупки. Два-три месяца запредельного падения продаж, и завод встанет. Пока кредиты, пока запустились – ниша занята. Чтобы отбить назад – нужно время, деньги на продуманные, а не как сейчас – с фонаря, рекламные кампании, а также серьезные интеллектуальные подвижки, которыми завод, доселе, не блистал. Итак: цель – потребитель. Кто у нас – целевая аудитория? Как в ваших учебниках стало принято писать – таргет гроуп? Правильно: олл пипл – все люди. Каждый! Это очень важно. Наше решение, соответственно, должно работать на любом уровне интеллекта, культуры, пола, образования и социальной среды. Значит оно должно быть каким? Конечно! Универсальным – раз, простым, как "мама" – два и…? и…? – зал замер… – Действующим на подсознание! Суггестивно, как и всякий добротный мессадж! Только через подкорку можно сломать массы и погнать их в стойло! Вы же будущие журналисты, пиар – ваш хлеб, ну не заставляйте меня тискать прописные истины, друзья!
Застрочили в тетрадях. Отлично!!! Глянул вверх. Стас – сияет. А ты думал?! Я тебе не Витя твой убогий! Поехал он кандидатскую защищать, историк хренов. Для него, что Марья Искусница, что Марфа Посадница – одного поля ягода… зато кандидат наук. Приди ко мне в газету и наколбась пару вменяемых полос – сам увидишь, чего твоя кандидатская стоит…
– Итак! Вначале – сама фишка, идея, потом, транспорт по доставке народу – в уши. Слушаю предложения!
Вот это я понимаю, работа аудитории! У нас такое только у Зоси случалось. Ну, так то – предмет намба ван. Да и есть где в истории покопаться! Каким боком не поверни, все на правду похоже… Наконец прозвучало нужное слово – "нагадили"…
– Стоп! А, ну-ну, вы, девушка! Что вы сказали, повторите!
– Рассказать, что гадят в чаны с продукцией…
– Отлично! Просто – замечательно. Молодец! Откуда идея?
– Да просто, пришло в голову…
– Просто не бывает. Вспомните, где и когда вы слышали о том, как испражняются в продукты питания?
Сидящий рядом парень неожиданно выдал с места:
– На сахарозаводах отливают в сахар!
– Отлично! Есть такая байка! Еще?…
– Говорят, когда-то сифилитичную бомжиху утопили в бочке с квасом, а люди из нее пили три дня… – раздалось с другого конца.
– И такая легенда существует, причем, в каждом городе. Вернее раньше была – умерла вместе с желтыми квасными бочками. Еще?…
– Бабки в горячих семечках – ноги парят, а потом продают!
– Правильно, и такой трёп, ходит…
Народ – разошелся, пошли и вовсе фантастические проекты про убитых животных и вакханалии извращенцев.
– Стоп! Хорошо… Нам, собственно, особый изыск и правдоподобные подробности только вредят. Больше повода поймать себя на обмане – наша история-то, чистой воды – поклеп. Правильно?! Итак, на заводе "Луга-Нова" в очередной раз поймали ссыкуна… Или – серуна? – зал опять лег… – Ну, то надо подумать… Не важно! Главное, мол, всем ясно: обыденное дело – справлять нужду в чаны со спиртом. Букет настойкам, так сказать, добавлять. Камбродская [103]аромотерапия! Дело, без вариантов, втихаря замяли и, заметьте, – как всегда! Это надо обязательно отразить – хорошая деталь. Гаденыша – уволили. С генерацией слухов тоже, несложно – дело техники: десять тысяч листовок на ризографе – копейки по себестоимости, потом несколько публикаций – наезды на завод, его руководство, заводскую "крышу", местные власти, "опровержения" – ясное дело, как без них; сверху – десятка два болтунов на рынках и в маршрутках да забить все форумы с призывами к флеш-акциям и прочая интернет движуха… Весь предлагаемый инструментарий распишите мне к следующей лекции. Конкретно – по охвату, численному составу исполнителей, размерам публикаций, периодичности и продолжительности информационных волн. Давайте, сегодня – пока время есть, решим самое главное. А, что у нас самое главное?
Аудитория включилась без остатка, все пишут, глаза горят, отлично! Не зря, однако, пять лет штаны просиживал. Эх, какой педагог во мне умер! Такому – наших деток не всякий учить возьмется…
– Самое главное у нас…
Я выжимал последнюю паузу… Барабанной дроби бы сейчас да вопля "Але!"…
– Ну, настроились на последний рывок – собрались… Ну! Через "что" работает наш механизм воздействия? Как мы сформируем жесткую взаимосвязь между самим именем торговой марки "Луга-Нова", всей продукцией, выпускаемой под этим брэндом и крайне негативным ассоциативным рядом – на уровне физического омерзения и отвращения? Чем мы весь этот комплекс, по сути, реально вбиваемого в подсознание потребителя на грани физиологического рефлекса – будем формировать? Не слышу? – наконец в замершем зале раздался слабый голосок:
– Креативом?
– Отлично! Конечно – решение должно быть креативно… Но – что за решение?
Через минуту всеобщего гомона прозвучало волшебное слово: "Слоган"…
– Конечно же – слоган! Что же еще?! Смотрите… Нам надо вшить в ударную, запоминающуюся и хлесткую формулу мощный ассоциативный образ, который позволит имплантировать в подсознание потребителя – тысяч и тысяч, совершенно разных, непохожих друг на друга людей – четкое и однозначное ощущение: "Какая мерзость"! И не просто, а намертво связать его с торговой маркой, с "Луга-Новой". Итак, варианты…
Время моей лекции давно вышло, но, как в профессии принято: валить – так наповал. Ждал… К пятой минуте вышли на почти похожий вариант. Золотую пальмовую ветвь отдам вот той девчушке, она уже второй раз хорошо выступает…
– Стоп! Отлично! Вот девушка да, да – вы! Очень хороший вариант! Главное – работающий! Я, с вашего позволенья, чуток подправлю и у нас получится формирующий слоган: "Луга-Нова" – стошнит любого!".
Аудитория, хоть и была уже близка, но такого конкретного убоя не ожидала. Зал вначале на мгновение замер, а потом обрушился громом смеха, оваций и визга.
– Тиша, тише… Садись. Умница! Поздравляю – всех! Приятнее всего в нашем случае, знаете что? Маленький бюджет проекта! Почему – маленький? Потому, что ваш гонорар, за подобную пиар диверсию, должен быть более чем просто солидным! Посчитайте стоимость освобожденной рыночной ниши, умноженном в своем ценовом сегменте на число потребителей и выжираемый за год литраж да попробуйте представить себе процентиков так – всего лишь – пяток! Считайте сразу в неувядающей зелени шкурок убитых енотов. А, каково?! Мне тоже – понравилось! На следующую субботу попрошу: расписанную методологию и, в обязательном порядке, в виде – программы, как предложение клиенту. Победитель получит, не скажу – какой приз. Сразу предупреждаю: требую самого краткого и простого, но не в ущерб пониманию сути проекта, изложения. Всем – спасибо за активную работу. Был рад знакомству с будущими коллегами. Удачи!
Студенты стали расходиться. Меня окружила немаленькая толпа. Знакомились: обыденные, ничего не значащие фразы, рукопожатия, утрированные восторги.
Подошел и убитый позором внучек. Он еще и косолапит! Впрочем, у них это сейчас – модно. Юноша извинился… С ума – сойти! Видать, ему нужна реабилитация. Хорошо, значит Пузановские метастазы "Патриарха Луганщины" еще не полностью проросли сквозь молодую душу. Приобняв пацаненка, дружески потрепал за плечо. Просветлело изнутри, наше несчастье. Улыбнувшись, даже самый говенный человечишко – становится чище и лучше. Ну, или менее отталкивающим, как минимум…
Краем глаза замечаю стоящую поодаль девчушку. Ждет меня, однозначно. Внешне более чем привлекательная юная особа, знающая себе цену и имеющая полный набор возможностей, чтобы подчеркивать её всеми, имеющимися в индустрии красоты, ресурсами. Сегодня что – день бубновых деток губернской номенклатуры?
Киваю головой: "Иди сюда, солнышко". Подошла. Молча встала, выбрала паузу и, когда очередь желающих приложиться к телу прославленного скандалиста немного рассосалась, попросила: "Вы можете уделить мне пять минут личного времени"?
Сели прямо здесь же, в аудитории.
Первый вопрос не предвещал ничего выдающегося:
– Вы говорили о воздействии на общественное мнение. Скажите – это касается отдельных людей?
– В смысле?
– На одного человека пиар действует?
– Ну, конечно. И в целом – на группы, и по отдельности – на индивидуума. А, простите, какова цель вашего интереса? Вы, собственно, о чем?
– Цель… хорошее слово… – девочка на какое-то неуловимое мгновение погрузилась в себя… – Вы, знаете, Кирилл Аркадьевич, у меня в жизни есть серьезная цель. Но я никак не могу ее добиться. Послушав вас сегодня – хочу уточнить.
– Что именно?
– Поможет ли мне ваш пиар в ее достижении…
– Ну, он не "мой", вообще-то. И, разумеется, смотря чего вы добиваетесь… – меня откровенно забавляла эта смесь детской наивности и жесткого прагматизма, особенно касаемо такого предмета, как программируемое воздействие на массовое сознание.
– Цель… Выйти замуж за Артура!
Мои мозги заклинило, словно в критическом моменте какого-то идиотского реалити-шоу: "А теперь – рекламная пауза"! Дите, как ни в чем не бывало, продолжало невинно лопотать. Эмпатия там – и рядом не пролетала. Деточка с пупушка привыкла слышать и воспринимать только себя. Чем ей можно помочь? Удочерить, что ли?! Я тупо сидел и слушал. У меня сложилось мнение, что ей нужен был не журналист, и не специалист технолог, а просто рядовой умник, но – само собой! признанный местным клубом пикейных жилетов у которого можно свободно поплакаться на широких грудях.
Как оказалось, Артур – глава институтских плейбоев. Сын не менее известной фамилии, чем схлопотавший сегодня по розовой попке внучок. Избранник, якобы красавец, умница и вообще герой по жизни. Если бы не моя застарелая бубновофобия, хоть самому – сватов засылай!
Оказалось, не взирая на сопливые года, мальчик известен не только, как заядлый бабоукладчик, знаток клубной музыки и завсегдатай лучших заведений, но и как прославленный городской драгстер. Интересно: когда он успел им стать – водительские права на автомобиль с восемнадцати, если я ничего не путаю. Ну, понятное дело – донам законы не писаны. Это те самые красавцы, из-за которых я вновь, до судорог, возжелал заиметь СВД. Когда нибудь, честное слово, мое терпение лопнет – выйду, сыпану гвоздей на дорогу. Достали они – гонять ночами по Буденного, как раз от перекрестка университета и, мимо моего дома, до "полтинника" [104].
Наша красавочка (представилась как Энджел: мамка, не иначе, в детстве "Анжелики" насмотрелась, а потом, будучи постарше, закрепила юные грёзы полным собранием сочинений на единственной в доме книжной полке) крутится в группе поддержки вокруг Артура и его окружения вот уже второй год. У них там что-то вроде девичника: общество разбитых сердец, тире, походный гарем. При всем своем старании она никак не может добиться должности постоянной пассии.
Нашу исповедницу – понесло. Я был, ни секунды не стесняясь, прямым текстом посвящен в историю двух, как Энджел выразилась, "быстреньких перепихонов" с Артуром на каких-то домашних вечеринках и ее попытки взять быка за рога в одном ночном клубе, где она, опять же, по ее образному выражению, прямо на танцполе "поласкала его ротиком".
И смех и грех, прямо какие-то внутрикорпоративные игры с элементами невинного блядства. Надо будет последнюю лекцию в серии посвятить теме: "Промискуитет, как популярная поведенческая модель карьерного роста".
Что я мог ей посоветовать? Чего, вообще, в таких обстоятельствах, стоит любое мнение извне? Конечно, можно прямым текстом рассказать, что она – безмозглая дура, сопоставимая, по уровню интеллекта и функциональному предназначению с резиновой секс-шоповской куклой. Что вокруг есть тысячи достойных парней, которые ради ее красоты будут готовы взвалить на себя крест пожизненного каторжного труда по наполнению ее пустышки хоть каким-то полезным содержанием. Естественно, эти ребята не носят прославленных городских фамилий, но их внутренний мир несоизмеримо богаче и глубже, пусть престижных и дорогих, но при этом откровенно убогих интересов ее избранника. Только как всю эту лавину понятий и эмоций, возникающих на подобной теме, загрузить на крошечную дискетку в ее черепушке? И как при загрузке системы не вызвать коллапса всей высшей нервной деятельности у этой, наверное, доброй и очень симпатичной болонки?
Поговорили… Закончили на ничего не стоящих фразах. Единственное, что я ей посоветовал из внятного: заняться собой, в смысле – своим будущим – учебой да повнимательнее посмотреть вокруг себя. Привел пример схлопотавшего сегодня отпрыска, тоже, по слухам, весьма крутого мэна из местной тусовки. Призадумалась. Ну, и – слава Богу. Хоть – что-то…
Пока я общался с Артуровой воздыхательницей, Кравец, в свою очередь, имел весьма непростой разговор с ректором. Внучек оказался все же большей сволочью, чем мне показалось в момент показательного примирения – успел настучать дедушке. Что он там ему рассказывал, осталось за кадром, только находящийся на очередном подъеме не только забронзовевший, но уже и вызолоченный с кормы языками камарильи Пузан не упустил случая поквитаться со старым приятелем. Вот, сразу видно – старая школа… Ну кто, спрашивается, из новой формации в состоянии родить фразочку: "Почему в нашем ВУЗе сегодня этот, так называемый, журналистишка – изгаляется"? Каково?! "Нашем ВУЗе"! Сейчас – заплачу: он "машик" [105]закончил уже будучи руководящей комсомольской шишкой, причем заочно и заглазно – появился, небось, лишь на вручение диплома… Мурло свинячье!
Когда на Стаса, вдобавок, с другой стороны, упало веское: "Всё! Достало меня это козлоскакание!" – его терпение лопнуло. Пять минут ора и Витин проект благополучно протянул ноги.
Больше распинаться перед молодыми покорителями клубных вершин, рекордсменами уличных гонок и их преданными фальшивоминетчицами – мне уже не пришлось. Буквально через месяц – началась война…
***
Поскреба, привалившись спиной к пыльному боку своей "Нивы", посапывал в чуткой полудреме. Поперек колен, под гнетом тяжелых ладошек потомственного горняка, бодрствовал полуавтоматический Браунинг. Красивый финн, почти до самого торца рукояти утонув в мягких ножнах, косо свисал с груди на ремне нашейного подвеса и зорко поблескивал бронзой оголовья по сторонам.
Костлявые Вовины гачи, в сандалиях поверх позорных носков, на полметра торчали из дедовских "Жигулей". Чуть ниже, забурившись в траву, съехал приклад двустволки. Еще зацепит во сне, ненароком – беды не оберешься. Пришлось подниматься – будить… Он еще и очки на ночь – в футляр прячет! О-о-о!!! Ты бы, паря, комплекта ради – пижаму одел! Прибрать к себе ружьишко, что-ли, ему оно – на кой!?
Дёмины клоны, беззвучно переговариваясь, словно стайка пираний, попарно плавали кругами по периметру лагеря. Их шеф, отцом прайда, щурясь от бесконечного табачного дыма, сканировал обстановку с вершины капота папиного крейсера.
Обитатели наших машин замерли, провалившись в удушливую, настороженную ночь. Лишь изредка раздавались слабые скрипы и невнятное, выдававшее присутствие людей, предательское шебуршанье. Единственный, кто решительно презрел всякую звукомаскировку, был Светкин красавчик: завалившись на спину и бесстыже раскинув ноги – вывалив богатое хозяйство небу на показ – булькая и причмокивая соплями, смачно выдавал курносиной одну руладу за другой; да еще, временами, поскуливал и, загребая, сучил лапами – не иначе, или суку кроет, или бесится с пацанятами во сне.
Выдававшаяся на глубоком черном фоне слабыми мазками мышинно-серого, безмолвная лента очереди, юркой змейкой уходила за поворотом под холм. Там тишина и вовсе становилась откровенно давящей. Хоть бы зажигалкой кто-то чиркнул, что-ли?!
Небо, притушив звезды, затягивало невидимой пеленой. Луны, понятно, и не намечалось. Народ суеверно грешит на полнолуния. Ха! Там – светло! Безлуние – вот где мрак кромешный! Да и киношные страшилки просто чудные сказочки перед святками: вы на приграничных гоблинов гляньте – вот где настоящие исчадия ночи.
Шакалья пока неслышно. Неужто ухайдокались? Два "Урала" так и остались с вечера на вершине холма – пасут безразмерную колонну. Остальные – нетопырями растворились в степи. Ни отблеска костерка, ни голоса. Уже два ночи – глядишь и пронесет до утра…
Мои, посапывают на заднем сидении. Можно разложить сидушки, но они сами отказались. Я, понятно, не против – разок и сидя переспится. Мне же по тревоге, – только ухватившись за баранку, ввалиться на переднее да ключи крутануть. Девчонки намучались за день. С рассвета – езда черепашьим ходом, жара, плюс общий стресс бегства, оружия, военных вокруг, да, напоследок, ублюдочный движняк: хоть и не оранжерейные у меня кобылки да только скопом всего – дюже чересчур для любых.
Сел возле водительского колеса, облокотился спиной на теплый капот, затянулся одногорбым. И ведь – хорошо-то! Турки, сволочи, хороший табачок делают, не отнять. И духота середины лета уже не особо досаждает: ветерок когда-никогда по лицу прошелестит, под отлепленные липучки броника – пахнет. Да и попустило…
Ясное дело, в уме на всевозможные варианты, прикончил раз десять дневного выродка. Только, ежели с самим собой – разбираться по-честному, то, по-любому, получается, что Дёмин выход – лучший. Начни рубиться – выхватили бы и мы. Пару дурных очередей, тупо – вдоль автомобильных крыш, и все – вилы! вытаскивали бы потом из машин окровавленных мамок и деток. И ради чего – пяти приморенных недоносков?! Ну, ничего… Как менты и предлагали – клыки оскалили. Пусть – приценятся…
Поплыл… Из дурного сна с какими-то конными лавами, мерцанием сабельной стали над папахами и грохотом разрывов, я вырываюсь в душную реальность рева моторов и багряных всполохов костров. Казалось, провалился на мгновение, а тут уже Валтасаров пир – в полном разгаре… Как же я это так?!
Буквально у дороги пылают три костра – облитые бензином тракторные покрышки "домиком". Ближайший – в пятидесяти шагах от нас. По подсвеченной трассе свободной встречной полосы и незанятом куске обочины, в оранжево-багряных сполохах, мечутся ревущие машины – показательное моторалли для парализованных ужасом зрителей. Правила непонятны да, скорее, их вообще – нет. Просто – выкобенивается сволота: люльку задрать и на двух колесах пройтись да так, чтобы третье – по окнам замерших машин прокатилось, на дыбы поставить те, которые без колясок, просто ревя моторами – обдать копотью потенциальных жертв. Не просто ублюдки веселятся – с прицелом: демонстрируют свою многочисленность, силу, уверенность – полное, тотальное превосходство.
Меж машинами шныряют одиночные тени. Явно – не беженцы. Незримая облава все ближе и ближе к нам. Обкладывают. Несколько раз отчетливо слышу вызывающе сиплый базар Сявы. Аборта кусок! Этот выродок у них действительно – главный. Со всех сторон выкрики, убогая, но пропитанная нечеловеческой злобой, матерщина, пьяные визги и рыгот.
Нечто запредельное. Причем, воспринимаю так не из-за недавнего сновидения – нет. В разыгравшейся вакханалии есть нечто такое – босховское, что-ли, инфернальное: чадящие смрадом, потусторонние блики пламени, рев неживого металла, заполошное метание слепящих фар, звериный визг обдолбленной мрази. Картины воплощенного ада. Дантовы видения…
Мы – подрываемся, приседаем за передками, скидываем оружие с предохранителей. В машинах уже в голос скулят ребятня и бабы. Всем страшно… Мне, не столько, даже, за себя – хотя адреналин уже в глотке стучит – а за своих. Со мной два ствола и опыт прошлой войны за пазухой. Уже умирал – знакомо. Остальным в нашей колонне, им-то – каково?! Да и девчонки, как гири на ногах. Словно война на два фронта: начнется месиво – что делать? Ублюдков валить, или своих из-под огня выволакивать?
Там и вовсе посказились – ко всему еще и в воздух лупить принялись. Фейерверка зверью, никак, захотелось: поливают длинными струями трассеров с двух пулеметов на холмах да в середине очереди щедро садят с "калашей" и ухают с обрезов. И неспроста ведь, суки, гремят… Ведь действует же – по себе чую! Ощущение, что они – везде, их – масса: окружили со всех сторон и уже в середине наших порядков. Что уж там про нервы говорить: отовсюду слышно, как в голос воют женщины и дети.
Подтягиваюсь к остальным. Тут командует Демьяненко…
– Кирилл и Вадим Валентинович – держат зад. Вы оба, вместе с Вовой – передок. Остальные – посередине. Если сунутся – гасите в упор. Сразу! Никаких разговоров. Мы из центра – бьем пулеметы. Весь народ, прямо сейчас, – под днища. У кого есть броники – укрывайте… Всё! Пошли, пошли, пошли!!!
Мои под "симбул" ныряют молча. Малая тащит с собой два контейнера. Мне уже не до кошек. Укрываю бабский батальон двумя развернутыми пончо, снятых с окон бронежилетов. Глашка явно заторможена. У Алёны ужас из глаз переливает через край. Ну, что им сказать… Молитесь!!!
С первыми лучами рассвета – прорвало. В тридцати метрах от головного Круизера слышится хруст выбиваемых окон и отчаянные женские крики. Шакалье всей стаей, словно с краев паутины, как по команде, кидается в центр. Вокруг машины нарастает шум схватки. Кто-то из нападающих начинает судорожно расстреливать в воздух магазин за магазином. Твари! Точно – у ОМОНовцев подсмотрели: те – тоже глушат при штурмах – подавляют волю атакуемых.
Отчаянный женский визг перекрывает грохот Калашникова. Возня растягивается на смежные участки. Сквозь дикий гам прорываются узнаваемые плюхи ударов. Кого-то ногами растирают по асфальту. Словно в мясную тушу бьют.
Вдруг по ушам рвёт гром дробового дуплета. Женский визг на миг зависает и сменяется каким-то не людским – животным, утробным ревом отчаянья. Это не в тело, это в душу – выстрелили.
Больше отсиживаться я не могу. Встаю и рву к месту бойни. За мной стелется приземистая тень Поскребы. Мельком вижу его глаза – то, что надо, сейчас…
Над самым ухом звенит яростных рёв Демьяненко:
– Назад! На место! Приказа не было, мать вашу за ногу! Стоять!
В плечи и в шею вцепляются четыре цепкие руки. Мои девки… Ну, как вы – не вовремя! На Вадика наседают трое его домашних. Вместе с Валерой подлетают чекисты – перекрывают путь. Вижу по взглядам: сунусь – получу, с приклада, в пятак. Ребята конкретные, это тебе не мусора пластилиновые.
– На хер! Надоело! Сколько – слушать? Там людей рвут!!!
– Кирьян! Угомонись! – глаза Демьяна искрятся бешенством… – Или я тебя, по дружбе, лично угомоню. Хочешь – ногу сломаю, шоб ты не рыпался?! Они тут каждую ночь куражатся. Отведем своих в Ростов, лично пойду с тобой – зачистим территорию. Хочешь?! Обещаю! Но не сейчас! Понял! Не сейчас!!! – кинул моим… – Заберите его…
Поскребу всей семьей тащат назад. Сзади него семенит бабка и гневно шипит ему в спину. На ее руках, в крике, заходится пацаненок. Видать, жена и внук – дочь с зятем – висят на руках.
Местные тремя небольшими группами отрезают свалку от нас и остальной очереди. Остальные курочат машину. Еще дальше, за разрываемым седаном, какой-то мерзкий шум. Я догадываюсь "что" – там, но знать точно – уже не хочу…
На одном плече бьется Глашка. Все накопленное за сутки – вылетает истерикой. Никогда она так не выла, даже маленькой. Моя вцепилась дикой кошкой. Того гляди рожу мне разнесет. Глаза – белые. Снизу-вверх, орет в лицо. Что-то, про "не пущу"… Не пустит – она! А как теперь жить с этим?!
В шесть утра свалили последние дозоры, лишь прямо по курсу на холме в сотне метров – остался вчерашний "Днепр". Только пулеметик прибрали.
Через двадцать минут тронулись навстречу границе, и мы. К раскуроченной ночью машине не подходили. Там и без нас хватает сострадальцев. Да и толку? На меня нашло какое-то озлобленное отупение. Просидел до самого старта под своим колесом. Ни с кем не разговаривал. Не хочу… Алёна, задав пару безответных вопросов, заглянула мне в глазки и больше не приставала. Малая тупо не вставала с заднего сидения до самого "поехали".
Я, как и вчера, шел предпоследним. Проползая мимо, хорошо рассмотрел поле битвы…
Вокруг раскуроченного сто двадцать четвертого "Мэрса", втоптанным в пыль мусором, раскиданы кучи шмотья. На краю, в центре этой свалки – у раскрытого багажника, навзничь лежит мужик с синюшно-серым, уткнутым в гравий, лицом. Ноги, пятками врозь, поджаты к животу. Одна рука придавлена корпусом, вторая – вывернута вверх скрюченными, почерневшими от крови пальцами. Видно, что получив в живот заряд картечи, мужчина, тяжело умирая, греб ими по асфальту. Когда-то белая рубашка и светлые летние брюки превратились в рванину. Перед тем, как пристрелить – били…
На земле, поодаль, прислонившись к скосу обочины, застыла немая пара. Почерневшая, расхлыстанная женщина, лет пятидесяти, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе лежащую на коленях девушку. На голове белыми пятнами зияют вырванные клоки. Заскорузлые волосы взбиты колтуном и закаменели от крови. Повернутая к дороге часть лица – свезена и застыла коричнево-черной коркой. Дочь, судя по судорожной, мертвой хватке в обрывки материного платья – жива, но выглядит – трупом. На правой ноге, у самой её щиколотки, повисло грязное матерчатое кольцо. Как-то неосознанно, по наитию, без осмысленного желания, я, содрогнувшись, вдруг понял "что" – это… Трусики!
Тут, ознобом по телу и жаром в лицо, доходит: это – Зеленские… Я их знаю! Ну, конечно… Они! Оба – врачи. На земле, наверняка, Михаил Борисович. Прекрасный доктор, хирург полостник, без блата – не попасть. Она – известный детский ЛОР. На моей памяти, их еще "ухо-горло-нос" называли. Кажется, какую-то свою клинику или кабинет имела. Уж и не вспомню, сейчас. О муже только слышал, а вот Ольга Романовна до войны депутатствовала в областном Совете.
Уехали, называется, от войны – подальше… Всё. Надо теперь говорить "были". Нет больше врачебной династии Зеленских.
Развернулся:
– Узнала? – Алёна молчит… еще бы! – Еще раз спрашиваю, узнала? – иногда надо не орать, достаточно – понизить голос.
– Да…
Смысл – пытать?! Как она может её и не знать?! Сотни раз по своим медицинским делам пересекались. Сколько всего таких врачей на тот город?! И, вообще, Алёна-то причем? Ей, наверняка, не меньше моего в душу досталось…
Развернулся плечами – пожал холодную руку. Она ответила легким добрым движением. Держись, девочка, скоро уже… Мамсик отпустила меня и прижалась к Глашке. Обе переваривают пережитой кошмар. Как-то надо перешагнуть через этот кусок нашей жизни. Проглотить… Похоронить в себе.
Границу прошли за час с копейками. С милицейским эскортом, под завывания мигалок, проскочили до Ростова. На Лиховском мосту менты отдали кортежу честь. Я так и не понял – или перепутали с какой-то делегацией, или все фронтовые машины из Малороссии теперь "на караул" встречать положено. Может лично на пацанов, накатило: сами стоят – в броне, касках и с кастрированными АКСами [106]. Типа – в предчувствии…
К полудню получил заветный, еще пахнувший горячим ламинатом, квадрат, с широкой красной диаганалью, перламутровыми голографическими гербами и собственным красным номером. "Красные" это – мы, малороссияне. "Синие" – дончаки. "Зеленые" – харьковчане. Такой пропуск на лобовом – дорогого стоит. Всего семь дней, правда, но зато – чего душе угодно на машине твори: залейся водярой, обвешайся оружием, навали полон салон нелегалов, взрывчатки в багажник и… катайся, дорогой товарищ, по трем приграничным областям, сутки напролет в свое полное удовольствие – хоть жопой вперед по разделителю.
Мне, правда, и нужно-то всего – без проблем и задрочек на бесчисленных постах – промотнуться в Богучар: сдать девчонок Мамсиковым родителям и за сутки успеть обратно. Вопрос, конечно, не в расстоянии – чего там ехать до той "Божьей чарки": вместе с ростовскими петляниями – лениво ковыряя пальцем в носу по широкой М-04 – неполные четыре часа. Вопрос в моем возвращении… Представляю, как Алёна разобидится да только назад – я уже не сдам…
В Ростове сел на холку Дёмычу; потом, придавив, взялся за Стаса. Ор стоял на весь горотдел – даже, хлюпая наспех накинутыми брониками, прибежали менты "тревожной" группы – но, в конце, окончательно посадив Валеркин мобильник – договорились. Встречаемся с Демьяненко на Изваринской таможне завтра с двенадцати ноль-ноль. К этому времени Кравец решает вопрос с войсковым обеспечением и оперативным сопровождением. Дёма и его волкодавы – уходят под мою команду. Официально – охрана, негласно – сторожа, притормозить, на всякий случай. Всем – неделя на зачистку района от мародеров и их крыш. Вопросы "наверху" решает Стас. Наше дело – встретиться на границе и присматривать за проведением спецоперации. Полномочия, как с выбриком, раздраженно выразился член Военсовета – "ноу лимитэд".
Через триста пятьдесят километров пути – наша рэнушка пересекла помпезную придорожную стелу с юрким зверьком на желто-зеленом фоне. Ну, здравствуй – кузница невест и родина сказочников – Петров град Богучар!
Предчувствуя неминуемый домашний скандал, нарисованный хорек, блестя пьяным глазом, ехидно показал мне алый язык. Привет, привет, родной! И я – рад тебя видеть…
Войсковой группировкой оказался недоукомплектованный батальон Буслаевского полка под командованием майора Колодия. Оперативным сопровождением – три бывших омоновца из ближайшего окружения Ярослава Узварко и один бывший гэбист из штаба Владимира Каргалина – командующего южным фронтом, к коему относится Краснодонской район с соокраинами и всем приграничьем.
Официально спецоперацией "кєрував" Михаил Богданович. Правда, он откровенно побаивался толпы непонятно каких, но весьма приближенных к Военсовету рож и, по сему, за руки нас не придерживал и, упрямо бурча под нос, выполнял все наши пожелания. Хлопцы Ярика осуществляли функции глаз и ушей, причем отлично, на все сто задачу отработали – совершенно конкретные ребята. В то, чем занимался Каргалинский эмиссар, я так, честно сказать, до конца и не въехал, но свой участок общей координации, видать, делал исправно. Во всяком случае, уважением пользовался огромным, плюс сам вместе с остальными не чурался ни с БТРа – не слазить, ни АКМ из рук – не выпускать.
С первых дней повального шмона тридцатикилометровая зона вдоль сектора отработки вздрогнула и замерла в немом ужасе. В придорожных поселках запылали особняки и богатые подворья. Езда на мотоциклах – стала самоубийственным аттракционом смертников. Ублюдочное выражение лица – приговором. Полновесной свинцовой слезинкой отлились промысловикам кошмары беженских ночей. Все причастные к приграничному беспределу, не взирая на должности, возраст и пол, выхватывали по максимальному счету. Продажные мусора, рядышком с рядовыми налетчиками, снопами валились под стены складов награбленного. У сунувшихся под раздачу родственников и родителей – трещали ребра и в миг вылетали кровавые сопли. Приговор гопнику, автоматом, означал уничтожение всего хозяйства, имущества и скота. Дети платили – быстрым сиротством, родители – неминуемой нищетой: расплатой за собственных выродков. Вот думайте, теперь, кого вырастили! Круговая порука и поселковое кумовство сплошной родни не могло противостоять раздробленным пальцам и сточенным, по живому, зубам. Мародерство из лихого образа жизни и доходного бизнеса, в одночасье, превратилось в несмываемое проклятие и неминуемую расплату.
Начали, разумеется, с поселка Урало-Кавказ. Сяву не взяли, хотя и искали, как никого – по слухам, ушел в окрестности Давыдо-Никольского, гнида. Ну, туда всей армией Республики соваться надо, не меньше и то – после войны. Традиции, никуда не денешься: исторически – всесоюзная малина "откинувшихся", вышедших после отсидки на зоне, урок. Банду его пошерстили, минимум, на половину. Публично, для наглядности, укокошили "смотрящего" – из Сявыных родственничков, бандюган. Хозяйство – сожгли, как и еще десятки в поселке. Скотину – вырезали. Под руку, не повезло то ли брату, то ли свату – такой же урод, весь синий от многочисленных ходок, лишь возрастом – вдвое старше. Сунулся, в самый разгар, с гунявыми тёрками и, разумеется, тут же получил прикладом в череп. Причем, так выгреб, что к концу погрома богатой усадьбы – врезал дуба. И – хер с ним! Одной околевшей пакостью – больше…
Помню, еще в институте, много спорили о роли Ивана Грозного. Юные моралисты-историки – мантии судей примеряли. Попал тогда основательно: за попытку вякнуть в защиту "Новгородского Усмирения" – чуть глаза не выдрали. Я то, наивный, исходил с точки зрения задач по "собиранию страны" и централизации государственной власти. Оказалось же: "гуманизм – юбер аллес". Понятно – масштабы накал да и эпохи – несопоставимы, но общее – налицо. Куда деваться от реального опыта? Вот – жизнь наглядно подтверждает: иногда жестокость – единственное противоядие. Ведь, по сути, все дерьмо в мире – от безнаказанности. И коль нет страха перед воздаянием свыше, приходиться порой кому-то из небрезгливых, надевать забрызганный красным фартук и желтую резину на руки да идти – в какашках копаться. Бывает и такая – работенка, не из приятных…
На четвертый день "ракоставленья" раздался первый звоночек моего персонального Рока – словно профзаболевание, какое-то, честное слово… Некий пронырливый и, надо признать, не ссыкливый журналист одного известного Московского рупора либеральной педерастии, переслал по спутнику фоторепортаж, который, естественно – как же иначе! моментально растиражировали по всему миру. Святое дело – ценности общечеловеков под угрозой! В числе главных командоров средневековых извергов, кровавых мясников и профессиональных палачей – впервые прозвучала скромная фамилия Кирилла Деркулова. Дебют, так сказать… Вэлком в мир культовых персонажей Украинской Зверофермы. Ничего, со временем пропечатают и в Нюренбергской колоде – триумф карьеры малороссийского недочеловека. Целого трефового короля удостоюсь. Из военных, в короли – один Буслаев попал и тот, червовым. За бешенные матюки по общей связи, не иначе… сердечко ты наше, гламурненькое! Рядом поставили – будущего командарма и полевика… Говорю же – общечеловеки!
Особо продвинутых носителей гуманитарных идеалов впечатлил один из кадров – крупный план повешенного выблядка. Красивая фотография. Молодец, железножопый сталкер! Кроме портретного ракурса – правильный эстетический подход: такие вещи, по определению, должны быть черно-белые. Я ее видел… Завис в петле, красавчик: вываленный язык, порванная пасть и, ровно срезанный "болгаркой", передний ряд зубов. Более того, точно помню о ком речь: генетический двойник здрыснувшего Сявы – один в один, недоносок!
Жаль, не сохранилась вырезка – я бы ее над кроватью повесил. Может в Нюрнберге, при знакомстве со своим делом, разживусь?
***
– Занесло мне как-то во двор листок выборной, на мове их, бычьей, писаный. Мой кобелек цепной, Жучок, уж года три как нет, дурка… так он вот – нюхнул его разок – неделю слизью поблевал зеленой, поносом посрался кровавым да издох, бедолага. А ты говоришь – нормальный был палитицкий процесс – хитро улыбаясь в прокуренные усы, заканчивает свой рассказ Дядя Михась…
Наш КАМАЗистый водила, развалившись вместе с остальными на ребристоре БМПэшки, откровенно подзуживает, пытающегося на полном серьезе что-то доказать, Кузнецова. Кинжалом непорочности, пристроившийся меж ними Салам, исподволь зыркая на горячо возражающего Антошу, явно из последних сил душит саркастическую улыбку. Сверху – с башни, мне назойливо маячит сеть широких шрамов через весь его бритый затылок да дурацкий обрывок нижней половины правого уха, вместе с мочкой, зачем-то оставленный врачами, по кускам собиравшими в госпиталях его изрядно подряпанный "татарский башка". Жихарь, вытянув ноги вдоль брони, грызет травинку, тяжелым взглядом давит в сияющую небесную синь и до обычных, ничего у нас не значащих, диспутов – не опускается.
Сзади башни, на десантах сгурьбились мои "мышата" – бывшее Сутоганское пополнение. Отстояли ребятки своё – в секторе Салимуллина, с граниками. Трое выживших во главе со старшим Лёшкой Гридницким прибились ко мне и теперь, по преданности к командиру, составляют конкуренцию старым афганцам. Молодые, мелкие, какие-то моторные, неуловимо подвижные, что-ли. Похожи – как братья да и, вроде, все из одного шахтного поселка от Вахрушевских окраин. Лица востренькие, прыщавые, словно из плохо промешанной ржаной муки с полбой, нездоровые… Точно – мышата. Но только на вид: дойдет до дела – гасите свет. Солдатских навыков, знаний – кот наплакал, зато упертой ярости, готовности зубами рвать – только успевай поводья придерживать. Вот точно такие, поди, в Отечественную, бросаясь со связками под танки – стальной вал "Барбароссы" остановили. Один в один! Забери разгрузку и оружие, помой, причеши – вылитые ПТУшники, а никакие не бойцы. Сейчас прижухли, сидят молча – слушают. Вообще – не из балакучих, детишки.
Наша новенькая БМП-2 стоит на примыкающей к трассе многополосной объездной, меж Острой Могилой и Хрящеватым, у самого въезда в город. Вторую броню, в виде подарка, получили от Шурпалыча сразу после "зимнестояния". Хороший довесок к нашему БТРу.
Мимо нас, с Краснодонского конгломерата, идут пропыленные добровольческие отряды. "Добровольческие" – фича Кравеца, не иначе. Очередная пропагандистская замануха. Все добровольцы ушли на фронт в первые месяцы войны. Кто осилил ровно год боев – от лета до лета – сидят у меня на броне, либо рядом с Гирманом – через дорогу от нас, на Прокопыном бэтэре. Да костяками подразделений в войсках и отрядах… Идущие в колоннах мимо нас – последние лихорадочные гребенки перед неминуемым штурмом Луганска. Как говорит Колодий: "Шо було"…
К августу фашики окончательно осознали себя застрявшей в чужой жопе шишкой. Точно по присказке: влезли хорошо, выходить – шершаво. После Сутоганской бойни и потерь в длительной тягомотине прошедшей зимы, и ЦУР, и их младоевропейские покровители, и, даже, легионеры с сичовиками – всем скопом – с удовольствием бы остановились да вот только уже – никак нельзя, отдача заморит. У нас на верху больше нет ни левых, ни правых, ни центристов – никого. Сплошной, требующий победы, монолит. Несмотря на скромный титул "Секретаря", возглавивший после трагической гибели Скудельникова Военный Совет, Кравец проводит жесткую линию тотальной войны – до последнего солдата, городка, пяди земли. Подобные установки при Бессмертных, считалась бы неким фантастическим, запредельным радикализмом и были бы просто невозможны. Ну да за год – много изменилось. Массированные БШУ по спальным районам, и ковровые зачистки сёл бронетанковыми частями – кардинально меняют восприятие действительности.
К лету доползли камрады до подступов к городу. Представляю, как у их политбомонда остатки волосни на высоколобковых черепушках шевелятся от предвкушения очередных разборок с избирателями по поводу потерь. Не бздеть, друзья! Городские руины, это вам не чисто поле. Повеселимся… По-семейному – полной мишпухой – три комбрига, плюс Опанасенко и Военсовет в полном составе. Есть где разгуляться и нам да и вам – счеты свести. Бонусом – ваши любимчики: Гирманы, Деркуловы, Воропаевы, прочие титулованные мировыми СМИ кандидаты на Нюренбергский эшафот – все здесь собрались, напоследок оттянуться.
Мои – готовы, тут и сомневаться не в чем. Да вот сам я – на каком-то изломе. Внешне, вроде, всё – нормально. В семье – тоже…
Малая поступила в Воронежский государственный университет, причем на бюджет… Ох, грызут меня смутные сомнения, что, не иначе Стас, будучи в Москве, в неформальной обстановке, озвучил мою давнишнюю мысль о том, что ликвидировать Хохлостан – это Временное Государственное Недоразумение – можно и без военных потуг. Тут ведь, как всегда в пиаре: "Хочешь достичь цели – стреляй в детей". И здесь: предоставьте любым окраинским абитуриентам высококачественное бесплатное образование – да в престижных вузах да с хорошими стипендиями да с последующим трудоустройством да с внятной юридической миграционной политикой и приемлемым соцпакетом – и всё! Выгоды гарантированного будущего своим детям – тотально перевесят любые шаманские завывания с трибун и майданов. Ну, естественно, неплохо бы и фронтон подбелить – в виде привлекательности и уровня жизни самой России… Двадцать-тридцать лет и от "нэзалэжных" идей останутся одни воспоминания, а "мова" станет академическим приколом любителей истории. Да и потом: зачем решать острые демографические проблемы за счет мусульман Кавказа и Средней Азии, если под боком миллионы оболваненных, затурканных русских – православных славян! Россия – богатая страна, вы можете себе это позволить… Вот где инвестиции державного уровня!
Глашка выбрала факультет журналистики. Дура… Лучше бы по стезе Мамсика пошла. Иногда, по свободе, треплемся по телефону. Редко, правда… Пытаюсь себя ограничивать; не в смысле "отвыкать", а так – дистанцироваться, чтобы не расслабляло.
Условия ей нравятся. Блок малороссийских студентов на территории кампуса – под отдельной охраной. Кравец позаботился: в Ростове – где Кирьян поступил – то же самое. По слухам, аналогичные правила в Белгороде и других столицах приграничных областей.
Фамилию менять не стала. Говорит, иногда спрашивают про отцовство, но не достают. Посоветовал ей, на возможные задрочки начинать, в ответ, настырно грузить наследственными проблемами плода любви фронтового мясника и клинического патологоанатома. Она, смеясь, отвечает – "уже". Мол, рассказываю всем, что у меня папка питается сырым мясом, бреется штык-ножом и подтирается наждачной бумагой! Языкатая! Родственники, однако…
Алёну сдернула в Ростов подруга. Светка организовала какой-то хитрый фонд, с претенциозным названием "Матери Малороссии" и логотипом, разработанным, не иначе, бывшим дизайнером ателье похоронных услуг. Мотается теперь по миру – бабло на войну собирает. Мамсика же, Стасова жена пристроила в областную клиническую больницу по специальности – "холодным" хирургом. Адрес получился – только старых коллег по контре смешить: бла-бла-бла, улица Благодатная. Морг. Получатель – Деркулова.
Меня же, несмотря на все видимое благополучие – колбасит. И ничего я с этим поделать не могу. Ну да то – длинная песня…
Политические споры на ребристоре брони затухли – становится жарко. Народ под тенью машины на травке растянулся. Прошлое лето было просто убийственным – за сорок зашкаливало. Нынешнее же, со старта, вообще решило выжечь свихнувшийся в военном угаре край. Ну, и правильно – давно пора… На планете от этих мандавошек – одни проблемы. Итог эволюции, блядь – бандерлог законченный. Алёна на сей счет шутит, дескать, вершина пищевой цепи не человек, а аскариды… Те – хоть беззлобные. Мы же, всю историю кромсаем друг друга, и краев привычному безумию не видно. Да и наши, славяне, ничем не лучше других баранов – от седой древности и по сей день: пока своим же, по-родственному, кровя пускаем – приходят татаро-монголы и, на бубен, последние шкуры спускают…
К полудню отдельные отряды и группы укрупняются до сплошной колонны. Проходит ополчение. Лица усталые, прожаренные. Молодые, старые – какие хочешь. Взгляды воткнуты в парящий маревом, плывущий под ногами, асфальт. Одеты – кто во что гаразд. Поголовно – старые АКМы. До сих пор не могу привыкнуть к идиотской нелепице – оружие, подсумки и амуниция – поверх гражданских тряпок: пиджаков и, запузыренных в коленях, спортивных штанов со штрипками. Тяжелого стрелкового вооружения нет совсем. И правильно – вояки из них, всё равно, что с говна – пуля. Ну да какие есть…
Рядом, на башне, сидит Лёха Гридницкий – хвастается новым ножом. Подарок от Жихаря. У меня точно такой же. Юра, еще по осени, срубил пакет рессор с какой-то брошенной допотопной вольвы и разжившись толстым обрезком латунного прута, теперь, слямзив, при случае, бутылку самопального брандахлыста – летит к своим алкашам в рембат. Всех, кого мог, одарил. Интересный у него ножичек получается. Простой, что школьная линейка, но, при всей своей беспонтовости – совершенно конкретное, убойное пырялово. Внешне – обычная уркаганская финка, но если держать правильно – брюшком рукояти в пальцы, а спинкой в ладонь, то клинок оказывается развернут лезвием вверх. Взводный говорит, что в точности воспроизводит совершенно легендарный в годы Великой Отечественной нож разведчика. Сама идея этого ножа – логична до совершенства. В моей, очень немаленькой лапе, сидит, как влитой. С проходом в ноги и вообще со сближением у меня, бывшего призера всесоюзных юниорских турниров по вольняшке, проблем никогда небыло. Скорость, правда, уже не та, но и я им не элиту бронекавалерии порю, а жратву, в основном, нарезаю да пробки на бутылках сковыриваю.
Лёшка моего спокойствия не разделяет. Расщебетался на тему линий атак и превалирование колющей техники над режущей. Глаза полны живого восторга. Всё никак не спрошу: сколько ему лет… На вид – двадцать с хвостиком. Понятно! Мастодонтом киваю, дую важные щеки и ощущаю себя быком из анекдота, про "…переебём все стадо".
Гридня перешел на вечную тему: "заточить, шоб брило". Я, в ответ, весомо утверждаю, что главное донести клинок до цели, а как он ее там раскромсает – дело уже десятое. Без малого, шестнадцать сантиметров стали в подреберье, или глотке – мало никому не покажется.
В бесконечном потоке людских лиц, походя, мелькают знакомые черты; я продолжаю, рассеяно слушать, но в голове уже, незримой струной хлопнул, пока не воспринимаемый разумом, сигнал. Мне не понятно, что произошло, но сознание упрямо возвращается к мелькнувшему секунды назад, до боли, до красной пелены, знакомому профилю. И тут, наконец-то, щелкает включатель…
– Тревога! Подъем, мать вашу! Тревога!!!
Алексей, округлив глаза, замолкает. Меня захлестывает горячая волна кипящего адреналина – каждую пылинку, бисеринку пота и забитую чёрным пору – вижу на его лице ярко, выпукло, сфокусировано. Все микроны – вместе, и каждый – по отдельности…
Офицеры соображают быстро – Ильяс с Юркой уже на броне; Гирман вцепился в гарнитуру и, через дорогу, обжигает меня карим вниманием, ждущего команды "Фас!" добермана. Через секунду бэ-эм-пэшка, ревя дизелем и, что подожженная, плюясь дымным выхлопом вверх, рвется по левой стороне трассы. БТР – по правой.
Не можем найти! Пока, поддерживая охотничий тонус, выкрикиваю судорожные, бесполезные делу команды – шарю глазами по бесконечным кепкам, шляпам и засаленным бейсболкам. Мои гаврики, притормаживая от невнятной задачи, конвойной цепью идут по бокам. Неужели я его – потерял. Нет! Это – невозможно… Несправедливо! Так не может, не должно быть! Обязан – найти…
Внезапно осеняет. Облапываю наскоро глазами моих, вытянувшихся двумя параллельными стрелами, пацанов, ору, что оглашенный: "Стой!" – вскакиваю на башню и, за мгновение напитав себя искренней радостью внезапной встречи, извергаю над безразмерной колонной истошный вопль:
– Сява!!! Братан!!!
О чудо! В двадцати метрах по курсу в бредущей толпе на миг, словно завереть в реке, точкой, движение спотыкается, потом выравнивается, и, как ни в чем не бывало, привычно течет дальше. Мгновения достаточно – с нескольких сторон раскинутой вокруг колонны облавы, овчарками, в отару сплошного человеческого потока, врываются мои волкодавы.
Шум, гам, злые крики, хруст приклада в лицо. Монотонное движение прерывается и начинает разбухать гудящей толпой. С двух сторон наша броня разрезает людской холодец. Из середины месива заполошно взлетает крик: "Обочь, обочь бери!" – и, поперхнувшись ударом, сразу же звонко гаснет. Перед носом БМП остатки ополченцев стремительно рассасываются по сторонам и я вижу Салимуллина – держащего за шкирку худого урода с полузакрытым глазом и синими, от перстней, пальцами. Нюх не подвел бывшего угровского ментяру – Ильяс схомутал живой кошмар Краснодонского приграничья: Урало-Кавказкого Сяву…
– Ну, что ты, скотоёбина, язык в жопу засунул? Давай, ссука: открой хайло и отрыгни – хоть что-то… Напоследок! еще разок твой базар гуммозный услышать: согреет, по-жизни, что я такого живоглота – приборкал!
Сяве не до разговоров… Пару раз схлопотавши стволом меж лопаток, оглушен стремительным навалом. Весь прибитый, потерянный. Франтоватая белая пляжная кепочка послевоенного московского хулиганья, на ухо съехала. Где он такую только надыбал? Их с семидесятых на улицах не видно… Очередной тяжелый Жихарев подзатыльник и – вовсе, упала. Затоптали…
– Так что, гнида – пасть откроешь или так, всем назло и подохнешь, зубов не разжимая? – Повернул голову, обращаясь к стоящему возле Гирмана Ильясу: – Жихарев, а ну-ка – добавь паскуде жизни…
"Взводный-раз", такие вещи – в лет хватает. Пока Салам, соображая "чего бы это – значило?", клонится вперед, Юра дергает рукой в сторону одного, стоящего позади Сявы "мышонка" и тут же мелькнув, невесть откуда вынырнувшей саперной лопаткой, падает на полный присяд. Вместе с ним, гильотиной, на стоптанный кед правой ноги, рушится и стремительный пятиугольник. Сява, нагребая полную грудь, рвёт в растяге побелевшие губы, выкатывает, моментально опустевшие, молочные глаза и, задыхаясь криком, валится на руки "мышатам". Полуотрубленный резиновый нос тапка на инстинктивно задранной ноге свешивается вниз, криво перегибается и роняет из сочащей красным прорехи три, похожих на раскормленных опарыша, пальца.
– Пидорасы всей страны знать кайло в лицо должны! – вдруг выдает Антоша. Мои архаровцы в голос хмыкают. Чем досадил этот отставной урка их командиру они даже не догадываются… Да и, по-хорошему, не хотят знать. Раз спустил свою псарню, значит знает – "за что". Заработал, видать, чувачок – на всю катушку…
– Ты не ссы! Мы тебя, еблан ушатый, в цинковый гандон – мигом пристроим. Даже помучаться, как следует не успеешь, тварь… Как те – помнишь?! Беженцы! Из кого ты души вынимал. Вспоминай теперь, падаль?!
В полуобморочном состоянии пойманный обводит округу ополоумевшим, слепым взглядом. Наверняка, нас видит да только до сознания картинка вряд ли доходит. Не иначе, Юра перестарался… а может и притворяется, урод.
Из движения по правую руку гремит начальственный окрик:
– Что здесь происходит?!
Поворачиваюсь. Еще более запыленный чем, добровольцы, незнакомый мужик моих лет с зелеными звездами майора на замызганной полевой форме. В тридцати метрах за ним, у обочины, стоит джип неузнаваемой марки, со срезанным автогеном верхом. Где-то я его видел, но где – не припомню.
– Мародера казним, а что?
– Отвечайте как положено! – рявкает металлом майор… – Встать! Представиться! Доложить по форме!
Красавец! Или – дебил, из новеньких. У него два человека в машине… У меня – тридцать. В нынешнее время, под шумок, можно и под чужую раздачу попасть… Легко!
– Если кратко, майор, то пошел ты – на хер! И быстро, пока я – добрый! Хочешь разговаривать – выключи, к ебеням собачьим, свое "рэ" и сам – представься; а то мы штабных – не дюже жалуем… – повернулся к держащим Сяву "мышатам": – Вы, пока, ордена у него поснимайте… не-ча тут "ходками" понтоваться!
Пацаны в миг загнули жертву раком и замелькали саперными лопатками. На асфальт окровавлено брызнули бледные столбики с размытыми синими основаниями.
Наш суровый микро-генерал до этого, видимо, ни разу не присутствовавший при экспресс-допросах, почти незаметно побледнел и, отдав честь, сменил тон:
– Начальник боевого планирования Лисичанской бригады, майор Помясов…
Ни фига себе! Зам самого Новохатьки – начштаба у Колидия… Почему я его не знаю?! Ладно… Немного подтянувшись, буркнул в ответ:
– Деркулов…
– Что происходит? – он даже бровью не повел. Какой, парняга. А?! Умеют же иногда старшие товарищи лица не терять в любых обстоятельствах. Прибавил, в ответ, чуток тепла в голосе:
– Поймали старого знакомого. Год бегал. Главарь приграничных отморозков.
– Кирилл Аркадьевич. У нас сейчас другие…
– В курсе… – перебил я… – Но мы его – забираем. Тема – закрыта. Да и, по-любому, майор: на кой вам нужен боец без пальцев?
Дальше можно и не разговаривать. Он понимает, что решительно не в состоянии ничего предпринять; даже испугать меня – нечем: я для него абсолютный форс-мажор. Мне же этот товарищ – вообще побоку. Хоть – здравствуй, хоть – в рыло. Был бы не из людей Богданыча – уже бы по морде схлопотал. Вон – Салам рядом набычился… этот этикеты разводить вообще не умеет.
– Предупреждаю, сразу – я буду вынужден доложить о вашем самоуправстве вышестоящему командованию.
– Флаг в руки! – и развернувшись к своим, скомандовал: – Повесить суку! – достала вся эта ботва, столько слов на одного выблядка!
Далеко ходить не надо – с двух сторон посадка. Но и сухой ветки – слишком много для такой мрази. Прямо напротив нас – убитый короб когда-то синей будки – бывший пост ГАИ на городском въезде. Сварганить удавку из ржавого обрывка троса – минутное дело.
Приговоренный, поскуливая, зажимается: стремится и внутренне, и телом, свернуться в клубок. Хуй-на-ны, тебе – красавчик! Ты со своей кодлой ублюдочной – женщин на асфальте распиная – давал кому в себя уйти? Вот и хавай свое же дерьмо, тварь – лови полной грудью и раззявленным хлебальником! Жаль, времени нет – повозиться с тобой, как следует… да и пачкаться о тебя, недоношенный…
Поволокли "мышата" свою очумелую куклу к её последнему пристанищу. Замыкают Жихарев и Гридницкий… Внезапно в моей голове срастаются две разнонаправленные линии…
– Стоять! Гридня – сюда, бегом.
Лёха, словно катапультой подброшенный, взлетает на броню. Взгляд – изо рта слова вырывает: "Только маякни, командир – что?!"
– Слышь, сынок, пойди-ка – оттяпай всё, что у придурка меж ног телепается. Западло такому гнусу – мужиком подыхать.
Пацан растянулся в зловещей улыбке и, ничего не ответив, спорхнул с башни. Через мгновение "мышата", замелькав ножами, срывают с Сявы штаны. Леха подходит к тому в упор, ухватывается что-то левой рукой внизу, кивая на меня головой, шелестит в, внезапно завывшее, перекошенное от ужаса лицо, и резко – на себя и вверх – рвёт правой. Вой перекатывается в животный визг. Бьющееся в руках тело доволакивают до будки и всовывают в петлю.
Мерзко… Не из-за сегодняшнего живодерства: тут, как раз – нормально…
Коль уж доведется мне в аду гореть, то не за Сяву, а за вот это – "сынок". Пацаны и так у меня – на всю балду подорванные, только успевай притормаживать. Так нет же, поди – еще и попалачествуй… "Сынок"!
Из толстого троса удавка – никакая. Оно и к лучшему. Не выскочил из узла и – ладно. Сява умирал медленно и, наверняка, очень страшно. Минуты три, не иначе, тело крутилось вьюном и, пачкая кровью бетон, пыталось просунуться вверх по отвесной стене. Порубленные пальцы упорно держались за никак не затягивающийся, стальной ошейник. Булькающий хрип и сипение, наряду с брыканиями, выдавали мощный резерв воли к жизни. Наконец, издав низом протяжный булькающий звук, тело обвисло. На землю упала полужидкая куча. Потянуло.
– Испустил зловонный дух… – констатировал, как никогда разговорчивый сегодня Антоша. Надо будет выяснить вечерком, чего это он – такой веселый. Узнаю про травку – глаз на жопу натяну!
– Жихарев! Давай, Юра – сюда… – когда взводный-один залез на броню, спросил: – У тебя, там, нигде, случаем, не завалялось заветной фляжки?
Икона моих волкодав, как показалось, впервые за день широко улыбнулась и, прикусив высунутый краем кончик языка, подмигнула, уже ныряющему в десант, понятливому Гридницкому:
– Обижаешь, командир… Ща – сделаем!
Разжогин сортировальным автоматом управлялся со своей канцелярией – оргтехникой, протоколами и прочими бумажками. Под занавес, аккуратно собрал пачку, исчерканных острыми карандашами, листков и сунул их в пасть жадно зарычавшего шредера. Вот еще один непонятный момент: старший группы никогда не попадал в кадр – интересовавшие его вопросы он записками молча подавал Анатолию Сергеевичу. Впрочем, за две недели работы Деркулов уже привык ко всем странностям этого, если его можно так обозвать, следственного процесса. В любом случае, условия – более чем комфортные: никто ни на кого не давил, за язык не ловили, честно записывали лишь то, что добровольно рассказывалось и, даже на пожелания "не для протокола" – исправно отключали аппаратуру. Можно сказать – не допросы, а вольные монологи на заданные темы в присутствии двух доброжелательных офицеров Военной Прокуратуры РФ.
Судя по всему, сегодня вновь намечался междусобойчик. Павел Андреевич уже несколько раз, отправив в конце дня Разжогина, оставался один на один с подследственным, как он выражался "потрендеть".
Насчет намека на отсутствие лишних ушей Деркулов, понятно, имел свое собственное мнение. С другой стороны: пальцы не ломают и зубы не стачивают, посидеть – чаек погонять да покурить в благоухающую ночь – почему бы и нет?! Ко всему, он сам себе, пожалуй, не признался бы в том, что за последний год – попросту соскучился за внятным общением; плюс, собеседник – вовсе не косноязычный дебил-ментяра да и сболтнуть лишнего не особо боялся: тут прямым текстом – на три расстрела уже нарассказано.
Нагубнов, со своей стороны, выбрал золотую середину – в душу не лез, хотя и не скрывал своего искреннего интереса к истории бывшего комбата. При всем этом, не держит подследственного за "своего", о чем совершенно неоднократно заявлял тому прямо в глаза.
Сегодня, к ставшим уже практически традиционным посиделкам, добавился еще один параметр…
– Кирилл Аркадьевич, а ты как к коньячку относишься?
– Ха! Просто оскорбительный вопрос, Павел Андреевич. Я с такой подачи – и в несознанку уйти могу.
– Не, Деркулов… тебе феня не идет. Масштабы не те! Нет такой масти, как "геноцид".
– Единственное, за что меня по серьезному и можно привлечь, так это как за злостную пропаганду антифашизма, отягощенную предварительным сговором двух и более лиц. Ну, а то, вы – подзагнули маленько. Для красоты словца, не иначе… Понимаю.
– Да, чего уж там… Твое здоровье! – полковник приподнял в воздух, отливающий расплавленной канифолью, граненый стакан и, кивнув, на ответное приветствие Деркулова, продолжил… – Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя на откровенность раскручиваю?
– Это что – какие-то гомосексуальные угрозы?
Нагубнов открыто рассмеялся:
– Оценил! Ладно, извини, про геноцид – больше не буду… то ты полякам – сам расскажешь.
– Да мне, Павел Андреевич, и им нечего сказать.
– Ну, уж, прям так и "нечего"?
– Конечно… упрощенно: геноцид есть системное уничтожение отдельно взятой группы населения, например, нации. Вы про что именно речь ведете? Не про избиение фашиками русскоязычных областей, часом?
– Ты, Кирилл Аркадьевич, к словам не придирайся. К шуткам – тем паче. Речь идет про украинцев. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что водораздел в войне – национальный вопрос?
– Стану! Еще как стану! Нет, нахрен, никакого национального вопроса…
– Притормози, Деркулов… Не заводись. Еще пожалуешься потом, что я тебя спровоцировал… давай стакан – плесну.
– Нет, не пожалуюсь. По хохлам же – с удовольствием выскажусь. Официальная позиция Республики почти полностью отражает и мою точку зрения на сей счет. Но только отчасти, хотя вся официалка, вот этими самыми ручками – на клаве набиралась. Если бы Стас и прочие отцы-идеологи меня за руки не держали, то получили бы такую идеологию, что не пришлось бы сегодня жопой вилять и от неудобных моментов уворачиваться.
– Понятное дело! Они же политики, а ты…
– Отморозок…
– Ну, это ты сказал.
– И так понятно… Только по-любому – проблемы возникают: вначале мы недоговариваем, пытаемся интересов соблюсти – побольше да оскал свой засветить – поменьше… Знаете, Павел Андреевич, как это называется?
– Примерно.
– Во-во! Изображать из себя целку с ялдой во рту! Нам всем надо было с самого начала, как минимум, с переворота Скудельникова – выбить на знаменах и себе на лбах, тату сделать со всеми базовыми постулатами! Теми самыми, к которым только теперь стали приходить и то – не ко всем да с оговорками да стыдливо растирая, как козюлю, с обратной стороны столешницы!
– Именно, Деркулов… Я так себе и представляю – Лютеровскими тезисами: "Мы не хохлы – хохлы не мы"!
– Ничего смешного, товарищ полковник! Действительно – тезисами, очень кратко, так как всё на самом деле просто!
– Да-да! Знаю: "В рот ебётся ридна Окраина"! Знаешь, сколько я уже выслушал и прочел такого хохлосрача?
– Согласен! Надо не обсирать, а постулировать… На чем стоять потом до последнего.
– Например?
– Первое – украинцев, как нации, не существует. Второе – все, считающие себя украинцами – обманутые русские. Следующее. Украинский язык, это – сознательно исковерканный русский с массированной примесью инородных слов. Дальше: обман длится не одно столетие, направлен на раскол русских, как нации, и отрыв от России исконных территорий – ее исторического сердца. И, последнее, – каждый свидомый украинец – предатель!
– Всё?
– Всё! Остальное – производное от базы.
– Вот за это тебя и повесят…
– За это – готов быть повешенным…
– Не хочу тебя, Деркулов, шибко расстраивать, но эмпирически доказано существование такой нации, как украинцы. Научный факт, так сказать. Дарю! Можешь этот довод присовокупить в свою коллекцию, глядишь, за время следствия и этапирования придумаешь, чем опровергнуть.
– Доказано – кем?! Весь мир пропитан ложью – насквозь. СМИ – первые! Могу, тоже технологию подарить "за бесплатно"… Надо тупо говорить: "Наукой неоднократно доказано: лежачий эффективнее стоячего" – и, самое главное, ни в коем разе не приводить никакой системы доказательств. Боже упаси! Если со всех сторон на протяжении приличного времени эту ахинею целенаправленно вдувать толпе в уши, то очень скоро в общественном сознании она станет аксиомой.
– Ладно, ладно. Давай твои доводы…
– Долго… Надо пересказать всю историю Руси, начиная со степняков и Батыева погрома.
– Съехал!
– Ничего подобно, товарищ полковник. Тут и без аргументов – очевидно. Во-первых, я говорю общеизвестные, обратите внимание! никем не скрываемы вещи. Всё это сами свидомые не стесняясь, говорят открыто. Весь обозначенный комплекс неудобных вопросов они загнали в единое понятие "проект Украина". Понимаете?! Это – проект. Они – делают! свою собственную страну. По живому! Делают историю. Делают язык – "мовэтворэння", называется. Делают народ – сознательного украинца, участника проекта. Ну, а во-вторых, сами результаты – оцените…
– Ты – о чем, Кирилл Аркадьевич?
– Я о нынешнем статус кво! Что именно получила каждая из сторон в период от Беловежской капитуляции до последних событий? Посчитаем? Российская Федерация. На неслабой протяженности западной границы либо полыхает гражданская вона, либо стоят, страх какие дружественные, войска младоевропейцев. На собственной территории – несколько миллионов беженцев. Масса оружия, криминалитет и фронтовые придурки, фильтрационные лагеря и инфекционные болезни, ступор местного населения и экономический паралич прифронтовых областей. О финансовых затратах, связанных с чужой войной, я даже не говорю. Про набор исторических, психологических и прочих аспектах национальной и гуманитарной катастроф – тоже. Пока лишь – одни расклады. И вот теперь посмотрим, например, на Польшу – некоронованную младоевропейскую королеву. Под брюхом – Республика Галиция, можно сказать, новая автономная область, пока с внешне самостоятельным управлением, ну да то – понятно. Далее – до клитора лояльная Центрально Украинская Республика: хоть "апорт", хоть "фас" – только свистни. И, наконец, земли, перехлестывающего за российскую границу, как они сейчас говорят, "управляемого хаоса". Три! Павел Андреевич! Три буферных государства между Россией и Польшей, плюс – потрясающая национальная смута и семейный раскол – на века! у "клятых московитов". Уроки тридцать девятого не прошли даром. Вопрос, перед тем, как к Крыму перейти – кто банкует?! И против кого – геноцид, Павел Андреевич?!
– Как у тебя все красиво. Осталось добавить, что ты за нас сражался, что ты вообще – "наш".
– Можно – и так. Российская Федерация, со мной, между прочим, согласна. И свою солидарность показывает делами – поставками оружия, защитой и обеспечением беженцев, своими военными спецами да много – чем. Надеемся, – и войска введет, как положено. Решатся, наконец-то…
– Понятно, Деркулов! Теперь послушай, что я расскажу. Ты ведь у нас – идейный. За "Иудин грех" казнил! Наплодил мучеников за "свидому веру" везде, где твой отряд моровой язвой прошелся. А ведь эти люди просто хотели жить в своей собственной стране и говорить на своем языке! Не задумывался об этом?! Ты же, словно одержимый пророк, нес свою идею. Какой ты нам – свой? Твои постулаты никогда не озвучивались Российской Федерацией. Никогда! Даже в близире – нет таких идей. Ты и такие же отморозки, тебе подобные, – вы сами подняли знамя джихада против украинцев. Вот если эта ваша идея победит, то, может лет через сто, молва сделает тебя национальным героем. Может и канонизируют даже – к середине третьего тысячелетия. Ну, не за дела, конечно, а за кончину – мученическую, какую ты примешь непременно и весьма скоро – можешь тут не сомневаться.
– Да давайте, хрен с вами. Я от своего все равно не откажусь…
– Еще бы! Не откажешься! Чего с тобой и барахтаемся. Был бы ты не готов ехать в Нюрнберг, то уже давно бы ласты склеил… – и, неожиданно улыбнувшись, Нагубнов добавил: – От острой почечной недостаточности… Даже отправившись в этот, без сомнения, твой последний поход, имей ввиду, поедешь не героем, а тем, кем ты есть на самом деле: опальным комбатом, ушедшим на личную войну с двумя десятками одуревших от крови, взбесившихся псов. Изначально обреченный и проклятый, как врагами, так и своими… – полковник, одним глотком добил свой коньяк, прихватил недопитый стакан собеседника, встал и достал из сейфа непочатую бутылку марочного "Кизляра". Налив еще по доброй порции обоим, он, словно тост, закончил:
– Давай, Деркулов – за тебя! Жаль, что ты – так, собственноручно, вляпался. Обидно, но тебе даже негде будет высечь эпитафии на обелиске: "Борьба твоя безнадежна, подвиг твой – бесславен, имя твое – опорочено"!
– Одно дело, Павел Андреевич, когда политик недоторканку из себя корчит, другое – военные. Не хочу лично обидеть, но все главные претензии к Республике – вражеские потери. Притом, что мы мирное население не бомбим, не расстреливаем и, как фашики, запрещенными боеприпасами не швыряемся…
– Не лукавь, Кирилл Аркадьевич, тебе – ни к лицу. Главные претензии к Восточной Малороссии – экстремистский сепаратизм, приведший к гражданской войне и вовлечению в конфликт третьих стран. Лично к тебе – военные преступления, от фактов совершения которых ты даже не отказываешься. К ЦУРу, СОРу и, между прочим, к нам – Российской Федерации – свои вопросы. Вот пусть каждый за себя отвечает. Люди же гибнут в каждой войне по совокупности вины всех сторон. В старину бы сказали – за коллективный грех…
– Ну, наша Ненька, та точно – заслуженно отгребает! Понятно дело, и народ мрет. Естественно – вопрос: а чего б ему костьми не ложиться-то? Спокон веку так было: вначале быдло сладкой жизни захочет да на халяву! Возжелает так сильно, что цены заплатить готово за это дело – немеряно… причем кровушкой! Да вот только, незадача, – чужой! И уж потом: этим же обушком да себе промеж рогов – хрясь! И приехали… И потекло со всех сторон. Что в революцию – панов да господ душить да сами же собственной юшкой и захлебнулись. Что в перестройку: "На хрен Союз! Сытая и богатая Украина без нахлебников проживет". Да вот, как назло, вещуны незалежности забыли растолковать жлобью, что на одного пахаря – сто ртов приходится – пенсионеров, школяров, коновалов, училок да полсотни еще этих – управленцев всяких, "воякив" да закона блюстителей. И "шоб" прокормить всю эту ораву захребетников, нужны современные комбайны, удобрения, топливо да к ним – технологии переработки, упаковки, продвижения и прочая логистико-маркетинговая хренотень. А иначе – соси свой колосок да на жизнь – не пеняй. Сами, суки, напросились на свою независимость – наслушались благодетелей! Коль чужим умом живешь – учись сосать! Теперь – новая фишка: "Украина для украинцев", типа, самоидентификация и консолидация нации вокруг совместного проекта. Только это – наёбка. Так – на халяву – не бывает. Слишком уж много несогласных поменять национальную ориентацию да флюгер развернуть в прямо противоположную сторону. Ну, а если быдляк готов инакомыслящим еще и кровя пускать – то пусть готовятся и собственное брюхо под штык подставить! А то как же?! Революционные перемены, мать их, они же – жрать хотят!
– Ну, пошло-поехало, Деркулов… В "тыху украинську ничь" ты решил по моей плеши прокатиться лекцией по политэкономике? Нет, ты не военный преступник, ты – садист!!!
– Не поверите, Павел Андреевич да только я сам, на референдуме, голосовал за отделение от Союза! И теперь все это дерьмо – моя война. И заслужена она мною – всей сракой на всю мою безмозглую бестолковку. Мой долг! К седым мудям не нарастил ума – теперь бегай, коровья морда, с "калашом", бля, по руинам – пока не поумнеешь да что – к чему не прохаваешь.
– О-о-о!!! С этим – не ко мне. Нашел, блин, духовника… И потом – зачем мешать все вместе? Развал Союза, сам по себе, вторичен. Основа – в крушении идеологии. Народ хотел материальных благ: колбасы – на выбор, а не два сорта по праздникам да и сыра бы – неплохо. На машинах ездить нормальных, а не копить на один корявый тарантас до самой старости. Джинсы, жвачки, колготки и всего того, чего у нас отродясь не было. Бумаги туалетной, например. Я уже не говорю про свободы, как, например, по миру поездить. Вот и все! Вот ради чего народ отказался от многого и, в первую очередь, от власти, потерявшей всякое доверие. Вместо реформы все снесли бульдозером – к едрене фене. И хорошее, а его было совсем немало, и всякое дерьмо – которого тоже хватало. И ведь неспроста – снесли! Мы проиграли информационную войну – главную составляющую войны холодной. В сравнении с рекламным буклетом общества потребления все наши ценности, включая уверенность в завтрашнем дне, – выглядели блекло, не говоря уже о допотопной доктрине построения утопического коммунизма, из всех атрибутов которого, на бытовом уровне, знали лишь один – "там денег не будет". Только вот теперь не надо плакать, ибо закон – "горе побежденным" – никем не отменялся. Раз проиграл, то пляши под дудку победителя. И твой развал, Деркулов, уже производное от всего этого. Ладно, проехали… Итог твоей проблемы… ты в качестве лекарства взял осколок от общей проблемы и устроил на нем личную войну – занялся надругательством над украинской идеологией? Так, что-ли?
– Ой!!! Шо – опять надругались? Сплюндрувалы?! Ну, что ты будешь делать… Как ни отпустишь погулять эту неньку, так обязательно – отъебут. Хоть за ворота не выпускай. Может, всеж-таки тут какое-то виктимное поведение прослеживается? Юбчонка, там занад-то короткая? Иль макияж – блядский? А!? Как юрист – юристу?
– Ну, повело кота на мясо…
– Да, ладно! Что там, товарищ полковник, насиловать? От "а" до "я" – все абсолютно искусственное и за уши притянутое. И история. И язык. И культура. И менталитет. И теперь все на этом песочке сикось-накось построенное – посыпалось. Виноват же во всем, как водится, кошмарный убийца и жуткое чудовище Деркулов – деток им пугать осталось только: "Прийдэ Кырыл, видрыжэ пуцьку"! Отстойный Бука – отдыхает.
– Как много слов…
– Да, какой там!
– Конечно. Всё, в одну кучу свалено.
– Можно и раздельно. Вы, товарищ полковник, на мови – размовляетэ?
– Нет…
– Жаль. Много в жизни потеряли… Знаете, как по-украински будет "медведь"?
– …?
– "Ведмидь".
– Точно. Слышал.
– Это случай правильного словообразования по законам "мовы – творэння". Бывают, иногда, как в настоящем языке, и неправильного – "лысыця", например.
– Лиса, что-ли?
– Да. Почему – "неправильно". Если следовать окровской логике, то должно быть – "лыцыся"… Или, еще проще – как, по окровски, звучит Уильям Шекспир?
– Ну?
– Ылля Трясоспыс!
– Да ладно! Нет такого перевода.
– Да ну, Павел Андреевич – правда?! В мой паспорт загляните. И еще в официальные документы миллионов Олэксиев та Мыкол.
– Есть такой перегиб, известно.
– Перегиб был, когда при советской власти на эту пидарастню глаза закрывали. Вспомните, сколько народов было в Союзе?
– Та! Кто считал, Деркулов?
– Правильно! А скольким национальностям дозволялось игнорировать государственный язык и везде, даже в армии, лопотать на своем суржике? А?!
– Отдельные исключения…
– Какие, в жопе, исключения?! Все хохлы – поголовно, особенно – правобережье. Вопрос даже не в уродстве этого – который языком вдруг провозгласили – уёбищного диалекта. Вопрос в отрыве, с мясом, целого куска народа. Помните, Кучмовскую "Украина не Россия". Вот в чем фишка! Все направлено на отстройку, на отторжение от общности. Любая тема хороша, хоть Мазепа, хоть Голодомор, хоть бандеровцы. Что – угодно! Но главное – язык, почему им и задирали сверх всякой меры.
– Теперь, про НАТО…
– Я понимаю, Павел Андреевич, вам смешно, но я все равно – закончу… Ладно – язык. Что уж там! Возьмите историю. Про древних укров, прародителей ариев, говорить вообще не буду – "занад-то"… Да, впрочем, как и историческая колыбель нынешних окров – Запорожская сеч – откровенная бандитская малина. Звериной Чечне начала девяностых в страшном сне такое не снилось. Ладно, история – по сто раз переписываемая наука. Возьмите культуру… Кто у нас ярче всех зазвездился: Пыдорас Грыгорыч Шевченко, Люся Окраинка, Иван Хренько, кто – еще? Почему хохлов не смущает, что все три столпа – бесноватые мракобесы? Откровенно и не стесняясь, хвостика и рожек не пряча. Кобздырь, ко всему прочему еще и помешанный на крови русофоб. Что, к слову, вовсе не мешает, а помогает! канонизации – по идолу в каждом городе – и обязательному заучиванию бездны его текстов детьми во всех учебных заведениях. При этом, Пушкин и Гоголь – внеклассное чтение по "зарубежной литературе"…
– Ты, про менталитет – забыл…
– Было бы что – забывать! В одном наперстке – поместится… Что культура, что мировоззрение – мелкая убогая задрота! Сама "мова" всю жизнь была и остается языком села! Одним словом – хуторское, местечковое, кумовское крысятничество. "Моя хата с краю" – центральная мировоззренческая доктрина… Да вообще, не углубляясь, вслушайтесь в само название – Окраина, окраинцы, окраинная культура. Культурная обочина. Страну неправильно назвали. Правильно – Маргиналия. Понимаете?!
– Вот я напоролся сегодня с тобой, Кирилл Аркадьевич! Вот – попал! Ведь просто, хотел коньячка попить, воздухом подышать… Нет! ты – со своим украиножэрством… Правильно, хоть сказал-то?
– Правильно… – буркнул собеседник.
– Вот завелся… Тебе не в партизанщину, тебе бы в политику удариться.
– Вам тогда послевоенные репрессии в Бендерстане показались бы легким фокстротом.
– Ну, дык, мало тебе было места в пропаганде: развернуться негде, хохлам всю правду матку – вбить в темечко саперной лопаткой, так ты в боевые рванул.
– Это – личное.
– Не поладил с кем?
– Да, нет. Мне-то – чего делить…
– Так чего ушел?
– То – долгая история, Павел Андреевич.
– Ты сегодня куда-то торопишься?
***
Двери распахнулись и на пороге моего кабинета возникла подтянутая фигура начальника службы Стасовой безопасности.
– Ну, что, дружище, готовы – на утро?
Ну, наконец-то! После трехнедельного, заданного Скудельниковым марафона, попутно решился давно уж наболевший вопрос эвакуации семей. Тема доставшая всех, но до сего дня – упорно стоявшая колом.
При правлении Бессмертных подобные, так сказать, "личные" вопросы решались по схеме: "Отъебись"! То есть – разбирайся в самостоятельном порядке, либо вылизывай у нужных людей и жди благостного позволения пристроиться холуем в хвост очередного транспорта. Да и не было у меня такой возможно, даже если бы, ради своих, и решился полакействовать: Кравец умеет и грузить, и мотивировать – я, при всем желании, с самого начала работы в "контре" не вспомню ни одного нормального выходного.
Об отправке "своим ходом", учитывая дикий, никем не контролируемый кровавый беспредел на "дорогах жизни" – и речи быть не могло. К концу первого месяца после переворота, только-только начали разворачиваться в эту сторону и стали потихоньку зачищать банды мародеров. Учитывая уровень их организованности, вооруженности, сквозной коррумпированной смычки с государственным аппаратом и местными силовиками, да многолетние устои традиционных для приграничных районов контрабандных кланов, все понимали – наведение порядка у пропускных пунктов займет приличное время. Да и народ, непрерывно валит, считай, с половины страны – поди отрегулируй поток, разберись с этим бедламом!
Идти же "по пашне", нелегально – вообще чистая подстава. Кто решится загнать собственную семью в фильтрационный лагерь, куда они без миграционных карточек загремят при первой же встрече с любым ментовским патрулем. К тому же у меня – две девки!
Что уж там говорить про какую-то там рухлядь (много ли в "симбул" [95]нагрузишь, если не на пикничок, а на постоянку съезжаешь?!), или о самой, цвета молодой оливы, тачке. Хотя и ее тоже жалко! Пусть моя рэнушка и не навороченный членовоз бубновых отпрысков, зато – собственной головой и ручками заработана, а не на халяву на папину небрежную отстёжку за полсотни штук денег прикуплена.
После отправки бывших бонз к праотцам и решению самых горячих "вчерашних" вопросов пропаганды, Стас подошел к Самому и на пальцах объяснил, что у творческой составляющей аппарата управления пропаганды, по определению – не может быть "личных" вопросов! Попробуй, заставь, к примеру, креативщика родить "нечто", если у него голова забита голодной, сидящей в бомбоубежище семьей, а вовсе не насущной нуждой молодой Республики в работающем мессадже.
Командующий в ответ, якобы, конкретно взгрел моего шефа за упущенное время, мол – надо было из горла бывших руководителей вырывать и решать эти вопросы сразу, а не доводить ситуацию до сегодняшнего дня. После чего, понятное дело, дал отмашку.
На местном совете решили идти колонной на самую ближайшую Изваринскую таможню. Пропускные пункты на Должанке и Гуковском – слишком далеко: сто километров по нашим неспокойным местам с престарелой родней, женщинами и детьми – стрёмно. Красная Таловка – неудобно да и слишком опасно. Изварино, конечно, тоже не подарок – контрабандное сердце Луганщины – но там хоть Краснодон близко, можно назад сдать или подмоги дождаться. Тем паче, на этом отрезке границы уже, точно по рецептуре Петра Петровича, вломили быкам пару раз – беспримерной борзости чуток убавили.
Всего на восемь эвакуируемых семей набралось пять машин. Старший до границы – Валера Демьяненко. С ним – четыре вежливых, очень похожих друг на друга единым спортивным эластиком, молодых человека: с внимательными серыми глазками и АКМСами поверх битком набитых разгрузок. Отдельно, для усиления, подкинули УАЗик с несколькими СОМовцами [96].
По России командовать караваном должен Вадим Поскреба – многолетний начальник управления угольной промышленности. Мужик из пахарей, специалистов, а не из начальственного важняка – "руками-водителей"; серьезный и ответственный дядька, заядлый охотник, лет, немногим, за пятьдесят – дружественную угольщикам Ростовскую область и ее кормчих знает не многим хуже Луганской.
Сборы и пересуды заняли еще пару дней и вот теперь, кажется, мы – созрели…
– Ха!!! Да, нет, проблем, Валер! Где и когда?
Улыбчивый Демьяненко присел на соседний стул, выудил из моей пачки сигарету и, угостив огоньком красивой зиппы, сообщил:
– Стартуем – от нас, естественно. Время выезда – четыре ноль-ноль. Сбора – ровно в три. Хотим без попадалова – должны успеть в Ростов за световой день. Шеф сказал, чтобы все, кто едет, шли собираться.
– Дёмыч, с таким раскладом, мне удобнее сейчас свой бабский батальон привезти и заночевать. Однозначно – во дворе администрации безопасней, чем по городу ночью шариться.
– Все так и делают. Сам за Светланой Леонидовной еду прямо сейчас.
– Лады.
– Аркадьич, у тебя ствол есть?
– Стечкин…
– Хорошо! – Демьяненко указал головой на спинку моего стула: – Бронежилет не забудь. Если хочешь, могу тебе АКМ выписать…
– Да ладно, брат. Не хочу девчонок лишний раз напрягать; а вот за пару броников до границы – на задние двери повесить – был бы, Валера, тебе благодарен.
– Замётано, командир!
С рассветом – тронулись. Судя по туманной дымке, день обещал стать очередным температурным рекордсменом. Просто дикое пекло. Кондишин, по законам подлости, включать нельзя – все четыре окна нараспашку. Естественно, мои умницы-красавицы – тут, как тут…
– Па! Можно кошек выпустить.
– Нет.
– Почему?
– Окна открытые.
– Закрой.
– Нельзя.
– Почему?
– Глаш, уймись…
Мамсик догадывается – "почему", но, надув губы, молчит. Во-первых, пока собирались, грузились и ночевали, успела под горячую руку раз несколько нарваться. И жалко, но и без рыка этот бесконечный поток вопросов не остановить, а если еще и попробовать отвечать, то – попасть еще больше: "Зачем бронежилеты на дверях? По нам, что – стрелять будут?". Блядь! Ну, как тебе, не пугая до мокрых трусов, объяснить, что мне проще послать – в три этажа, чем, не дай Господи, потом из любой из вас, по милости шальной пьяни, картечь выковыривать.
Дёма идет на Стасовом Круизере [97]первым и, ко всему, головой отвечает за двоих пацанят, Светку и ее сопливого бордоссца [98]. Представляю, как это дурко своей назойливой харей Дёмычу штаны обслюнявит! Сразу за ним пристроились менты Ярика. Поскреба, вторым руководителем проводки, на старенькой темно-зеленой "Ниве" замыкает колонну. Я пылю сразу перед ним. В середине, между нами, выстроилась вся остальная разношерстная кавалькада работников управления по связям с общественностью.
На Краснодонской эстакаде у Алёны заканчивается терпение. С заднего сидения, наклонившись, основательно опирается на мой подлокотник и, издалека, начинает плести… Знаем мы эти подкаты!
– Сколько пробудешь?
– Мамс, я не знаю. Дня три – точно.
– Я все равно не могу понять – зачем тебе возвращаться? А мы – как будем? Ростов, такой город…
Не даю закончить:
– Алён, я машину веду. В город въезжаем… Давай потом всё обсудим. – демонстративно, так, чтобы она увидела, поправляю лежащий поперек пуза, АПС [99].
Подействовало. Надолго ли?
Сразу на выезде, за Свердловской развилкой, – встали. Начиная от шахтоуправления бывшей "им. Сергея Тюленина", тянутся бивуаки бесконечной очереди. У кого есть возможность – бегут от войны. У кого нет – пытаются хотя бы вывезти родню. Здесь пока одиночные машины, палатки да, колхозами, группы семей. Это – еще те, кому стоять и стоять: оставив в очереди сторожей, отсиживаются в относительно безопасности, поближе к городу и хоть какому-то порядку.
Еще через два часа милицейских постов, ожиданий, переползания по ухабам, ямам и загородям из всякого говна – от железобетонных блоков до рельсовых ежей – доходим, по разбитой вдрызг дороге, до начала сплошной автомобильной ленты.
– Глаша! Сядь и не высовывайся…
– Ма…
– Сядь, я сказала! – вдруг рявкает Алёна. Ну, вот, Мамсик, ты наконец-то начинаешь догадываться о том, чего я тебе, предварительно, не хотел рассказывать. Знакомься, это – реальность. Ты, раньше, даже читать о ней не хотела – теперь сама смотри…
Люди. Везде. У каждой машины и группами. Мужчины поголовно вооружены – чаще с дробовиками, но хватает и нарезного. Женщины и дети, испуганными зверьками выглядывают из-за оконных углов. Несмотря на жару, все закупорено. У многих на дверцах, как у меня, висят бронежилеты. Вокруг горы мусора – словно мы в середине, вытянутой по обе стороны трассы, свалки. Ветер, в издевательском вальсе, кружит по асфальту пустые пластиковые бутылки, цветные полиэтиленовые пакеты и смятые бумажки с характерными коричневыми мазками посередине. Удушающая вонь…
Все это – цветочки. Главное – глаза! Сколько злобы и ненависти во взглядах тех, мимо кого, под конвоем завывающей синей мигалки, пробирается наша колонна. Блядь, надо было еще пяток броников взять – три на заднюю сидушку и пару – на передние двери! Сейчас любой полудурок шмальнёт с психу, и – поминай, как звали, всех троих, в этой жестяночке. И ведь, правы будут! Без дураков – имеют полное моральное обоснование… Сколько дней они тут днюют и ночуют, едят всухомятку, оправляются по обочинам – прямо под автомобили, и, что самое страшное – трясутся каждую ночь?! И не зря, ведь – боятся! Есть – от чего… При этом – все время, по некому, вслух не заявленному порядку, мимо проезжают важные рожи, вот в таких вот гробах, в каком сейчас, к примеру, Дёмыч восседает. Да, в придачу, с сопливым пятаком Бурлика ровно на половину немалого окна. Стоят мужики с Калашниковыми на плечах и думают себе думки: "Я больного ребенка вторую неделю вывезти не могу, а эти пидары – собаку с кондиционером, на переднем диване везут, твари! Вот именно из-за такого внедорожного и внеочередного распальцованного блатняка – стоит вся очередь. Эх, покромсать бы, скотов…" – а жить, меж прочим, хотят абсолютно все и, совершенно, вне зависимости от былой крутизны – по жизни и заслуг перед молодой Республикой – по обстоятельствам. Когда же за спиной глаза собственных детишек, жены и стариков – волей не волей пальчик на предохранитель вниз давит. И похер закон, солидарность и уважение к чужим правам. Джунгли диктуют свои законы. Хочешь своих живьем вывезти – тупо следуй, а не абстрактно умничай.
Коробочке моей – отдельно, в резину на четырнадцать – поклониться. Все эти километры шла за внедорожниками по обочинам, гребла поддоном картера по буграм и ямам, хрустела всесезонкой по щебню, кирпичам и битому стеклу и, наперекор всему – доволокла, не закашлявшись.
На въезде в Изварино – встали окончательно. Половина дороги перекрыта БРДМом наших погранцов. Дёма с ментами поехали разбираться да застряли напрочь. Это очень, очень плохо. Мы посчитали: на документальное оформление всей нашей толпы уйдет, даже с учетом присутствия высокопоставленных встречающих с той стороны, от полутора до двух часов. В девятнадцать ноль-ноль россияне опустят шлагбаум и выкатят две БМП. До семи утра пройти сможет, минимум, правительственная делегация и то – по предварительной договоренности. Ночевать вместе с остальным народом в наши планы не входит. Ночью здесь такие вещи творятся, что знакомить своих девок с этой стороной реальности я не собираюсь даже в виде газетного сообщения.
Наши вернулись без пяти три. Демьяненко, деловито и чуть жестче обычного объявил:
– Сейчас этот БРДМ подвинется и мы проходим пятьдесят метров до вон той полянки за встречной полосой, и становимся табором, между бело-голубым автобусом и кунгом военных… – все молча ждали главного… – Мы ночуем. Возвращаться опасней – с утра дорогу заторят, точно, не успеем. Наше окно завтра в восемь тридцать. Если ничего не изменится и кто-то, как и мы, не влезет без очереди. Но надеюсь… – он выразительно посмотрел на Поскребу, который, в свою очередь, стал тут же терзать свой мобильник… – Этого уже не случится!
К пяти вечера более-менее обустроили лагерь: у подпирающего дорогу склона холма отрыли туалет – вытянутая яма и, наземь, две доски насеста; из трех палок, тряпок и полиэтиленовых мешков сообразили угольником ширму. Очистили кусок травы, постелили покрывало – перекусили.
Стасовы босяки гоняют толстожопого Бурлика. Тот неловко брыкается, пытается ухватить за колошины штанин и подмять тяжелой тушкой; визг стоит – до небес. Детвора – и наша, и чужая – с неподдельным интересом наблюдают за расшалившимися подростками. В глазах невинная смесь детской зависти и восторга.
Мамки накатили винца, вовсю щебечут – попустило. Глашка сидит рядом с Алёной и, как сама себе думает, незаметно косит на моего крестника – Кирюху. Тот старательно делает вид, что не замечает, но при этом лихо оседлывает барбоса, все время выгодно напрягает неплохо прокачанный торс да крутит финты и увороты с излишней амплитудой. Моей – шестнадцать. Сиськи больше чем у матери да на треть головы обогнала. Её другу детства – чуть поболе. За ними, теперь только – глаз да глаз, а тут эти ЦУРюки, со своим "Замырэнням". Как все не вовремя!
К шести появились первые шакалы…
Вначале, со стороны поселка Урало-Кавказ притарахтело три тяжелых мотоцикла с какими-то корявыми помостами, вместо колясок да десятком ублюдочных рож. Два "Урала" осталось на горе у самого спуска, а один, кажется "Днепр", с толпой придурков, встал на нашей полосе в полусотне шагов от брони погранвойск. У меня чуть глаза на лоб не полезли: на изуродованной мотоциклетной люльке, точно – по зондеркомандовской моде, стоял грязный до "не могу", поблескивающий лентой хищной латуни, явно рабочий пулемет Калашникова. Даже не в самом Пэ-Ка дело, а в отвратных, деградировавших до ручки, упито-укуренных – вообще не поймешь каких – уродах, которым эта страшная машинка досталась в безмозглые руки!
Не сговариваясь, собрались на военный совет возле походного штаба – Стасового крейсера. Вся караванная дружина: ствол Дёмыча, две пары – у его чекистов, мой Стечкин, Поскребын четырехзарядный автомат двенадцатого калибра, старенькая вертикалка Вани корректора – пацана из новеньких да пятеро СОМовцев – лишивших нас последних иллюзий…
– Без обид, мужики. Сейчас пройдем по всей полосе, якобы с проверкой документов, чтоб вас не палить, а как начнет темнеть – сваливаем. Нас замочат только из-за формы, вы же все – попадете под раздачу, даже если отобьемся.
Демьяненко согласно кивает…
– Понятно. Утром – когда подтянетесь?
– Как скажешь, майор… Местные будут шараёбиться по всей очереди до рассвета, пока не бомбанут – кого. Потом, нажрутся и свалят. Им надо только зубы показать, но и вы первыми не начинайте. На такую толпу и серьезные стволы они сами не попрут – по любому, но если завалите кого, то отомстят: будут лупить ночью со всех сторон. Машины вам точно изрешетят, могут и народ задеть, прицепом…
– Так может сразу ребятишек – приморить, пока бед не наделали?
– Шот-ты злой сегодня, Аркадьич, чи не выспался?
– Все правильно, Валерий Александрович. Товарищ просто не в курсе… – и, уже повернувшись ко мне, капитан продолжил: – Смотрящие, это. Свистни, так еще сотня чумных приедет. Тока по двум крайним поселкам – три банды, точно да вагон левых гопников. Работы с начала девяностых тут толком нет, контрабанду гоняли, металлолом ковыряли да самогон лили, а теперь вот – беженцев трясут.
– Говно все это! Нет работы – езжай в город, Россия рядом – ищи… не грабить же и убивать!
– Кирилл, вернешься – флаг тебе в руки. Только не сейчас, окей?
Понятно… у Демьяненко приказ – умри, но без происшествий доставь семью шефа в славный Ростов-на-Дону. Желательно и остальных подопечных – довезти без потерь. Одна задача! На кой ему сейчас даже слушать! о ворохе проблем депрессивных районов республиканского приграничья.
– Кто спорит, Дём? Мысли вслух…
Наши менты, явно испытывая комплекс вины: "Кто же знал, что такая накладка выйдет с этой ночевкой" – пытались, напоследок, помочь, чем возможно…
– На погранцов не рассчитывайте: в семь вечера – свалят на базу. На соседей тоже. Вообще – к другим машинам ночью не подходите – застрелят. Да и сейчас не ходите. Тут никто никого не знает и никому не верит. Каждый сам за себя. Тем более, вы – блатные, а здесь таких не любят…
Мы это уже заметили!
– Можем пару АКМов оставить, с возвратом – если хотите…
Захотел только я. Ваня близоруко смотрел на автомат, как на неизвестной породы пишущую машинку. Поскреба – в ответ, только нежно погладил цевье своего Браунинга:
– Раз дал и пол твоего магазина улетело – мясо рвать. Да и картечь, тут посерьезней пули будя, в темноте не смажет…
Поделили зоны и часы дежурств для водителей. Наши вежливые мальчики остаются дежурить на всю ночь. Лично я спать не собираюсь. Да и остальные мужики – тоже. Бабы и без информации извне – угрозу кожей прочуяли. Детвору быстро загнали по машинам. Сами тоже – не показываются.
Пикник – окончен…
С момента отъезда брони погранцов не прошло и получаса, как нарисовался первый разведчик. Пока терли, слышу писк Алёны. Поворачиваюсь – какое-то чмо крутится возле моей машины. Блядь да откуда он взялся?!
Подлетаю. Стоит чучело метрах в двух – лыбится в глубину заднего окна. Девчонки сбились в угол и затравлено молчат. Правильно делают – я их понимаю!
Мелкое – не выше метра семидесяти, худощавое, испитое и грязненькое существо неопределенного возраста. Харя мерзкая, нездоровая – какие-то шрамы под сосульками слипшихся, цвета втоптанной в грязь соломы, волосенок. Левый глаз полуприкрыт веком – забыл, как болезнь называется; второй – нагло пялится с выражением тотального превосходства. Хозяин жизни! В кривооскаленной пасти блестит стальной мост и тут же рядом – несколько, вроде золотых, коронок. На пальцах – синие перстни. При всем убожестве недоносок просто светится изнутри агрессивной злобой. Это кто же этого кошмарного выродка посмел на свет блевануть? Ведь какие-то родители, наверное, были… Как им, вообще, выдали лицензию на размножение?!
– Тебе – чего?
– Ни чё. Гуляю…
– Вали на хер, отсюда!
Он покосился на автомат в руке, на бронежилет с АПСом под мышкой и сделал вывод, что я, видимо, один из охранников нового каравана.
– Да чё ты, на! Дай тёлок зазырить.
– Иди на хер, сказал! – сделав шаг вперед и примеряясь садануть стволом в ребра, я уткнулся взглядом в носки его замызганных кроссовок – перевел себя на периферийное зрение.
Гаденыш в этих делах оказался не промах. Мгновенно, не уступая мне в скорости, сместился вбок, его рука мелькнула за спину и вылетела оттуда уже с взведенным пэ-эмом [100]. Вот сученок! Я, в ответ, скинул предохранитель и, как бы невзначай, приподняв ствол на уровень его паха, глазами вновь уперся в зрачки: надумает стрелять – увижу, рванусь влево, а выблядка поперек одной очередью перепилю.
– Ты чё, мужик, в натуре?! Я тя – трогал?!
– Вали мимо, сказал!
Он мельком покосился мне за плечо…
– Чё вы, городские, такие дерганные… – пока говорил, даже не поставив на предохранитель, спокойно засунул ствол за ремень и отрицательно качнул головой своим на верху холма… – Пришел – на подлечиться попросить, по-хорошему, а ты – за волыну сразу!
Самообладания – не отнять, хоть и уродец…
Меня обогнул Дёма со своими бойцами:
– Что, гунявый – своих пишем, чужих колем? Давно, баклан, на шконку не падал? Так кума нет больше – очко прижмурил. Понял?! Без протокола паскуду урэкаю! В момент пропишу – вазелин от геморроя!
Местный, пытаясь вставить слово, открыл было рот, но Дёма навалился от души:
– Ты, что там базлаешь, бык?! Регистр свой, базарный – выключи, пока метлу на заливное не пустили. От хари до сраки попишу, падла, на маляву прокурорскую! Всосал – тему? Спрыгнул нахуй! Быстро!!!
Всем своим видом урало-кавказец пытался показать независимость: щербато, обнажая фиксы, кривил не раз рубленые губы, что-то пытался вставить в ответ, но по всему было видно – подействовало. Он встретил более сильного, причем – внутренне, самца из соседней стаи, сцепиться с которой по-серьезному – вообще не собирался.
От мотоцикла на холме вдруг закричали:
– Сява! Шо там, кореш, за движняк?! – дважды горец отмахнулся, последний раз развел растопыркой перед нами, мол "ладно – закончили" и, промурчав, что-то нечленораздельное, двинул восвояси.
Демьяненко развернул ко мне, вдруг просиявшую, веселую рожу и выдал:
– Спасибо, Кирилл Аркадьевич! – ни по дыханию, ни по выражению лица и следа не видно, что этот парень только-только буквально – секунду назад, брызгал слюной и заходился в яростном оре.
– …?
– Ну, в смысле, что не пристрелил соколика! Хотя, как показалось, ты, вроде, собрался с ним спарринг затеять? Или – померещилось?
Жаба! Уел, глазастый ты наш! Я неопределенно пожал плечами… Спарринг! Да если эту глистоношу разок надеть на кососрезанный компенсатор ствола, от души, то и достреливать потом – не придется.
– Добро. Пойду я с люмпенами пообщаюсь – закреплю результат. Чувачок, кажется, предводитель здешних бабуинов…
Демьяненко, вернулся через полтора часа. За ним тяжко плыли ароматы местного плодспиртпрома. Приказал своим разбудить ровно в девять и увалился, в охапку с АКМом, на спальник под колеса Круизера. Бурля минут за пять достал всё без исключения население джипа и его, поджопником, выпустили наружу. Дурко совсем не обиделся и, радостно вертя во все стороны рыжей камчой, полез своей мокрой, пожмаканной мордой прямо под бок слабо запротестовавшего, Валерки. Да и смысл протестовать? Тут сопротивление бесполезно – проверенно!
– Кирилл Аркадьевич! Иди к нам…
Начинались сумерки. Бесконечная очередь, предвкушая очередную ночь, судорожно заскублилась в убогой бытовухе. Шакалье, оставив на холме два мотоцикла, расползлось по норам. Спала обжигающая жара.
Поскреба разложил на капоте своей "ласточки" наш рупор номер раз – "Набат Малороссии". Ну, то для нас – трибуна. Для него – просто обычная подстилочка под красавца леща – граммов так на семьсот. Небольшим, добротным охотником, он в миг распластовал его на пять кусков. В воздухе, дурманя ценителей, поплыл дух вяленой рыбы.
– Подходи, дорогой, не стесняйся. Водочки нам, на посту, не положено, а пивком побаловаться: самое – то.
– Понятное дело, Вадим Валентинович, как раз – по теме…
– По какой?
– Ну, как: пиво – шампанское пролетариата!
– А-а-а… Бери, Деркулов, рыбку и голову мне не морочь. Правда, она, как вареная да и нет её сейчас – нормальной… – Поскреба скроил несчастную рожу и, чуть ли не охая и не вздыхая в голос, закончил: – Лето!
Подумалось… Какой мы, мужики, интересный народец! Под сраку лет уже, а все, как зеленые пацанята на похвалу напрашиваемся.
– Ну, это ты, Вадик, загнул, слушать не могу: у тебя и – нет! Роскошная рыба. Донская, не пересоленная, мягкая – отрыв башки, просто… – смотрю – сияет, наш угольщик… – Да и пиво за день так и не нагрелось, вообще – фантастика… – нагло потащил из автохолодильника еще одну ледяную бутылочку: пусть рядышком постоит – целее будет, пока я с первой управлюсь.
Наш корректор, тыльной стороной руки, поправляя на длинном носу очки, по-моему, временами, даже урчал от удовольствия. Я не выдержал…
– Ванечка, солнце, ты, часом, не перепутал: надо, вообще-то, не рыбу с пивом кушать, а пивко с рыбкой попивая, жизнью наслаждаться…
Вот ведь интересно: только-только чуть не покрошили всех в капусту, а ничего – хлебнули бражки, два перышка обсмоктали, терпким дымком затянулись пару раз и – нормально…
– Как думаешь, Деркулов, к нам сунуться?
Я непроизвольно глянул вглубь автомобиля Поскребы. Меня встретили четыре пары настороженных глаз.
– Нет. Точно – не полезут. Они уже видели шесть автоматов, сколько есть еще – пусть думают. Охрана в бронежилетах – явно не вохра. Начальник – волкодав. Плюс – пообещал за яйца подвесить, если – чего. Не рискнут… Они же стервятники, а не солдаты. Было бы по-настоящему опасно – вернулись в Краснодон.
– И Валера – до сих спор спит… – вдруг добавил Ваня.
– Правильно. Если стрёмно по-настоящему – не отбивался бы.
– Может он просто проспаться хочет?
– Да, не думаю, Валентиныч. Он же не с прикола насвинячился. Да и знаю я таких пацанов, как Дёма. Можешь расслабиться.
– Давно знакомы?
– С тех пор, как он у Стаса появился…
Накатывала ночь. Демьяненко встал, прошелся по округе, осмотрел посты, залез задницей на отбойник джипа и, положив "калаш" на колени, уставился в темноту. Бурля недовольно улегся внизу. Ну, понятно! Такая классная подушка убежала, а, главное, трава ни хрена сопли не впитывает, то ли дело – мотня друга!
Рыба закончилась. Ваня пошел к своим. Мы с Поскребой развалились на травке, потягивали пивко и курили обо всем – сразу…
– Слушай, Кирилл, давно тебя хотел спросить… Почему ты до сих пор – не член Военсовета?
– Не хочу…
– В смысле – мараться?
– Да нет… не в этом дело. Тяжело объяснить. Не хочу отвечать… – я описал рукой круг… – За все это.
– Думаешь, спросят?
– Нет. Перед самим собой. И так – достаточно. С головой…
– Ты о чем?
– Вадик, ты помнишь слоган: "Они ответят…"?
– Хух! Еще бы!
– Мой…
– Ну и что?
– Проблема, дорогой, в том, что подобная хрень работает в обе стороны. Если выпускаешь инстинкты толпы на свободу, даешь сигнал: "фас", то – пиши, пропало. Эти твари… – я кивнул головой в сторону невидимого Урало-Кавказа… – Мозги напрягать не будут: "кого – можно"… Можно? Понеслась!!!
– Я, Кирилл, потомственный маркшейдер, в вашей кабалистике не разбираюсь.
– Да что там разбираться, Валентиныч. "Ответят – все"… Мы – сытые, холеные, с красивыми бабами, собаками, на богатых машинах – валим подальше от войны, которую сами же и затеяли. Они – нищие, убогие, дети хронических нариков и внуки наследственных алкоголиков, отсидевшие пол жизни по тюрьмам и кроме грязи и мерзости ничего вокруг себя никогда не видевшие – остаются здесь, бросаемые уезжающими на произвол. А тут со всех сторон – "они ответят"… Понимаешь?
– Мда…
– В каждой хорошей машине – десятки тысяч совсем не деревянных рубликов… Золотишко, камешки и прочая ликвидная хрень. Невинная компенсация за моральный ущерб, так сказать… – Поскреба призадумался. Это тебе, мужик, не шахты вновь запускать, под медный туш и шахтерские слезы. На благо потрудиться, хоть до кровавого пота – многие готовы. Ты правды ради – в "гамно" нырни, попробуй! – Вот теперь скажи, Вадя – я, лично, отвечаю за все это или нет?
– Не знаю. Думаю, что нет. Хочется так думать.
– Теперь поставь меня рядом со Скудельниковым и остальным комплексом вопросов Республики и еще раз задай, уже сам себе, вопрос про Военный Совет…
Я вытянулся под бездонным небом. Вызвездило. По середине небосвода тянулась густая, словно надутая аэрографом, полоса Млечного Пути. Хоть какой-то отблеск незыблемости для замерших во мраке неопределенности узников очереди.
– Странный ты, Кирилл… Так много можешь и ничего не хочешь.
– Ты – про что?
– Ну, статьи твои… Помню, на последних выборах – с каждым номером газеты весь отдел бегал, обсыкался. Пишешь здорово, но в газетенках. Почему?
– Я ведь даже не журналист, по большому счету, а пиарщик, как это модно стало говорить. То есть – технолог. Писать по взрослому – другое.
– Ну да… В литературе имя еще надо сделать.
– Тут даже не в известности вопрос… Раскручивать – моя специальность. Прославиться – элементарно! Что мне – со своим жизненным опытом, языком и знанием технологий – стоит, к примеру, тиснуть небольшую повесть об искренней и чистой любви двух солдат-гомосексуалистов в условиях совка, дедовщины, афганских реалий и тотальной гомофобии?… – Поскребя аж крякнул от неожиданности… – Всё! Вознесли бы враз на голубой Олимп и, как гуру, поклонялись бы всем пед-сообществом. Накалякать, чтобы поговорили и забыли – кому это надо? – я, хрустнув суставами, потянулся… – Есть желание оставить после себя, что-то более важное, чем три смазанных пальца на стене общественного туалета. Понимаешь, Валентиныч?!
– Так и я – про это, а ты сиднем сидишь.
– Не все так просто, Вадик… Писатели – пророки современности. Политики и рекламисты – шаманы. Артисты – кликуши и юродивые. Ты мне – в какое кодло определиться предлагаешь? – мой угольщик неопределенно пожал плечами… – Писать, Вадя, надо так, чтобы читатель, беря в руку любую чужую книгу… любую – заметь! Сразу вспоминал о тебе. Чтобы ему – все остальное, кроме тебя – казалось пресным, выхолощенным и безвкусным. Надо не просто писать, а рубить текст так, чтоб с самого ошметки летели. Чтоб с твоей открытой страницы мощью – пёрло! Чтобы – сносило, твоим потоком! Быть яростным, пронзительным и смачным, как кусок сырого кровоточащего мяса по сравнению с распаренной без соли и перца белой рисовой крупой. Понимаешь?
– Конечно… Точно, как ты говоришь! Себя – послушай…
– Это еще не все… Все пишущие, грубо говоря, делятся на две когорты: мыслители и живописцы. Я – художник, иллюстратор, но не мыслитель. Мне нечего оставить в истории.
– Хорошо. Расскажи про Афган, ведь, наверняка, есть же что.
– Есть. Но это – мое. Святое… Себе оставлю.
– Ну, ладно. Другую тему возьми, или, может ты, Кирилл, какое открытие сделал в своем пиаре – сколько лет уже пашешь, вот и написал бы серьезную книгу…
– Открытие фундаментальных принципов такого явления, как онанизм, очень многие, дорогой, делали самостоятельно, исходя из чистой эмпирики, а не с подачи продвинутых товарищей. Правда, по непонятным причинам, никто этим, поистине эпохальным – для личности открытием, учитывая возраст исследователя, почему-то не гордится. Странно, не правда ли? Так и с пиаром! Нащупал что-то – дрочи втихаря… на кой – делиться?
– Тяжело с тобой, Деркулов, общаться. У тебя так много всегда, и сразу – о главном. Грузишь ты…
– Может быть. Только вот, прости Вадик, хоть убей не пойму, смысл – говно по трубам гонять? Ты же не девка, чтобы я к тебе прибалтывался.
– В круговую прав. Чужая жизнь – потемки. Просто непонятно мне. И обидно за тебя…
– Обидно, Валентиныч, когда нечто ценное, чем ты сильно дорожишь, вдруг превращается в ничто. Знаешь, как в борьбе говорят – провалился. Пошел на торс, а его там – нет…
– Ты про войну?
– И не только… Знаешь историю, как я преподавателем на Стасовой кафедре один раз заделался? Целых девяносто пять минут – продержался на новой работе!
***
– Кто нибудь возьмет трубу?! Ведь – тебя же! Наверняка, этот, как его… а, вспомнил – Здасьтеглашуможно!
– Па!!!
– Ладно, ладно… шучу.
Дочь с видом триумфатора, разворачивается к моему компу:
– Вас-с-с! Станислав Львович…
Вот кобыла вымахала! Надо заканчивать с волейболом. Подтверждает КМС, в Крым на летние сборы и – нафик с пляжа. Учеба – важнее…
– Да, Стас… Хорошо!
Через час пили кофе в кабинете декана факультета журналистики восточно-украинского национального университета. Дружба дружбой, но мне решительно не нравилось его предложение.
– Стасище, я все понимаю, но ты, сам знаешь, как за другими – концы заносить.
– Чего там заносить?! Тебе надо отчитать всего четыре лекции. По два часа – в неделю. Триста баксов – как с куста! И меня выручишь…
– Я институт закончил двадцать лет назад. Педагогику помню лишь в виде страшного сна, как мы после сдачи на лестнице портвейн "по бульбочкам" в кружки разливали. Помнишь?! Не преподавал ни дня. А ты предлагаешь прочитать четыре лекции "о чем попало" последнему курсу журналистики. На "ТОП" [101]– сходи, на их форум! Они, в стремлении себя показать, мертвого затрахают…
– Отлично! Ты – культовый автор, убойный чернушник, герой последних избирательных кампаний. Им будет интересно! До Витиного возвращения – окно закроешь. Идея этого факультатива и так хлипенькая – подвесить на месяц – издохнет.
– Может оно и к лучшему…
– Ну, тут не так просто. Да и поддержать – неплохое, по задумке, начинание.
– Прекрасно! Вот, кто первый взял в рот, тот пусть и досасывает! Я ж тут – рядом не валялся.
– Елы-палы, Кирилл, не парь мне мозги! Четыре раза, по два часа – по субботам, триста зеленых – в кассе, с меня – кабак. Всё, о чем тут спорить?!
– Я, брат не торгуюсь… Просто не представляю, что я им буду два часа втирать так, что бы меня вонючими носками не закидали.
– Фу! Нашел проблему! Напишем объявление, тему обозначим… м-м-м… "Факультатив Кирилла Деркулова: Прикладные технологии черного пиара в современной журналистике Луганска".
– Стас! Издеваешься?!
– Нисколько! Вдумываться никто не будет, зато придут – все пять курсов. Ты им расскажешь четыре байки – по одной на лекцию, про то, как ты смешивал с дерьмом звезд местного политбомонда. Потом пообщаешься с аудиторией остаток времени – тебе же никто два часа по секундомеру отбивать не будет. Язык у тебя подвешен, не чета им. Да и общие темы есть. На пятом, как раз внучок Пузана учится – вот ему будет интересно послушать.
– О-о-о! Скандала не боишься?
– Какого, Кирьян?
– Ну, вдруг, по окончании, встретит меня пяток здоровячков с арматурами и обрезками труб – сатисфакцию, так сказать, за разодранное на британский флаг гузно папика – взыскать!
– Не ссы! Отсидимся в моем кабинете, брат!
К концу первого часа аудитория стала заметно терять интерес. В устах практика, теория звучит не шибко убедительно – все ждут иного: поработавших в деле, реально апробированных методик с примерами из жизни. Лады – переводим стрелки…
– Давайте, теперь, рассмотрим, в контексте реальных условий, тезис об универсальной эффективности технологий воздействия на общественное мнение. Далеко ходить не будем – город Луганск… – по залу, рябью, прокатился ветерок обострившегося, вдруг, внимания: – Вы, как будущие профессионалы, должны немного напоминать револьвер и не только в смысле убойности. Помните его устройство? Барабан с патронами? Так и у вас, вне зависимости от места работы и приложения ваших знаний, должен быть всегда заряженный барабан. Полный набор! На каждую поставленную задачу – свой патрон. Готовый заранее. Так сказать, домашняя заготовка. Сколько потенциальных задач, столько и заполненных гнезд. Это – понятно?
Воронка зала ответила утвердительным мычанием. Ничего, сейчас растолкую…
– Вот мы и возьмем один такой патрончик и попробуем, здесь и сейчас, создать подобную универсальную заготовку… Представим, что вам, или тем, на кого вы работаете, необходимо продвинуть на рынок новый брэнд. Как продвигать – отдельная песня. Но, как я вам сегодня уже рассказывал, любое продвижение – вопрос комплексный, состоящий, грубо, из двух составляющих: "плюс" и "минус". Так и здесь: свято место пусто не бывает. В той нише, куда вы захотите поставить свою новенькую торговую марку, уже кто-то сидит. Отметьте, я сейчас специально не разделяю понятия "брэнд" и "торговая марка", хотя это вполне самостоятельные вещи. Упрощаем. Итак, понятно, весьма привлекательна идея: освободить, так сказать – зачистить территорию. Для подобных мероприятий и существует такая редкая тема, как "брэнд-килинг", или убийство чужого брэнда. Любой, кто будет в таких вопросах разбираться серьезно, быстро станет очень богатым человеком…
Последняя фраза еще более оживила моих слушателей. В середине зала мелькнула поднятая рука…
– Да?
– Вы говорите о выборах, или о товарном маркетинге?
– Я – иллюстрирую. И повторяю, что разницы нет никакой. Законы – одни и те же. Дабы – проще, предлагаю взять совершенно конкретную торговую марку Луганска и смоделировать процесс ее ликвидации силами классического падлик-рилейшинза [102]. Вводные: предельная простота – никаких презентаций на околоземной орбите – и минимальный бюджет, а для чего – расскажу позднее. Выбирайте клиента ликвидации!
Зал зашумел и заволновался. Послышались выкрики. Наконец, через пару минут толкотни, смеха и шуточек – дождался…
– Отлично! Луга-Нова! Подходит. Наш местный водочный брэнд. Типичный региональный производитель. Ориентированный на пролетариев слоган: "Наша водка – мастерству не помеха", и, без числа, каждым, кому не лень, копированная, напрочь лишенная изыска идея мессаджа: "Лучшая водка с 1896 года". Объем выживания завода – пятьдесят тысяч декалитров в месяц. Погнали! Ваши предложения?
Аудитория поначалу зависла. Пошел шепот, какая-то возня, но очевидно – народ загорелся. Пора бы уже и вмешаться, но тут на помощь пришел сидевший скромной мышкой, под самым потолком Кравец:
– Кирилл Аркадьевич! Вы, наверное, имеете в виду – дискредитировать старейшую торговую марку Луганщины?
– Именно это, Станислав Львович! Вопрос – как дискредитировать? Разговор – о технологии! Какие предложения от аудитории?
На третьем ряду, прямо по центру, лениво, с каким-то ломаным вызовом поднялась рука.
– Да?
– Дать бабла директору, пусть закроется…
– Для начала, молодой человек, неплохо было бы встать, представиться, а уж потом выдавать на гора свои предложения…
Извиваясь всем корпусом, юноша поднялся и назвал одну из самых известных в городе фамилий. Ну, здравствуй недоделанный отпрыск дорогого Пузана. Хорош, красавчик, ничего не скажешь. У нас во дворе таких вместо "здрасьте" молча били в рожу. Модные штанишки от кутюр, притуленная рубашечка на выпуск баксов так за триста – весь мой месячный гонорар – волосенки по-модному выкрашены, что у девочки. Весь такой гламурно-прилизаный, голубоватый. Да и слишком уж характерная худоба у тебя, сынок… никак, чадушко, на колеса присел от вселенской скуки и пресыщенности? При этом хилые ручонки оттопырены от корпуса, словно у культуриста, широчайшими спины подперты. И, в придачу, локти назад развернуты и выпирают парусом, как и грудь – колесом. Прямо летит по жизни, корвет успеха. Больше всего же раздражало надменно-презрительное выражение наглой, вседозволенной рожи. Ну-ну… не боись. Совсем чуток придушу – маленько – чтоб Стаса не задеть…
– Очень хорошо. Теперь давайте внимательно рассмотрим ваше предложение… Для начала, никаким, как вы изволили выразиться, "баблом" завод не закрыть, там слишком много ртов сверху. Во-вторых, подобные затраты – не соизмеримы с ограниченным бюджетом, который мы выставили сами себе в качестве условия поставленной задачи. В-третьих, "дать денег" – ну никак, даже с натягом, не является пиар-инструментарием, ради которого вообще сам тренинг затеян. И последнее – вы, молодой человек, зачем так надулись? Не надо так напрягаться! Выдохните, а то пукните, ненароком, над вами смеяться будут…
Зал – рухнул. Внучек попытался было открыть рот, но все его потуги потонули в грохочущем гоготе. Кравец уткнулся лицом в ладошки и, непонятно – то ли плакал, то ли хохотал. Даже окружение моего пациента и то ржало во весь голос. Уйти дытынке тоже некуда – ряды забиты. Пришлось налиться пунцовой злобой и молча сесть на свое место.
Вендетта длится дольше избирательной кампании, дорогой мой Пузанчик, а ты мне так и не поверил. Еще, уважаемый, учти, что я тоды – восемьсот баксов всего получал. Представь, что бы я с тобой за штуку-полторы сделал бы! А?!
– Все – хватит! Давайте серьезно! Будут внятные предложения?
В вышине колодца мелькнула и вновь упала нерешительная рука.
– Слушаю. Смелее, розгами здесь не секут!
– Попробовать договориться с тем работником, кто разрабатывает рецептуру… – назвавшись, пролепетала прозрачная деточка…
– Не совсем верное направление, но уже значительно лучше! Очень хорошо! Объясняю, почему – не подходит. Первое. Это не пиар технологии. Нас, традиционно, обвиняют в клевете, личном оскорблении, подрыве деловой репутации, на худой конец, в нанесении морального ущерба. Подкуп должностного лица – не наше кредо, это – к политиканам… – зал откровенно веселился… – Кроме того, предложенное вами – диверсия на будущее, в перспективу, а нам надо – прямо сейчас… Хорошо, первая ошибка – показываю. Вы начали рожать креатив до постановки задачи. Всё же начинается – с цели. Понимаю вашу горячность, сам такой, но надо – внимательнее. Вы так рванули со старта, что даже подсказку не заметили. Ведь я в самом начале сказал про пятьдесят тысяч декалитров выживания. То есть – объем производства, ниже которого завод выпускать не может – не рентабельно. Работа – в убыток. Следовательно, на что должна быть направлена программа дискредитации торговой марки?
Народ – повелся. Вполне осмысленная работа! Голоса и руки со всех сторон…
– Правильно! На отказ от покупки. Два-три месяца запредельного падения продаж, и завод встанет. Пока кредиты, пока запустились – ниша занята. Чтобы отбить назад – нужно время, деньги на продуманные, а не как сейчас – с фонаря, рекламные кампании, а также серьезные интеллектуальные подвижки, которыми завод, доселе, не блистал. Итак: цель – потребитель. Кто у нас – целевая аудитория? Как в ваших учебниках стало принято писать – таргет гроуп? Правильно: олл пипл – все люди. Каждый! Это очень важно. Наше решение, соответственно, должно работать на любом уровне интеллекта, культуры, пола, образования и социальной среды. Значит оно должно быть каким? Конечно! Универсальным – раз, простым, как "мама" – два и…? и…? – зал замер… – Действующим на подсознание! Суггестивно, как и всякий добротный мессадж! Только через подкорку можно сломать массы и погнать их в стойло! Вы же будущие журналисты, пиар – ваш хлеб, ну не заставляйте меня тискать прописные истины, друзья!
Застрочили в тетрадях. Отлично!!! Глянул вверх. Стас – сияет. А ты думал?! Я тебе не Витя твой убогий! Поехал он кандидатскую защищать, историк хренов. Для него, что Марья Искусница, что Марфа Посадница – одного поля ягода… зато кандидат наук. Приди ко мне в газету и наколбась пару вменяемых полос – сам увидишь, чего твоя кандидатская стоит…
– Итак! Вначале – сама фишка, идея, потом, транспорт по доставке народу – в уши. Слушаю предложения!
Вот это я понимаю, работа аудитории! У нас такое только у Зоси случалось. Ну, так то – предмет намба ван. Да и есть где в истории покопаться! Каким боком не поверни, все на правду похоже… Наконец прозвучало нужное слово – "нагадили"…
– Стоп! А, ну-ну, вы, девушка! Что вы сказали, повторите!
– Рассказать, что гадят в чаны с продукцией…
– Отлично! Просто – замечательно. Молодец! Откуда идея?
– Да просто, пришло в голову…
– Просто не бывает. Вспомните, где и когда вы слышали о том, как испражняются в продукты питания?
Сидящий рядом парень неожиданно выдал с места:
– На сахарозаводах отливают в сахар!
– Отлично! Есть такая байка! Еще?…
– Говорят, когда-то сифилитичную бомжиху утопили в бочке с квасом, а люди из нее пили три дня… – раздалось с другого конца.
– И такая легенда существует, причем, в каждом городе. Вернее раньше была – умерла вместе с желтыми квасными бочками. Еще?…
– Бабки в горячих семечках – ноги парят, а потом продают!
– Правильно, и такой трёп, ходит…
Народ – разошелся, пошли и вовсе фантастические проекты про убитых животных и вакханалии извращенцев.
– Стоп! Хорошо… Нам, собственно, особый изыск и правдоподобные подробности только вредят. Больше повода поймать себя на обмане – наша история-то, чистой воды – поклеп. Правильно?! Итак, на заводе "Луга-Нова" в очередной раз поймали ссыкуна… Или – серуна? – зал опять лег… – Ну, то надо подумать… Не важно! Главное, мол, всем ясно: обыденное дело – справлять нужду в чаны со спиртом. Букет настойкам, так сказать, добавлять. Камбродская [103]аромотерапия! Дело, без вариантов, втихаря замяли и, заметьте, – как всегда! Это надо обязательно отразить – хорошая деталь. Гаденыша – уволили. С генерацией слухов тоже, несложно – дело техники: десять тысяч листовок на ризографе – копейки по себестоимости, потом несколько публикаций – наезды на завод, его руководство, заводскую "крышу", местные власти, "опровержения" – ясное дело, как без них; сверху – десятка два болтунов на рынках и в маршрутках да забить все форумы с призывами к флеш-акциям и прочая интернет движуха… Весь предлагаемый инструментарий распишите мне к следующей лекции. Конкретно – по охвату, численному составу исполнителей, размерам публикаций, периодичности и продолжительности информационных волн. Давайте, сегодня – пока время есть, решим самое главное. А, что у нас самое главное?
Аудитория включилась без остатка, все пишут, глаза горят, отлично! Не зря, однако, пять лет штаны просиживал. Эх, какой педагог во мне умер! Такому – наших деток не всякий учить возьмется…
– Самое главное у нас…
Я выжимал последнюю паузу… Барабанной дроби бы сейчас да вопля "Але!"…
– Ну, настроились на последний рывок – собрались… Ну! Через "что" работает наш механизм воздействия? Как мы сформируем жесткую взаимосвязь между самим именем торговой марки "Луга-Нова", всей продукцией, выпускаемой под этим брэндом и крайне негативным ассоциативным рядом – на уровне физического омерзения и отвращения? Чем мы весь этот комплекс, по сути, реально вбиваемого в подсознание потребителя на грани физиологического рефлекса – будем формировать? Не слышу? – наконец в замершем зале раздался слабый голосок:
– Креативом?
– Отлично! Конечно – решение должно быть креативно… Но – что за решение?
Через минуту всеобщего гомона прозвучало волшебное слово: "Слоган"…
– Конечно же – слоган! Что же еще?! Смотрите… Нам надо вшить в ударную, запоминающуюся и хлесткую формулу мощный ассоциативный образ, который позволит имплантировать в подсознание потребителя – тысяч и тысяч, совершенно разных, непохожих друг на друга людей – четкое и однозначное ощущение: "Какая мерзость"! И не просто, а намертво связать его с торговой маркой, с "Луга-Новой". Итак, варианты…
Время моей лекции давно вышло, но, как в профессии принято: валить – так наповал. Ждал… К пятой минуте вышли на почти похожий вариант. Золотую пальмовую ветвь отдам вот той девчушке, она уже второй раз хорошо выступает…
– Стоп! Отлично! Вот девушка да, да – вы! Очень хороший вариант! Главное – работающий! Я, с вашего позволенья, чуток подправлю и у нас получится формирующий слоган: "Луга-Нова" – стошнит любого!".
Аудитория, хоть и была уже близка, но такого конкретного убоя не ожидала. Зал вначале на мгновение замер, а потом обрушился громом смеха, оваций и визга.
– Тиша, тише… Садись. Умница! Поздравляю – всех! Приятнее всего в нашем случае, знаете что? Маленький бюджет проекта! Почему – маленький? Потому, что ваш гонорар, за подобную пиар диверсию, должен быть более чем просто солидным! Посчитайте стоимость освобожденной рыночной ниши, умноженном в своем ценовом сегменте на число потребителей и выжираемый за год литраж да попробуйте представить себе процентиков так – всего лишь – пяток! Считайте сразу в неувядающей зелени шкурок убитых енотов. А, каково?! Мне тоже – понравилось! На следующую субботу попрошу: расписанную методологию и, в обязательном порядке, в виде – программы, как предложение клиенту. Победитель получит, не скажу – какой приз. Сразу предупреждаю: требую самого краткого и простого, но не в ущерб пониманию сути проекта, изложения. Всем – спасибо за активную работу. Был рад знакомству с будущими коллегами. Удачи!
Студенты стали расходиться. Меня окружила немаленькая толпа. Знакомились: обыденные, ничего не значащие фразы, рукопожатия, утрированные восторги.
Подошел и убитый позором внучек. Он еще и косолапит! Впрочем, у них это сейчас – модно. Юноша извинился… С ума – сойти! Видать, ему нужна реабилитация. Хорошо, значит Пузановские метастазы "Патриарха Луганщины" еще не полностью проросли сквозь молодую душу. Приобняв пацаненка, дружески потрепал за плечо. Просветлело изнутри, наше несчастье. Улыбнувшись, даже самый говенный человечишко – становится чище и лучше. Ну, или менее отталкивающим, как минимум…
Краем глаза замечаю стоящую поодаль девчушку. Ждет меня, однозначно. Внешне более чем привлекательная юная особа, знающая себе цену и имеющая полный набор возможностей, чтобы подчеркивать её всеми, имеющимися в индустрии красоты, ресурсами. Сегодня что – день бубновых деток губернской номенклатуры?
Киваю головой: "Иди сюда, солнышко". Подошла. Молча встала, выбрала паузу и, когда очередь желающих приложиться к телу прославленного скандалиста немного рассосалась, попросила: "Вы можете уделить мне пять минут личного времени"?
Сели прямо здесь же, в аудитории.
Первый вопрос не предвещал ничего выдающегося:
– Вы говорили о воздействии на общественное мнение. Скажите – это касается отдельных людей?
– В смысле?
– На одного человека пиар действует?
– Ну, конечно. И в целом – на группы, и по отдельности – на индивидуума. А, простите, какова цель вашего интереса? Вы, собственно, о чем?
– Цель… хорошее слово… – девочка на какое-то неуловимое мгновение погрузилась в себя… – Вы, знаете, Кирилл Аркадьевич, у меня в жизни есть серьезная цель. Но я никак не могу ее добиться. Послушав вас сегодня – хочу уточнить.
– Что именно?
– Поможет ли мне ваш пиар в ее достижении…
– Ну, он не "мой", вообще-то. И, разумеется, смотря чего вы добиваетесь… – меня откровенно забавляла эта смесь детской наивности и жесткого прагматизма, особенно касаемо такого предмета, как программируемое воздействие на массовое сознание.
– Цель… Выйти замуж за Артура!
Мои мозги заклинило, словно в критическом моменте какого-то идиотского реалити-шоу: "А теперь – рекламная пауза"! Дите, как ни в чем не бывало, продолжало невинно лопотать. Эмпатия там – и рядом не пролетала. Деточка с пупушка привыкла слышать и воспринимать только себя. Чем ей можно помочь? Удочерить, что ли?! Я тупо сидел и слушал. У меня сложилось мнение, что ей нужен был не журналист, и не специалист технолог, а просто рядовой умник, но – само собой! признанный местным клубом пикейных жилетов у которого можно свободно поплакаться на широких грудях.
Как оказалось, Артур – глава институтских плейбоев. Сын не менее известной фамилии, чем схлопотавший сегодня по розовой попке внучок. Избранник, якобы красавец, умница и вообще герой по жизни. Если бы не моя застарелая бубновофобия, хоть самому – сватов засылай!
Оказалось, не взирая на сопливые года, мальчик известен не только, как заядлый бабоукладчик, знаток клубной музыки и завсегдатай лучших заведений, но и как прославленный городской драгстер. Интересно: когда он успел им стать – водительские права на автомобиль с восемнадцати, если я ничего не путаю. Ну, понятное дело – донам законы не писаны. Это те самые красавцы, из-за которых я вновь, до судорог, возжелал заиметь СВД. Когда нибудь, честное слово, мое терпение лопнет – выйду, сыпану гвоздей на дорогу. Достали они – гонять ночами по Буденного, как раз от перекрестка университета и, мимо моего дома, до "полтинника" [104].
Наша красавочка (представилась как Энджел: мамка, не иначе, в детстве "Анжелики" насмотрелась, а потом, будучи постарше, закрепила юные грёзы полным собранием сочинений на единственной в доме книжной полке) крутится в группе поддержки вокруг Артура и его окружения вот уже второй год. У них там что-то вроде девичника: общество разбитых сердец, тире, походный гарем. При всем своем старании она никак не может добиться должности постоянной пассии.
Нашу исповедницу – понесло. Я был, ни секунды не стесняясь, прямым текстом посвящен в историю двух, как Энджел выразилась, "быстреньких перепихонов" с Артуром на каких-то домашних вечеринках и ее попытки взять быка за рога в одном ночном клубе, где она, опять же, по ее образному выражению, прямо на танцполе "поласкала его ротиком".
И смех и грех, прямо какие-то внутрикорпоративные игры с элементами невинного блядства. Надо будет последнюю лекцию в серии посвятить теме: "Промискуитет, как популярная поведенческая модель карьерного роста".
Что я мог ей посоветовать? Чего, вообще, в таких обстоятельствах, стоит любое мнение извне? Конечно, можно прямым текстом рассказать, что она – безмозглая дура, сопоставимая, по уровню интеллекта и функциональному предназначению с резиновой секс-шоповской куклой. Что вокруг есть тысячи достойных парней, которые ради ее красоты будут готовы взвалить на себя крест пожизненного каторжного труда по наполнению ее пустышки хоть каким-то полезным содержанием. Естественно, эти ребята не носят прославленных городских фамилий, но их внутренний мир несоизмеримо богаче и глубже, пусть престижных и дорогих, но при этом откровенно убогих интересов ее избранника. Только как всю эту лавину понятий и эмоций, возникающих на подобной теме, загрузить на крошечную дискетку в ее черепушке? И как при загрузке системы не вызвать коллапса всей высшей нервной деятельности у этой, наверное, доброй и очень симпатичной болонки?
Поговорили… Закончили на ничего не стоящих фразах. Единственное, что я ей посоветовал из внятного: заняться собой, в смысле – своим будущим – учебой да повнимательнее посмотреть вокруг себя. Привел пример схлопотавшего сегодня отпрыска, тоже, по слухам, весьма крутого мэна из местной тусовки. Призадумалась. Ну, и – слава Богу. Хоть – что-то…
Пока я общался с Артуровой воздыхательницей, Кравец, в свою очередь, имел весьма непростой разговор с ректором. Внучек оказался все же большей сволочью, чем мне показалось в момент показательного примирения – успел настучать дедушке. Что он там ему рассказывал, осталось за кадром, только находящийся на очередном подъеме не только забронзовевший, но уже и вызолоченный с кормы языками камарильи Пузан не упустил случая поквитаться со старым приятелем. Вот, сразу видно – старая школа… Ну кто, спрашивается, из новой формации в состоянии родить фразочку: "Почему в нашем ВУЗе сегодня этот, так называемый, журналистишка – изгаляется"? Каково?! "Нашем ВУЗе"! Сейчас – заплачу: он "машик" [105]закончил уже будучи руководящей комсомольской шишкой, причем заочно и заглазно – появился, небось, лишь на вручение диплома… Мурло свинячье!
Когда на Стаса, вдобавок, с другой стороны, упало веское: "Всё! Достало меня это козлоскакание!" – его терпение лопнуло. Пять минут ора и Витин проект благополучно протянул ноги.
Больше распинаться перед молодыми покорителями клубных вершин, рекордсменами уличных гонок и их преданными фальшивоминетчицами – мне уже не пришлось. Буквально через месяц – началась война…
***
Поскреба, привалившись спиной к пыльному боку своей "Нивы", посапывал в чуткой полудреме. Поперек колен, под гнетом тяжелых ладошек потомственного горняка, бодрствовал полуавтоматический Браунинг. Красивый финн, почти до самого торца рукояти утонув в мягких ножнах, косо свисал с груди на ремне нашейного подвеса и зорко поблескивал бронзой оголовья по сторонам.
Костлявые Вовины гачи, в сандалиях поверх позорных носков, на полметра торчали из дедовских "Жигулей". Чуть ниже, забурившись в траву, съехал приклад двустволки. Еще зацепит во сне, ненароком – беды не оберешься. Пришлось подниматься – будить… Он еще и очки на ночь – в футляр прячет! О-о-о!!! Ты бы, паря, комплекта ради – пижаму одел! Прибрать к себе ружьишко, что-ли, ему оно – на кой!?
Дёмины клоны, беззвучно переговариваясь, словно стайка пираний, попарно плавали кругами по периметру лагеря. Их шеф, отцом прайда, щурясь от бесконечного табачного дыма, сканировал обстановку с вершины капота папиного крейсера.
Обитатели наших машин замерли, провалившись в удушливую, настороженную ночь. Лишь изредка раздавались слабые скрипы и невнятное, выдававшее присутствие людей, предательское шебуршанье. Единственный, кто решительно презрел всякую звукомаскировку, был Светкин красавчик: завалившись на спину и бесстыже раскинув ноги – вывалив богатое хозяйство небу на показ – булькая и причмокивая соплями, смачно выдавал курносиной одну руладу за другой; да еще, временами, поскуливал и, загребая, сучил лапами – не иначе, или суку кроет, или бесится с пацанятами во сне.
Выдававшаяся на глубоком черном фоне слабыми мазками мышинно-серого, безмолвная лента очереди, юркой змейкой уходила за поворотом под холм. Там тишина и вовсе становилась откровенно давящей. Хоть бы зажигалкой кто-то чиркнул, что-ли?!
Небо, притушив звезды, затягивало невидимой пеленой. Луны, понятно, и не намечалось. Народ суеверно грешит на полнолуния. Ха! Там – светло! Безлуние – вот где мрак кромешный! Да и киношные страшилки просто чудные сказочки перед святками: вы на приграничных гоблинов гляньте – вот где настоящие исчадия ночи.
Шакалья пока неслышно. Неужто ухайдокались? Два "Урала" так и остались с вечера на вершине холма – пасут безразмерную колонну. Остальные – нетопырями растворились в степи. Ни отблеска костерка, ни голоса. Уже два ночи – глядишь и пронесет до утра…
Мои, посапывают на заднем сидении. Можно разложить сидушки, но они сами отказались. Я, понятно, не против – разок и сидя переспится. Мне же по тревоге, – только ухватившись за баранку, ввалиться на переднее да ключи крутануть. Девчонки намучались за день. С рассвета – езда черепашьим ходом, жара, плюс общий стресс бегства, оружия, военных вокруг, да, напоследок, ублюдочный движняк: хоть и не оранжерейные у меня кобылки да только скопом всего – дюже чересчур для любых.
Сел возле водительского колеса, облокотился спиной на теплый капот, затянулся одногорбым. И ведь – хорошо-то! Турки, сволочи, хороший табачок делают, не отнять. И духота середины лета уже не особо досаждает: ветерок когда-никогда по лицу прошелестит, под отлепленные липучки броника – пахнет. Да и попустило…
Ясное дело, в уме на всевозможные варианты, прикончил раз десять дневного выродка. Только, ежели с самим собой – разбираться по-честному, то, по-любому, получается, что Дёмин выход – лучший. Начни рубиться – выхватили бы и мы. Пару дурных очередей, тупо – вдоль автомобильных крыш, и все – вилы! вытаскивали бы потом из машин окровавленных мамок и деток. И ради чего – пяти приморенных недоносков?! Ну, ничего… Как менты и предлагали – клыки оскалили. Пусть – приценятся…
Поплыл… Из дурного сна с какими-то конными лавами, мерцанием сабельной стали над папахами и грохотом разрывов, я вырываюсь в душную реальность рева моторов и багряных всполохов костров. Казалось, провалился на мгновение, а тут уже Валтасаров пир – в полном разгаре… Как же я это так?!
Буквально у дороги пылают три костра – облитые бензином тракторные покрышки "домиком". Ближайший – в пятидесяти шагах от нас. По подсвеченной трассе свободной встречной полосы и незанятом куске обочины, в оранжево-багряных сполохах, мечутся ревущие машины – показательное моторалли для парализованных ужасом зрителей. Правила непонятны да, скорее, их вообще – нет. Просто – выкобенивается сволота: люльку задрать и на двух колесах пройтись да так, чтобы третье – по окнам замерших машин прокатилось, на дыбы поставить те, которые без колясок, просто ревя моторами – обдать копотью потенциальных жертв. Не просто ублюдки веселятся – с прицелом: демонстрируют свою многочисленность, силу, уверенность – полное, тотальное превосходство.
Меж машинами шныряют одиночные тени. Явно – не беженцы. Незримая облава все ближе и ближе к нам. Обкладывают. Несколько раз отчетливо слышу вызывающе сиплый базар Сявы. Аборта кусок! Этот выродок у них действительно – главный. Со всех сторон выкрики, убогая, но пропитанная нечеловеческой злобой, матерщина, пьяные визги и рыгот.
Нечто запредельное. Причем, воспринимаю так не из-за недавнего сновидения – нет. В разыгравшейся вакханалии есть нечто такое – босховское, что-ли, инфернальное: чадящие смрадом, потусторонние блики пламени, рев неживого металла, заполошное метание слепящих фар, звериный визг обдолбленной мрази. Картины воплощенного ада. Дантовы видения…
Мы – подрываемся, приседаем за передками, скидываем оружие с предохранителей. В машинах уже в голос скулят ребятня и бабы. Всем страшно… Мне, не столько, даже, за себя – хотя адреналин уже в глотке стучит – а за своих. Со мной два ствола и опыт прошлой войны за пазухой. Уже умирал – знакомо. Остальным в нашей колонне, им-то – каково?! Да и девчонки, как гири на ногах. Словно война на два фронта: начнется месиво – что делать? Ублюдков валить, или своих из-под огня выволакивать?
Там и вовсе посказились – ко всему еще и в воздух лупить принялись. Фейерверка зверью, никак, захотелось: поливают длинными струями трассеров с двух пулеметов на холмах да в середине очереди щедро садят с "калашей" и ухают с обрезов. И неспроста ведь, суки, гремят… Ведь действует же – по себе чую! Ощущение, что они – везде, их – масса: окружили со всех сторон и уже в середине наших порядков. Что уж там про нервы говорить: отовсюду слышно, как в голос воют женщины и дети.
Подтягиваюсь к остальным. Тут командует Демьяненко…
– Кирилл и Вадим Валентинович – держат зад. Вы оба, вместе с Вовой – передок. Остальные – посередине. Если сунутся – гасите в упор. Сразу! Никаких разговоров. Мы из центра – бьем пулеметы. Весь народ, прямо сейчас, – под днища. У кого есть броники – укрывайте… Всё! Пошли, пошли, пошли!!!
Мои под "симбул" ныряют молча. Малая тащит с собой два контейнера. Мне уже не до кошек. Укрываю бабский батальон двумя развернутыми пончо, снятых с окон бронежилетов. Глашка явно заторможена. У Алёны ужас из глаз переливает через край. Ну, что им сказать… Молитесь!!!
С первыми лучами рассвета – прорвало. В тридцати метрах от головного Круизера слышится хруст выбиваемых окон и отчаянные женские крики. Шакалье всей стаей, словно с краев паутины, как по команде, кидается в центр. Вокруг машины нарастает шум схватки. Кто-то из нападающих начинает судорожно расстреливать в воздух магазин за магазином. Твари! Точно – у ОМОНовцев подсмотрели: те – тоже глушат при штурмах – подавляют волю атакуемых.
Отчаянный женский визг перекрывает грохот Калашникова. Возня растягивается на смежные участки. Сквозь дикий гам прорываются узнаваемые плюхи ударов. Кого-то ногами растирают по асфальту. Словно в мясную тушу бьют.
Вдруг по ушам рвёт гром дробового дуплета. Женский визг на миг зависает и сменяется каким-то не людским – животным, утробным ревом отчаянья. Это не в тело, это в душу – выстрелили.
Больше отсиживаться я не могу. Встаю и рву к месту бойни. За мной стелется приземистая тень Поскребы. Мельком вижу его глаза – то, что надо, сейчас…
Над самым ухом звенит яростных рёв Демьяненко:
– Назад! На место! Приказа не было, мать вашу за ногу! Стоять!
В плечи и в шею вцепляются четыре цепкие руки. Мои девки… Ну, как вы – не вовремя! На Вадика наседают трое его домашних. Вместе с Валерой подлетают чекисты – перекрывают путь. Вижу по взглядам: сунусь – получу, с приклада, в пятак. Ребята конкретные, это тебе не мусора пластилиновые.
– На хер! Надоело! Сколько – слушать? Там людей рвут!!!
– Кирьян! Угомонись! – глаза Демьяна искрятся бешенством… – Или я тебя, по дружбе, лично угомоню. Хочешь – ногу сломаю, шоб ты не рыпался?! Они тут каждую ночь куражатся. Отведем своих в Ростов, лично пойду с тобой – зачистим территорию. Хочешь?! Обещаю! Но не сейчас! Понял! Не сейчас!!! – кинул моим… – Заберите его…
Поскребу всей семьей тащат назад. Сзади него семенит бабка и гневно шипит ему в спину. На ее руках, в крике, заходится пацаненок. Видать, жена и внук – дочь с зятем – висят на руках.
Местные тремя небольшими группами отрезают свалку от нас и остальной очереди. Остальные курочат машину. Еще дальше, за разрываемым седаном, какой-то мерзкий шум. Я догадываюсь "что" – там, но знать точно – уже не хочу…
На одном плече бьется Глашка. Все накопленное за сутки – вылетает истерикой. Никогда она так не выла, даже маленькой. Моя вцепилась дикой кошкой. Того гляди рожу мне разнесет. Глаза – белые. Снизу-вверх, орет в лицо. Что-то, про "не пущу"… Не пустит – она! А как теперь жить с этим?!
В шесть утра свалили последние дозоры, лишь прямо по курсу на холме в сотне метров – остался вчерашний "Днепр". Только пулеметик прибрали.
Через двадцать минут тронулись навстречу границе, и мы. К раскуроченной ночью машине не подходили. Там и без нас хватает сострадальцев. Да и толку? На меня нашло какое-то озлобленное отупение. Просидел до самого старта под своим колесом. Ни с кем не разговаривал. Не хочу… Алёна, задав пару безответных вопросов, заглянула мне в глазки и больше не приставала. Малая тупо не вставала с заднего сидения до самого "поехали".
Я, как и вчера, шел предпоследним. Проползая мимо, хорошо рассмотрел поле битвы…
Вокруг раскуроченного сто двадцать четвертого "Мэрса", втоптанным в пыль мусором, раскиданы кучи шмотья. На краю, в центре этой свалки – у раскрытого багажника, навзничь лежит мужик с синюшно-серым, уткнутым в гравий, лицом. Ноги, пятками врозь, поджаты к животу. Одна рука придавлена корпусом, вторая – вывернута вверх скрюченными, почерневшими от крови пальцами. Видно, что получив в живот заряд картечи, мужчина, тяжело умирая, греб ими по асфальту. Когда-то белая рубашка и светлые летние брюки превратились в рванину. Перед тем, как пристрелить – били…
На земле, поодаль, прислонившись к скосу обочины, застыла немая пара. Почерневшая, расхлыстанная женщина, лет пятидесяти, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе лежащую на коленях девушку. На голове белыми пятнами зияют вырванные клоки. Заскорузлые волосы взбиты колтуном и закаменели от крови. Повернутая к дороге часть лица – свезена и застыла коричнево-черной коркой. Дочь, судя по судорожной, мертвой хватке в обрывки материного платья – жива, но выглядит – трупом. На правой ноге, у самой её щиколотки, повисло грязное матерчатое кольцо. Как-то неосознанно, по наитию, без осмысленного желания, я, содрогнувшись, вдруг понял "что" – это… Трусики!
Тут, ознобом по телу и жаром в лицо, доходит: это – Зеленские… Я их знаю! Ну, конечно… Они! Оба – врачи. На земле, наверняка, Михаил Борисович. Прекрасный доктор, хирург полостник, без блата – не попасть. Она – известный детский ЛОР. На моей памяти, их еще "ухо-горло-нос" называли. Кажется, какую-то свою клинику или кабинет имела. Уж и не вспомню, сейчас. О муже только слышал, а вот Ольга Романовна до войны депутатствовала в областном Совете.
Уехали, называется, от войны – подальше… Всё. Надо теперь говорить "были". Нет больше врачебной династии Зеленских.
Развернулся:
– Узнала? – Алёна молчит… еще бы! – Еще раз спрашиваю, узнала? – иногда надо не орать, достаточно – понизить голос.
– Да…
Смысл – пытать?! Как она может её и не знать?! Сотни раз по своим медицинским делам пересекались. Сколько всего таких врачей на тот город?! И, вообще, Алёна-то причем? Ей, наверняка, не меньше моего в душу досталось…
Развернулся плечами – пожал холодную руку. Она ответила легким добрым движением. Держись, девочка, скоро уже… Мамсик отпустила меня и прижалась к Глашке. Обе переваривают пережитой кошмар. Как-то надо перешагнуть через этот кусок нашей жизни. Проглотить… Похоронить в себе.
Границу прошли за час с копейками. С милицейским эскортом, под завывания мигалок, проскочили до Ростова. На Лиховском мосту менты отдали кортежу честь. Я так и не понял – или перепутали с какой-то делегацией, или все фронтовые машины из Малороссии теперь "на караул" встречать положено. Может лично на пацанов, накатило: сами стоят – в броне, касках и с кастрированными АКСами [106]. Типа – в предчувствии…
К полудню получил заветный, еще пахнувший горячим ламинатом, квадрат, с широкой красной диаганалью, перламутровыми голографическими гербами и собственным красным номером. "Красные" это – мы, малороссияне. "Синие" – дончаки. "Зеленые" – харьковчане. Такой пропуск на лобовом – дорогого стоит. Всего семь дней, правда, но зато – чего душе угодно на машине твори: залейся водярой, обвешайся оружием, навали полон салон нелегалов, взрывчатки в багажник и… катайся, дорогой товарищ, по трем приграничным областям, сутки напролет в свое полное удовольствие – хоть жопой вперед по разделителю.
Мне, правда, и нужно-то всего – без проблем и задрочек на бесчисленных постах – промотнуться в Богучар: сдать девчонок Мамсиковым родителям и за сутки успеть обратно. Вопрос, конечно, не в расстоянии – чего там ехать до той "Божьей чарки": вместе с ростовскими петляниями – лениво ковыряя пальцем в носу по широкой М-04 – неполные четыре часа. Вопрос в моем возвращении… Представляю, как Алёна разобидится да только назад – я уже не сдам…
В Ростове сел на холку Дёмычу; потом, придавив, взялся за Стаса. Ор стоял на весь горотдел – даже, хлюпая наспех накинутыми брониками, прибежали менты "тревожной" группы – но, в конце, окончательно посадив Валеркин мобильник – договорились. Встречаемся с Демьяненко на Изваринской таможне завтра с двенадцати ноль-ноль. К этому времени Кравец решает вопрос с войсковым обеспечением и оперативным сопровождением. Дёма и его волкодавы – уходят под мою команду. Официально – охрана, негласно – сторожа, притормозить, на всякий случай. Всем – неделя на зачистку района от мародеров и их крыш. Вопросы "наверху" решает Стас. Наше дело – встретиться на границе и присматривать за проведением спецоперации. Полномочия, как с выбриком, раздраженно выразился член Военсовета – "ноу лимитэд".
Через триста пятьдесят километров пути – наша рэнушка пересекла помпезную придорожную стелу с юрким зверьком на желто-зеленом фоне. Ну, здравствуй – кузница невест и родина сказочников – Петров град Богучар!
Предчувствуя неминуемый домашний скандал, нарисованный хорек, блестя пьяным глазом, ехидно показал мне алый язык. Привет, привет, родной! И я – рад тебя видеть…
Войсковой группировкой оказался недоукомплектованный батальон Буслаевского полка под командованием майора Колодия. Оперативным сопровождением – три бывших омоновца из ближайшего окружения Ярослава Узварко и один бывший гэбист из штаба Владимира Каргалина – командующего южным фронтом, к коему относится Краснодонской район с соокраинами и всем приграничьем.
Официально спецоперацией "кєрував" Михаил Богданович. Правда, он откровенно побаивался толпы непонятно каких, но весьма приближенных к Военсовету рож и, по сему, за руки нас не придерживал и, упрямо бурча под нос, выполнял все наши пожелания. Хлопцы Ярика осуществляли функции глаз и ушей, причем отлично, на все сто задачу отработали – совершенно конкретные ребята. В то, чем занимался Каргалинский эмиссар, я так, честно сказать, до конца и не въехал, но свой участок общей координации, видать, делал исправно. Во всяком случае, уважением пользовался огромным, плюс сам вместе с остальными не чурался ни с БТРа – не слазить, ни АКМ из рук – не выпускать.
С первых дней повального шмона тридцатикилометровая зона вдоль сектора отработки вздрогнула и замерла в немом ужасе. В придорожных поселках запылали особняки и богатые подворья. Езда на мотоциклах – стала самоубийственным аттракционом смертников. Ублюдочное выражение лица – приговором. Полновесной свинцовой слезинкой отлились промысловикам кошмары беженских ночей. Все причастные к приграничному беспределу, не взирая на должности, возраст и пол, выхватывали по максимальному счету. Продажные мусора, рядышком с рядовыми налетчиками, снопами валились под стены складов награбленного. У сунувшихся под раздачу родственников и родителей – трещали ребра и в миг вылетали кровавые сопли. Приговор гопнику, автоматом, означал уничтожение всего хозяйства, имущества и скота. Дети платили – быстрым сиротством, родители – неминуемой нищетой: расплатой за собственных выродков. Вот думайте, теперь, кого вырастили! Круговая порука и поселковое кумовство сплошной родни не могло противостоять раздробленным пальцам и сточенным, по живому, зубам. Мародерство из лихого образа жизни и доходного бизнеса, в одночасье, превратилось в несмываемое проклятие и неминуемую расплату.
Начали, разумеется, с поселка Урало-Кавказ. Сяву не взяли, хотя и искали, как никого – по слухам, ушел в окрестности Давыдо-Никольского, гнида. Ну, туда всей армией Республики соваться надо, не меньше и то – после войны. Традиции, никуда не денешься: исторически – всесоюзная малина "откинувшихся", вышедших после отсидки на зоне, урок. Банду его пошерстили, минимум, на половину. Публично, для наглядности, укокошили "смотрящего" – из Сявыных родственничков, бандюган. Хозяйство – сожгли, как и еще десятки в поселке. Скотину – вырезали. Под руку, не повезло то ли брату, то ли свату – такой же урод, весь синий от многочисленных ходок, лишь возрастом – вдвое старше. Сунулся, в самый разгар, с гунявыми тёрками и, разумеется, тут же получил прикладом в череп. Причем, так выгреб, что к концу погрома богатой усадьбы – врезал дуба. И – хер с ним! Одной околевшей пакостью – больше…
Помню, еще в институте, много спорили о роли Ивана Грозного. Юные моралисты-историки – мантии судей примеряли. Попал тогда основательно: за попытку вякнуть в защиту "Новгородского Усмирения" – чуть глаза не выдрали. Я то, наивный, исходил с точки зрения задач по "собиранию страны" и централизации государственной власти. Оказалось же: "гуманизм – юбер аллес". Понятно – масштабы накал да и эпохи – несопоставимы, но общее – налицо. Куда деваться от реального опыта? Вот – жизнь наглядно подтверждает: иногда жестокость – единственное противоядие. Ведь, по сути, все дерьмо в мире – от безнаказанности. И коль нет страха перед воздаянием свыше, приходиться порой кому-то из небрезгливых, надевать забрызганный красным фартук и желтую резину на руки да идти – в какашках копаться. Бывает и такая – работенка, не из приятных…
На четвертый день "ракоставленья" раздался первый звоночек моего персонального Рока – словно профзаболевание, какое-то, честное слово… Некий пронырливый и, надо признать, не ссыкливый журналист одного известного Московского рупора либеральной педерастии, переслал по спутнику фоторепортаж, который, естественно – как же иначе! моментально растиражировали по всему миру. Святое дело – ценности общечеловеков под угрозой! В числе главных командоров средневековых извергов, кровавых мясников и профессиональных палачей – впервые прозвучала скромная фамилия Кирилла Деркулова. Дебют, так сказать… Вэлком в мир культовых персонажей Украинской Зверофермы. Ничего, со временем пропечатают и в Нюренбергской колоде – триумф карьеры малороссийского недочеловека. Целого трефового короля удостоюсь. Из военных, в короли – один Буслаев попал и тот, червовым. За бешенные матюки по общей связи, не иначе… сердечко ты наше, гламурненькое! Рядом поставили – будущего командарма и полевика… Говорю же – общечеловеки!
Особо продвинутых носителей гуманитарных идеалов впечатлил один из кадров – крупный план повешенного выблядка. Красивая фотография. Молодец, железножопый сталкер! Кроме портретного ракурса – правильный эстетический подход: такие вещи, по определению, должны быть черно-белые. Я ее видел… Завис в петле, красавчик: вываленный язык, порванная пасть и, ровно срезанный "болгаркой", передний ряд зубов. Более того, точно помню о ком речь: генетический двойник здрыснувшего Сявы – один в один, недоносок!
Жаль, не сохранилась вырезка – я бы ее над кроватью повесил. Может в Нюрнберге, при знакомстве со своим делом, разживусь?
***
– Занесло мне как-то во двор листок выборной, на мове их, бычьей, писаный. Мой кобелек цепной, Жучок, уж года три как нет, дурка… так он вот – нюхнул его разок – неделю слизью поблевал зеленой, поносом посрался кровавым да издох, бедолага. А ты говоришь – нормальный был палитицкий процесс – хитро улыбаясь в прокуренные усы, заканчивает свой рассказ Дядя Михась…
Наш КАМАЗистый водила, развалившись вместе с остальными на ребристоре БМПэшки, откровенно подзуживает, пытающегося на полном серьезе что-то доказать, Кузнецова. Кинжалом непорочности, пристроившийся меж ними Салам, исподволь зыркая на горячо возражающего Антошу, явно из последних сил душит саркастическую улыбку. Сверху – с башни, мне назойливо маячит сеть широких шрамов через весь его бритый затылок да дурацкий обрывок нижней половины правого уха, вместе с мочкой, зачем-то оставленный врачами, по кускам собиравшими в госпиталях его изрядно подряпанный "татарский башка". Жихарь, вытянув ноги вдоль брони, грызет травинку, тяжелым взглядом давит в сияющую небесную синь и до обычных, ничего у нас не значащих, диспутов – не опускается.
Сзади башни, на десантах сгурьбились мои "мышата" – бывшее Сутоганское пополнение. Отстояли ребятки своё – в секторе Салимуллина, с граниками. Трое выживших во главе со старшим Лёшкой Гридницким прибились ко мне и теперь, по преданности к командиру, составляют конкуренцию старым афганцам. Молодые, мелкие, какие-то моторные, неуловимо подвижные, что-ли. Похожи – как братья да и, вроде, все из одного шахтного поселка от Вахрушевских окраин. Лица востренькие, прыщавые, словно из плохо промешанной ржаной муки с полбой, нездоровые… Точно – мышата. Но только на вид: дойдет до дела – гасите свет. Солдатских навыков, знаний – кот наплакал, зато упертой ярости, готовности зубами рвать – только успевай поводья придерживать. Вот точно такие, поди, в Отечественную, бросаясь со связками под танки – стальной вал "Барбароссы" остановили. Один в один! Забери разгрузку и оружие, помой, причеши – вылитые ПТУшники, а никакие не бойцы. Сейчас прижухли, сидят молча – слушают. Вообще – не из балакучих, детишки.
Наша новенькая БМП-2 стоит на примыкающей к трассе многополосной объездной, меж Острой Могилой и Хрящеватым, у самого въезда в город. Вторую броню, в виде подарка, получили от Шурпалыча сразу после "зимнестояния". Хороший довесок к нашему БТРу.
Мимо нас, с Краснодонского конгломерата, идут пропыленные добровольческие отряды. "Добровольческие" – фича Кравеца, не иначе. Очередная пропагандистская замануха. Все добровольцы ушли на фронт в первые месяцы войны. Кто осилил ровно год боев – от лета до лета – сидят у меня на броне, либо рядом с Гирманом – через дорогу от нас, на Прокопыном бэтэре. Да костяками подразделений в войсках и отрядах… Идущие в колоннах мимо нас – последние лихорадочные гребенки перед неминуемым штурмом Луганска. Как говорит Колодий: "Шо було"…
К августу фашики окончательно осознали себя застрявшей в чужой жопе шишкой. Точно по присказке: влезли хорошо, выходить – шершаво. После Сутоганской бойни и потерь в длительной тягомотине прошедшей зимы, и ЦУР, и их младоевропейские покровители, и, даже, легионеры с сичовиками – всем скопом – с удовольствием бы остановились да вот только уже – никак нельзя, отдача заморит. У нас на верху больше нет ни левых, ни правых, ни центристов – никого. Сплошной, требующий победы, монолит. Несмотря на скромный титул "Секретаря", возглавивший после трагической гибели Скудельникова Военный Совет, Кравец проводит жесткую линию тотальной войны – до последнего солдата, городка, пяди земли. Подобные установки при Бессмертных, считалась бы неким фантастическим, запредельным радикализмом и были бы просто невозможны. Ну да за год – много изменилось. Массированные БШУ по спальным районам, и ковровые зачистки сёл бронетанковыми частями – кардинально меняют восприятие действительности.
К лету доползли камрады до подступов к городу. Представляю, как у их политбомонда остатки волосни на высоколобковых черепушках шевелятся от предвкушения очередных разборок с избирателями по поводу потерь. Не бздеть, друзья! Городские руины, это вам не чисто поле. Повеселимся… По-семейному – полной мишпухой – три комбрига, плюс Опанасенко и Военсовет в полном составе. Есть где разгуляться и нам да и вам – счеты свести. Бонусом – ваши любимчики: Гирманы, Деркуловы, Воропаевы, прочие титулованные мировыми СМИ кандидаты на Нюренбергский эшафот – все здесь собрались, напоследок оттянуться.
Мои – готовы, тут и сомневаться не в чем. Да вот сам я – на каком-то изломе. Внешне, вроде, всё – нормально. В семье – тоже…
Малая поступила в Воронежский государственный университет, причем на бюджет… Ох, грызут меня смутные сомнения, что, не иначе Стас, будучи в Москве, в неформальной обстановке, озвучил мою давнишнюю мысль о том, что ликвидировать Хохлостан – это Временное Государственное Недоразумение – можно и без военных потуг. Тут ведь, как всегда в пиаре: "Хочешь достичь цели – стреляй в детей". И здесь: предоставьте любым окраинским абитуриентам высококачественное бесплатное образование – да в престижных вузах да с хорошими стипендиями да с последующим трудоустройством да с внятной юридической миграционной политикой и приемлемым соцпакетом – и всё! Выгоды гарантированного будущего своим детям – тотально перевесят любые шаманские завывания с трибун и майданов. Ну, естественно, неплохо бы и фронтон подбелить – в виде привлекательности и уровня жизни самой России… Двадцать-тридцать лет и от "нэзалэжных" идей останутся одни воспоминания, а "мова" станет академическим приколом любителей истории. Да и потом: зачем решать острые демографические проблемы за счет мусульман Кавказа и Средней Азии, если под боком миллионы оболваненных, затурканных русских – православных славян! Россия – богатая страна, вы можете себе это позволить… Вот где инвестиции державного уровня!
Глашка выбрала факультет журналистики. Дура… Лучше бы по стезе Мамсика пошла. Иногда, по свободе, треплемся по телефону. Редко, правда… Пытаюсь себя ограничивать; не в смысле "отвыкать", а так – дистанцироваться, чтобы не расслабляло.
Условия ей нравятся. Блок малороссийских студентов на территории кампуса – под отдельной охраной. Кравец позаботился: в Ростове – где Кирьян поступил – то же самое. По слухам, аналогичные правила в Белгороде и других столицах приграничных областей.
Фамилию менять не стала. Говорит, иногда спрашивают про отцовство, но не достают. Посоветовал ей, на возможные задрочки начинать, в ответ, настырно грузить наследственными проблемами плода любви фронтового мясника и клинического патологоанатома. Она, смеясь, отвечает – "уже". Мол, рассказываю всем, что у меня папка питается сырым мясом, бреется штык-ножом и подтирается наждачной бумагой! Языкатая! Родственники, однако…
Алёну сдернула в Ростов подруга. Светка организовала какой-то хитрый фонд, с претенциозным названием "Матери Малороссии" и логотипом, разработанным, не иначе, бывшим дизайнером ателье похоронных услуг. Мотается теперь по миру – бабло на войну собирает. Мамсика же, Стасова жена пристроила в областную клиническую больницу по специальности – "холодным" хирургом. Адрес получился – только старых коллег по контре смешить: бла-бла-бла, улица Благодатная. Морг. Получатель – Деркулова.
Меня же, несмотря на все видимое благополучие – колбасит. И ничего я с этим поделать не могу. Ну да то – длинная песня…
Политические споры на ребристоре брони затухли – становится жарко. Народ под тенью машины на травке растянулся. Прошлое лето было просто убийственным – за сорок зашкаливало. Нынешнее же, со старта, вообще решило выжечь свихнувшийся в военном угаре край. Ну, и правильно – давно пора… На планете от этих мандавошек – одни проблемы. Итог эволюции, блядь – бандерлог законченный. Алёна на сей счет шутит, дескать, вершина пищевой цепи не человек, а аскариды… Те – хоть беззлобные. Мы же, всю историю кромсаем друг друга, и краев привычному безумию не видно. Да и наши, славяне, ничем не лучше других баранов – от седой древности и по сей день: пока своим же, по-родственному, кровя пускаем – приходят татаро-монголы и, на бубен, последние шкуры спускают…
К полудню отдельные отряды и группы укрупняются до сплошной колонны. Проходит ополчение. Лица усталые, прожаренные. Молодые, старые – какие хочешь. Взгляды воткнуты в парящий маревом, плывущий под ногами, асфальт. Одеты – кто во что гаразд. Поголовно – старые АКМы. До сих пор не могу привыкнуть к идиотской нелепице – оружие, подсумки и амуниция – поверх гражданских тряпок: пиджаков и, запузыренных в коленях, спортивных штанов со штрипками. Тяжелого стрелкового вооружения нет совсем. И правильно – вояки из них, всё равно, что с говна – пуля. Ну да какие есть…
Рядом, на башне, сидит Лёха Гридницкий – хвастается новым ножом. Подарок от Жихаря. У меня точно такой же. Юра, еще по осени, срубил пакет рессор с какой-то брошенной допотопной вольвы и разжившись толстым обрезком латунного прута, теперь, слямзив, при случае, бутылку самопального брандахлыста – летит к своим алкашам в рембат. Всех, кого мог, одарил. Интересный у него ножичек получается. Простой, что школьная линейка, но, при всей своей беспонтовости – совершенно конкретное, убойное пырялово. Внешне – обычная уркаганская финка, но если держать правильно – брюшком рукояти в пальцы, а спинкой в ладонь, то клинок оказывается развернут лезвием вверх. Взводный говорит, что в точности воспроизводит совершенно легендарный в годы Великой Отечественной нож разведчика. Сама идея этого ножа – логична до совершенства. В моей, очень немаленькой лапе, сидит, как влитой. С проходом в ноги и вообще со сближением у меня, бывшего призера всесоюзных юниорских турниров по вольняшке, проблем никогда небыло. Скорость, правда, уже не та, но и я им не элиту бронекавалерии порю, а жратву, в основном, нарезаю да пробки на бутылках сковыриваю.
Лёшка моего спокойствия не разделяет. Расщебетался на тему линий атак и превалирование колющей техники над режущей. Глаза полны живого восторга. Всё никак не спрошу: сколько ему лет… На вид – двадцать с хвостиком. Понятно! Мастодонтом киваю, дую важные щеки и ощущаю себя быком из анекдота, про "…переебём все стадо".
Гридня перешел на вечную тему: "заточить, шоб брило". Я, в ответ, весомо утверждаю, что главное донести клинок до цели, а как он ее там раскромсает – дело уже десятое. Без малого, шестнадцать сантиметров стали в подреберье, или глотке – мало никому не покажется.
В бесконечном потоке людских лиц, походя, мелькают знакомые черты; я продолжаю, рассеяно слушать, но в голове уже, незримой струной хлопнул, пока не воспринимаемый разумом, сигнал. Мне не понятно, что произошло, но сознание упрямо возвращается к мелькнувшему секунды назад, до боли, до красной пелены, знакомому профилю. И тут, наконец-то, щелкает включатель…
– Тревога! Подъем, мать вашу! Тревога!!!
Алексей, округлив глаза, замолкает. Меня захлестывает горячая волна кипящего адреналина – каждую пылинку, бисеринку пота и забитую чёрным пору – вижу на его лице ярко, выпукло, сфокусировано. Все микроны – вместе, и каждый – по отдельности…
Офицеры соображают быстро – Ильяс с Юркой уже на броне; Гирман вцепился в гарнитуру и, через дорогу, обжигает меня карим вниманием, ждущего команды "Фас!" добермана. Через секунду бэ-эм-пэшка, ревя дизелем и, что подожженная, плюясь дымным выхлопом вверх, рвется по левой стороне трассы. БТР – по правой.
Не можем найти! Пока, поддерживая охотничий тонус, выкрикиваю судорожные, бесполезные делу команды – шарю глазами по бесконечным кепкам, шляпам и засаленным бейсболкам. Мои гаврики, притормаживая от невнятной задачи, конвойной цепью идут по бокам. Неужели я его – потерял. Нет! Это – невозможно… Несправедливо! Так не может, не должно быть! Обязан – найти…
Внезапно осеняет. Облапываю наскоро глазами моих, вытянувшихся двумя параллельными стрелами, пацанов, ору, что оглашенный: "Стой!" – вскакиваю на башню и, за мгновение напитав себя искренней радостью внезапной встречи, извергаю над безразмерной колонной истошный вопль:
– Сява!!! Братан!!!
О чудо! В двадцати метрах по курсу в бредущей толпе на миг, словно завереть в реке, точкой, движение спотыкается, потом выравнивается, и, как ни в чем не бывало, привычно течет дальше. Мгновения достаточно – с нескольких сторон раскинутой вокруг колонны облавы, овчарками, в отару сплошного человеческого потока, врываются мои волкодавы.
Шум, гам, злые крики, хруст приклада в лицо. Монотонное движение прерывается и начинает разбухать гудящей толпой. С двух сторон наша броня разрезает людской холодец. Из середины месива заполошно взлетает крик: "Обочь, обочь бери!" – и, поперхнувшись ударом, сразу же звонко гаснет. Перед носом БМП остатки ополченцев стремительно рассасываются по сторонам и я вижу Салимуллина – держащего за шкирку худого урода с полузакрытым глазом и синими, от перстней, пальцами. Нюх не подвел бывшего угровского ментяру – Ильяс схомутал живой кошмар Краснодонского приграничья: Урало-Кавказкого Сяву…
– Ну, что ты, скотоёбина, язык в жопу засунул? Давай, ссука: открой хайло и отрыгни – хоть что-то… Напоследок! еще разок твой базар гуммозный услышать: согреет, по-жизни, что я такого живоглота – приборкал!
Сяве не до разговоров… Пару раз схлопотавши стволом меж лопаток, оглушен стремительным навалом. Весь прибитый, потерянный. Франтоватая белая пляжная кепочка послевоенного московского хулиганья, на ухо съехала. Где он такую только надыбал? Их с семидесятых на улицах не видно… Очередной тяжелый Жихарев подзатыльник и – вовсе, упала. Затоптали…
– Так что, гнида – пасть откроешь или так, всем назло и подохнешь, зубов не разжимая? – Повернул голову, обращаясь к стоящему возле Гирмана Ильясу: – Жихарев, а ну-ка – добавь паскуде жизни…
"Взводный-раз", такие вещи – в лет хватает. Пока Салам, соображая "чего бы это – значило?", клонится вперед, Юра дергает рукой в сторону одного, стоящего позади Сявы "мышонка" и тут же мелькнув, невесть откуда вынырнувшей саперной лопаткой, падает на полный присяд. Вместе с ним, гильотиной, на стоптанный кед правой ноги, рушится и стремительный пятиугольник. Сява, нагребая полную грудь, рвёт в растяге побелевшие губы, выкатывает, моментально опустевшие, молочные глаза и, задыхаясь криком, валится на руки "мышатам". Полуотрубленный резиновый нос тапка на инстинктивно задранной ноге свешивается вниз, криво перегибается и роняет из сочащей красным прорехи три, похожих на раскормленных опарыша, пальца.
– Пидорасы всей страны знать кайло в лицо должны! – вдруг выдает Антоша. Мои архаровцы в голос хмыкают. Чем досадил этот отставной урка их командиру они даже не догадываются… Да и, по-хорошему, не хотят знать. Раз спустил свою псарню, значит знает – "за что". Заработал, видать, чувачок – на всю катушку…
– Ты не ссы! Мы тебя, еблан ушатый, в цинковый гандон – мигом пристроим. Даже помучаться, как следует не успеешь, тварь… Как те – помнишь?! Беженцы! Из кого ты души вынимал. Вспоминай теперь, падаль?!
В полуобморочном состоянии пойманный обводит округу ополоумевшим, слепым взглядом. Наверняка, нас видит да только до сознания картинка вряд ли доходит. Не иначе, Юра перестарался… а может и притворяется, урод.
Из движения по правую руку гремит начальственный окрик:
– Что здесь происходит?!
Поворачиваюсь. Еще более запыленный чем, добровольцы, незнакомый мужик моих лет с зелеными звездами майора на замызганной полевой форме. В тридцати метрах за ним, у обочины, стоит джип неузнаваемой марки, со срезанным автогеном верхом. Где-то я его видел, но где – не припомню.
– Мародера казним, а что?
– Отвечайте как положено! – рявкает металлом майор… – Встать! Представиться! Доложить по форме!
Красавец! Или – дебил, из новеньких. У него два человека в машине… У меня – тридцать. В нынешнее время, под шумок, можно и под чужую раздачу попасть… Легко!
– Если кратко, майор, то пошел ты – на хер! И быстро, пока я – добрый! Хочешь разговаривать – выключи, к ебеням собачьим, свое "рэ" и сам – представься; а то мы штабных – не дюже жалуем… – повернулся к держащим Сяву "мышатам": – Вы, пока, ордена у него поснимайте… не-ча тут "ходками" понтоваться!
Пацаны в миг загнули жертву раком и замелькали саперными лопатками. На асфальт окровавлено брызнули бледные столбики с размытыми синими основаниями.
Наш суровый микро-генерал до этого, видимо, ни разу не присутствовавший при экспресс-допросах, почти незаметно побледнел и, отдав честь, сменил тон:
– Начальник боевого планирования Лисичанской бригады, майор Помясов…
Ни фига себе! Зам самого Новохатьки – начштаба у Колидия… Почему я его не знаю?! Ладно… Немного подтянувшись, буркнул в ответ:
– Деркулов…
– Что происходит? – он даже бровью не повел. Какой, парняга. А?! Умеют же иногда старшие товарищи лица не терять в любых обстоятельствах. Прибавил, в ответ, чуток тепла в голосе:
– Поймали старого знакомого. Год бегал. Главарь приграничных отморозков.
– Кирилл Аркадьевич. У нас сейчас другие…
– В курсе… – перебил я… – Но мы его – забираем. Тема – закрыта. Да и, по-любому, майор: на кой вам нужен боец без пальцев?
Дальше можно и не разговаривать. Он понимает, что решительно не в состоянии ничего предпринять; даже испугать меня – нечем: я для него абсолютный форс-мажор. Мне же этот товарищ – вообще побоку. Хоть – здравствуй, хоть – в рыло. Был бы не из людей Богданыча – уже бы по морде схлопотал. Вон – Салам рядом набычился… этот этикеты разводить вообще не умеет.
– Предупреждаю, сразу – я буду вынужден доложить о вашем самоуправстве вышестоящему командованию.
– Флаг в руки! – и развернувшись к своим, скомандовал: – Повесить суку! – достала вся эта ботва, столько слов на одного выблядка!
Далеко ходить не надо – с двух сторон посадка. Но и сухой ветки – слишком много для такой мрази. Прямо напротив нас – убитый короб когда-то синей будки – бывший пост ГАИ на городском въезде. Сварганить удавку из ржавого обрывка троса – минутное дело.
Приговоренный, поскуливая, зажимается: стремится и внутренне, и телом, свернуться в клубок. Хуй-на-ны, тебе – красавчик! Ты со своей кодлой ублюдочной – женщин на асфальте распиная – давал кому в себя уйти? Вот и хавай свое же дерьмо, тварь – лови полной грудью и раззявленным хлебальником! Жаль, времени нет – повозиться с тобой, как следует… да и пачкаться о тебя, недоношенный…
Поволокли "мышата" свою очумелую куклу к её последнему пристанищу. Замыкают Жихарев и Гридницкий… Внезапно в моей голове срастаются две разнонаправленные линии…
– Стоять! Гридня – сюда, бегом.
Лёха, словно катапультой подброшенный, взлетает на броню. Взгляд – изо рта слова вырывает: "Только маякни, командир – что?!"
– Слышь, сынок, пойди-ка – оттяпай всё, что у придурка меж ног телепается. Западло такому гнусу – мужиком подыхать.
Пацан растянулся в зловещей улыбке и, ничего не ответив, спорхнул с башни. Через мгновение "мышата", замелькав ножами, срывают с Сявы штаны. Леха подходит к тому в упор, ухватывается что-то левой рукой внизу, кивая на меня головой, шелестит в, внезапно завывшее, перекошенное от ужаса лицо, и резко – на себя и вверх – рвёт правой. Вой перекатывается в животный визг. Бьющееся в руках тело доволакивают до будки и всовывают в петлю.
Мерзко… Не из-за сегодняшнего живодерства: тут, как раз – нормально…
Коль уж доведется мне в аду гореть, то не за Сяву, а за вот это – "сынок". Пацаны и так у меня – на всю балду подорванные, только успевай притормаживать. Так нет же, поди – еще и попалачествуй… "Сынок"!
Из толстого троса удавка – никакая. Оно и к лучшему. Не выскочил из узла и – ладно. Сява умирал медленно и, наверняка, очень страшно. Минуты три, не иначе, тело крутилось вьюном и, пачкая кровью бетон, пыталось просунуться вверх по отвесной стене. Порубленные пальцы упорно держались за никак не затягивающийся, стальной ошейник. Булькающий хрип и сипение, наряду с брыканиями, выдавали мощный резерв воли к жизни. Наконец, издав низом протяжный булькающий звук, тело обвисло. На землю упала полужидкая куча. Потянуло.
– Испустил зловонный дух… – констатировал, как никогда разговорчивый сегодня Антоша. Надо будет выяснить вечерком, чего это он – такой веселый. Узнаю про травку – глаз на жопу натяну!
– Жихарев! Давай, Юра – сюда… – когда взводный-один залез на броню, спросил: – У тебя, там, нигде, случаем, не завалялось заветной фляжки?
Икона моих волкодав, как показалось, впервые за день широко улыбнулась и, прикусив высунутый краем кончик языка, подмигнула, уже ныряющему в десант, понятливому Гридницкому:
– Обижаешь, командир… Ща – сделаем!
ГЛАВА VI. НОВОБУЛАХОВКА
Разжогин сегодня с самого утра сам не свой. Несколько раз перебил спокойный рассказ Деркулова, а потом и вовсе, зажав раздражение в кулак, выключил аппаратуру…
– Кирилл Аркадьевич, еще раз… Следствие не интересует ваши политические воззрения и личные обоснования совершенным вами преступлениям. Пожалуйста, сухо и конкретно – исключительно по обозначенным темам.
Нагубнов, с интересом погладывая на обоих, улыбается, но в ситуацию не вмешивается. Лишь чуть более сощурился, чем обычно.
– Одно от другого неотделимо, Анатолий Сергеевич. Для вас – преступления. Для меня – решение поставленных задач.
– Неправда! Вы ни разу, как свидетельствуют материалы дела, не получали прямого недвусмысленного приказа на все ваши геройства… – Разжогин выдержал неуловимую паузу… – Международный Красный Крест считает перечисленные мною деяния – преступлениями. События под населенным пунктом Новобулаховка – один из многих параграфов, предъявленных вам обвинений. В связи с этим, потрудитесь излагать – по сути и не включая в фиксируемый материал ваших личных событийных оценок и присущей вам пропаганды украинофобии.
Деркулов, как-то нехорошо улыбнулся и чуть наклонился к микрофону…
– Анатолий Сергеевич, я специально для вас попытаюсь найти понятный и, юридически, очень точный, образный ряд – чтоб позиции яснее стали… Проблема в том, что у меня с вами – базисы разнятся – до несводимого. Посему, для полковника Разжогина война – это деловая утренняя прогулка образцового и, что важно, принципиально правильного по-жизни красавца в чистеньком накрахмаленном берете, с циркуляром в зубах и пошаговой инструкцией в руке. Он бодро идет навстречу Победе, по писанному исполняет мудрые приказы и, попутно, спасает от врагов отчизну и сограждан. Утрировано, но примерно так. Для меня же война – это, когда три дня не спавший, отупевший от голода, насквозь простуженный и хрипящий ублюдок в грязных и завшивевших, вонючих обметках, выползает из ледяной ямы в промозглую зимнюю ночь и, спотыкаясь в грязи на обмороженных ногах, творит такие мерзости, что содрогаются небеса и у ближних – кровь стынет; и лишь хрипом, свистом застуженных легких, грязным матом он, харкая кровью, выполняет свое предназначение и исполняет свой собственный, запомните, уважаемый, – собственный! и ничей более! – долг солдата. И при этом – не спасая, ни себя, ни страну, ни мир. Вот это война, мать вашу! Понятно объяснил? И не надо меня грузить, блядь, всякой сопливой блевотиной о правилах боя, общечеловеческих ценностях и вселенском сострадании. Яволь?!
– Хорош, брэк! Закончили на сегодня! – Павел Андреевич, всем своим видом показывая, что пререканий не потерпит, гранитным обелиском поднялся со своего места.
Напарник, помедлив, осадил: потушил взор и перевел взгляд на свои папки. Лишь кирпичный румянец пятнами на щеках да стремительные движения, чуть быстрее обычного, выдавали бушующую внутри бурю.
Деркулов опустился глубже в стул, как бы чуть осел в себя самого и внимательно, словно перед рывком, отслеживал свертывание техники. Наверное, пожалел сейчас Анатолий Сергеевич, что с этим арестантом почему-то работают без наручников. От внезапно отяжелевшего взглядом, развалившегося в каких-то трех шагах напротив задержанного – ощутимо исходила животная угроза.
Закончив недолгие сборы, полковник встал, одернул форму и, не прощаясь, вышел на улицу…
– Полегчало?
– Да пошел он, Павел Андреевич… Он мне в последние дни Ваню-базарного из моего детства чем-то напоминает… Был у нас такой деятель в городе. Рослый и быковатый дегенерат. Каждое утро, как на работу, приходил на центральный рынок, становился на главном въезде со стороны колхозных рядов и начинал разруливать. Причем, слышно его было даже возле кинотеатра "Россия". К середине дня, гоняя кнутиком собачьи стаи, ходил по рядам и полоскал народу мозги. Как сейчас помню его вытертый и насквозь просаленный брезентовый фартук, натянутый, с ушами, беретик с пимпочкой на макушке, линялый до светлой синьки халат и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. К закрытию – наедался в сисю и валился тушкой под первым попавшимся бетонным столом. Только храп стоял на всю Ивановскую да ниже копчика сияла голая задница с вечно сваливающимися штанами. Базарный люд на него никакого внимания не обращали, но, видать, исправно подкармливал и "народный директор" годами неизменно командовал парадом. Вот и Разжогин – такой же: движений много, а с оргазмом – никак. Как у вас в конторе эти ходульки пластмассовые только дорастают до таких чинов?
– Не в Толике дело, Кирилл Аркадьевич, а в тебе. Захотелось отвязаться?
– Да так, спортивную злость терять не хочется. Хоть на плюшевых зайчиках порезвиться.
– Он не плюшевый… И не зайчик, вовсе. Получил бы приказ сломать – ты только крякнуть успел бы. Поверь! Нашел на ком тренироваться… – Нагубнов, словно выпустил из себя часть воздуха, сжался немного – потерял чугунной мощи, чуток… – Ты, кстати, каким спортом занимался – кроме борьбы, ясен пень.
– Чем вольняшка-то не угодила?
– Уши дулей наизнанку вывернуты. За версту видать. В середине девяностых, ваши, киевские, чуть пластырем не заклеивали свои мятые лопухи, чтоб под ментовский отстрел не попасть… Да и, знаешь, когда два потных мужика друг по дружке ползают… – Полковник военной прокуратуры нехорошо улыбнулся и тут же, погасив сарказм, серьезно продолжил: – Так, чем еще занимался?
– Целевая стрельба из СВД по лицам мусульманской национальности…
Нагубнов даже завис на мгновение. Пытаясь собраться, на полном серьезе невпопад спросил:
– И как – успешно?
– Все еще жив, если Вы заметили…
– Ха! – Павел Андреевич, откинулся на своем стуле, с веселым интересом рассматривая собеседника. – Остряк… Хорошо, давай без подколок! Пока чайку заварю, расскажи, без протокола, что ты с докторами не поделил?
***
Вздрагивая на ухабах, "шестьдесят шестой", прорезая фарами снежную завереть, двумя светящимися кругами – в толстый зад, подгоняет наш БТР. Полет в сплошном потоке белых пушинок. Никак не могу привыкнуть к езде Гусланчика. Казалось бы, всё нормально – отлично водит, аккуратно, но – не Педалик, как ни крути.
Жука отправил домой ровно на третий день после выхода из-под Родаково. Накидали пацаненку два плотных вещмешка жратвы. Собственноручно взял за кадык прижимистого Стовбура, в результате – через "не могу", отслюнявившего чуток зелени из общаковой пачки. Посадил за руль ГАЗона старшину и, прижав к себе, в голос ревущего Виталю, отпустил парнишку с Богом – к сестренке с мамкой. Это невозможно объяснить, но я, непонятно откуда, совершенно точно знал, что теперь, получив такую прививку, он в этой войне – выживет.
Сейчас за баранкой Руслан Ярусов. Из новеньких – Сутоганское подкрепление. Сам из Славяносербска. Незримый конкурс у Дяди Михася паренек выиграл, только потому, что сам – выходец из учительской семьи. Наш камазист, слов нет – крут, прост и надежен, что дедова трехлинейка, но толковать с ним – надо гороха заранее объесться. С этим же нормально – умненький, вежливый, воспитанный – семечки на ходу, вертя руль зажатыми кулаками, не лузгает и даже самогонку – не пьет. Только картавый, что Отец Нетленный да водит как-то – слишком уж правильно – иначе, чем мы привыкли, без филигранного Педаликова артистизма, что-ли.
Рядом, у двери, посапывает Жихарь. Интересно, где его и как – Судьба прививала… Из заклеенного скотчем стекла ему дует прямо в морду. На улице, двадцать градусов, Юре – хоть бы хны! Натянул капюшон поглубже на свою шерстяную тюбетейку (он её гордо, шапкой именует!) и дрыхнет, бычара, как ни в чем ни бывало.
С нами только треть состава. Василя Степаныча с отрядом оставил на базе. Всего, на двух машинах, выдвинулось два десятка бойцов. Сегодня задача на скорость, как и все наши теперешние мероприятия…
После невиданного погрома под Сутоганом – армии встали. Боевые действия, постоянно уворачиваясь от спецназёров, ведут одни полевики. СОРовцы по уши зарылись в землю на освоенных рубежах. ЦУРюки носят белым хозяевам тапки. Сечевики, легионеры и прочие "охочевики" помогают суперменам душить партизанщину. Цивилизованное мировое сообщество задорно – и в хвост, и в гриву – через презервативы СМИ, сношает Москву за помощь террористическому режиму малороссийских сепаратистов. Дипломаты – главным калибром – методично утюжат Белокаменную. Кремль – пока держится. С-300, добрым зонтиком, стоят под Антрацитом и периодически, как только переговоры заходят в тупик, возобновляют боевое дежурство.
Сегодня ночью, например – разок возобновили. Отряд тут же подняли по тревоге и теперь нас ждут – беспокойные гоцалки.
Под конец ночи, не ставя основной задачи, отправили в Лутугино – в штаб. От Врубовского, где мы пасемся второй месяц, изредка, блохами, покусывая блокпосты камрадов, до места назначения – напрямки, ножками быстрее. Но это только промежуточный этап. Да и сама задача легко просчитывается. Раз сбит самолет, то нам надо – либо поднять выживший экипаж, либо устроить засаду на месте падения, если пилотам не повезло. Сейчас – узнаем…
Подле заводской литейки, прямо на улице, уже встречает старый знакомый – Коля Воропаев. Мужик должен был получить полк, пошедшего на повышение Колодия, но по результатам битвы под Сутоганом нашего Нельсона перевели под начало Генштаба – формировать рейдовые батальоны. Не иначе Шурпалыч придумал фашикам очередную нестандартную пакость. В таком случае, Опанасенко, как всегда, поставил на нужного человека. Этот – сможет…
– Приветище, брат!
– Здорова, чемпион!
После Родаковских событий, хоть малахай собачий себе заводи – нимб скрывать! Уже, честно говоря, достало… Слишком назойливо всеобщее внимание – раз; а, главное, твои близкие, те пацаны, с которыми до этого – по самую маковку в войну окунулся, извозюкался с головой почему-то отгородились от тебя невидимым барьером – два. Геройство – тоже крест, как оказалось…
– Да, ладно, не задирай! Что тут у вас?
Коля задрав луженую глотку в снежную пасть неба – орет паровозным гудком:
– Слюсаренко!!! Слюсаренко, бес тебя дери! Быстро – сюда! Трассером!!! – увидев бегущего от машин пожилого дядьку, Воропаев разворачивает под фарой ГАЗона карту и направляет свой мегафон на меня: – Давай своих саперов за этим абортом. Получишь четыре пэ-вэ-эмки [107]. Быстро выдвигаешься вот сюда… – он тыкает кожей перчатки в точку на километровке… – Находишь место падения Фантомаса [108]и там же – мы тебя по связи скорректируем – катапультировавшегося пилота. Забираешь и волочешь его сюда через Успенку. Предупреждаю! – летчика не пиздить! Серьезно!!! Минируешь зону крушения и кресло. Подрываешь разведконтейнер в случае, если уцелел. Все – в ритме румбы – с Алчевска уже вышла эвакуационная группа. Не пытайся устроить с ними пятнашки. Если они тебя перестренут ближе Успенки – помочь не смогу.
– Нигде, камрадов, на подходах – нельзя тормознуть?
– Пойдут через Штеровку. Попробуем чуток пощипать, но ничего не обещаю. Нет там у меня никого из серьезных, одни самооборонщики… И перебросить – неоткуда. Хорошо, ты – рядышком оказался.
Да уж, все по-честнюге – соотношение: элита младоевропейского спецназа и селяне с дробовиками. Надо же было разведчику упасть так далеко от боевых частей. Шлепнись у Белореченки – гавкнуть бы не успели.
– Может, мост в Никитовке рвануть?
– Давно, не дрейфь. Никаких понтов от этого. Час форы у тебя точно есть, плюс-минус десять минут и не больше. Давай, родёмый! Дуй за новым орденом!!!
Вот сука…
Место падения самолета искать не пришлось. Еще на подъезде – с горы заметили горящие на краю лесочка обломки.
БТР прибавил хода и прямо по целине ломанул за мелькнувшими меж деревьями темными силуэтами. Пока мы подъехали – уже разобрались… Как обычно, по-нашенски.
– Вы откуда, военные?
Старший, вытирая разбитый нос тыльной стороной кулака, прогундосил:
– Булаховские – мы… – позади, испуганной воробьиной стайкой, сгрудилось еще трое пацанят помладше. За спиной виднелся тяжелый мотоцикл и воткнутые в снег лопаты. Наши – рассыпались цепью вокруг места крушения.
– И хрена-какого вы тут забыли?
– Затолока послав огонь снегом закидать… как пшека нашли, а твои сразу – драться… Ружжо поломали. Я им гукаю: "Обождь, свои!" – а они – биться…
– Стоять! Какого пшека? Быстро!
– Ну, лётчика, дийсно…
– Зашибитлз! – развернулся Жихарю… – труба, грохнут нашу "куропатку" [109]– к бабке не ходи.
– Где он сейчас?… – паренек, молча, махнул головой в сторону притаившегося испуганной дворнягой в насквозь продуваемом междулесье крошечного поселка…
– Затолока – кто? Ваш главный?
– Ага! Командир! – в глазах блеснула гордость; чуть грудь не выпятил. Не иначе батя или кто-то из близкой родни… Скользнул взглядом по пятизарядной МЦшке [110], кочергой переломанной пополам колесом нашего БТРа.
– Тебя как звать-то, боец?
– Серёга…
Кинул усевшемуся на башне Прокопенко:
– Прокоп! Там, возле НЗ, валяется бесхозный АКМ. Тащи его сюда: тёзке твоему подаришь! И, заодно, подсумок магазинов прихвати… – выжидая, закурил из знойной желтой пачки с далекими миражами оазисов и пирамид. Тот, не веря привалившему счастью, сжимал в руках тускло мерцавший под луной старенький автомат… У меня тоже, первый раз, личный, – в восемнадцать лет появился. Помню, на торжественном вручении оружия в роте от зажимаемого восторга чуть не кончил полтора раза… Снял с пуза одну эфку… – На, держи еще! Это тебе – за нос разбитый, компенсация. Теперь – слушай меня внимательно: сейчас – летишь мухой в поселок. Скажешь старшому, что сюда идет группа СОРовского спецназа. Кого найдут в селе – вырежут. Собирайтесь и двигайте всем миром в Червону Поляну. Мы останемся – задержим фашиков. Пацанят своих забирай вместе с мотоциклом. Одного, шарящего – оставь: пусть покажет, где летчика нашли. Все понял? – Юноша просто святился от важности порученной ему миссии. Его свита (немногим младше – лет по шестнадцать, в среднем), схватив свою порцию сияющего отблеска – замерла навытяжку.
– Да… так точно!
– Отлично, боец! Повторить задание…
Пока он, безбожно мешая пополам русские и украинские слова, тараторил текст, я соображал. Осложнение – более чем серьезное: никто и никогда, по-хорошему, пленного не отдаст. Тем паче – летчика! Лучше сразу – вешайся. Уж не говоря – про национальную принадлежность: гражданин "Република Полска" само по себе – смертный приговор…
– Все! Бегом мужики – время!
Денатуратыч и без команд свое дело знает. Выбрал подходящие заснеженные горы кустов с двух сторон пожарища, вместе с Бугаем и "мышатами" зачистил, как надо, площадки да на раскрываемых квадратах лопастей выставил две мины. Вторую пару противовертолеток – поставит возле места посадки… Страшная штука. Сама засекает летательный аппарат, сама его ведет и при подходе на полторы сотни метров – взрывается, сбивая цель какой-то до конца так и не изученной хренью: то ли побочным эффектом кумулятивной струи, то ли направленным потоком плазмы. Дед говорит, что сами ученые с этим вопросом по сей день разбираются: просто используют эффект, а что – это, точно не знают. Подобного устройства есть у нас и противотанковые мины – Передерий как раз такой "прожектор" [111]на вбитый в дерево у дороги костыль цепляет. Еще и противопехоток вокруг кинет. Как же, Старый – да без них?! Щаз!!!
– Слышь, Дед, быстрее заканчивай тут! Схватил пацаненка и – сюрпризить место посадки! Мы погнали за нашей курочкой луговой. Отделение Никольского и бэтэр – с тобой. Встречаемся в поселке. Двадцать минут – тебе! Где Гирман? Боря! Своих – на борт – поехали! Дэн – связь с "Филином"!
Крошечный поселок встретил зловещими кумачовыми отблесками, промерзшей заброшенностью и показной мертвенностью. Половина домов лежит растянутыми ледяными муравейниками – последствия бомбежки старшей сестры – соседней Малониколаевки. Ни в чем неповинная Новобулаховка выхватила свое прицепом, за компанию. Поселок, сам по себе, давно уж – даром никому не нужен. Когда, в девяносто восьмом, на металлолом порубили шахту Штеровскую – работы не стало окончательно. Так и вымирали потихоньку, пока с началом войны в села не ломанул вал городских беженцев – поближе к земле-кормилице и родным очагам. Города, в одночасье, стали слишком голодным и опасным местом. Теперь и здесь – не отсидеться…
На небольшой площади вокруг прогорающего костра – мрачная молчаливая толпа. В темноте всё – как замершие черные кусты – ни одной яркой детали. Хотя нет – одна есть… полупрозрачным восковым столбом, стоящий у самого кострища – совершенно голый парень.
Подходим…
На земле, блуждающими синими языками, бьет жаром огромная куча углей. По бокам, выедая глаза, неохотно горят огрызки бревен и толстых веток. Впереди всех, всем видом показывая – кто здесь главный, стоит рослый и квадратный мужик лет за шестьдесят с древним "сорок седьмым" [112]за широкой спиной. Возле него, важно прижимая к груди отполированный до хромированного блеска АКМ, наш новый знакомый с разбитым носом. Тут же – рядом, словно постаревшее фото похожий, старший брат.
– Командир группы оперативного резерва, Деркулов.
Дядька перевел на меня неспешный взгляд и, редким, тяжелым басом ответил:
– Мыколай Затолока… – подумав, с расстановкой, добавил должность: – Вже никто… – развернулся и опять погрузился в дышащие жаром головешки.
Содержательная беседа. Повел взглядом на летчика…
Невысокий. Худощавый. В целом, хорошее правильное лицо. Неприятных эмоций не вызывает. Заломленные назад руки бугрят крепкие мышцы и выпирают лысую чуть конопатую грудь. Сам бесцветный, как моль – рыжеватые, очень короткие волосы; невидимые, светлые ресницы на подслеповатых невыразительных глазах. Ну и бледность у парня, разумеется, мертвецкая. Даже и без лютого мороза состояние – полный аут: для проведения очевидной параллели меж босыми ногами и пылающими углями – не нужно становиться обладателем неохватного, академического лба. Удивительно еще, что он вообще – целый стоит; пяток ссадин да подряпин с синяками – не считается. Обычно, в таких случаях, сразу возле места посадки – на куски рвут. В прямом смысле. Буквально…
– Как Вас по-батюшке, командир?
– Чё трэба, хлопэць?
Тяжелые глаза полны запредельной боли. И не дипломат. Придется – в лоб.
– Я послан командованием бригады, чтобы забрать пленного в штаб. Это – пилот истребителя-разведчика. Он – владеет важнейшей информацией. Его необходимо допросить. После – я передам его вам для последующего суда.
– Як тэбэ звать?
Блядь! Ну, чего ты, дядько, такой "упэртый"…
– Кирилл Аркадьевич.
– Так ось. Я – тридцать годкив був начальником смены на трех шахтах. Институт закончив, колы ты – ще пид стол ходыв. Два сына ось стоять. Поглянь! Доню, люба… – он внезапно искривился лицом… – Вмисти з онукамы… – из глаз, цепляя красные отблески, покатились круглые градины слез… словно кровью – плачет… – Усых…разом… – мужик, опустив голову и, больше не сдерживаясь, бредя в слух, заплакал.
Сделав шаг вперед я прижал к груди понуренную седую голову, сотрясающего в рыдании, мгновенно состарившегося деда. Он, словно теленок, ощутив мамкин бок, прижался лбом к левому плечу, в аккурат меж, подвешенным вниз рукоятью к кевларовой лямке ножу и ощетинившимся железными торцами магазинов краем лифчика [113].
Черная толпа молча изрыгала на нас невидимые волны яростного гнева. Мы – помеха, препятствие долгожданной мести. Они получили козлище, на котором – здесь и сейчас! – должны быть отпущены все беды войны. Немедленно! Скорее всех нас тут в клочья топорами порубят, чем кто-то посмеет воспрепятствовать торжеству справедливости. Всякая борьба – бесполезна. Летчик – обречен. Только жестокой силой решительной крови можно вырвать эту несчастную, бледную тень из неумолимых лат расплаты. Можно! Но я не стану стрелять в этих людей…
Стоящие рядом сыновья, поправляя и дополняя друг-друга, рассказывали, как в бомбежку погибла семья их сестры, как сломался отец, как сельчане хоронили убитых: всех вместе – закатывая в покрывала, скатерти и пододеяльники, в одном из снесенных взрывом погребов…
Я – не слушал. Надо было очень быстро соображать. Еще пару минут неопределенности и кто-то, не выдержав напряга, влупит по нам картечью. Потом рубку – не остановить. Оно мне надо – из-за одного пленного?!
– Слушайте все! Мы – согласны. Лётчик – ваш!!! Нам только, прямо сейчас – у вас на глазах – быстро его допросить… – темная масса беззвучно выдохнула часть не прощающей злобы; похоже, мы в безопасности. – Далее! Через полчаса сюда придет бронетехника мазепанцев. Уходите! Ничего не берите! Налегке… Потом – вернетесь. Мы останемся – прикроем. Время – пошло!!!
На окраине рычал Прокопын БТР. Подтянулись остальные пацаны. Дэн, по моему кивку, опять вызвал Воропаева.
Доложу, что есть. Извините, товарищи! Так уж вышло. Мы – старались…
Кто и как собирался уходить из поселка – неясно. Кажется – никто и никак. Народ, застывшей тяжкой глыбой, замер плотным кольцом. Никто не торопился бежать – ждали иного.
– Серёга! Где его вещи?
Пацаненок кликнул брата:
– Дмытро?!
– А?… Та не було у него ничо. Тряпкы – ось… – он указал в сторону, где уже рылся Лёха. Мой "Королевский Мышонок" поднял глаза и отрицательно помотал головой.
– Оружие?
Юноша молча распахнул куртку. За поясом штанов темным пятном выглядывала рукоять компактного "Глока" [114]. Краем заметил, как Жихарь хищно блеснул мгновенно озаботившимся взглядом. Занялись пилотом.
– Алё, военный? Слышишь меня?!
Стоявший невдалеке Кузнецов с ходу съязвил:
– Командир, попроси – пусть "Марш Сифилитиков" [115]исполнит – давно не слышали.
Что-то главного снайпёра разволокло… Никак поджилки трусятся – заранее? Понимаю, самому муторно…
Обреченный затравлено шарил глазами по двум, увешанным оружием, фигурам боевиков. Мы, по всему, неожиданно оказались меж полными клубящегося ужаса пустыми глазами и полыхающим морозными волнами предвкушаемого кошмара, раскидистым костром. Наконец, после очередного толчка в плечо до него дошло…
– Не розумем… – он, поэтапно включаясь, окатил меня осмысленным взглядом: – Пшэпрашам [116]! – нашел время для вежливости, неудобно ему!
– Блядь… Кто польский знает? – понятно, мог бы и не спрашивать… – Имя? Как тебя зовут! Як тоби зваты?
– Бздышек Всесраньский [117]! – вновь раздается сбоку.
– Антоша, рот свой драный – закрой! Понял?! Бегом, вместе с отделением, на своё место! И – за секторами присматривать, а не дрочить! – поодаль, еще трое моих бойцов, подсвечивая себе фонариками, читали какие-то, развешанные на старой вывеске поселкового магазина, бумажки.
– Жихарь! Поди, объясни щеглам, что познанье – умножает скорбь…
Пленный заглядывал мне в глаза. Видимо, предельно обострившимся на пороге неминуемой смерти сознанием он понимал, что я – его единственная соломинка. По его лицу, ветерком, пробежала незримая волна и он, чуть подтянувшись, спросил:
– Speak in English?
Я беспомощно взглянул на вновь повернувшегося к нам взводного. А – вдруг? Тот – скривился:
– Ни дую, вообще, ни разу… – и кинул в сторону бэтэра… – Денис! Иди сюда! Наш говорун по-английски ботает!
Дэн – не успел…
Стоявшие позади приговоренного две крепкие фигуры внезапно загибают его носом вниз и тащат вбок. Навстречу им, из темноты, выныривает еще три, сливающихся с толпой, тени. Последние несут старую кроватную сетку. Меня аж мурашками продрало по шкуре. Поляка, подняв, иксом растягивают в воздухе и мокрой половой тряпкой шлепают животом на ржавый панцирь. Летчик заторможено молчит и даже не дергается. Кукла… В секунды, запястья и щиколотки примотаны пучками алюминиевой проволоки к раме, а под лицо влезает, мгновенно захрустевшая ломким льдом, по-деревенски огромная, мокрая подушка. Одна из фигур, невесть откуда взявшимися граблями, быстро вытягивает пышущую адским жаром кучу – вдоль. Ни мгновения не раздумывая и ничего не говоря, немного провисающий помост поднимается и, ровно по середине вытянутого вала углей, опускается вниз.
Тело изгибается дугой и на мои уши обрушивается, вдавливающий барабанные перепонки в глубину черепа, истошный визг. Секунду погодя вверх взмывают серо-синие тошнотворные струи горелого человеческого мяса.
Толпа, качнувшись вперед, заворожено замирает. По всей длине импровизированного мангала, заходясь в каком-то кошачьем вое, корчится их собственный страх, боль и горе всей этой войны. Совершенно незаметно человеческая масса сливается в единый организм и разом поглощает, хоронит в себе всех нас. Мы становимся одним, единым целым. Уже нет никого – ни самой группы прикрытия, ни мрачного Юрки с куражливым Антошей, ни суетного Денатуратыча с задумчивым Гирманом. И командира их – тоже больше нет. Мы теперь – монолит. И имя ему – Зло. Абсолютное и бесчеловечное, лишенное даже призрачного намека на жалость и милосердие. Под ногами, внизу, на освященном кровью алтаре войны – бьется очередная жертва нового заклания. И мы, растопырив зрачки и ноздри, жадно вдыхаем, заворожено впитываем в себя фимиам нового всесожжения. Не надо больше ничего доказывать, спорить и говорить – никто ни в чем не виноват: это мы, люди – всем миром, а не отдельными народами, нациями или государствами – творим весь этот кошмар. Это мы, а не рисованные нетопыри с рожками и копытами – носители абсолютного зла. Это мы – творцы вселенского ужаса, а не низвергнутый на заре веков Князь. И мы в ответе за все сотворенное. И, впоследствии, выгребаем: каждый – по делам своим.
Сделав шаг назад, словно сбросил с себя морок. В окружающих глазах отражалось увиденное внутренним взором. Плывущие в предрассветной мгле тени, вновь выплыли с боков и сняли с костра замолкнувшее тело. Три ведра ледяной воды привели несчастного в чувство. Перевернув спиной вниз, его вновь положили на угли. Все повторилось: нечеловеческий, задыхающийся в самом себе, рвущий бездонную глубину нескончаемой ночи крик и, словно под напряжением, конвульсивно скачущее в снопах искр, обугленное тело.
– Довольно! Ёб вашу мать! Хватит!!! – толпа, приходя в себя, вздрогнула… – Вас всех сейчас – рядом положат! Бегите! Бегите, блядь, отсюда, на хер!!! – и, для закрепления сказанного, пропорол темень над головами длинной, залихватски закрученной в спираль, очередью.
Подействовало…
– Сколько мы времени потеряли, Юр?
– Да хрен его знает. Гостей пока не видно.
Мы, прикрываясь от пронизывающего ветра, стоим у полуразрушенного здания. Под окоченевшими ногами метет сухой поземкой. Из снежных наметов, обломками гнилых зубов, торчат куски стеновых блоков. Силикатный кирпич посерел и покрылся черной плесенью. Из зёва открытого полуподвала доносятся хриплые стоны – местные кинули туда полузажаренного летчика. Он еще жив. Помочь ему мне пока нечем – вокруг, в сумерках наступающего утра, мечутся серые тени. Братья Затолоки, неподалеку, уперлись лбами – о чем-то вполголоса спорят.
– Пацаны, вы какого здесь забыли? Бегом – отход своих прикрывать.
Старший, кажется – Дима, подходит поближе:
– Мы – остаемся…
– На хер – оба! И – быстро!!! – скинув свой ствол, делаю угрожающий шаг вперед. Мне еще детей-смертников сегодня не хватало. Герои, ёпырс…
Поселковые, отскочив от моей разъяренной рожи, тем не менее, явно намерены остаться. Гирман, внезапно встает с корточек и растворяется в тени. Вскоре ребятишек грозно окликают из-за соседнего проулка; следом, мы слышим звонкие оплеухи. Вынырнувший оттуда Боря, глухо, сквозь горловину свитера, поясняет:
– Стуканул папане. Надеюсь – не зашибет…
Меня уже достал весь этот, как любит ляпнуть Колода, "цирк на дроте"…
– Глушак – накрути.
– Да я сей…
– Делай, что сказано! – что за привычка грузить своей вечной готовностью…
Жихарев навернул на ствол ПББС [118], перекинул магазин на малошумный и отдал мне свой АКМС.
Спускаюсь в полуподвал. Юра с Борей двумя фонарями светят сверху. В огромной куче обрывков старого рубероида и обломках порыжевших от времени матрасов стекловаты, вьюном крутится, за руки привязанный собачьей цепью к крюку от батареи, сошедший с ума летчик. Пытаясь не фотографировать в сознании картинку поднимаю автомат и, не особо целясь, всаживаю короткую очередь в основание черепа. В слепящей тишине колокольным боем грохочет лязг затвора. Тело вздрагивает, прогнувшись до мерзкого хруста, вытягивается и обмякает. Вот и всё – отмучался.
На выходе из мрачного провала в лицо, обжигающей ледяной крошкой, ударил морозный порыв облегчения. Вот теперь – попустило…
Встали в проеме у самого спуска – не так заметает. Закурили. Юра выволок из-за пазухи плоскую флягу. Булькнул ею два раза в воздухе и вопросительно взглянул на меня…
– Давай. По глотку.
– Помянем?
– Лады…
Выпили за убитого пилота… Гирман перед тем как хлебнуть, отвернулся всем корпусом.
– Негоже так с солдатом. Пристрелили бы… ну, прибили на месте, что-ли…
– То, командир, им не объяснить. Видел же, что с деревней сделали.
Предпочитающий помалкивать Гирман, неожиданно выдает:
– Представляете: родители бланк получат. Потом цинкач привезут… Благополучная семья, Европа! Сынуля – на пендосской супершняге летать выучился, доллярами зарплату получает, доплаты за боевые… и тут: хрясь – получите!
– Моим старикам один раз притарабанили весточку. По мне – живому… Жаль – не попалась потом эта лыстоноша [119]…
Настолько необычно услышать о личной жизни Жихарева, что мы оба в голос спрашиваем: "Ну"?
– Да, нечего рассказывать… Мы завязли в окрестностях Итум-Калы [120]. Не до писем. А тут один из бывших моих контрабасов [121]заезжает домой. Рыдает. Ездит по ушам. Потом занимает двести баков и сваливает. Понимаешь – специально же приехал! Проездом, как в Симферополь попадешь? Я бы сам столько дал козлине, лишь бы не пугал стариков. Пидар! Рассказал им, что тащил меня в вертолет. Умер я у него на руках, у гандона… – Юра потемнел лицом и налился мраком. – За две бумажки… полупокер конченый!
– Нашел?
– Та какой там, Борян. Ищи – свищи…
– Моя матушка тоже разок получила звоночек с неба. Почти. От одного намека, за малым, инфаркт не схватила…
Мужики выжидающе на меня смотрят и ждут продолжения…
– Похоже. Как и у тебя, Юра, только – ДРА и Урочище Аргу… Мы, весной восемьдесят четвертого, ровно на три недели там загрузли. Тоже – не писал. А тут – Первомай на носу. Мы тогда на Коммунистической, в Красном Луче жили. От нашего углового дома, верх по улице, в ста пятидесяти метрах – горком партии, комсомола, горсовет и вся остальная лабудень: в новенькой пятиэтажке в конце парка с фонтаном, вечнозасыхающими туями и непокрытой лысиной Ильича. Матушка утречком, поливает себе ирисы – круглые грядки в покрашенных автомобильных покрышках по центру двора. Тут открывается калитка, и во двор вваливается серьезная до "уже не надо" толпа: военкоматовские военные, полковники менты, властные дяди в темных пиджаках и полосатых галстуках, тёти с белыми пергидролевыми пирамидами над важными развесистыми подбородками… Ну, представляете – весь этот провинциальный совдеповский зоопарк. Мама, молча открывает рот, три раза хапает утерянный воздух и, побелев, садится задом в клумбу. Народ не втыкается и молча смотрит на перепуганную до смерти пожилую женщину. Потом, у кого-то включается и над делегацией проносится шорох: "Это – Деркулова, учительница из "десятой". У нее сын – в Афганистане!" – солидные дядечки и тетечки, как-то стыдливо зажав раскормленные булки, начинают, пятясь и неуклюже разворачиваясь, топтаться на месте. Несколько баб бросаются помочь теряющей сознание Матери. Остальные трусливо сбегают. Вот так – поздравили…
– Чего приходили-то?
– Ну, как же… Возле дома – подмести. Флаг – повесить. Белье со двора – снять. Забор – покрасить. Мало ли, предпраздничных мероприятий у жителя Главной Улицы. День международной солидарности трудящихся, забыл что-ли? Вот и пришли напомнить. Потрудились солидарно, всеми ветвями власти, так сказать – ударно тряхнули… Давай, Юра, еще по глоточку – за родителей!
На улице беготня. Уходят последние жители. Наши занимают позиции. Биться, как в Сталинграде, мы не намерены, но и не тормознуть камрадов, не напомнить ребятишкам, что мы еще живы – тоже некрасиво.
Гирман, хапнув коньячку, надумал перекусить. Отошел от нас к дальнему провалу стены, поставил на кирпич консервированную кашу и малиновым пиротехническим огнем, ни разу не прожегши жесть, разогрел банку. Вытащив из кармана аккуратненький ножичек, неспешно выбрал нужное лезвие, отточенным движением – разумеется, не подставив пальцы под шипящую струю брызжущего жира – проколол дырочку и, так же размеренно, вскрыл цилиндр консервов до половины. "Гречка в соку молодого ягненка". Да-да! мы – поверили! Барашек – мой одногодка, не иначе… Надо будет подколоть Борю, узнать – кошерное ли? Ему, небось, хасидские ребе, когда выкупали из лагеря, – мозги от души прополоскали… Ухватив жестянку за отогнутый край, парнишка уселся на корточки, достал из разгрузки старинную мельхиоровую ложку и, по-собачьи, перекатывая рывками головы куски во рту, принялся есть. Кто бы представил, что отсутствие губ может превратить простейший процесс поедания банальной каши в номер прикладной эквилибристики. Вот у меня цирковая труппа подобралась: один в бане моется – в одиночку, другой – ест исподтишка…
Дэн машет с БТР – никак, Нельсон на связи? Не успел, как следует покаяться, тут за спиной, очень низко, словно предчувствие сердечного приступа, совсем негромко – ухнуло. Остатки полуразрушенной стены, похоронив под собой жертву вынужденной эвтаназии, кадрами старой кинохроники складываясь сами в себя, осели внутрь полуподвала.
– Какого хрена?! – Передерий шкодливым бурсаком, деловито насупил брови и сделал правильную рожу. Гирман с Антошей – морозятся. Юра задрав бровь, мстительно лыбится. И все – ни при чем… – Совсем малохольные?! Ну, на хрена – вы это сделали?!
– Да ладно, командир. Пес с ними. Пусть повозятся, носом пороют. Сейчас крупой заметет, хрен кого тут сыщешь. Передерий еще сюрпризов наставит…
– Юра! Мозги включите! Не найдут – пойдут за жителями, или за нами… Думать – надо!
– Та пусть прокатятся до Лутугино, тебе – жалко?!
– Блядь! Нэ злыть мэнэ, бо – покусаю! – что тут рассказывать, сейчас сами все увидят… – Дед! Прыгнул на Гусланчика – езжайте мосток минировать. Ждешь нас там. Прокоп! БТР – за промоину. Дэн – к "Корнету". Цель по команде. Антон – тоже. Все – на позиции… Бегом, мать вашу!
Через пятнадцать минут у изувеченного падением обломков лесочка хлопнул разрыв. Еще, чуток погодя – второй. Следом, через три с половиной минуты, на срезе холма нарисовалась КШМ и два "Тварды" по бокам. С двух сторон – охватывая поселок стальными клещами, задымили фланговые группы – по две БМПэшки, четыре БТРа и одному AMV со спаренной минометной установкой. Впереди и сзади каждый взвод подпирает по танку. Еще пять "крепостей" насчитал во фронтальной группе, вместе с "коробочкой" штаба и прикрывшей её своим уродливым профилем "Лоарой". В восьмикратный бинокль я отчетливо вижу на командирской машине белого кондора с молниями в лапах на смазанном наискось красном прямоугольнике… Вот кто, оказывается, миссией руководит… "Громовцы" [122]. Конкретнее волкодавов – во всем СОРе не сыскать.
С противоположной стороны – против вынырнувшей из лесочка армады – двадцать камикадзе Деркулова и старенький совдеповский БТР… Свадьбу заказывали? Не волнует – уплачено!!!
Ждать, пока замкнут кольцо, я не собираюсь. Съезжаю по насыпи вниз и начинаю сеанс активного сурдоперевода – радиосвязью мы, в подобных случаях, отродясь не пользовались.
Никольскому с пехотой – отход немедленно! Бегом к машинам, чтоб только пятки сверкали… Гирман со своей "чемоданной" командой – следом; ну, хоть ты тресни – до самой жопы! не подойдут СОРовцы к поселку на дальность гранатометного выстрела, пока здесь хотя бы один кусок щебня размером больше кулака – останется.
Теперь – наша артиллерия. Показываю Дэну на пальцах: "Миномет"! Он жестом уточняет: "Какой"? Да – любой! Что ты спрашиваешь!!! Кивает: "Понял"!
Антону – второй. У дальнобойщиков, со времен Лисичанских боев, сложилась устоявшаяся схема противодействия легкой бронетехнике. "Кончар" – не тяжелый граник и даже не противотанковое ружье времен Волоколамского шоссе: моща – не та. И пусть, мега-рульные, с синим ободком вокруг бордовой залупки, бронебойные патроны – самый последний наворот, но даже они, на внятных дистанциях, учитывая защищенность современных модульных бронетранспортеров – не панацея. Посему, никто в одиночку за "коробочками" не охотится.
Вот и сейчас – так же: как только Дэновский дальномер послушно показал дистанцию "хрен промажешь" и, глуша всех вокруг, "Корнет" рванул за своей добычей – Кузнецова гвардия, разом с трех столов, тройным залпом зацокала по борту второго "подштанника". В нашей ситуации даже "Балалайка Домбровского" [123]– не так опасна, чем эти спаренные ухалки.
Денис, подгоняя расчет, уже тащит пусковую установку с прицелом к Прокопу в машину – там еще два транспортно-пусковых контейнера осталось – весь наш главный калибр. Следом летят снайперы.
Кузнецов – ну, как же без этого?! – задерживается…
– Тормозишь, твердолобый!
– Да здесь я, здесь!
– Не мог лишний раз не приложиться, козлячья харя?! – мы подскакиваем и больно бьемся задницами о летящую по бездорожью броню… – Сказал же по-русски: "три выстрела – отход". Антоша, ёбтать, что не понятно?!
– Так, на кураже, командир! Врезал еще пару. Пока – придымили…
От разворачивающегося противника нас пока скрывают края низины, куда БТР ныряет после первого же залпа "Корнета". Продумано заранее. Если бы не подходящий рельеф, то я бы вообще – не ввязывался. Наверху, в поселке, буйствует огненная вакханалия. При всем урагане свинцово-огненного шторма – студеного воя мин не слышно. Неужто, действительно, угомонили оба миномета? Как приплыл первый, Денискин, я сам – видел. Значит, и Антоша, не подрочить – задержался.
Снесут Новобулаховку, как пить дать – в пыль сотрут. Я ночью говорил людям: "идите налегке, потом вернетесь"… Обманул. Некуда им теперь возвращаться. Да и незачем. Тоже мне – место для жизни… Срала-мазала-лепила! Ни природы, ни работы, ни жилья – уёбок эпохи индустриализации.
Проскочили до полуразрушенного мосточка. В восьмистах метрах за рекой – лес. Взрослый. Уже не тот подлесок, что перед поселком. Дорога дугой уходит за второй выступ чащи в километре вперед и левее. Тут еще перебраться надо. Сухая Ольховатая только летом "сухая" да и берега – противотанковым рвом изгорбились. По степи брод искать – долго: нагонят – вякнуть не успеем. Времянкой, через разбитую переправу переброшены две двутавровые балки.
– Ярусов, что пялишься – пошел!
Гусланчик тронулся хорошо да руля удержать – не смог. Машина накренившись и протяжно, словно мелом по стеклу, завизжав рамой о разъезжающиеся под колесами балки, с грузным хрустом рухнула в воду. Водила, успев открыть дверь, неуклюже ломая лед и по девичьи жмурясь, грохнулся в воду.
– Пиздец "шестьдесят шестому"… – сухо подытожил Антоша.
– Вашу мать… – ну, что еще сказать моим абортам? – Вы, блядь, сдохнуть тут всей группой решили. Жихарь! Народ – на тот берег! Пошел-пошел-пошел!!! Передерий! Готовь радиоуправляемую засаду – десять минут тебе на всё. Край! Прокоп, давай по ГАЗоновым костям… Ты, мудак! Вылез, на хер, с речки, сука! Да не сюда, баран! На тот берег…
За полчаса снежной лежки – ничего не изменилось. Камрады трясут безлюдную Новобулаховку. Нет-нет да и доносится до нас канонада – расстреливают подозрительные участки.
Ярусов бегом, чтоб не замерзнуть, умчался в Успенку. Если СОРовцы сунутся по нашим следам, а эти – могут! то по дороге первыми, под раздачу, попадут усыпанные палатками беженцев дачи. По связи предупредили конечно, но и гонец не помешает. Тем паче, он мне здесь, насквозь мокрый, даром не нужен.
Остальные бойцы сидят в восьмистах метрах позади нас на лесистом холме через впалый луг. Машина в овражке за ними. Здесь только засада: Денатуратыч, с управляющим радиоустройством и Бугаевой тенью с неподъемным ранцем, расчет Дениса, с одним единственным пузатеньким патрончиком в "Корнете", три "Кончара" группы снайперов Кузнецова, мы, на пару с первым взводным да – за компанию, на всякий случай, прихвативший "Таволгу", Гирман.
Зимних маскхалатов в бэтэре оказалось только пять штук – снайперам и Дену с расчетом. Мы как-нибудь перетопчемся. Потерпим, пока. Кранты Стовбуру, точно! Шесть недостающих, мурло, опять на что-то променял. Дай Бог, вернуться – отдам на растерзание Жихарю. Ох, схлопочешь ты, Женя, по толстой, наглой и бордовой пачке – без всяких любовных прелюдий!
Не уж-то пронесло? Похоже на то… А Воропаев – скотина! Что не мог, урюк одноглазый, предупредить, что фашики бронекавалеристскую роту за пилотом выслали. Да еще и цвет СОРовского спецназа! И что ты ему скажешь?! Максимум – проставится… и сам все и выжрет, лосяра! Ладно, на его месте, тоже – умолчал бы, из вежливости.
Интересно, что за два разрыва, раздавшиеся до боя? Вроде спаренных хлопков небыло…
– Передерий! Слышь, Дед… Ты, случаем, не понял: там подрыв был, вначале, или то они твои мины, что тетеревов – грохнули.
– Да, я-то, Кирилл Аркадьич, откуда ж знаю! Ты ж сам все слышал…
– С меня тот еще – слушатель! Бананы б только – с ушей повытаскивать…
Моя глухота уже никого не удивляет. Да и вреда от нее особого – тоже нет.
– Расскажи, как тебя глушануло, командир? – неожиданно разворачивает ко мне свою тяжелую двустволку Жихарь
– Все началось с того, брат, что меня в детстве конкретно изуродовали писатели романтики…
– Это – как?
– Как-как… На всю жизнь, Юра… Навсегда!
***
Декабрь 1982 года. Огромный пыльный плац Термезского полигона. Стоит учебная дивизия – курсы молодого бойца перед отправкой в крайне Демократическую и, ясный пень, Республику – никак не меньше, Афганистан. Бескрайние коробки шинелей и пилоток на обожженных солнцем до ржаных корок оттопыренных курсантских ушах.
Два первых месяца после призыва, благополучно канули в небытие. Позади – немало: первые безответные пиздюлины от, познавших законы выживания, старших товарищей с широкими лычками и, по умолчанию, имеющих право на всё, узкоглазых земляков с бескрайних югов Союза; дизентерийные, ошпаривающие жопу, зелено-желтые среднеазиатские поносы на бесконечной, перекрытой бревнами и досками, траншее полевого туалета; падение внезапно побелевшим, вытянутом в напавшей вдруг зевоте ебалом – в песок, от тепловых и солнечных ударов; легкие пробежки во всё еще стирающей ноги до мяса кирзе на смешные, для новобранцев, дистанции в каких-то сраных шесть километров по утреннему холодку – всего плюс тридцать, о чем тут разговаривать; и, наконец-то, вершина познания этого всеохватывающего явления под священным и многогранным термином "армия": четыре кусочка, просвечивающего на свет, хлеба в сутки, как питательный базис под полкотелка юшки с тремя гнилыми обрывками капусты, двумя позвонками с хвостом от консервированной в томате кильки и несколькими, с трудом дрожащими на чуть теплой поверхности, полупрозрачными пятнами, якобы, жира.
Только что закончился вечерний развод. Ночью – сдача зачета. Выпускной экзамен КМБ [124]. Лысое Братство, с чувством глубоко удовлетворения, вместо обычного киносеанса, уже прослушало занимательный полуторачасовой конкурс ритуального камлания замполитов. Победил начпо [125]. Кто бы сомневался: шаман, однако!
Наша коробка у самого края плаца – первый батальон. Пехота. Первая рота – моя, родная – гранатометчики. Вторая – пулеметчики. Третья – снайперы.
Третью видно сразу: у каждого четвертого на брови правого глаза – полукруглый подживающий рубец. У каждого десятого – левого. Это – понятно… Войну начать на окраинах огромной страны, техники на миллиарды в топку кинуть – легко. Сто копеечных резиновых наглазников выдать на учебную часть, или штатные в туркестанском краснознаменном [126]панамы, вместо несуразных, под сумасшедшим азиатским солнцем, пилоток – напряг. Впрочем, о чем это – я?! Наглазники, панамы – подумаешь! Через две недели я приеду в 860-й отдельный мотострелковый полк. Пункт постоянной дислокации – район города Файзабад, провинция Бадахшан. Все горные долины, как назло, раскинулись в двух-трех километрах над уровнем моря. Господствующие высоты – до шести-семи тысяч метров. Стык Памира и Гиндукуша. Рядышком Гималаи. Резко континентальный климат. В горах – сорок мороза – норма. Зимнее снаряжение: брезентовая плащ-палатка, армейский бушлат – тот самый ватник времен первой и второй мировой, и байковые портянки под кирзовый сапог. Для любителей продвинутого экстрима – резиновый ОЗК [127], типоразмера: зеленый верх, белый низ. Всё… Какие там перьевики, спальники, горные вибрамы и прочие навороты? О чем – стоны?! Шерстяные носки и свитеры – только в виде награбленных по кишлакам бакшишей [128]! Да и то – пока твой "вшивник", между операциями, не найдут отцы-командиры. Попался – ищи новый! И это – в ведущей боевые действия среди высокогорья воинской части! Солдат у нас исконно – раб, зэк и скотина – в одном лице. Безмозглое животное – обязанное преданно вылизывать свою бесценную родину за освященное завываниями жрецов почетное право положить на жертвенник её очередного капища свое здоровье и саму жизнь. Вот поэтому, наверное, и Россия под большевиками – рухнула, и Союз – под партийными иудами… Никак не въедем всем миром в простую истину, что нехрен человека с ружьем – раком ставить.
Ну, это сейчас. Тогда – на полигоне – развесив еще здоровые уши, внимательно слушаем командира роты. Гвардии капитан Солебродов чёток, быстр и конкретен.
– Значит так, воины. Мы не можем провалить зачет. Не имеем морального права. Надеюсь, это понятно. Поэтому! За роту будут отстреливать лучшие стрелки. Четыре названные фамилии – шаг вперед…
Вторым по списку звучит Деркулов. Удивительно, что не первым… Нас обучают стрельбе из РПГ-7 с оптическим прицелом. Правда, наш граник в Афгане практически не используется – незаконные военизированные бандформирования на бронетехнике, как назло, не катаются, а создать осколочную гранату под существующий гранатомет – тямы, еще лет десять, не хватит. Это же вам не очередная орбитальная станция! Ну да кого это – волнует… Стреляем мы, в среднем, на двести-триста метров. Как можно промазать по искореженной махине прославленного отцами Т-34, я просто не представляю. Сам гранатомет, по сложности, занимает промежуточное положение между ломом обыкновенным и большой совковой лопатой. Ну и традиции, как без них… У меня, сына бывшего фронтовика, преподавателя ПТУ с полноценным кабинетом НВП [129], первая воздушка, голубая и недосягаемая мечта любого моего сверстника, появилась на период летних каникул, годика в три. Я разговаривал менее четко, чем, подходящей по калибру дробью, стабильно дырявил на импровизированной мишени бежево-пластмасовых пупсиков моей, белугой ревущей, племянницы.
Солебродов смотрит на нас, подобревшим взглядом кашалота:
– Любой может отказаться, это не просто – по восемьдесят выстрелов подряд. Уши отобьет, точно.
Мы, гордые избранники, презрительно корчим губы и снисходительно улыбаемся – раза три уже пострелять успели… волки! А ты тут, командир, со своими нюнями… Ведь уже, рогом битвы, прозвучало трепещущее в груди "Надо". Да чхали мы на уши! Тоже еще – потеря…
Называют еще двоих солдат. Зачем нужны "подстрахуи" мы пока не догадываемся – стрелять-то должны – попарно. За каждой назначенной тройкой закреплен свой сержант. За нашей – старшина Кабалия. То ли сван, то ли мингрел, я так и не понял, – ленивый и, в общем-то, безобидный переслуживший дембель. Помню он, постоянно, выделял своим гортанным акцентом: "У нас, сэвервной Грюзии… мой сэвер Грюзии… ми – на сэвере Грюзии…" – можно подумать, пол континента она занимает, его "Грюзия".
Еще два-три часа и, получив оружие, выдвигаемся в пустыню.
Кромешная узбекская ночь. Небо затянуто смогом "афганца" – неповторимой смеси из мелкой дисперсии поднятой в воздух пыли, запаха ночной пустыни и предвкушении скорой отправки "за речку" [130]. Ни звездочки. Роль освещения выполняют фары командирского уазика – сбоку от построенной в три шеренги колонны да два патронных цинка, с налитой в них солярой и жирно чадящими тряпками, подсвечивающих снизу ломаный прямоугольник мишени номер шесть "Танк".
У края директрисы стоят, приехавшие с часовым опозданием, проверяющие. В ночной тишине плывут еще не сполна познанные и покуда не полюбившиеся, богатые терпкими оттенками, пряные коньячные ароматы. Офицеры роты работают. Мы, овечьей отарой, пытаемся держать строй. Это – не просто. По любым выкрикиваемым Солебродовым фамилиям, даже бабайским [131], мы, отобранные пары, поочередно гаркаем полной грудью "Я!!!", и дождавшись команды: "Выйти из строя!" выскакиваем вперед. Легкая пробежка на позицию, подготовка гранат к стрельбе, изготовка, выстрел, смена номеров в паре – все под звонкие команды командиров взводом. Возвращаясь, снова расталкивая всех, лезем в глубину шеренг. Принимающие зачет офицеры рассеяно не замечают уловки.
После первых выстрелов мы уже ничего не слышим. Теперь нами тычками и хлопком по спинам, управляют сержанты. Команды понимаем по кивкам офицерских голов – благо процедура в три шага: "готовь-с, заряжай, огонь". Я, как и остальные "зачётчики", подготовился. Оба уха глубоко забиты ватой из специально сковырнутого матраса; под откидной лопух шапки подложен обрывок поролона; тесемочки под бородой затянуты до красных полос на коже. Только все ухищрения – до одного места. При выстреле, обложенную тоненькими деревяшечками стальную трубу реактивного противотанкового гранатомета седьмой модели, надо прижимать к плечу той самой частью головы где, как назло, в самом центре – твое ухо. Причем, напротив, внутри граника, находится та самая половинка, которая перед выстрелом накручивается на гранату – обрубленный черенок стартового порохового заряда к выстрелу. Какие ватки, какие шапки и откинутые шинельные воротники?! Смешно! Надо просто представить одноствольный дробовик слоновьего калибра в сорок миллиметров, заряжаемого тридцатисантиметровым патроном, из которого надо стрелять с плеча, упираясь ушной раковиной – в казенник. Даже ассистируя второму номеру, стоя рядом, после одного единственного выхлопа – на день глохнешь.
На десятом заходе (тридцать выстрелов – лично и столько же – вторым номером) я чувствую, что со мной, что-то не так. Еще десять отстрелов, через характер – "я ведь солдат! это мой долг! товарищи смотрят!" – и меня начинает тошнить. В прямом смысле слова: согнувшись пополам позади строя роты – рыгаю слюной и слизью из пустого, прилипшего к спине желудка. Еще пять заходов и на шестом я теряю сознание прямо на позиции. Проверяющий полковник снисходительно говорит Солебродову.
– Как вы их учили, капитан? Неженки! Три выстрела сделать не в состоянии…
Меня, настучав по щекам и щедро взбрызнув из фляжек, оттаскивают за бетонную будку управления полигоном. Я – предпоследний. Только один паренек из Красноярска, уж не помню имени, достоял до конца, так и не вырубившись. Наша замена тоже, финиша не осилила – под занавес рота отстреливала в самостоятельном порядке.
Сто восемь человек. Три выстрела на рыло. Итоговая оценка "хорошо". За всё про всё – всего четыре оглохших курсанта. День-два умеренной менструации из ушей, неделя полной глухоты, недоуменные пожатия плечами, прячущего суетливые, по ватерлинию залитые спиртом, зенки, фельдшера санчасти и… пятнадцатого декабря, массовая посадка выпуска на Ми-шестые [132].
"Доброе утро, Афган!" – закончили упражнение!
***
– В нашей части на директрису под РПГ ставят юных офицеров. Убавить зеленой борзости. Пока бригаду пропустит, отстоит стрельбы – его словно весь день в уши пялили.
– Тю, Грыгорыч! А я думал вы тротиловые шашки им в каску, под жопу подкладываете… Юр, скажи! Как у вас в ВДВ зеленых "кадетов" [133]инициируют?
Внезапно смешки перекрыл отдаленный шум техники.
– Вот блядь… Приготовиться!!! Боря – сползай, маякни Никольскому.
Пять минут, и на дороге показалась идущая к нам колонна: "Лёля", три танка, две БМП и четыре БТР. Внутри еще и спецуры полно – вон, бошки из десантов торчат.
Ссука! Ну, что ты будешь делать… Чем я их тормозну? Противопехотками Передерия? Да, поставил Дед "озимые"! Цельных три штуки напихал в сугробы обочины – на большее оснащения не хватило. Неплохо… да вот только спецуру надо ещё как-то из брони выманить.
За мостом, под снегом дороги, еще три "восемьдесят девятые" бесконтактки – остатки Сутоганской щедрости капитана Петренки. Старый и последние две штуки поставил бы да я не дал – вообще голыми останемся. Не густо, одним словом… если обойдут – будем мокрыми кальсонами от них отмахиваться. Упрись, попробуй – в лысом предлесье под десятью мобильными артсистемами, не считая пулеметов и прочего говна. Эх, был бы тут, вокруг дороги, махонький полуразрушенный городской квартальчик, мы бы с этим взводом поиграли в кошки-мышки… "чемоданчик" у мартышки.
Ладно, сюда они не заедут – высоковат склон лесной окраины, но огнём – просто сроют вершину вместе с нами. Ровно семьсот метров – что тут попадать! И увертливости мы лишены – по колено в снегу, по заросшему кустарником разнолесью – особо, горной козочкой не поскачешь… Но и в поселок пускать нельзя.
Жопа…
– Передать по цепи. Дэн – начинаешь. Ты – сигнал для всех. Удар по "Лоаре" – отход. Снайперы – разобрать три БТРа. Каждому – по два выстрела в моторный отсек своей "коробочки". Сваливаете по отстрелу – немедленно. Передерий, – подрыв сюрприза только по высадке десанта, или моей команде. Всем приготовиться!!!
Замерли… Мы, широко растянувшись чуть ли не на сотню метров, лежим достаточно далеко от края леса – голые ветви и подходящий наклон позволяют каждому выбрать чистый от препятствий тоннель в свой сектор дороги. Плюс, чуть смещены от моста назад, – под углом смотрим фашикам в зад. Когда камрады встанут у Ольховатой, то будут пялиться в заросли на двести метров левее нас. Там более логичная засадная точка. Вот пусть и высматривают, пока лупалки не повылазят.
Колонна встала. Броня развернув пушки елочкой, тяжко уперлась исподлобьем башен в наш лес. Из бэтэра, пригибаясь и озираясь, перебежками, к мосту скользнуло четыре фигурки. У двоих в руках палки миноискателей. Парни, вы, прям, как в вестерне: еще, по длинной кобуре – на ляжку, и вылитые ковбои, бля! Смелее! Всё, что вы ищите – позади вас!
Пока юркие коллеги Денатуратыча обследовали раздавленный Прокопом ГАЗон, головная "Тварына" чуток повела вперед длинным дулом и, мгновенно потонувши в снежном облаке, оглушительно плюнула огромным желто-оранжевым шаром. В лесном склоне в трехстах метрах по курсу низко ухнул гром разрыва. Над лесом зарокотал оскорбленный гам воронья. Мазила!!! Ну, нахрена, спрашивается – птичек беспокоить? Сразу видно – чужаки… У нас, каждый бывший пионер, с коротких синих штанишек заповедь помнит – про, мать его, природу.
Выждав минуту, головной "Тварды", добавив двести метров дальше по курсу, перднул еще разок. Ну-ну… мистер Угадай-ка. После третьего выстрела, танк докрутил ствол прямо и медленно поволок свою черепашью тушу вперед. За ним тронулись остальные машины. Пора начинать пятнашки…
– Дэн!!!
– Готов!
– Огонь!!!
За мгновения, пока "Корнет" долетает до приговоренной "Лёли", Антошины хлопцы успевают по два раза приложиться к своим AMVшкам. Жаль, эффективности – не рассмотреть. "Громовцы" – ни разу не ЦУРюки – в первую же секунду после атаки открывают шквальный огонь. И точно как лупят, паразиты – вжатой в снег морды не поднять!
Задом, раком, на карачках, гребя снег клешнями и увязая по яйца – рвем назад – отходим за спасительный склон. Даже Кузнецов ни мгновения не притормозил, по обыкновению. За всё про всё, уложились в неполные пять секунд, не считая отхода. Вовремя… Прямо за скатом, один за одним, словно глуша рыбу в озере, наши организмы встряхивают близкие разрывы тяжелых танковых орудий. Моя слышимость привычно садится до отметки "через ватный матрас". Тело вспоминает знакомые ощущения, намеком на подташнивание и легкой, отстраненной потерянностью – привет из контуженой юности. Несколько снарядов рвётся в кронах деревьев над головой. Сверху, забивая глаза и пугая ударами по спинам, сыплются деревянные ошметки, труха, обломки веток. Отметочку в блокнотик Судьбы: разик – повезло, никого осколками не покрошило. Бегом, махровые [134]! Пока Фортуна не отвернулась!!! Мы, не озираясь, рвем по снегу к спасительному спуску вниз. Сзади, поддавая в жопу скорости, слышен гул приближающейся брони. Погоня?! Да что же вы, твари, такие упорные, а? Какие проблемы? Езжайте назад, мало вам, что ли – за сегодня?! Сейчас добавим…
– Передерий, Подрывай! – Иван Григорьевич быстро поколдовав со станцией – утвердительно кивает. Взрывов я не слышу. Ему – виднее… – Давай, сюда! Ко мне!!! – пока подгребает моя последняя надежда, я приваливаюсь спиной к развесистому дубу, и, открыв пасть толстолобиком в аквариуме супермаркета – жадно хапаю вдруг обедневший кислородом воздух… – Дед! Ставь "поминалки" по нашим следам.
Второй раз Лёху Петренко помянул благодарно за день… Тебя бы, паря, сейчас – сюда со всеми твоими прибамбасами. Вот бы где встретили чувачков – со старта!
Передерию объяснять лишнего не надо. За минуту, пока я чуток отдышался, он, по нашим следам, в редколесье перед спуском, успел засунуть под снег штук пять своих "клякс". Причем не абы где, а в наиболее удобных для прохода местах. Красавец! Жихарь тормознул в пяти шагах от меня. Просто приклеенный… Гирман у самого обрыва – замыкает начавшую спуск засадную группу.
– Всё! Всё!!! Хватит! Пошел, Дед, пошел!!!
Сломя голову, где съезжая на задах, где кубарем – летим вниз. Над головой вдруг смолкает канонада. Это – плохо… Если сейчас польский спецназ вылетит на наши позиции – станет совсем туго. У нас – всё быстро – пока вниз съезжаем. По лужку еще шагов двести, и в гору – два раза по столько же. Снегу – по самые помидорасы! Поди побегай…
Успели больше, чем боялся… На середине пути, в каких-то жалких двухстах метрах до позиции Борюсика, над головой весело зачвиркали латунные птички. Считай – местами поменялись. Только что мы их из засады расстреливали, теперь они – нас. Кранты! Приплыли…
– К бою!!! В цепь! Справа-слева, по одному… Отходим! Кузнецов – души их!
Кое-как, захлебываясь снегом, расползаемся и принимаемся отгавкиваться.
Стовбур, гандон, выживу – никогда не прощу тебе загнанные маскхалаты! Словно насосавшимися вшами на ослепительной простыне, мы распластались грязными пятнами по белоснежной равнине. Представляю картинку в голографических прицелах наших гостей. Да сверху-вниз! Тир!!!
Сколько смог, забурился поглубже, нерпой накидывая на себя ластами сухой, сыпучий снег, закопался, и, придерживая клокочущее дыхание, осмыслено отдолбил короткими очередями по мерцающим меж кустов фиолетовым вспышкам, один магазин. С подствольника не достать – далеко. И очень хорошо! Пшеки сюда тоже не со штурмовыми пукалками, небось, прискакали.
Разбавляя буханье Антошиных пацанов, над головой раскатисто рычит "Утес". Следом, присоединяется, закашлявшийся длинным стаккато, АГС. "Громовцы" – сдают назад. Ага, камандосы! Это вам – не в Рубежное ночью вломиться… не положено, таким суперменам с тяжелым вооружением таскаться, вы – и так крутые перцы, дальше некуда. Золотые береты, мать вашу!
– Не дрочить! Отходим!!!
– Командир! Командир!
Что там еще за возня…
– Командир! Денатурат – ранен!
Пока, разрывая лёгкие, в один рывок, догреб до оторвавшейся вперед группы, думал – сдохну. Дед запрокинув в небо лицо с ошарашенными глазами, задыхаясь в кровавом кашле, утонул спиною в снег. Вокруг него сбились толпою четыре, не считая меня, бойца. Мы – слишком хорошая цель…
– Не стоять! Разбежались! Бугай – носилки! Жихарь! Два промедола и вперед – выносите… Быстро, быстро, быстро!!! Антон! Да угомони ты этих сук, наконец-то… Задрали!
Юра вбивает Передерию в бедро две ампулы обезболивающего и, просунув под него капроновые носилки, вместе с Бугаем волокут раненого вверх. Навстречу летят волчата Гридницкого.
Вырвались…
Спецназёров все же отогнали за кромку леса. Только их снайперы все еще постреливают одиночными. Тоже дальнобойщики – пули, злыми шмелями, над головами гудят. Судя по огню парными двойками, лупят с чешских "Фальконов" [135]. Надо побыстрее за скат… Спускаемся к БТРу. Впереди носилки. За вшитые в ткань обрезиненные ручки, вцепилось шестеро рук. Дед мягко плывет как на катере – только мокрые хрипы выдают состояние.
На броне мои афганцы – Прокоп, Стародум и Чапа – встречают. Глаза полнятся невысказанной виной. Расслабьтесь… Ваш поезд, братишки, давно ушел – эти гопаньки уже не для вас.
– Деда в машину?
– Подождите… – опустился на колено рядом. Передерий в сознании, но как-то сумеречно в глазах. Плывет наш Старый по реке забвения… В середине, на ладошку правее центра грудины, бронежилет вздыбился согнутой пополам пластиной. На пару с Юрой освободили место ранения. Это совсем не так просто, как кажется: броник не куртка, его не спустишь в два реза, а снимать, раздирая липучки – только раненого мучить да и осколки костей можно с места сдвинуть. По виду дыры – "двенадцать и семь" [136]. Сквозное: бронепластина задника просто вырвана из кевлара. Пропитав насквозь сложенные подушки двух перевязочных пакетов, под спину натекло кровищи. Представляю, что пуля с лёгким сделала. Лопатка, как показалось, или частично вырвана, или раздроблена. На ощупь – не понять. Ребра тоже в труху, не иначе, а ну-ка – такой удар. Общая контузия, травматический шок, пневмоторакс, внутренняя кровопотеря. Да и не мальчик. Вилы…
– Григорьевич, слышишь меня?
Наш сапёр повел по кругу заволоченным, очумелым глазом, двинулся что-то сказать или показать и опять мокро зашелся, выхаркивая алые хлопья.
– Держись, Дед! Держись, родной! Совсем чуток осталось. Сейчас – уже быстро… Сейчас поедем. Только не сдавайся – понял?! Не сдавайся! – повернулся к своим: – Плотно перевязать. Весь чай, какой есть греть и – поить. Юра посмотри, что в аптечке… Сердечное, тонизирующее – ну, ты в кусе. Мягкие анальгетики, если есть… Быстро!
Гирман, тем временем, толкает в плечо и показывает головой в небо.
Ну, что там – еще?
– Воздух, командир…
Блядь, ну, что за день! Даже я теперь слышу рокот приближающихся вертолетов. Не наши, понятно…
– Юра, Деда – в БТР. Всем – к бою! Антон – стволы на броню! Дэн – разворачивай расчет… Воздух!!!
Дэн не успел… Минуты не прошло, как из-за вершин вынырнуло два "головастика" [137]с красными крестами над коронованной петушнёй. Ни мгновения не задумываясь, по очереди, с обеих подвесных кассет окатили наш бэтэр десятком НУРСов [138]и, на закусь, щедро полили с пулеметов. Встречный огонь из КПВТ и "Кончаров" видимого результата не принес, но ни "карусель" [139]завернуть, ни на второй заход выруливать – летчики не стали: развернувшись, пошли на колонну.
– Что за хрень, откуда? – Гирман с удивлением посмотрел на меня.
– Окно им открыли, сто пудов… Видал – кресты? Санитары полей, в рот им ноги! Всё – собрались! Посчитаться! Потери?!
Трое задеты осколками. Ни в счет! У нас половина людей, за сегодня, такой царапнёй покоцанна.
– На борт! Расчет "Корнета" – сверху… – наклонился к раскрытому люку – Прокоп! Наискось по лугу, вон к той прогалине!
Мигом пролетев километр – останавливаемся.
– Дэн! Машинку в зубы – за мной! Кузнецов! Давай сюда ствол!
– Я не…
– Молчать!!! Все остаются здесь. Винтовку – сюда! Рот закрыть! Выполнять!!!
– Ну, почему, Аркадьич!
– По кочану! Мое сердце – не братская могила. Вот почему! Сидеть, ждать… Всё – закончили базар!
Повел бешеным взглядом на деловито тащившего второй "Кончар" Жихарева…
– Да я так, командир, только – поссать. Вдруг зацепят кого – помочь дотащить…
Молча повернулся и пошел к примеченной прогалине… За мной, увязая в снегу и пряча глаза от колючего студеного ветра, грузно обрушая сугробы, упорно шли четыре моих волкодава. Еще не вечер, камрады, сейчас – повоюем…
На дороге по-своему весело. "Лёля", согревая сердце старого партизана, развернувшись наискось, полыхает праздничным пионерским салютом. Её даже не тушат. Народ в основном возится с понуро повесившей нос ствола БМПшкой на другой стороне Ольховатой. Что, красавица поджарая, до своей "бесконтактки" – доехала? А ты – думала, тут тебе одни пиздахахоньки со старыми "калашами" будут? Угу…Щаз!!!
У остальных машин своей суеты хватает. БТРы уже вернулись – выгружаются. Поврежденных не видно – все на ходу. Плохо, значит, отстрелялась Антошина братва. Незачёт… На носилках, и просто на снегу – люди. Неслабо мы огрызнулись, однако. Видимо, ОЗМки хорошо по открытым десантам – стальной крупой секанули. Над колонной завис "Ми-восьмой" – заходит на посадку. Второй уже садится на сигнальных дымах. Извините, пановэ. Взявшись за оружие, вы автоматически потеряли свою, обеспеченную широкими красными крестами, неприкосновенность, теперь – не обессудьте…
– Дэн. Цель – вертолет на земле. Не жди загрузки. Бей, как удобно… Юр, прицепом, по два раза второму в моторы и отход.
– Усёк, командир.
Сколько не ожидаешь рвущего череп грохота "Корнета", все равно, всегда – неожиданно. Сотрясая нутро, наполняя всего тупой болью, оглушает морозным набатом и звоном миллионов цикад. Никогда к этому, вновь и вновь напоминающему о контузиях, удару не привыкнуть.
Непроизвольно вздрогнув, я поправил прицел и один за одним, очень быстро, всадил три финика в горб зависшего над дорогой "головастика". Хоть и матерю безбожно, но понимаю моего Антошу: видя, что реально попадаешь – невозможно удержаться и не ширнуть разок-другой лишку. Взводный-один тоже – попал. Вертолет качнуло и повело вбок.
Ракета "Корнета", ринувшись алой звездочкой за целью, ярко брызнув ослепительно белым, взорвалась в центре машины. Висевший в метре над землей "восьмой", накренившись, дернулся в сторону, зацепил лопастями за землю и, утонув в белом мареве, с протяжным воем, бешено завертелся волчком. В стороны, жутковатыми осколками, полетели обломки лопастей, фрагменты обшивки и куски человеческих тел. Просто мясо…
Второй в воздухе удержался, но за нами – не пошел.
Повезло… нам.
Долетели до Успенки. Дед плохой, но держится. На брошенной времянке блокпоста – нахохлившись, сидит землисто-серый, промороженный до костного мозга, Гусланчик. Ну, что за детский сад?
– Ярусов! Какого хера ты тут делаешь?! – толку теперь слушать, этот клацающий зубами лепет… – В машину! Растереть, укутать, отпоить чемером!
Врезали со всех скоростей через Успенку – в Лутугино. Вроде, успели…
Дед в госпитале. Пока жив. Гусланчик, придурашка – теперь в другой палате. Дождался своих, называется. Мало того, что поморозился, так еще и жар ударил. Легкие у парнишки никуда не годные. Месяц, как отлежался после пневмонии.
Подтянулся остальной отряд. Кобеняка наседкой мечется, не знает за что хвататься. Зато Юра – знает: у скачущего козликом вокруг термосов с горячим Стовбура – половина хари лиловым наливается. Мотнул головой взводному:
– Полечил?
– Говорит, маскхалаты Слюсаренко за ГСМ вымутил.
– Чего, на?! Мы по лимиту генштаба горючее получаем! Какое еще, к ебеням собачьим, мутилово?! Эй ты, рожа, а ну иди сюда… Бегом, толстожопый!
Естественно! Как у нас да без говна, обойдешься. Этот хитровыебанный хохол, начальник складов бригады, если не выдурит чего сверху – жрать, гнида, не станет: кусок в глотку не пролезет. Сколько уже было вокруг складов движняка, так нет же – Колодий, какого-то хрена, держит эту паскуду. Наверняка, из куркульской солидарности…
– Прокоп, заводи шарманку! – у меня всё клокочет внутри: Дед – на волоске висит, с Русланом – жопа, а тут этот жирный клоп со своим говномутством… – Поехали, Юр, прокатимся до складов.
На входе нам преграждает дорогу моложавое откормленное сурло с нулевым "калашом" сотой серии. Красавец! У нас на вооружении таких и в помине нет, а у складского отсосняка – есть. Юноша еще молод и умом незрел. Напрасно! Надо, надо знать героев в лицо и уж, тем паче, никогда не становиться у них на пути. Это – глупо, и для здоровья – накладно. Слюсаренковец только успел открыть рот и выдавить из сытого нутра первые слипшиеся слоги, как у Жихаря срывает клапан: не говоря ни слова и, кажется, даже не глядя на часового, он, одним незаметным движением, ухватывает своей лапой его за лицо и глухо тюкает затылком о бетонный угол. Продолжая движение обмякшего тела, подхватывает падающий автомат и ударом ноги открывает обитую стальным листом дверь.
Немая гоголевская сцена. Невысокий, с погонами старшего прапорщика на франтоватом цигейковом полушубке, Слюсаренко колобком завис меж тремя, угодливо тянувших лыбы, педерастичного вида шестерками. Нас он знает мельком и не вполне понимает, как эти два фронтовых придурка, посмели без звонка, приказа и, даже без доклада часового! внезапно очутиться в святая-святых – его, для всех запретной, бригадной кладовочке.
– Шо трэба?!
– Не ори, погодь. Сейчас расскажем… – я облокотившись на стальной уголок перил и закуривая очередного детеныша измученной жарой верблюдицы, пытаюсь угадать в какую извращенную форму выльется сейчас Юркина ярость…
Не угадал! Про себя, ставил бутылку – против двух, что Слюсаренко выхватит с носака промеж толстых ножек. Прогадал! Юра вцепился внезапно побелевшему кладовщику в душу, завалил кургузым тельцем на стол и ухватив, первый попавшийся под руку карандаш, в одно движение, пропорол им насквозь мясистую ушную раковину Слюсаренки. Тот, завизжав легченным кабанчиком, пытаясь попутно лягнуться, сноровисто вздрыгнул коротенькими ножками и, вырываясь, забился в визге, но за все свои старательные потуги заработал лишь оглушительную затрещину по всей толстой сопатке – плашмя.
Его вертухаи, благоразумно не вмешиваясь, стояли молча. Явно постарше, чем их внезапно прикимаривший на посту, товарищ. Прапорщик мигом потерял былую резвость и размазывая по лицу кровавую юшку, высоко, по-бабьи, заголосил.
Хороший задел для начала успешных переговоров… Совсем другое дело, а то – "Якого биса?!" Тоже мне – бесогон нашелся…
Жихарь тоже доволен походом. На обратном пути, нагло всучил мне возвращенную пачку зимних маскхалатов, и идет – в штаны кончает: новенький "Винт" [140]тискает.
Ночью умер Передерий. Утром – Ярусов.
Большой, небритый и добрый начальник санчасти только сочувственно развел руками. Эвакуировать раненых в Луганск все равно не успели бы, а в полевом лазарете – много ли сделаешь? Обезболили хотя бы и на том – спасибо. Вскрывать тела я не разрешил – смысл?
Грохнул с пацанами со ствола по кругу бутылку конька да поехал в штаб…
Все согласования заняли не больше получаса. В семь утра выдвинулись колонной по направлению Лутугино – Красный Луч – Снежное. Дед при жизни всегда, чуть потеплев прищуренной сеточкой вокруг глаз говорил не так, как принято, а "Снежное", с ударением на первом слоге. Ну, понятно – город детства. Тебе, старый, все недосуг было смотаться – предлагал же – теперь сами привезем. Адрес нашли в документах. Неясно, кого из родни найдем – он никогда ничего о ней не рассказывал – но, по любому, похороним на родине. Я бывал там да и сам родился всего в четырнадцати километрах – ослепительно красивые места есть тут; еще не Донецкая Швейцария, но уже почти.
С Русланчиком – сложнее. Славяносербск занят СОРовцами и их верными ЦУРками. Ко всему, непонятно – кого искать. Говорил, вроде, что родители эвакуировались. Значит так тому и быть: вместе погибли, рядышком и ляжете.
Дорога стрёмная – пошли всем отрядом. Тут коммандосы фашиков уже столько людей захватили да машин побили, что и не считает никто. Мы у них – отвязываемся, по-полной, они – у нас. На дворе – "Зимнестояние". Очередное "Борыспилськэ замырэння", как и любое другое, соблюдается лишь на бумаге. Тактический прием, не более.
Мои гаврики на броне и внутри БТР. Завернутые в плащ-палатки тела – на КАМазе. Кобеняка, Антоша и Гридня – со мной в Патроле. Жихарь поехал с Дедом. Причем, остался в кузове. Вдвоем с Мыколой. Мальчишка совсем сломался, хоть и силищи, что в том однофамильце [141]– все время плачет. Замкнулся. Просто никого не слышит.
За два часа дошли до Луча. Заехали минут на двадцать в штаб Каргалина. Место расположение – притча во всех языцех – бывшее здание городского отдела КГБ у парка возле железнодорожной станции. Два раза их уже точечно бомбили, одни подвалы остались и все равно – ностальгия сильнее.
Владимир Геннадиевич в ситуацию вник и отправил с нами своего порученца. Словно в одной пробирке с Дёмиными проктологами в штатском их клонируют – до чего похожи. И этот – такой же: "Да. Нет. Все будет пучком". Господин Эффективная Функция. Как ему бабы дают – как резиновому дружку, что ли?
Еще один рывок и, без приключений, въехали в Снежное. Все посты, при одном появлении обвешанного брониками штабного джипа, стоят навытяжку.
Нам еще, как оказалось, надо ехать до поселка "Десятая". По номеру шахты обозвали, не иначе. Прибыв, подняли на уши весь район. Из родни нашлась только младшая сестра. Мать умерла лет десять тому как. Отца никто не помнит. Пятидесятилетняя неопрятная тётка, выслушав скорбную весть, безуспешно попыталась выдавить слезу, потом махнула рукой и сказала:
– Прожив нэпутьово и помэр ни за що…
Ни переубеждать, ни доказывать я ничего не стал. На вопрос о его семье она в ответ только презрительно скривилась:
– Та розишовся вин давно, кажецься. Я, хлопци, нэ знаю. Простить мэнэ, я пиду, у мэнэ забот повэн рот.
Поди, покажи семейные могилки и вали – кто держит…
Кладбище с поэтичным названием "Овсяное". Старая часть наглухо заросла. Еле прорубились к месту. Мать лежит рядом с дедами. Оградка кустами задавлена, как и проход со всех сторон. Свободного места нет. Ничего, разберемся…
– Что же ты, сестричка, Ивана коришь, а сама на материну могилку с похорон не захаживала, а?
Та отворачивает налитый злостью взгляд и, с трудом сдерживаясь, молчит. Представляю, как такая бабища в глаза может вцепиться, но не сейчас – понимает, не дура, тут этот номер не пройдет. Муж ее, уебан небритый, выглянул разок в окно и спрятался в доме. Ссыкун! Даже на порог не вышел, чмо. Бык здоровый, моих лет примерно – и не на фронте, а сидит у жены под юбкой, в толстые ляхи клещом вцепился.
– Чего мужик твой не в армии?
Видно, как сразу испугалась: задергались глазёнки на сытой, круглой репе.
– Та больный вин, ще диты, онукы… у нас – ртив повэн двир. Кормыты, ликуваты… – затараторила на своем уродливом суржике.
– Правильно, правильно – умирают пусть другие. Даже брат родной, герой и гордость Республики, за вас всех погибнув, и тот – слезинки не удосужился… Ничего, придут твои щиры хохлы, вспорют на ваших глазах твоим "онукам" брюшины, да навернув кишки на шею, утопят, как дрысливых котят в дворовом нужнике. Вот тогда вспомните, вечно заклопотанные вы наши, про общий долг и трижды проклянете свою "ридну хату край села"… – она попыталась что-то возразить… – Иди, мать иди… по-добру, по-здорову… пока я не сорвал на твоей хребтине всего, что накипело. Да! – крикнул я спешно засеменившей прочь фигурке… – Ребят моих покорми. Пожалуются на твое гостеприимство – вешайтесь всем своим гнусным выблядком!
– Зачем ты с ней так? – укоризненно начал было Кобеняка.
– Василь Степаныч, дорогой, за могилками присмотри, а? С тротилом разберись – до вечера тут ковыряться, что ли?!
К концу дня в отрезанном с обеих сторон чужими захоронениями проходе, взрывая, долбя ломами и кирками окаменевшую глину, согреваясь костром и местным самогоном, вырубили две могилы. В разрушенных и брошенных домах нашли подходящие по размерам шкафы-пальчики.
Обмытый в санчасти Дед сурово лег в открытом дубовом корпусе – будем закапывать, сверху дверь филенчатую положим, чтобы землей – не на лицо… Голый пришел, в простыне и саване палатки – уходишь. Ведь, наверняка, Старый, у тебя за столько лет службы – вся грудь в крестах. Ничего, на том свете – твой труд и твою жертву оценят.
У небольшого Ярусова вообще получился сказочный гроб. Низ тела просунули в освобожденную от ящиков полость, а с середины корпуса оказалась дверца из светлого матового ореха с хитрым переливчатым стеклом. Пацаненка немного раскрыли от брезента, чтобы было видно лицо. У ног поставили кастрюльку с парящими, только что приготовленной хозяйкой котлетками. По утверждению Гридницкого, Руслан мечась в смертном жару, – просил у матери котлет. Вот – Лёха, вместо мамки сегодня у тебя, братишка…
Осталось дождаться батюшку. За ним еще час назад Юрка поехал.
Привез из Красного Луча, ближе никто не согласился. Да и понятно – поди, брось приход в такое время. Какие церкви уцелели – все крошечные, поселковые, а то и вовсе времянки в домах.
Отца Александра, от греха подальше, привезли на бэтэре. Вова Стародумов прихватил из храма пачку свечей. Раздали всем, зажгли. Приехавший вместе со священником молоденький парнишка с узнаваемыми признаками ДЦП, надел на наших усопших погребальные венчики, а в руки каждому вложил по иконке Богородицы. Началось отпевание. Батюшка спросив "где родня?" и получив утвердительный ответ, что наш отряд и есть самые близкие родственники "за веру и Отечество во брани живот свой положивших" мужиков – честно отчитал службу на лютом морозе.
По устоявшемуся обычаю каждый кинул в гробы по жменьке патронов.
Рубанули прощальный салют со всех стволов.
Батюшке дали два короба сухпая и отвезли назад.
Сестра так и не пришла.
Мать Григорьевича печально смотрела на всех нас с эмалированной фотографии на проржавевшем конусе со сваренным из арматуры крестиком навершия.
Всё… Вот и попрощались.
– Кирилл Аркадьевич, еще раз… Следствие не интересует ваши политические воззрения и личные обоснования совершенным вами преступлениям. Пожалуйста, сухо и конкретно – исключительно по обозначенным темам.
Нагубнов, с интересом погладывая на обоих, улыбается, но в ситуацию не вмешивается. Лишь чуть более сощурился, чем обычно.
– Одно от другого неотделимо, Анатолий Сергеевич. Для вас – преступления. Для меня – решение поставленных задач.
– Неправда! Вы ни разу, как свидетельствуют материалы дела, не получали прямого недвусмысленного приказа на все ваши геройства… – Разжогин выдержал неуловимую паузу… – Международный Красный Крест считает перечисленные мною деяния – преступлениями. События под населенным пунктом Новобулаховка – один из многих параграфов, предъявленных вам обвинений. В связи с этим, потрудитесь излагать – по сути и не включая в фиксируемый материал ваших личных событийных оценок и присущей вам пропаганды украинофобии.
Деркулов, как-то нехорошо улыбнулся и чуть наклонился к микрофону…
– Анатолий Сергеевич, я специально для вас попытаюсь найти понятный и, юридически, очень точный, образный ряд – чтоб позиции яснее стали… Проблема в том, что у меня с вами – базисы разнятся – до несводимого. Посему, для полковника Разжогина война – это деловая утренняя прогулка образцового и, что важно, принципиально правильного по-жизни красавца в чистеньком накрахмаленном берете, с циркуляром в зубах и пошаговой инструкцией в руке. Он бодро идет навстречу Победе, по писанному исполняет мудрые приказы и, попутно, спасает от врагов отчизну и сограждан. Утрировано, но примерно так. Для меня же война – это, когда три дня не спавший, отупевший от голода, насквозь простуженный и хрипящий ублюдок в грязных и завшивевших, вонючих обметках, выползает из ледяной ямы в промозглую зимнюю ночь и, спотыкаясь в грязи на обмороженных ногах, творит такие мерзости, что содрогаются небеса и у ближних – кровь стынет; и лишь хрипом, свистом застуженных легких, грязным матом он, харкая кровью, выполняет свое предназначение и исполняет свой собственный, запомните, уважаемый, – собственный! и ничей более! – долг солдата. И при этом – не спасая, ни себя, ни страну, ни мир. Вот это война, мать вашу! Понятно объяснил? И не надо меня грузить, блядь, всякой сопливой блевотиной о правилах боя, общечеловеческих ценностях и вселенском сострадании. Яволь?!
– Хорош, брэк! Закончили на сегодня! – Павел Андреевич, всем своим видом показывая, что пререканий не потерпит, гранитным обелиском поднялся со своего места.
Напарник, помедлив, осадил: потушил взор и перевел взгляд на свои папки. Лишь кирпичный румянец пятнами на щеках да стремительные движения, чуть быстрее обычного, выдавали бушующую внутри бурю.
Деркулов опустился глубже в стул, как бы чуть осел в себя самого и внимательно, словно перед рывком, отслеживал свертывание техники. Наверное, пожалел сейчас Анатолий Сергеевич, что с этим арестантом почему-то работают без наручников. От внезапно отяжелевшего взглядом, развалившегося в каких-то трех шагах напротив задержанного – ощутимо исходила животная угроза.
Закончив недолгие сборы, полковник встал, одернул форму и, не прощаясь, вышел на улицу…
– Полегчало?
– Да пошел он, Павел Андреевич… Он мне в последние дни Ваню-базарного из моего детства чем-то напоминает… Был у нас такой деятель в городе. Рослый и быковатый дегенерат. Каждое утро, как на работу, приходил на центральный рынок, становился на главном въезде со стороны колхозных рядов и начинал разруливать. Причем, слышно его было даже возле кинотеатра "Россия". К середине дня, гоняя кнутиком собачьи стаи, ходил по рядам и полоскал народу мозги. Как сейчас помню его вытертый и насквозь просаленный брезентовый фартук, натянутый, с ушами, беретик с пимпочкой на макушке, линялый до светлой синьки халат и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. К закрытию – наедался в сисю и валился тушкой под первым попавшимся бетонным столом. Только храп стоял на всю Ивановскую да ниже копчика сияла голая задница с вечно сваливающимися штанами. Базарный люд на него никакого внимания не обращали, но, видать, исправно подкармливал и "народный директор" годами неизменно командовал парадом. Вот и Разжогин – такой же: движений много, а с оргазмом – никак. Как у вас в конторе эти ходульки пластмассовые только дорастают до таких чинов?
– Не в Толике дело, Кирилл Аркадьевич, а в тебе. Захотелось отвязаться?
– Да так, спортивную злость терять не хочется. Хоть на плюшевых зайчиках порезвиться.
– Он не плюшевый… И не зайчик, вовсе. Получил бы приказ сломать – ты только крякнуть успел бы. Поверь! Нашел на ком тренироваться… – Нагубнов, словно выпустил из себя часть воздуха, сжался немного – потерял чугунной мощи, чуток… – Ты, кстати, каким спортом занимался – кроме борьбы, ясен пень.
– Чем вольняшка-то не угодила?
– Уши дулей наизнанку вывернуты. За версту видать. В середине девяностых, ваши, киевские, чуть пластырем не заклеивали свои мятые лопухи, чтоб под ментовский отстрел не попасть… Да и, знаешь, когда два потных мужика друг по дружке ползают… – Полковник военной прокуратуры нехорошо улыбнулся и тут же, погасив сарказм, серьезно продолжил: – Так, чем еще занимался?
– Целевая стрельба из СВД по лицам мусульманской национальности…
Нагубнов даже завис на мгновение. Пытаясь собраться, на полном серьезе невпопад спросил:
– И как – успешно?
– Все еще жив, если Вы заметили…
– Ха! – Павел Андреевич, откинулся на своем стуле, с веселым интересом рассматривая собеседника. – Остряк… Хорошо, давай без подколок! Пока чайку заварю, расскажи, без протокола, что ты с докторами не поделил?
***
Вздрагивая на ухабах, "шестьдесят шестой", прорезая фарами снежную завереть, двумя светящимися кругами – в толстый зад, подгоняет наш БТР. Полет в сплошном потоке белых пушинок. Никак не могу привыкнуть к езде Гусланчика. Казалось бы, всё нормально – отлично водит, аккуратно, но – не Педалик, как ни крути.
Жука отправил домой ровно на третий день после выхода из-под Родаково. Накидали пацаненку два плотных вещмешка жратвы. Собственноручно взял за кадык прижимистого Стовбура, в результате – через "не могу", отслюнявившего чуток зелени из общаковой пачки. Посадил за руль ГАЗона старшину и, прижав к себе, в голос ревущего Виталю, отпустил парнишку с Богом – к сестренке с мамкой. Это невозможно объяснить, но я, непонятно откуда, совершенно точно знал, что теперь, получив такую прививку, он в этой войне – выживет.
Сейчас за баранкой Руслан Ярусов. Из новеньких – Сутоганское подкрепление. Сам из Славяносербска. Незримый конкурс у Дяди Михася паренек выиграл, только потому, что сам – выходец из учительской семьи. Наш камазист, слов нет – крут, прост и надежен, что дедова трехлинейка, но толковать с ним – надо гороха заранее объесться. С этим же нормально – умненький, вежливый, воспитанный – семечки на ходу, вертя руль зажатыми кулаками, не лузгает и даже самогонку – не пьет. Только картавый, что Отец Нетленный да водит как-то – слишком уж правильно – иначе, чем мы привыкли, без филигранного Педаликова артистизма, что-ли.
Рядом, у двери, посапывает Жихарь. Интересно, где его и как – Судьба прививала… Из заклеенного скотчем стекла ему дует прямо в морду. На улице, двадцать градусов, Юре – хоть бы хны! Натянул капюшон поглубже на свою шерстяную тюбетейку (он её гордо, шапкой именует!) и дрыхнет, бычара, как ни в чем ни бывало.
С нами только треть состава. Василя Степаныча с отрядом оставил на базе. Всего, на двух машинах, выдвинулось два десятка бойцов. Сегодня задача на скорость, как и все наши теперешние мероприятия…
После невиданного погрома под Сутоганом – армии встали. Боевые действия, постоянно уворачиваясь от спецназёров, ведут одни полевики. СОРовцы по уши зарылись в землю на освоенных рубежах. ЦУРюки носят белым хозяевам тапки. Сечевики, легионеры и прочие "охочевики" помогают суперменам душить партизанщину. Цивилизованное мировое сообщество задорно – и в хвост, и в гриву – через презервативы СМИ, сношает Москву за помощь террористическому режиму малороссийских сепаратистов. Дипломаты – главным калибром – методично утюжат Белокаменную. Кремль – пока держится. С-300, добрым зонтиком, стоят под Антрацитом и периодически, как только переговоры заходят в тупик, возобновляют боевое дежурство.
Сегодня ночью, например – разок возобновили. Отряд тут же подняли по тревоге и теперь нас ждут – беспокойные гоцалки.
Под конец ночи, не ставя основной задачи, отправили в Лутугино – в штаб. От Врубовского, где мы пасемся второй месяц, изредка, блохами, покусывая блокпосты камрадов, до места назначения – напрямки, ножками быстрее. Но это только промежуточный этап. Да и сама задача легко просчитывается. Раз сбит самолет, то нам надо – либо поднять выживший экипаж, либо устроить засаду на месте падения, если пилотам не повезло. Сейчас – узнаем…
Подле заводской литейки, прямо на улице, уже встречает старый знакомый – Коля Воропаев. Мужик должен был получить полк, пошедшего на повышение Колодия, но по результатам битвы под Сутоганом нашего Нельсона перевели под начало Генштаба – формировать рейдовые батальоны. Не иначе Шурпалыч придумал фашикам очередную нестандартную пакость. В таком случае, Опанасенко, как всегда, поставил на нужного человека. Этот – сможет…
– Приветище, брат!
– Здорова, чемпион!
После Родаковских событий, хоть малахай собачий себе заводи – нимб скрывать! Уже, честно говоря, достало… Слишком назойливо всеобщее внимание – раз; а, главное, твои близкие, те пацаны, с которыми до этого – по самую маковку в войну окунулся, извозюкался с головой почему-то отгородились от тебя невидимым барьером – два. Геройство – тоже крест, как оказалось…
– Да, ладно, не задирай! Что тут у вас?
Коля задрав луженую глотку в снежную пасть неба – орет паровозным гудком:
– Слюсаренко!!! Слюсаренко, бес тебя дери! Быстро – сюда! Трассером!!! – увидев бегущего от машин пожилого дядьку, Воропаев разворачивает под фарой ГАЗона карту и направляет свой мегафон на меня: – Давай своих саперов за этим абортом. Получишь четыре пэ-вэ-эмки [107]. Быстро выдвигаешься вот сюда… – он тыкает кожей перчатки в точку на километровке… – Находишь место падения Фантомаса [108]и там же – мы тебя по связи скорректируем – катапультировавшегося пилота. Забираешь и волочешь его сюда через Успенку. Предупреждаю! – летчика не пиздить! Серьезно!!! Минируешь зону крушения и кресло. Подрываешь разведконтейнер в случае, если уцелел. Все – в ритме румбы – с Алчевска уже вышла эвакуационная группа. Не пытайся устроить с ними пятнашки. Если они тебя перестренут ближе Успенки – помочь не смогу.
– Нигде, камрадов, на подходах – нельзя тормознуть?
– Пойдут через Штеровку. Попробуем чуток пощипать, но ничего не обещаю. Нет там у меня никого из серьезных, одни самооборонщики… И перебросить – неоткуда. Хорошо, ты – рядышком оказался.
Да уж, все по-честнюге – соотношение: элита младоевропейского спецназа и селяне с дробовиками. Надо же было разведчику упасть так далеко от боевых частей. Шлепнись у Белореченки – гавкнуть бы не успели.
– Может, мост в Никитовке рвануть?
– Давно, не дрейфь. Никаких понтов от этого. Час форы у тебя точно есть, плюс-минус десять минут и не больше. Давай, родёмый! Дуй за новым орденом!!!
Вот сука…
Место падения самолета искать не пришлось. Еще на подъезде – с горы заметили горящие на краю лесочка обломки.
БТР прибавил хода и прямо по целине ломанул за мелькнувшими меж деревьями темными силуэтами. Пока мы подъехали – уже разобрались… Как обычно, по-нашенски.
– Вы откуда, военные?
Старший, вытирая разбитый нос тыльной стороной кулака, прогундосил:
– Булаховские – мы… – позади, испуганной воробьиной стайкой, сгрудилось еще трое пацанят помладше. За спиной виднелся тяжелый мотоцикл и воткнутые в снег лопаты. Наши – рассыпались цепью вокруг места крушения.
– И хрена-какого вы тут забыли?
– Затолока послав огонь снегом закидать… как пшека нашли, а твои сразу – драться… Ружжо поломали. Я им гукаю: "Обождь, свои!" – а они – биться…
– Стоять! Какого пшека? Быстро!
– Ну, лётчика, дийсно…
– Зашибитлз! – развернулся Жихарю… – труба, грохнут нашу "куропатку" [109]– к бабке не ходи.
– Где он сейчас?… – паренек, молча, махнул головой в сторону притаившегося испуганной дворнягой в насквозь продуваемом междулесье крошечного поселка…
– Затолока – кто? Ваш главный?
– Ага! Командир! – в глазах блеснула гордость; чуть грудь не выпятил. Не иначе батя или кто-то из близкой родни… Скользнул взглядом по пятизарядной МЦшке [110], кочергой переломанной пополам колесом нашего БТРа.
– Тебя как звать-то, боец?
– Серёга…
Кинул усевшемуся на башне Прокопенко:
– Прокоп! Там, возле НЗ, валяется бесхозный АКМ. Тащи его сюда: тёзке твоему подаришь! И, заодно, подсумок магазинов прихвати… – выжидая, закурил из знойной желтой пачки с далекими миражами оазисов и пирамид. Тот, не веря привалившему счастью, сжимал в руках тускло мерцавший под луной старенький автомат… У меня тоже, первый раз, личный, – в восемнадцать лет появился. Помню, на торжественном вручении оружия в роте от зажимаемого восторга чуть не кончил полтора раза… Снял с пуза одну эфку… – На, держи еще! Это тебе – за нос разбитый, компенсация. Теперь – слушай меня внимательно: сейчас – летишь мухой в поселок. Скажешь старшому, что сюда идет группа СОРовского спецназа. Кого найдут в селе – вырежут. Собирайтесь и двигайте всем миром в Червону Поляну. Мы останемся – задержим фашиков. Пацанят своих забирай вместе с мотоциклом. Одного, шарящего – оставь: пусть покажет, где летчика нашли. Все понял? – Юноша просто святился от важности порученной ему миссии. Его свита (немногим младше – лет по шестнадцать, в среднем), схватив свою порцию сияющего отблеска – замерла навытяжку.
– Да… так точно!
– Отлично, боец! Повторить задание…
Пока он, безбожно мешая пополам русские и украинские слова, тараторил текст, я соображал. Осложнение – более чем серьезное: никто и никогда, по-хорошему, пленного не отдаст. Тем паче – летчика! Лучше сразу – вешайся. Уж не говоря – про национальную принадлежность: гражданин "Република Полска" само по себе – смертный приговор…
– Все! Бегом мужики – время!
Денатуратыч и без команд свое дело знает. Выбрал подходящие заснеженные горы кустов с двух сторон пожарища, вместе с Бугаем и "мышатами" зачистил, как надо, площадки да на раскрываемых квадратах лопастей выставил две мины. Вторую пару противовертолеток – поставит возле места посадки… Страшная штука. Сама засекает летательный аппарат, сама его ведет и при подходе на полторы сотни метров – взрывается, сбивая цель какой-то до конца так и не изученной хренью: то ли побочным эффектом кумулятивной струи, то ли направленным потоком плазмы. Дед говорит, что сами ученые с этим вопросом по сей день разбираются: просто используют эффект, а что – это, точно не знают. Подобного устройства есть у нас и противотанковые мины – Передерий как раз такой "прожектор" [111]на вбитый в дерево у дороги костыль цепляет. Еще и противопехоток вокруг кинет. Как же, Старый – да без них?! Щаз!!!
– Слышь, Дед, быстрее заканчивай тут! Схватил пацаненка и – сюрпризить место посадки! Мы погнали за нашей курочкой луговой. Отделение Никольского и бэтэр – с тобой. Встречаемся в поселке. Двадцать минут – тебе! Где Гирман? Боря! Своих – на борт – поехали! Дэн – связь с "Филином"!
Крошечный поселок встретил зловещими кумачовыми отблесками, промерзшей заброшенностью и показной мертвенностью. Половина домов лежит растянутыми ледяными муравейниками – последствия бомбежки старшей сестры – соседней Малониколаевки. Ни в чем неповинная Новобулаховка выхватила свое прицепом, за компанию. Поселок, сам по себе, давно уж – даром никому не нужен. Когда, в девяносто восьмом, на металлолом порубили шахту Штеровскую – работы не стало окончательно. Так и вымирали потихоньку, пока с началом войны в села не ломанул вал городских беженцев – поближе к земле-кормилице и родным очагам. Города, в одночасье, стали слишком голодным и опасным местом. Теперь и здесь – не отсидеться…
На небольшой площади вокруг прогорающего костра – мрачная молчаливая толпа. В темноте всё – как замершие черные кусты – ни одной яркой детали. Хотя нет – одна есть… полупрозрачным восковым столбом, стоящий у самого кострища – совершенно голый парень.
Подходим…
На земле, блуждающими синими языками, бьет жаром огромная куча углей. По бокам, выедая глаза, неохотно горят огрызки бревен и толстых веток. Впереди всех, всем видом показывая – кто здесь главный, стоит рослый и квадратный мужик лет за шестьдесят с древним "сорок седьмым" [112]за широкой спиной. Возле него, важно прижимая к груди отполированный до хромированного блеска АКМ, наш новый знакомый с разбитым носом. Тут же – рядом, словно постаревшее фото похожий, старший брат.
– Командир группы оперативного резерва, Деркулов.
Дядька перевел на меня неспешный взгляд и, редким, тяжелым басом ответил:
– Мыколай Затолока… – подумав, с расстановкой, добавил должность: – Вже никто… – развернулся и опять погрузился в дышащие жаром головешки.
Содержательная беседа. Повел взглядом на летчика…
Невысокий. Худощавый. В целом, хорошее правильное лицо. Неприятных эмоций не вызывает. Заломленные назад руки бугрят крепкие мышцы и выпирают лысую чуть конопатую грудь. Сам бесцветный, как моль – рыжеватые, очень короткие волосы; невидимые, светлые ресницы на подслеповатых невыразительных глазах. Ну и бледность у парня, разумеется, мертвецкая. Даже и без лютого мороза состояние – полный аут: для проведения очевидной параллели меж босыми ногами и пылающими углями – не нужно становиться обладателем неохватного, академического лба. Удивительно еще, что он вообще – целый стоит; пяток ссадин да подряпин с синяками – не считается. Обычно, в таких случаях, сразу возле места посадки – на куски рвут. В прямом смысле. Буквально…
– Как Вас по-батюшке, командир?
– Чё трэба, хлопэць?
Тяжелые глаза полны запредельной боли. И не дипломат. Придется – в лоб.
– Я послан командованием бригады, чтобы забрать пленного в штаб. Это – пилот истребителя-разведчика. Он – владеет важнейшей информацией. Его необходимо допросить. После – я передам его вам для последующего суда.
– Як тэбэ звать?
Блядь! Ну, чего ты, дядько, такой "упэртый"…
– Кирилл Аркадьевич.
– Так ось. Я – тридцать годкив був начальником смены на трех шахтах. Институт закончив, колы ты – ще пид стол ходыв. Два сына ось стоять. Поглянь! Доню, люба… – он внезапно искривился лицом… – Вмисти з онукамы… – из глаз, цепляя красные отблески, покатились круглые градины слез… словно кровью – плачет… – Усых…разом… – мужик, опустив голову и, больше не сдерживаясь, бредя в слух, заплакал.
Сделав шаг вперед я прижал к груди понуренную седую голову, сотрясающего в рыдании, мгновенно состарившегося деда. Он, словно теленок, ощутив мамкин бок, прижался лбом к левому плечу, в аккурат меж, подвешенным вниз рукоятью к кевларовой лямке ножу и ощетинившимся железными торцами магазинов краем лифчика [113].
Черная толпа молча изрыгала на нас невидимые волны яростного гнева. Мы – помеха, препятствие долгожданной мести. Они получили козлище, на котором – здесь и сейчас! – должны быть отпущены все беды войны. Немедленно! Скорее всех нас тут в клочья топорами порубят, чем кто-то посмеет воспрепятствовать торжеству справедливости. Всякая борьба – бесполезна. Летчик – обречен. Только жестокой силой решительной крови можно вырвать эту несчастную, бледную тень из неумолимых лат расплаты. Можно! Но я не стану стрелять в этих людей…
Стоящие рядом сыновья, поправляя и дополняя друг-друга, рассказывали, как в бомбежку погибла семья их сестры, как сломался отец, как сельчане хоронили убитых: всех вместе – закатывая в покрывала, скатерти и пододеяльники, в одном из снесенных взрывом погребов…
Я – не слушал. Надо было очень быстро соображать. Еще пару минут неопределенности и кто-то, не выдержав напряга, влупит по нам картечью. Потом рубку – не остановить. Оно мне надо – из-за одного пленного?!
– Слушайте все! Мы – согласны. Лётчик – ваш!!! Нам только, прямо сейчас – у вас на глазах – быстро его допросить… – темная масса беззвучно выдохнула часть не прощающей злобы; похоже, мы в безопасности. – Далее! Через полчаса сюда придет бронетехника мазепанцев. Уходите! Ничего не берите! Налегке… Потом – вернетесь. Мы останемся – прикроем. Время – пошло!!!
На окраине рычал Прокопын БТР. Подтянулись остальные пацаны. Дэн, по моему кивку, опять вызвал Воропаева.
Доложу, что есть. Извините, товарищи! Так уж вышло. Мы – старались…
Кто и как собирался уходить из поселка – неясно. Кажется – никто и никак. Народ, застывшей тяжкой глыбой, замер плотным кольцом. Никто не торопился бежать – ждали иного.
– Серёга! Где его вещи?
Пацаненок кликнул брата:
– Дмытро?!
– А?… Та не було у него ничо. Тряпкы – ось… – он указал в сторону, где уже рылся Лёха. Мой "Королевский Мышонок" поднял глаза и отрицательно помотал головой.
– Оружие?
Юноша молча распахнул куртку. За поясом штанов темным пятном выглядывала рукоять компактного "Глока" [114]. Краем заметил, как Жихарь хищно блеснул мгновенно озаботившимся взглядом. Занялись пилотом.
– Алё, военный? Слышишь меня?!
Стоявший невдалеке Кузнецов с ходу съязвил:
– Командир, попроси – пусть "Марш Сифилитиков" [115]исполнит – давно не слышали.
Что-то главного снайпёра разволокло… Никак поджилки трусятся – заранее? Понимаю, самому муторно…
Обреченный затравлено шарил глазами по двум, увешанным оружием, фигурам боевиков. Мы, по всему, неожиданно оказались меж полными клубящегося ужаса пустыми глазами и полыхающим морозными волнами предвкушаемого кошмара, раскидистым костром. Наконец, после очередного толчка в плечо до него дошло…
– Не розумем… – он, поэтапно включаясь, окатил меня осмысленным взглядом: – Пшэпрашам [116]! – нашел время для вежливости, неудобно ему!
– Блядь… Кто польский знает? – понятно, мог бы и не спрашивать… – Имя? Как тебя зовут! Як тоби зваты?
– Бздышек Всесраньский [117]! – вновь раздается сбоку.
– Антоша, рот свой драный – закрой! Понял?! Бегом, вместе с отделением, на своё место! И – за секторами присматривать, а не дрочить! – поодаль, еще трое моих бойцов, подсвечивая себе фонариками, читали какие-то, развешанные на старой вывеске поселкового магазина, бумажки.
– Жихарь! Поди, объясни щеглам, что познанье – умножает скорбь…
Пленный заглядывал мне в глаза. Видимо, предельно обострившимся на пороге неминуемой смерти сознанием он понимал, что я – его единственная соломинка. По его лицу, ветерком, пробежала незримая волна и он, чуть подтянувшись, спросил:
– Speak in English?
Я беспомощно взглянул на вновь повернувшегося к нам взводного. А – вдруг? Тот – скривился:
– Ни дую, вообще, ни разу… – и кинул в сторону бэтэра… – Денис! Иди сюда! Наш говорун по-английски ботает!
Дэн – не успел…
Стоявшие позади приговоренного две крепкие фигуры внезапно загибают его носом вниз и тащат вбок. Навстречу им, из темноты, выныривает еще три, сливающихся с толпой, тени. Последние несут старую кроватную сетку. Меня аж мурашками продрало по шкуре. Поляка, подняв, иксом растягивают в воздухе и мокрой половой тряпкой шлепают животом на ржавый панцирь. Летчик заторможено молчит и даже не дергается. Кукла… В секунды, запястья и щиколотки примотаны пучками алюминиевой проволоки к раме, а под лицо влезает, мгновенно захрустевшая ломким льдом, по-деревенски огромная, мокрая подушка. Одна из фигур, невесть откуда взявшимися граблями, быстро вытягивает пышущую адским жаром кучу – вдоль. Ни мгновения не раздумывая и ничего не говоря, немного провисающий помост поднимается и, ровно по середине вытянутого вала углей, опускается вниз.
Тело изгибается дугой и на мои уши обрушивается, вдавливающий барабанные перепонки в глубину черепа, истошный визг. Секунду погодя вверх взмывают серо-синие тошнотворные струи горелого человеческого мяса.
Толпа, качнувшись вперед, заворожено замирает. По всей длине импровизированного мангала, заходясь в каком-то кошачьем вое, корчится их собственный страх, боль и горе всей этой войны. Совершенно незаметно человеческая масса сливается в единый организм и разом поглощает, хоронит в себе всех нас. Мы становимся одним, единым целым. Уже нет никого – ни самой группы прикрытия, ни мрачного Юрки с куражливым Антошей, ни суетного Денатуратыча с задумчивым Гирманом. И командира их – тоже больше нет. Мы теперь – монолит. И имя ему – Зло. Абсолютное и бесчеловечное, лишенное даже призрачного намека на жалость и милосердие. Под ногами, внизу, на освященном кровью алтаре войны – бьется очередная жертва нового заклания. И мы, растопырив зрачки и ноздри, жадно вдыхаем, заворожено впитываем в себя фимиам нового всесожжения. Не надо больше ничего доказывать, спорить и говорить – никто ни в чем не виноват: это мы, люди – всем миром, а не отдельными народами, нациями или государствами – творим весь этот кошмар. Это мы, а не рисованные нетопыри с рожками и копытами – носители абсолютного зла. Это мы – творцы вселенского ужаса, а не низвергнутый на заре веков Князь. И мы в ответе за все сотворенное. И, впоследствии, выгребаем: каждый – по делам своим.
Сделав шаг назад, словно сбросил с себя морок. В окружающих глазах отражалось увиденное внутренним взором. Плывущие в предрассветной мгле тени, вновь выплыли с боков и сняли с костра замолкнувшее тело. Три ведра ледяной воды привели несчастного в чувство. Перевернув спиной вниз, его вновь положили на угли. Все повторилось: нечеловеческий, задыхающийся в самом себе, рвущий бездонную глубину нескончаемой ночи крик и, словно под напряжением, конвульсивно скачущее в снопах искр, обугленное тело.
– Довольно! Ёб вашу мать! Хватит!!! – толпа, приходя в себя, вздрогнула… – Вас всех сейчас – рядом положат! Бегите! Бегите, блядь, отсюда, на хер!!! – и, для закрепления сказанного, пропорол темень над головами длинной, залихватски закрученной в спираль, очередью.
Подействовало…
– Сколько мы времени потеряли, Юр?
– Да хрен его знает. Гостей пока не видно.
Мы, прикрываясь от пронизывающего ветра, стоим у полуразрушенного здания. Под окоченевшими ногами метет сухой поземкой. Из снежных наметов, обломками гнилых зубов, торчат куски стеновых блоков. Силикатный кирпич посерел и покрылся черной плесенью. Из зёва открытого полуподвала доносятся хриплые стоны – местные кинули туда полузажаренного летчика. Он еще жив. Помочь ему мне пока нечем – вокруг, в сумерках наступающего утра, мечутся серые тени. Братья Затолоки, неподалеку, уперлись лбами – о чем-то вполголоса спорят.
– Пацаны, вы какого здесь забыли? Бегом – отход своих прикрывать.
Старший, кажется – Дима, подходит поближе:
– Мы – остаемся…
– На хер – оба! И – быстро!!! – скинув свой ствол, делаю угрожающий шаг вперед. Мне еще детей-смертников сегодня не хватало. Герои, ёпырс…
Поселковые, отскочив от моей разъяренной рожи, тем не менее, явно намерены остаться. Гирман, внезапно встает с корточек и растворяется в тени. Вскоре ребятишек грозно окликают из-за соседнего проулка; следом, мы слышим звонкие оплеухи. Вынырнувший оттуда Боря, глухо, сквозь горловину свитера, поясняет:
– Стуканул папане. Надеюсь – не зашибет…
Меня уже достал весь этот, как любит ляпнуть Колода, "цирк на дроте"…
– Глушак – накрути.
– Да я сей…
– Делай, что сказано! – что за привычка грузить своей вечной готовностью…
Жихарев навернул на ствол ПББС [118], перекинул магазин на малошумный и отдал мне свой АКМС.
Спускаюсь в полуподвал. Юра с Борей двумя фонарями светят сверху. В огромной куче обрывков старого рубероида и обломках порыжевших от времени матрасов стекловаты, вьюном крутится, за руки привязанный собачьей цепью к крюку от батареи, сошедший с ума летчик. Пытаясь не фотографировать в сознании картинку поднимаю автомат и, не особо целясь, всаживаю короткую очередь в основание черепа. В слепящей тишине колокольным боем грохочет лязг затвора. Тело вздрагивает, прогнувшись до мерзкого хруста, вытягивается и обмякает. Вот и всё – отмучался.
На выходе из мрачного провала в лицо, обжигающей ледяной крошкой, ударил морозный порыв облегчения. Вот теперь – попустило…
Встали в проеме у самого спуска – не так заметает. Закурили. Юра выволок из-за пазухи плоскую флягу. Булькнул ею два раза в воздухе и вопросительно взглянул на меня…
– Давай. По глотку.
– Помянем?
– Лады…
Выпили за убитого пилота… Гирман перед тем как хлебнуть, отвернулся всем корпусом.
– Негоже так с солдатом. Пристрелили бы… ну, прибили на месте, что-ли…
– То, командир, им не объяснить. Видел же, что с деревней сделали.
Предпочитающий помалкивать Гирман, неожиданно выдает:
– Представляете: родители бланк получат. Потом цинкач привезут… Благополучная семья, Европа! Сынуля – на пендосской супершняге летать выучился, доллярами зарплату получает, доплаты за боевые… и тут: хрясь – получите!
– Моим старикам один раз притарабанили весточку. По мне – живому… Жаль – не попалась потом эта лыстоноша [119]…
Настолько необычно услышать о личной жизни Жихарева, что мы оба в голос спрашиваем: "Ну"?
– Да, нечего рассказывать… Мы завязли в окрестностях Итум-Калы [120]. Не до писем. А тут один из бывших моих контрабасов [121]заезжает домой. Рыдает. Ездит по ушам. Потом занимает двести баков и сваливает. Понимаешь – специально же приехал! Проездом, как в Симферополь попадешь? Я бы сам столько дал козлине, лишь бы не пугал стариков. Пидар! Рассказал им, что тащил меня в вертолет. Умер я у него на руках, у гандона… – Юра потемнел лицом и налился мраком. – За две бумажки… полупокер конченый!
– Нашел?
– Та какой там, Борян. Ищи – свищи…
– Моя матушка тоже разок получила звоночек с неба. Почти. От одного намека, за малым, инфаркт не схватила…
Мужики выжидающе на меня смотрят и ждут продолжения…
– Похоже. Как и у тебя, Юра, только – ДРА и Урочище Аргу… Мы, весной восемьдесят четвертого, ровно на три недели там загрузли. Тоже – не писал. А тут – Первомай на носу. Мы тогда на Коммунистической, в Красном Луче жили. От нашего углового дома, верх по улице, в ста пятидесяти метрах – горком партии, комсомола, горсовет и вся остальная лабудень: в новенькой пятиэтажке в конце парка с фонтаном, вечнозасыхающими туями и непокрытой лысиной Ильича. Матушка утречком, поливает себе ирисы – круглые грядки в покрашенных автомобильных покрышках по центру двора. Тут открывается калитка, и во двор вваливается серьезная до "уже не надо" толпа: военкоматовские военные, полковники менты, властные дяди в темных пиджаках и полосатых галстуках, тёти с белыми пергидролевыми пирамидами над важными развесистыми подбородками… Ну, представляете – весь этот провинциальный совдеповский зоопарк. Мама, молча открывает рот, три раза хапает утерянный воздух и, побелев, садится задом в клумбу. Народ не втыкается и молча смотрит на перепуганную до смерти пожилую женщину. Потом, у кого-то включается и над делегацией проносится шорох: "Это – Деркулова, учительница из "десятой". У нее сын – в Афганистане!" – солидные дядечки и тетечки, как-то стыдливо зажав раскормленные булки, начинают, пятясь и неуклюже разворачиваясь, топтаться на месте. Несколько баб бросаются помочь теряющей сознание Матери. Остальные трусливо сбегают. Вот так – поздравили…
– Чего приходили-то?
– Ну, как же… Возле дома – подмести. Флаг – повесить. Белье со двора – снять. Забор – покрасить. Мало ли, предпраздничных мероприятий у жителя Главной Улицы. День международной солидарности трудящихся, забыл что-ли? Вот и пришли напомнить. Потрудились солидарно, всеми ветвями власти, так сказать – ударно тряхнули… Давай, Юра, еще по глоточку – за родителей!
На улице беготня. Уходят последние жители. Наши занимают позиции. Биться, как в Сталинграде, мы не намерены, но и не тормознуть камрадов, не напомнить ребятишкам, что мы еще живы – тоже некрасиво.
Гирман, хапнув коньячку, надумал перекусить. Отошел от нас к дальнему провалу стены, поставил на кирпич консервированную кашу и малиновым пиротехническим огнем, ни разу не прожегши жесть, разогрел банку. Вытащив из кармана аккуратненький ножичек, неспешно выбрал нужное лезвие, отточенным движением – разумеется, не подставив пальцы под шипящую струю брызжущего жира – проколол дырочку и, так же размеренно, вскрыл цилиндр консервов до половины. "Гречка в соку молодого ягненка". Да-да! мы – поверили! Барашек – мой одногодка, не иначе… Надо будет подколоть Борю, узнать – кошерное ли? Ему, небось, хасидские ребе, когда выкупали из лагеря, – мозги от души прополоскали… Ухватив жестянку за отогнутый край, парнишка уселся на корточки, достал из разгрузки старинную мельхиоровую ложку и, по-собачьи, перекатывая рывками головы куски во рту, принялся есть. Кто бы представил, что отсутствие губ может превратить простейший процесс поедания банальной каши в номер прикладной эквилибристики. Вот у меня цирковая труппа подобралась: один в бане моется – в одиночку, другой – ест исподтишка…
Дэн машет с БТР – никак, Нельсон на связи? Не успел, как следует покаяться, тут за спиной, очень низко, словно предчувствие сердечного приступа, совсем негромко – ухнуло. Остатки полуразрушенной стены, похоронив под собой жертву вынужденной эвтаназии, кадрами старой кинохроники складываясь сами в себя, осели внутрь полуподвала.
– Какого хрена?! – Передерий шкодливым бурсаком, деловито насупил брови и сделал правильную рожу. Гирман с Антошей – морозятся. Юра задрав бровь, мстительно лыбится. И все – ни при чем… – Совсем малохольные?! Ну, на хрена – вы это сделали?!
– Да ладно, командир. Пес с ними. Пусть повозятся, носом пороют. Сейчас крупой заметет, хрен кого тут сыщешь. Передерий еще сюрпризов наставит…
– Юра! Мозги включите! Не найдут – пойдут за жителями, или за нами… Думать – надо!
– Та пусть прокатятся до Лутугино, тебе – жалко?!
– Блядь! Нэ злыть мэнэ, бо – покусаю! – что тут рассказывать, сейчас сами все увидят… – Дед! Прыгнул на Гусланчика – езжайте мосток минировать. Ждешь нас там. Прокоп! БТР – за промоину. Дэн – к "Корнету". Цель по команде. Антон – тоже. Все – на позиции… Бегом, мать вашу!
Через пятнадцать минут у изувеченного падением обломков лесочка хлопнул разрыв. Еще, чуток погодя – второй. Следом, через три с половиной минуты, на срезе холма нарисовалась КШМ и два "Тварды" по бокам. С двух сторон – охватывая поселок стальными клещами, задымили фланговые группы – по две БМПэшки, четыре БТРа и одному AMV со спаренной минометной установкой. Впереди и сзади каждый взвод подпирает по танку. Еще пять "крепостей" насчитал во фронтальной группе, вместе с "коробочкой" штаба и прикрывшей её своим уродливым профилем "Лоарой". В восьмикратный бинокль я отчетливо вижу на командирской машине белого кондора с молниями в лапах на смазанном наискось красном прямоугольнике… Вот кто, оказывается, миссией руководит… "Громовцы" [122]. Конкретнее волкодавов – во всем СОРе не сыскать.
С противоположной стороны – против вынырнувшей из лесочка армады – двадцать камикадзе Деркулова и старенький совдеповский БТР… Свадьбу заказывали? Не волнует – уплачено!!!
Ждать, пока замкнут кольцо, я не собираюсь. Съезжаю по насыпи вниз и начинаю сеанс активного сурдоперевода – радиосвязью мы, в подобных случаях, отродясь не пользовались.
Никольскому с пехотой – отход немедленно! Бегом к машинам, чтоб только пятки сверкали… Гирман со своей "чемоданной" командой – следом; ну, хоть ты тресни – до самой жопы! не подойдут СОРовцы к поселку на дальность гранатометного выстрела, пока здесь хотя бы один кусок щебня размером больше кулака – останется.
Теперь – наша артиллерия. Показываю Дэну на пальцах: "Миномет"! Он жестом уточняет: "Какой"? Да – любой! Что ты спрашиваешь!!! Кивает: "Понял"!
Антону – второй. У дальнобойщиков, со времен Лисичанских боев, сложилась устоявшаяся схема противодействия легкой бронетехнике. "Кончар" – не тяжелый граник и даже не противотанковое ружье времен Волоколамского шоссе: моща – не та. И пусть, мега-рульные, с синим ободком вокруг бордовой залупки, бронебойные патроны – самый последний наворот, но даже они, на внятных дистанциях, учитывая защищенность современных модульных бронетранспортеров – не панацея. Посему, никто в одиночку за "коробочками" не охотится.
Вот и сейчас – так же: как только Дэновский дальномер послушно показал дистанцию "хрен промажешь" и, глуша всех вокруг, "Корнет" рванул за своей добычей – Кузнецова гвардия, разом с трех столов, тройным залпом зацокала по борту второго "подштанника". В нашей ситуации даже "Балалайка Домбровского" [123]– не так опасна, чем эти спаренные ухалки.
Денис, подгоняя расчет, уже тащит пусковую установку с прицелом к Прокопу в машину – там еще два транспортно-пусковых контейнера осталось – весь наш главный калибр. Следом летят снайперы.
Кузнецов – ну, как же без этого?! – задерживается…
– Тормозишь, твердолобый!
– Да здесь я, здесь!
– Не мог лишний раз не приложиться, козлячья харя?! – мы подскакиваем и больно бьемся задницами о летящую по бездорожью броню… – Сказал же по-русски: "три выстрела – отход". Антоша, ёбтать, что не понятно?!
– Так, на кураже, командир! Врезал еще пару. Пока – придымили…
От разворачивающегося противника нас пока скрывают края низины, куда БТР ныряет после первого же залпа "Корнета". Продумано заранее. Если бы не подходящий рельеф, то я бы вообще – не ввязывался. Наверху, в поселке, буйствует огненная вакханалия. При всем урагане свинцово-огненного шторма – студеного воя мин не слышно. Неужто, действительно, угомонили оба миномета? Как приплыл первый, Денискин, я сам – видел. Значит, и Антоша, не подрочить – задержался.
Снесут Новобулаховку, как пить дать – в пыль сотрут. Я ночью говорил людям: "идите налегке, потом вернетесь"… Обманул. Некуда им теперь возвращаться. Да и незачем. Тоже мне – место для жизни… Срала-мазала-лепила! Ни природы, ни работы, ни жилья – уёбок эпохи индустриализации.
Проскочили до полуразрушенного мосточка. В восьмистах метрах за рекой – лес. Взрослый. Уже не тот подлесок, что перед поселком. Дорога дугой уходит за второй выступ чащи в километре вперед и левее. Тут еще перебраться надо. Сухая Ольховатая только летом "сухая" да и берега – противотанковым рвом изгорбились. По степи брод искать – долго: нагонят – вякнуть не успеем. Времянкой, через разбитую переправу переброшены две двутавровые балки.
– Ярусов, что пялишься – пошел!
Гусланчик тронулся хорошо да руля удержать – не смог. Машина накренившись и протяжно, словно мелом по стеклу, завизжав рамой о разъезжающиеся под колесами балки, с грузным хрустом рухнула в воду. Водила, успев открыть дверь, неуклюже ломая лед и по девичьи жмурясь, грохнулся в воду.
– Пиздец "шестьдесят шестому"… – сухо подытожил Антоша.
– Вашу мать… – ну, что еще сказать моим абортам? – Вы, блядь, сдохнуть тут всей группой решили. Жихарь! Народ – на тот берег! Пошел-пошел-пошел!!! Передерий! Готовь радиоуправляемую засаду – десять минут тебе на всё. Край! Прокоп, давай по ГАЗоновым костям… Ты, мудак! Вылез, на хер, с речки, сука! Да не сюда, баран! На тот берег…
За полчаса снежной лежки – ничего не изменилось. Камрады трясут безлюдную Новобулаховку. Нет-нет да и доносится до нас канонада – расстреливают подозрительные участки.
Ярусов бегом, чтоб не замерзнуть, умчался в Успенку. Если СОРовцы сунутся по нашим следам, а эти – могут! то по дороге первыми, под раздачу, попадут усыпанные палатками беженцев дачи. По связи предупредили конечно, но и гонец не помешает. Тем паче, он мне здесь, насквозь мокрый, даром не нужен.
Остальные бойцы сидят в восьмистах метрах позади нас на лесистом холме через впалый луг. Машина в овражке за ними. Здесь только засада: Денатуратыч, с управляющим радиоустройством и Бугаевой тенью с неподъемным ранцем, расчет Дениса, с одним единственным пузатеньким патрончиком в "Корнете", три "Кончара" группы снайперов Кузнецова, мы, на пару с первым взводным да – за компанию, на всякий случай, прихвативший "Таволгу", Гирман.
Зимних маскхалатов в бэтэре оказалось только пять штук – снайперам и Дену с расчетом. Мы как-нибудь перетопчемся. Потерпим, пока. Кранты Стовбуру, точно! Шесть недостающих, мурло, опять на что-то променял. Дай Бог, вернуться – отдам на растерзание Жихарю. Ох, схлопочешь ты, Женя, по толстой, наглой и бордовой пачке – без всяких любовных прелюдий!
Не уж-то пронесло? Похоже на то… А Воропаев – скотина! Что не мог, урюк одноглазый, предупредить, что фашики бронекавалеристскую роту за пилотом выслали. Да еще и цвет СОРовского спецназа! И что ты ему скажешь?! Максимум – проставится… и сам все и выжрет, лосяра! Ладно, на его месте, тоже – умолчал бы, из вежливости.
Интересно, что за два разрыва, раздавшиеся до боя? Вроде спаренных хлопков небыло…
– Передерий! Слышь, Дед… Ты, случаем, не понял: там подрыв был, вначале, или то они твои мины, что тетеревов – грохнули.
– Да, я-то, Кирилл Аркадьич, откуда ж знаю! Ты ж сам все слышал…
– С меня тот еще – слушатель! Бананы б только – с ушей повытаскивать…
Моя глухота уже никого не удивляет. Да и вреда от нее особого – тоже нет.
– Расскажи, как тебя глушануло, командир? – неожиданно разворачивает ко мне свою тяжелую двустволку Жихарь
– Все началось с того, брат, что меня в детстве конкретно изуродовали писатели романтики…
– Это – как?
– Как-как… На всю жизнь, Юра… Навсегда!
***
Декабрь 1982 года. Огромный пыльный плац Термезского полигона. Стоит учебная дивизия – курсы молодого бойца перед отправкой в крайне Демократическую и, ясный пень, Республику – никак не меньше, Афганистан. Бескрайние коробки шинелей и пилоток на обожженных солнцем до ржаных корок оттопыренных курсантских ушах.
Два первых месяца после призыва, благополучно канули в небытие. Позади – немало: первые безответные пиздюлины от, познавших законы выживания, старших товарищей с широкими лычками и, по умолчанию, имеющих право на всё, узкоглазых земляков с бескрайних югов Союза; дизентерийные, ошпаривающие жопу, зелено-желтые среднеазиатские поносы на бесконечной, перекрытой бревнами и досками, траншее полевого туалета; падение внезапно побелевшим, вытянутом в напавшей вдруг зевоте ебалом – в песок, от тепловых и солнечных ударов; легкие пробежки во всё еще стирающей ноги до мяса кирзе на смешные, для новобранцев, дистанции в каких-то сраных шесть километров по утреннему холодку – всего плюс тридцать, о чем тут разговаривать; и, наконец-то, вершина познания этого всеохватывающего явления под священным и многогранным термином "армия": четыре кусочка, просвечивающего на свет, хлеба в сутки, как питательный базис под полкотелка юшки с тремя гнилыми обрывками капусты, двумя позвонками с хвостом от консервированной в томате кильки и несколькими, с трудом дрожащими на чуть теплой поверхности, полупрозрачными пятнами, якобы, жира.
Только что закончился вечерний развод. Ночью – сдача зачета. Выпускной экзамен КМБ [124]. Лысое Братство, с чувством глубоко удовлетворения, вместо обычного киносеанса, уже прослушало занимательный полуторачасовой конкурс ритуального камлания замполитов. Победил начпо [125]. Кто бы сомневался: шаман, однако!
Наша коробка у самого края плаца – первый батальон. Пехота. Первая рота – моя, родная – гранатометчики. Вторая – пулеметчики. Третья – снайперы.
Третью видно сразу: у каждого четвертого на брови правого глаза – полукруглый подживающий рубец. У каждого десятого – левого. Это – понятно… Войну начать на окраинах огромной страны, техники на миллиарды в топку кинуть – легко. Сто копеечных резиновых наглазников выдать на учебную часть, или штатные в туркестанском краснознаменном [126]панамы, вместо несуразных, под сумасшедшим азиатским солнцем, пилоток – напряг. Впрочем, о чем это – я?! Наглазники, панамы – подумаешь! Через две недели я приеду в 860-й отдельный мотострелковый полк. Пункт постоянной дислокации – район города Файзабад, провинция Бадахшан. Все горные долины, как назло, раскинулись в двух-трех километрах над уровнем моря. Господствующие высоты – до шести-семи тысяч метров. Стык Памира и Гиндукуша. Рядышком Гималаи. Резко континентальный климат. В горах – сорок мороза – норма. Зимнее снаряжение: брезентовая плащ-палатка, армейский бушлат – тот самый ватник времен первой и второй мировой, и байковые портянки под кирзовый сапог. Для любителей продвинутого экстрима – резиновый ОЗК [127], типоразмера: зеленый верх, белый низ. Всё… Какие там перьевики, спальники, горные вибрамы и прочие навороты? О чем – стоны?! Шерстяные носки и свитеры – только в виде награбленных по кишлакам бакшишей [128]! Да и то – пока твой "вшивник", между операциями, не найдут отцы-командиры. Попался – ищи новый! И это – в ведущей боевые действия среди высокогорья воинской части! Солдат у нас исконно – раб, зэк и скотина – в одном лице. Безмозглое животное – обязанное преданно вылизывать свою бесценную родину за освященное завываниями жрецов почетное право положить на жертвенник её очередного капища свое здоровье и саму жизнь. Вот поэтому, наверное, и Россия под большевиками – рухнула, и Союз – под партийными иудами… Никак не въедем всем миром в простую истину, что нехрен человека с ружьем – раком ставить.
Ну, это сейчас. Тогда – на полигоне – развесив еще здоровые уши, внимательно слушаем командира роты. Гвардии капитан Солебродов чёток, быстр и конкретен.
– Значит так, воины. Мы не можем провалить зачет. Не имеем морального права. Надеюсь, это понятно. Поэтому! За роту будут отстреливать лучшие стрелки. Четыре названные фамилии – шаг вперед…
Вторым по списку звучит Деркулов. Удивительно, что не первым… Нас обучают стрельбе из РПГ-7 с оптическим прицелом. Правда, наш граник в Афгане практически не используется – незаконные военизированные бандформирования на бронетехнике, как назло, не катаются, а создать осколочную гранату под существующий гранатомет – тямы, еще лет десять, не хватит. Это же вам не очередная орбитальная станция! Ну да кого это – волнует… Стреляем мы, в среднем, на двести-триста метров. Как можно промазать по искореженной махине прославленного отцами Т-34, я просто не представляю. Сам гранатомет, по сложности, занимает промежуточное положение между ломом обыкновенным и большой совковой лопатой. Ну и традиции, как без них… У меня, сына бывшего фронтовика, преподавателя ПТУ с полноценным кабинетом НВП [129], первая воздушка, голубая и недосягаемая мечта любого моего сверстника, появилась на период летних каникул, годика в три. Я разговаривал менее четко, чем, подходящей по калибру дробью, стабильно дырявил на импровизированной мишени бежево-пластмасовых пупсиков моей, белугой ревущей, племянницы.
Солебродов смотрит на нас, подобревшим взглядом кашалота:
– Любой может отказаться, это не просто – по восемьдесят выстрелов подряд. Уши отобьет, точно.
Мы, гордые избранники, презрительно корчим губы и снисходительно улыбаемся – раза три уже пострелять успели… волки! А ты тут, командир, со своими нюнями… Ведь уже, рогом битвы, прозвучало трепещущее в груди "Надо". Да чхали мы на уши! Тоже еще – потеря…
Называют еще двоих солдат. Зачем нужны "подстрахуи" мы пока не догадываемся – стрелять-то должны – попарно. За каждой назначенной тройкой закреплен свой сержант. За нашей – старшина Кабалия. То ли сван, то ли мингрел, я так и не понял, – ленивый и, в общем-то, безобидный переслуживший дембель. Помню он, постоянно, выделял своим гортанным акцентом: "У нас, сэвервной Грюзии… мой сэвер Грюзии… ми – на сэвере Грюзии…" – можно подумать, пол континента она занимает, его "Грюзия".
Еще два-три часа и, получив оружие, выдвигаемся в пустыню.
Кромешная узбекская ночь. Небо затянуто смогом "афганца" – неповторимой смеси из мелкой дисперсии поднятой в воздух пыли, запаха ночной пустыни и предвкушении скорой отправки "за речку" [130]. Ни звездочки. Роль освещения выполняют фары командирского уазика – сбоку от построенной в три шеренги колонны да два патронных цинка, с налитой в них солярой и жирно чадящими тряпками, подсвечивающих снизу ломаный прямоугольник мишени номер шесть "Танк".
У края директрисы стоят, приехавшие с часовым опозданием, проверяющие. В ночной тишине плывут еще не сполна познанные и покуда не полюбившиеся, богатые терпкими оттенками, пряные коньячные ароматы. Офицеры роты работают. Мы, овечьей отарой, пытаемся держать строй. Это – не просто. По любым выкрикиваемым Солебродовым фамилиям, даже бабайским [131], мы, отобранные пары, поочередно гаркаем полной грудью "Я!!!", и дождавшись команды: "Выйти из строя!" выскакиваем вперед. Легкая пробежка на позицию, подготовка гранат к стрельбе, изготовка, выстрел, смена номеров в паре – все под звонкие команды командиров взводом. Возвращаясь, снова расталкивая всех, лезем в глубину шеренг. Принимающие зачет офицеры рассеяно не замечают уловки.
После первых выстрелов мы уже ничего не слышим. Теперь нами тычками и хлопком по спинам, управляют сержанты. Команды понимаем по кивкам офицерских голов – благо процедура в три шага: "готовь-с, заряжай, огонь". Я, как и остальные "зачётчики", подготовился. Оба уха глубоко забиты ватой из специально сковырнутого матраса; под откидной лопух шапки подложен обрывок поролона; тесемочки под бородой затянуты до красных полос на коже. Только все ухищрения – до одного места. При выстреле, обложенную тоненькими деревяшечками стальную трубу реактивного противотанкового гранатомета седьмой модели, надо прижимать к плечу той самой частью головы где, как назло, в самом центре – твое ухо. Причем, напротив, внутри граника, находится та самая половинка, которая перед выстрелом накручивается на гранату – обрубленный черенок стартового порохового заряда к выстрелу. Какие ватки, какие шапки и откинутые шинельные воротники?! Смешно! Надо просто представить одноствольный дробовик слоновьего калибра в сорок миллиметров, заряжаемого тридцатисантиметровым патроном, из которого надо стрелять с плеча, упираясь ушной раковиной – в казенник. Даже ассистируя второму номеру, стоя рядом, после одного единственного выхлопа – на день глохнешь.
На десятом заходе (тридцать выстрелов – лично и столько же – вторым номером) я чувствую, что со мной, что-то не так. Еще десять отстрелов, через характер – "я ведь солдат! это мой долг! товарищи смотрят!" – и меня начинает тошнить. В прямом смысле слова: согнувшись пополам позади строя роты – рыгаю слюной и слизью из пустого, прилипшего к спине желудка. Еще пять заходов и на шестом я теряю сознание прямо на позиции. Проверяющий полковник снисходительно говорит Солебродову.
– Как вы их учили, капитан? Неженки! Три выстрела сделать не в состоянии…
Меня, настучав по щекам и щедро взбрызнув из фляжек, оттаскивают за бетонную будку управления полигоном. Я – предпоследний. Только один паренек из Красноярска, уж не помню имени, достоял до конца, так и не вырубившись. Наша замена тоже, финиша не осилила – под занавес рота отстреливала в самостоятельном порядке.
Сто восемь человек. Три выстрела на рыло. Итоговая оценка "хорошо". За всё про всё – всего четыре оглохших курсанта. День-два умеренной менструации из ушей, неделя полной глухоты, недоуменные пожатия плечами, прячущего суетливые, по ватерлинию залитые спиртом, зенки, фельдшера санчасти и… пятнадцатого декабря, массовая посадка выпуска на Ми-шестые [132].
"Доброе утро, Афган!" – закончили упражнение!
***
– В нашей части на директрису под РПГ ставят юных офицеров. Убавить зеленой борзости. Пока бригаду пропустит, отстоит стрельбы – его словно весь день в уши пялили.
– Тю, Грыгорыч! А я думал вы тротиловые шашки им в каску, под жопу подкладываете… Юр, скажи! Как у вас в ВДВ зеленых "кадетов" [133]инициируют?
Внезапно смешки перекрыл отдаленный шум техники.
– Вот блядь… Приготовиться!!! Боря – сползай, маякни Никольскому.
Пять минут, и на дороге показалась идущая к нам колонна: "Лёля", три танка, две БМП и четыре БТР. Внутри еще и спецуры полно – вон, бошки из десантов торчат.
Ссука! Ну, что ты будешь делать… Чем я их тормозну? Противопехотками Передерия? Да, поставил Дед "озимые"! Цельных три штуки напихал в сугробы обочины – на большее оснащения не хватило. Неплохо… да вот только спецуру надо ещё как-то из брони выманить.
За мостом, под снегом дороги, еще три "восемьдесят девятые" бесконтактки – остатки Сутоганской щедрости капитана Петренки. Старый и последние две штуки поставил бы да я не дал – вообще голыми останемся. Не густо, одним словом… если обойдут – будем мокрыми кальсонами от них отмахиваться. Упрись, попробуй – в лысом предлесье под десятью мобильными артсистемами, не считая пулеметов и прочего говна. Эх, был бы тут, вокруг дороги, махонький полуразрушенный городской квартальчик, мы бы с этим взводом поиграли в кошки-мышки… "чемоданчик" у мартышки.
Ладно, сюда они не заедут – высоковат склон лесной окраины, но огнём – просто сроют вершину вместе с нами. Ровно семьсот метров – что тут попадать! И увертливости мы лишены – по колено в снегу, по заросшему кустарником разнолесью – особо, горной козочкой не поскачешь… Но и в поселок пускать нельзя.
Жопа…
– Передать по цепи. Дэн – начинаешь. Ты – сигнал для всех. Удар по "Лоаре" – отход. Снайперы – разобрать три БТРа. Каждому – по два выстрела в моторный отсек своей "коробочки". Сваливаете по отстрелу – немедленно. Передерий, – подрыв сюрприза только по высадке десанта, или моей команде. Всем приготовиться!!!
Замерли… Мы, широко растянувшись чуть ли не на сотню метров, лежим достаточно далеко от края леса – голые ветви и подходящий наклон позволяют каждому выбрать чистый от препятствий тоннель в свой сектор дороги. Плюс, чуть смещены от моста назад, – под углом смотрим фашикам в зад. Когда камрады встанут у Ольховатой, то будут пялиться в заросли на двести метров левее нас. Там более логичная засадная точка. Вот пусть и высматривают, пока лупалки не повылазят.
Колонна встала. Броня развернув пушки елочкой, тяжко уперлась исподлобьем башен в наш лес. Из бэтэра, пригибаясь и озираясь, перебежками, к мосту скользнуло четыре фигурки. У двоих в руках палки миноискателей. Парни, вы, прям, как в вестерне: еще, по длинной кобуре – на ляжку, и вылитые ковбои, бля! Смелее! Всё, что вы ищите – позади вас!
Пока юркие коллеги Денатуратыча обследовали раздавленный Прокопом ГАЗон, головная "Тварына" чуток повела вперед длинным дулом и, мгновенно потонувши в снежном облаке, оглушительно плюнула огромным желто-оранжевым шаром. В лесном склоне в трехстах метрах по курсу низко ухнул гром разрыва. Над лесом зарокотал оскорбленный гам воронья. Мазила!!! Ну, нахрена, спрашивается – птичек беспокоить? Сразу видно – чужаки… У нас, каждый бывший пионер, с коротких синих штанишек заповедь помнит – про, мать его, природу.
Выждав минуту, головной "Тварды", добавив двести метров дальше по курсу, перднул еще разок. Ну-ну… мистер Угадай-ка. После третьего выстрела, танк докрутил ствол прямо и медленно поволок свою черепашью тушу вперед. За ним тронулись остальные машины. Пора начинать пятнашки…
– Дэн!!!
– Готов!
– Огонь!!!
За мгновения, пока "Корнет" долетает до приговоренной "Лёли", Антошины хлопцы успевают по два раза приложиться к своим AMVшкам. Жаль, эффективности – не рассмотреть. "Громовцы" – ни разу не ЦУРюки – в первую же секунду после атаки открывают шквальный огонь. И точно как лупят, паразиты – вжатой в снег морды не поднять!
Задом, раком, на карачках, гребя снег клешнями и увязая по яйца – рвем назад – отходим за спасительный склон. Даже Кузнецов ни мгновения не притормозил, по обыкновению. За всё про всё, уложились в неполные пять секунд, не считая отхода. Вовремя… Прямо за скатом, один за одним, словно глуша рыбу в озере, наши организмы встряхивают близкие разрывы тяжелых танковых орудий. Моя слышимость привычно садится до отметки "через ватный матрас". Тело вспоминает знакомые ощущения, намеком на подташнивание и легкой, отстраненной потерянностью – привет из контуженой юности. Несколько снарядов рвётся в кронах деревьев над головой. Сверху, забивая глаза и пугая ударами по спинам, сыплются деревянные ошметки, труха, обломки веток. Отметочку в блокнотик Судьбы: разик – повезло, никого осколками не покрошило. Бегом, махровые [134]! Пока Фортуна не отвернулась!!! Мы, не озираясь, рвем по снегу к спасительному спуску вниз. Сзади, поддавая в жопу скорости, слышен гул приближающейся брони. Погоня?! Да что же вы, твари, такие упорные, а? Какие проблемы? Езжайте назад, мало вам, что ли – за сегодня?! Сейчас добавим…
– Передерий, Подрывай! – Иван Григорьевич быстро поколдовав со станцией – утвердительно кивает. Взрывов я не слышу. Ему – виднее… – Давай, сюда! Ко мне!!! – пока подгребает моя последняя надежда, я приваливаюсь спиной к развесистому дубу, и, открыв пасть толстолобиком в аквариуме супермаркета – жадно хапаю вдруг обедневший кислородом воздух… – Дед! Ставь "поминалки" по нашим следам.
Второй раз Лёху Петренко помянул благодарно за день… Тебя бы, паря, сейчас – сюда со всеми твоими прибамбасами. Вот бы где встретили чувачков – со старта!
Передерию объяснять лишнего не надо. За минуту, пока я чуток отдышался, он, по нашим следам, в редколесье перед спуском, успел засунуть под снег штук пять своих "клякс". Причем не абы где, а в наиболее удобных для прохода местах. Красавец! Жихарь тормознул в пяти шагах от меня. Просто приклеенный… Гирман у самого обрыва – замыкает начавшую спуск засадную группу.
– Всё! Всё!!! Хватит! Пошел, Дед, пошел!!!
Сломя голову, где съезжая на задах, где кубарем – летим вниз. Над головой вдруг смолкает канонада. Это – плохо… Если сейчас польский спецназ вылетит на наши позиции – станет совсем туго. У нас – всё быстро – пока вниз съезжаем. По лужку еще шагов двести, и в гору – два раза по столько же. Снегу – по самые помидорасы! Поди побегай…
Успели больше, чем боялся… На середине пути, в каких-то жалких двухстах метрах до позиции Борюсика, над головой весело зачвиркали латунные птички. Считай – местами поменялись. Только что мы их из засады расстреливали, теперь они – нас. Кранты! Приплыли…
– К бою!!! В цепь! Справа-слева, по одному… Отходим! Кузнецов – души их!
Кое-как, захлебываясь снегом, расползаемся и принимаемся отгавкиваться.
Стовбур, гандон, выживу – никогда не прощу тебе загнанные маскхалаты! Словно насосавшимися вшами на ослепительной простыне, мы распластались грязными пятнами по белоснежной равнине. Представляю картинку в голографических прицелах наших гостей. Да сверху-вниз! Тир!!!
Сколько смог, забурился поглубже, нерпой накидывая на себя ластами сухой, сыпучий снег, закопался, и, придерживая клокочущее дыхание, осмыслено отдолбил короткими очередями по мерцающим меж кустов фиолетовым вспышкам, один магазин. С подствольника не достать – далеко. И очень хорошо! Пшеки сюда тоже не со штурмовыми пукалками, небось, прискакали.
Разбавляя буханье Антошиных пацанов, над головой раскатисто рычит "Утес". Следом, присоединяется, закашлявшийся длинным стаккато, АГС. "Громовцы" – сдают назад. Ага, камандосы! Это вам – не в Рубежное ночью вломиться… не положено, таким суперменам с тяжелым вооружением таскаться, вы – и так крутые перцы, дальше некуда. Золотые береты, мать вашу!
– Не дрочить! Отходим!!!
– Командир! Командир!
Что там еще за возня…
– Командир! Денатурат – ранен!
Пока, разрывая лёгкие, в один рывок, догреб до оторвавшейся вперед группы, думал – сдохну. Дед запрокинув в небо лицо с ошарашенными глазами, задыхаясь в кровавом кашле, утонул спиною в снег. Вокруг него сбились толпою четыре, не считая меня, бойца. Мы – слишком хорошая цель…
– Не стоять! Разбежались! Бугай – носилки! Жихарь! Два промедола и вперед – выносите… Быстро, быстро, быстро!!! Антон! Да угомони ты этих сук, наконец-то… Задрали!
Юра вбивает Передерию в бедро две ампулы обезболивающего и, просунув под него капроновые носилки, вместе с Бугаем волокут раненого вверх. Навстречу летят волчата Гридницкого.
Вырвались…
Спецназёров все же отогнали за кромку леса. Только их снайперы все еще постреливают одиночными. Тоже дальнобойщики – пули, злыми шмелями, над головами гудят. Судя по огню парными двойками, лупят с чешских "Фальконов" [135]. Надо побыстрее за скат… Спускаемся к БТРу. Впереди носилки. За вшитые в ткань обрезиненные ручки, вцепилось шестеро рук. Дед мягко плывет как на катере – только мокрые хрипы выдают состояние.
На броне мои афганцы – Прокоп, Стародум и Чапа – встречают. Глаза полнятся невысказанной виной. Расслабьтесь… Ваш поезд, братишки, давно ушел – эти гопаньки уже не для вас.
– Деда в машину?
– Подождите… – опустился на колено рядом. Передерий в сознании, но как-то сумеречно в глазах. Плывет наш Старый по реке забвения… В середине, на ладошку правее центра грудины, бронежилет вздыбился согнутой пополам пластиной. На пару с Юрой освободили место ранения. Это совсем не так просто, как кажется: броник не куртка, его не спустишь в два реза, а снимать, раздирая липучки – только раненого мучить да и осколки костей можно с места сдвинуть. По виду дыры – "двенадцать и семь" [136]. Сквозное: бронепластина задника просто вырвана из кевлара. Пропитав насквозь сложенные подушки двух перевязочных пакетов, под спину натекло кровищи. Представляю, что пуля с лёгким сделала. Лопатка, как показалось, или частично вырвана, или раздроблена. На ощупь – не понять. Ребра тоже в труху, не иначе, а ну-ка – такой удар. Общая контузия, травматический шок, пневмоторакс, внутренняя кровопотеря. Да и не мальчик. Вилы…
– Григорьевич, слышишь меня?
Наш сапёр повел по кругу заволоченным, очумелым глазом, двинулся что-то сказать или показать и опять мокро зашелся, выхаркивая алые хлопья.
– Держись, Дед! Держись, родной! Совсем чуток осталось. Сейчас – уже быстро… Сейчас поедем. Только не сдавайся – понял?! Не сдавайся! – повернулся к своим: – Плотно перевязать. Весь чай, какой есть греть и – поить. Юра посмотри, что в аптечке… Сердечное, тонизирующее – ну, ты в кусе. Мягкие анальгетики, если есть… Быстро!
Гирман, тем временем, толкает в плечо и показывает головой в небо.
Ну, что там – еще?
– Воздух, командир…
Блядь, ну, что за день! Даже я теперь слышу рокот приближающихся вертолетов. Не наши, понятно…
– Юра, Деда – в БТР. Всем – к бою! Антон – стволы на броню! Дэн – разворачивай расчет… Воздух!!!
Дэн не успел… Минуты не прошло, как из-за вершин вынырнуло два "головастика" [137]с красными крестами над коронованной петушнёй. Ни мгновения не задумываясь, по очереди, с обеих подвесных кассет окатили наш бэтэр десятком НУРСов [138]и, на закусь, щедро полили с пулеметов. Встречный огонь из КПВТ и "Кончаров" видимого результата не принес, но ни "карусель" [139]завернуть, ни на второй заход выруливать – летчики не стали: развернувшись, пошли на колонну.
– Что за хрень, откуда? – Гирман с удивлением посмотрел на меня.
– Окно им открыли, сто пудов… Видал – кресты? Санитары полей, в рот им ноги! Всё – собрались! Посчитаться! Потери?!
Трое задеты осколками. Ни в счет! У нас половина людей, за сегодня, такой царапнёй покоцанна.
– На борт! Расчет "Корнета" – сверху… – наклонился к раскрытому люку – Прокоп! Наискось по лугу, вон к той прогалине!
Мигом пролетев километр – останавливаемся.
– Дэн! Машинку в зубы – за мной! Кузнецов! Давай сюда ствол!
– Я не…
– Молчать!!! Все остаются здесь. Винтовку – сюда! Рот закрыть! Выполнять!!!
– Ну, почему, Аркадьич!
– По кочану! Мое сердце – не братская могила. Вот почему! Сидеть, ждать… Всё – закончили базар!
Повел бешеным взглядом на деловито тащившего второй "Кончар" Жихарева…
– Да я так, командир, только – поссать. Вдруг зацепят кого – помочь дотащить…
Молча повернулся и пошел к примеченной прогалине… За мной, увязая в снегу и пряча глаза от колючего студеного ветра, грузно обрушая сугробы, упорно шли четыре моих волкодава. Еще не вечер, камрады, сейчас – повоюем…
На дороге по-своему весело. "Лёля", согревая сердце старого партизана, развернувшись наискось, полыхает праздничным пионерским салютом. Её даже не тушат. Народ в основном возится с понуро повесившей нос ствола БМПшкой на другой стороне Ольховатой. Что, красавица поджарая, до своей "бесконтактки" – доехала? А ты – думала, тут тебе одни пиздахахоньки со старыми "калашами" будут? Угу…Щаз!!!
У остальных машин своей суеты хватает. БТРы уже вернулись – выгружаются. Поврежденных не видно – все на ходу. Плохо, значит, отстрелялась Антошина братва. Незачёт… На носилках, и просто на снегу – люди. Неслабо мы огрызнулись, однако. Видимо, ОЗМки хорошо по открытым десантам – стальной крупой секанули. Над колонной завис "Ми-восьмой" – заходит на посадку. Второй уже садится на сигнальных дымах. Извините, пановэ. Взявшись за оружие, вы автоматически потеряли свою, обеспеченную широкими красными крестами, неприкосновенность, теперь – не обессудьте…
– Дэн. Цель – вертолет на земле. Не жди загрузки. Бей, как удобно… Юр, прицепом, по два раза второму в моторы и отход.
– Усёк, командир.
Сколько не ожидаешь рвущего череп грохота "Корнета", все равно, всегда – неожиданно. Сотрясая нутро, наполняя всего тупой болью, оглушает морозным набатом и звоном миллионов цикад. Никогда к этому, вновь и вновь напоминающему о контузиях, удару не привыкнуть.
Непроизвольно вздрогнув, я поправил прицел и один за одним, очень быстро, всадил три финика в горб зависшего над дорогой "головастика". Хоть и матерю безбожно, но понимаю моего Антошу: видя, что реально попадаешь – невозможно удержаться и не ширнуть разок-другой лишку. Взводный-один тоже – попал. Вертолет качнуло и повело вбок.
Ракета "Корнета", ринувшись алой звездочкой за целью, ярко брызнув ослепительно белым, взорвалась в центре машины. Висевший в метре над землей "восьмой", накренившись, дернулся в сторону, зацепил лопастями за землю и, утонув в белом мареве, с протяжным воем, бешено завертелся волчком. В стороны, жутковатыми осколками, полетели обломки лопастей, фрагменты обшивки и куски человеческих тел. Просто мясо…
Второй в воздухе удержался, но за нами – не пошел.
Повезло… нам.
Долетели до Успенки. Дед плохой, но держится. На брошенной времянке блокпоста – нахохлившись, сидит землисто-серый, промороженный до костного мозга, Гусланчик. Ну, что за детский сад?
– Ярусов! Какого хера ты тут делаешь?! – толку теперь слушать, этот клацающий зубами лепет… – В машину! Растереть, укутать, отпоить чемером!
Врезали со всех скоростей через Успенку – в Лутугино. Вроде, успели…
Дед в госпитале. Пока жив. Гусланчик, придурашка – теперь в другой палате. Дождался своих, называется. Мало того, что поморозился, так еще и жар ударил. Легкие у парнишки никуда не годные. Месяц, как отлежался после пневмонии.
Подтянулся остальной отряд. Кобеняка наседкой мечется, не знает за что хвататься. Зато Юра – знает: у скачущего козликом вокруг термосов с горячим Стовбура – половина хари лиловым наливается. Мотнул головой взводному:
– Полечил?
– Говорит, маскхалаты Слюсаренко за ГСМ вымутил.
– Чего, на?! Мы по лимиту генштаба горючее получаем! Какое еще, к ебеням собачьим, мутилово?! Эй ты, рожа, а ну иди сюда… Бегом, толстожопый!
Естественно! Как у нас да без говна, обойдешься. Этот хитровыебанный хохол, начальник складов бригады, если не выдурит чего сверху – жрать, гнида, не станет: кусок в глотку не пролезет. Сколько уже было вокруг складов движняка, так нет же – Колодий, какого-то хрена, держит эту паскуду. Наверняка, из куркульской солидарности…
– Прокоп, заводи шарманку! – у меня всё клокочет внутри: Дед – на волоске висит, с Русланом – жопа, а тут этот жирный клоп со своим говномутством… – Поехали, Юр, прокатимся до складов.
На входе нам преграждает дорогу моложавое откормленное сурло с нулевым "калашом" сотой серии. Красавец! У нас на вооружении таких и в помине нет, а у складского отсосняка – есть. Юноша еще молод и умом незрел. Напрасно! Надо, надо знать героев в лицо и уж, тем паче, никогда не становиться у них на пути. Это – глупо, и для здоровья – накладно. Слюсаренковец только успел открыть рот и выдавить из сытого нутра первые слипшиеся слоги, как у Жихаря срывает клапан: не говоря ни слова и, кажется, даже не глядя на часового, он, одним незаметным движением, ухватывает своей лапой его за лицо и глухо тюкает затылком о бетонный угол. Продолжая движение обмякшего тела, подхватывает падающий автомат и ударом ноги открывает обитую стальным листом дверь.
Немая гоголевская сцена. Невысокий, с погонами старшего прапорщика на франтоватом цигейковом полушубке, Слюсаренко колобком завис меж тремя, угодливо тянувших лыбы, педерастичного вида шестерками. Нас он знает мельком и не вполне понимает, как эти два фронтовых придурка, посмели без звонка, приказа и, даже без доклада часового! внезапно очутиться в святая-святых – его, для всех запретной, бригадной кладовочке.
– Шо трэба?!
– Не ори, погодь. Сейчас расскажем… – я облокотившись на стальной уголок перил и закуривая очередного детеныша измученной жарой верблюдицы, пытаюсь угадать в какую извращенную форму выльется сейчас Юркина ярость…
Не угадал! Про себя, ставил бутылку – против двух, что Слюсаренко выхватит с носака промеж толстых ножек. Прогадал! Юра вцепился внезапно побелевшему кладовщику в душу, завалил кургузым тельцем на стол и ухватив, первый попавшийся под руку карандаш, в одно движение, пропорол им насквозь мясистую ушную раковину Слюсаренки. Тот, завизжав легченным кабанчиком, пытаясь попутно лягнуться, сноровисто вздрыгнул коротенькими ножками и, вырываясь, забился в визге, но за все свои старательные потуги заработал лишь оглушительную затрещину по всей толстой сопатке – плашмя.
Его вертухаи, благоразумно не вмешиваясь, стояли молча. Явно постарше, чем их внезапно прикимаривший на посту, товарищ. Прапорщик мигом потерял былую резвость и размазывая по лицу кровавую юшку, высоко, по-бабьи, заголосил.
Хороший задел для начала успешных переговоров… Совсем другое дело, а то – "Якого биса?!" Тоже мне – бесогон нашелся…
Жихарь тоже доволен походом. На обратном пути, нагло всучил мне возвращенную пачку зимних маскхалатов, и идет – в штаны кончает: новенький "Винт" [140]тискает.
Ночью умер Передерий. Утром – Ярусов.
Большой, небритый и добрый начальник санчасти только сочувственно развел руками. Эвакуировать раненых в Луганск все равно не успели бы, а в полевом лазарете – много ли сделаешь? Обезболили хотя бы и на том – спасибо. Вскрывать тела я не разрешил – смысл?
Грохнул с пацанами со ствола по кругу бутылку конька да поехал в штаб…
Все согласования заняли не больше получаса. В семь утра выдвинулись колонной по направлению Лутугино – Красный Луч – Снежное. Дед при жизни всегда, чуть потеплев прищуренной сеточкой вокруг глаз говорил не так, как принято, а "Снежное", с ударением на первом слоге. Ну, понятно – город детства. Тебе, старый, все недосуг было смотаться – предлагал же – теперь сами привезем. Адрес нашли в документах. Неясно, кого из родни найдем – он никогда ничего о ней не рассказывал – но, по любому, похороним на родине. Я бывал там да и сам родился всего в четырнадцати километрах – ослепительно красивые места есть тут; еще не Донецкая Швейцария, но уже почти.
С Русланчиком – сложнее. Славяносербск занят СОРовцами и их верными ЦУРками. Ко всему, непонятно – кого искать. Говорил, вроде, что родители эвакуировались. Значит так тому и быть: вместе погибли, рядышком и ляжете.
Дорога стрёмная – пошли всем отрядом. Тут коммандосы фашиков уже столько людей захватили да машин побили, что и не считает никто. Мы у них – отвязываемся, по-полной, они – у нас. На дворе – "Зимнестояние". Очередное "Борыспилськэ замырэння", как и любое другое, соблюдается лишь на бумаге. Тактический прием, не более.
Мои гаврики на броне и внутри БТР. Завернутые в плащ-палатки тела – на КАМазе. Кобеняка, Антоша и Гридня – со мной в Патроле. Жихарь поехал с Дедом. Причем, остался в кузове. Вдвоем с Мыколой. Мальчишка совсем сломался, хоть и силищи, что в том однофамильце [141]– все время плачет. Замкнулся. Просто никого не слышит.
За два часа дошли до Луча. Заехали минут на двадцать в штаб Каргалина. Место расположение – притча во всех языцех – бывшее здание городского отдела КГБ у парка возле железнодорожной станции. Два раза их уже точечно бомбили, одни подвалы остались и все равно – ностальгия сильнее.
Владимир Геннадиевич в ситуацию вник и отправил с нами своего порученца. Словно в одной пробирке с Дёмиными проктологами в штатском их клонируют – до чего похожи. И этот – такой же: "Да. Нет. Все будет пучком". Господин Эффективная Функция. Как ему бабы дают – как резиновому дружку, что ли?
Еще один рывок и, без приключений, въехали в Снежное. Все посты, при одном появлении обвешанного брониками штабного джипа, стоят навытяжку.
Нам еще, как оказалось, надо ехать до поселка "Десятая". По номеру шахты обозвали, не иначе. Прибыв, подняли на уши весь район. Из родни нашлась только младшая сестра. Мать умерла лет десять тому как. Отца никто не помнит. Пятидесятилетняя неопрятная тётка, выслушав скорбную весть, безуспешно попыталась выдавить слезу, потом махнула рукой и сказала:
– Прожив нэпутьово и помэр ни за що…
Ни переубеждать, ни доказывать я ничего не стал. На вопрос о его семье она в ответ только презрительно скривилась:
– Та розишовся вин давно, кажецься. Я, хлопци, нэ знаю. Простить мэнэ, я пиду, у мэнэ забот повэн рот.
Поди, покажи семейные могилки и вали – кто держит…
Кладбище с поэтичным названием "Овсяное". Старая часть наглухо заросла. Еле прорубились к месту. Мать лежит рядом с дедами. Оградка кустами задавлена, как и проход со всех сторон. Свободного места нет. Ничего, разберемся…
– Что же ты, сестричка, Ивана коришь, а сама на материну могилку с похорон не захаживала, а?
Та отворачивает налитый злостью взгляд и, с трудом сдерживаясь, молчит. Представляю, как такая бабища в глаза может вцепиться, но не сейчас – понимает, не дура, тут этот номер не пройдет. Муж ее, уебан небритый, выглянул разок в окно и спрятался в доме. Ссыкун! Даже на порог не вышел, чмо. Бык здоровый, моих лет примерно – и не на фронте, а сидит у жены под юбкой, в толстые ляхи клещом вцепился.
– Чего мужик твой не в армии?
Видно, как сразу испугалась: задергались глазёнки на сытой, круглой репе.
– Та больный вин, ще диты, онукы… у нас – ртив повэн двир. Кормыты, ликуваты… – затараторила на своем уродливом суржике.
– Правильно, правильно – умирают пусть другие. Даже брат родной, герой и гордость Республики, за вас всех погибнув, и тот – слезинки не удосужился… Ничего, придут твои щиры хохлы, вспорют на ваших глазах твоим "онукам" брюшины, да навернув кишки на шею, утопят, как дрысливых котят в дворовом нужнике. Вот тогда вспомните, вечно заклопотанные вы наши, про общий долг и трижды проклянете свою "ридну хату край села"… – она попыталась что-то возразить… – Иди, мать иди… по-добру, по-здорову… пока я не сорвал на твоей хребтине всего, что накипело. Да! – крикнул я спешно засеменившей прочь фигурке… – Ребят моих покорми. Пожалуются на твое гостеприимство – вешайтесь всем своим гнусным выблядком!
– Зачем ты с ней так? – укоризненно начал было Кобеняка.
– Василь Степаныч, дорогой, за могилками присмотри, а? С тротилом разберись – до вечера тут ковыряться, что ли?!
К концу дня в отрезанном с обеих сторон чужими захоронениями проходе, взрывая, долбя ломами и кирками окаменевшую глину, согреваясь костром и местным самогоном, вырубили две могилы. В разрушенных и брошенных домах нашли подходящие по размерам шкафы-пальчики.
Обмытый в санчасти Дед сурово лег в открытом дубовом корпусе – будем закапывать, сверху дверь филенчатую положим, чтобы землей – не на лицо… Голый пришел, в простыне и саване палатки – уходишь. Ведь, наверняка, Старый, у тебя за столько лет службы – вся грудь в крестах. Ничего, на том свете – твой труд и твою жертву оценят.
У небольшого Ярусова вообще получился сказочный гроб. Низ тела просунули в освобожденную от ящиков полость, а с середины корпуса оказалась дверца из светлого матового ореха с хитрым переливчатым стеклом. Пацаненка немного раскрыли от брезента, чтобы было видно лицо. У ног поставили кастрюльку с парящими, только что приготовленной хозяйкой котлетками. По утверждению Гридницкого, Руслан мечась в смертном жару, – просил у матери котлет. Вот – Лёха, вместо мамки сегодня у тебя, братишка…
Осталось дождаться батюшку. За ним еще час назад Юрка поехал.
Привез из Красного Луча, ближе никто не согласился. Да и понятно – поди, брось приход в такое время. Какие церкви уцелели – все крошечные, поселковые, а то и вовсе времянки в домах.
Отца Александра, от греха подальше, привезли на бэтэре. Вова Стародумов прихватил из храма пачку свечей. Раздали всем, зажгли. Приехавший вместе со священником молоденький парнишка с узнаваемыми признаками ДЦП, надел на наших усопших погребальные венчики, а в руки каждому вложил по иконке Богородицы. Началось отпевание. Батюшка спросив "где родня?" и получив утвердительный ответ, что наш отряд и есть самые близкие родственники "за веру и Отечество во брани живот свой положивших" мужиков – честно отчитал службу на лютом морозе.
По устоявшемуся обычаю каждый кинул в гробы по жменьке патронов.
Рубанули прощальный салют со всех стволов.
Батюшке дали два короба сухпая и отвезли назад.
Сестра так и не пришла.
Мать Григорьевича печально смотрела на всех нас с эмалированной фотографии на проржавевшем конусе со сваренным из арматуры крестиком навершия.
Всё… Вот и попрощались.
ГЛАВА VII. ОСТРАЯ МОГИЛА
– Не знаю, Павел Андреевич, может и личная обида примешивается… Наверняка есть и это. Но, по любому, согласитесь – прав ведь! Здесь всё такое – мелкое, приземленное, кугутское. Что культура, что всякие деятели, сам масштаб, абсолютно всё – слова, дела, люди. Помню, говорили моему отцу: "Уезжай на север, на Дальний Восток – ты везде карьеру сделаешь, только не здесь". Так и случилось. Просидел всю жизнь в одном ПТУ, лямок пять тащил – заместитель директора, парторг, история, эстетика, обществоведение – конкретно ради будущих штукатуров, плотников и сантехников убивался. УМЛ [142]при горкоме создал – десять лет его вел. Всех достижений – стопа почетных грамот, типа: "Лучший кабинет истории в системе профтехобразования УССР". Вы бы видели тот кабинет! Отец за последние десять лет помог с десятком, не меньше, кандидатских и докторских. Ему со всех раскопок Союза бакшиши тащили. Музей! Он же – не в дом, а на работу. Не куркуль – одним словом; полностью чуждый национальному менталитету человек. Не встраивался. Никак. Не украинец… Умер в пятьдесят с небольшим. Через год училище закрыли.
– Он у тебя, Деркулов, фронтовик – не ошибаюсь?
– Да. С сорок второго – вперед и с песней. Две войны, считая Маньчжурию.
– Где и кем воевал?
– Командир взвода минеров. С сорок четвертого – роты. Шестая гвардейская танковая армия. Бухарест, Будапешт, Вена, Прага. Потом Мукден. Капитан запаса. Ростовский государственный университет закончил на костылях. Впрочем, с инвалидностью до конца жизни ходил.
– Может, хватало ему?
– Не думаю… Последний инфаркт схлопотал когда в родном горкоме в очередной раз прокатили с квартирой.
– И награды не помогли?
– Да, какой-там! Две Красные Звезды, "За-Бэ-Зэ" [143]и пачка за освобождение-взятие, плюс юбилейного железа – навалом. У меня – та же хрень. За Афган – одна "Отвага". Причем, не там дали, а через год после возвращения. На хер она мне – потом?! Я же её не одевал – ни разу! Зато когда приехал, помню, пришел в свой Дворец Спорта. Мой тренер подошел, обнял, потом отвел борт шинели и отвернулся со скривившейся мордой. Вот так… Не оправдал высокого доверия! Никогда не забуду – словно кипятком обдали. А ведь в нашем взводе – каждый третий лег. Сам два раза умирал на госпитальной койке. И не заслужил даже теплого взгляда. Металлического кружочка на грудь вовремя не удостоился. Какая мерзость…
– Понимаю тебя, Кирилл Аркадьевич… – Нагубнов, еще глубже осел в стул и уставился уплывшим вдаль взором в темный угол вагончика.
– Хотите историю, Павел Андреевич, как юного героя загребли в ментовку?
– …?
– Прихожу в центральный гастроном. Сто пятьдесят метров от дома. Протягиваю деньги на бутылочку "Коктебеля". Мне в ответ: "Паспорт"! Я уже об этой херне слышал, поэтому, вместо паспорта протягиваю удостоверение о праве на льготы – там тоже, печать, фотография, все как положено. Мне в ответ: "Паспорт! Тут нет даты рождения". Я, все еще вежливо, уточняю – знают ли они, что это за корочки? Отвечают: "Знаем! Но – похуй… Или – полный двадцать один год, или – иди в жопу, ветеран сраный". Вот, так: умереть за Родину – можно, а бутылку взять, возвращение в семье отметить, – нет.
– Позволял возраст?
– Да какой… Призвался через три недели после дня рождения. Ровно восемнадцать. Служил два года и семь месяцев. До заветной даты, считай, полгода еще куковать.
– Закон суров… – засмеялся полковник… – Ну, и дальше?
– Когда все? что должно быть сказано, прозвучало, то в хамские рожи вначале полетел поднос с пирожными безе, а следом – вырванная из фанеры прилавка дюралевая конструкция с тремя прозрачными стеклянными конусами. Точно помню, что посередине, межу яблочным и березовым, висел томатный сок. Последним, в голову появившегося из мясного отдела азербона, ушел стакан со слипшейся от воды солью.
– Как отмазался?
– Да никак! Афганец, член КПСС, сын известной в городе учительской семьи… Даже извинялись после.
– Характер у тебя еще тот, Деркулов, не отнять.
– Наследственный… Есть семейное предание, как папа маму – в жены забирал…
– А ну, Деркулов, давай. Мой батя фронт тоже пузом пропахал… Сейчас, только, тормозни, чуток… – Нагубнов поднялся и разлил по стаканам остатки искрящегося старым янтарем, душистого Кизлярского умиротворителя.
– Познакомились они в эвакуации. Отцову семью довезли до Чувашии и поселили у хозяевов в крошечном Цивильске. Там – мал мала меньше – на головах сидят. Средней дочери – шестнадцать. Ему – семнадцать. Что и как меж ними происходило, фамильные хроники умалчивают. Только через пару месяцев он направляется на знаменитые курсы "Выстрел" и уже в январе сорок второго, с лейтенантскими кубиками в петлицах, в виде боевого крещения – ловит свой первый осколок. Невеста, пережив похоронку своего так и не доехавшего до фронта, погибшего в разбомбленном эшелоне бати и, схоронив сгоревшую за год мать, уезжает в сорок четвертом в Таганрог, где заочно поступает в педагогический. Понятно, что на протяжении войны жадно ловит чернильные, всю жизнь потом хранимые, залитые слезами треугольники. После Победы, уже в сорок шестом, отец, тогдашний комендант крошечного городка на Нейсе, франтоватым героем – на трофейном джипе да с ординарцем да со швейной машинкой Veritas в подарок – приезжает победителем за невестой. Встреча, объятия, поцелуи, слёзы. Она ему объясняет, что, мол, подстанция, где она дежурит сутки через двое, режимное предприятие, она – мобилизована и все прочие накладки военного положения. Отец, расперев грудь, в ответ, дескать: говно вопрос, сейчас всё порешаем. Идет к директору, разговаривает пару минут, после чего в нескольких местах простреливает потолок, опускает рукоять "горбатого маузера" [144]промеж ушей ответственного товарища, после чего тот выбивает головой оконную раму и выпрыгивает в окно. В противоположное, вылетает еще какой-то, не менее ответственный, "упал-намоченный".
– И высоко летели товарищи?
– Да нет, Павел Андреевич, третий этаж – что там прыгать… Перепуганную маму, вместе с фибровым чемоданом, кидают на заднее сиденье драндулетки союзников и весело везут в направлении славной Крындычёвки, лет десять уже как переименованной в Красный Луч – к родителям отца. На окраине Таганрога молодых вяжут и кидают в каталажку. Дело к трибуналу: дезертирство в военное время, самоуправство, тяжкие телесные и что там ещё контора навояла.
– Сорок шестой говоришь, Деркулов? Могли и – к стеночке…
– Могли… Приехало отцово начальство, приволокли настоящего многозвездного генерала, отдали джип, трофейное оружие, еще какие-то презенты. Отмазали, одним словом. Но папе такого залёта не простили и с благодатной Германии отправили служить под Читу, где он, схватив еще пару обморожений и сдвинув засевшие в плече пули, как раз, в год прощания с Иосиф Виссарионычем, был демобилизован по болезни. Даже "инвалида войны", к слову, не дали, хотя понятно, откуда у паралича – ноги росли. Такая романтика, товарищ полковник.
– Да, были люди… давай Деркулов, за отцов наших – стоя!
Подмораживало. Шебурша по крыше вагончика, слепой промозглый дождик сменился мокрой ледяной крупой. Два масляных радиатора и внутренний подогрев позволяли двум тяжеловесам не обращать внимания на шалости природы.
– То-то и оно, Павел Андреевич. Посмотришь вокруг, сличишь с прошлым, благо есть с чем сравнивать и – диву даешься, как все обмельчало, удешевилось. Понимаете, мы – жили в Стране и, вдруг, попали на задворки цивилизации. В государство второго сорта…
– Как ты сегодня сказал, Кирилл Аркадьевич: эра лилипутов? Похоже… Все рожденные в пятидесятые-семидесятые сюда угодили. Как принято обозначать у наших модных публицистов – "еще одно потерянное поколение".
– Да нет, товарищ полковник. Не просто – эра лилипутов. Глубже… Даже не так… Намного хуже! Время обострившегося выбора – хочешь изменить что-то к лучшему – готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную Голгофу. И теперь – только так. Альтернатива – вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике – все на заклании держится. Только сейчас – все сконцентрировалось до предела и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо – с гранатой под танк – героем, либо под нож мясника – бараном. Так что, нет теперь никакой проблемы "потерянного поколения". Всё, о чем мы говорим – категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!
***
Бешеная жара раскаляет машину до состояния "сижу в духовке". Не то, что задница – даже бронежилет промок сквозь титано-победитовые пластины. Сколько не заливай воды в пузо, всё тут же входит белыми хрустящими пластами на штанах, майке и разгрузке. Представляю, как от меня воняет. Кроссовки, не иначе, сами по себе – химико-бактериологическое оружие – вместо гранат можно использовать. Мы-то уже принюхались, не замечаем – неделю сидим на окраинах Луганска, встречаем колонны ополчения, блокируем смычку Краснодонской и Большой Объездной трасс. Наша зона ответственности – Острая Могила, но гоняют в преддверии неминуемого штурма Луганска, как мальчиков, по всему городу. Со дня на день – завертится мясорубка, а я еще граниками, как следует, не затарился! Да и ни помыться, толком, ни поспать, ни подготовиться – то туда, то сюда: сделай, обеспечь, прикрой, смотайся. Вот где прочувствовал разницу: Воропаев – это тебе не Колодий. Тот хоть связей моих побаивается, даром что уже комбриг, а этот – черту на клык даст, не перекрестится. Еще и не напоишь лосяру, как заведется: сам не расслабляется и другим не даёт.
Только вернулся из расположенного в развалинах аккумуляторного завода штаба группировки, как опять дёргают. На этот раз, какого-то хрена, Ваня Погорелов – очкатый корректор из моей бывшей контрпропаганды, домахался до СОМовцев из блокпоста аэропортовской трассы – найти меня по связи и попросить подъехать к госпиталю. Что там за движение, не представляю…
Ну, приехал, дальше – что? Где тебя искать, Ванечка? Ау! Бывшая областная больница – не полевой лазаретишка… О! увидел редакционный "Шеврон" [145]с огромными синими буквами PRESS. Подъезжаю напрямки по бывшему газону.
Возле открытой машины никого. Пороги задней правой двери, полы и весь диван – залиты почерневшей кровью. На полу – обрывки заскорузлых тряпок. Вот блядь! Кого?!
Ждал минут пятнадцать – искать по больнице бесполезно. Это раньше было по отделениям – теперь одна огромная военная травматология. Девять этажей забиты и, раненых, какого-то хрена, до сих пор не эвакуируют. С другой стороны – куда их вывозить? Только в Россию, ближе – некуда.
Гридницкий увалился в тени и тупо вырубился. Намотался за эти дни пацаненок, что тот Шарик. Пусть поспит…
Наконец, из центрального входа появляется долговязая нескладная фигура. Бежит вниз по лестнице, как цапля – растопырками костлявых локтей, словно крыльями, справляться с несвойственными задачами телу помогает. Не дружил со спортом в свое время наш ботан, совсем не дружил.
Подлетает. Очки перекосились, сам растрепан, штаны перепачканы засохшими бордовыми пятнами, глаза дурные, шалые.
– Кирилл Аркадьевич, хорошо, что вы приехали…
– Слюной не брызгай, Вань… Что стряслось?
– Екатерина Романовна подорвалась…
Поднятый с поджопника Лёха, протирая красные кроличьи глаза, долго не мог уяснить – зачем ему просыпаться и сторожить нашу закрытую машину.
Пока шли в отделение, выслушал сбивчивый рассказ о банальной невезухе. Остановились "по ветру". Отошла девка за угол полуразрушенного здания. Взрыв. Ноги нет. Вся в кровище. Никого рядом. С Вани, водителя и еще одного журналиста, толку, как от телевизоров в туалете. Ели успели довезти.
Начальник реанимационного отделения с порога взревел матом, но потом вспомнил, как штопал меня под Александровском и смилостивился: заставил снять амуницию, надеть халат, колпак и закрыть ноги. Полиэтиленовые одноразовые бахилы налазить на воловьи говноступы сорок пятого размера, естественно, отказались. Пришлось обуться в обыкновенные пакеты и замотать собранные гармошкой концы скотчем. Ваню, дабы не дергался, посадили в уголок – успокаиваться.
Пошёл…
Катя, уткнувшись огромными кукольными глазами в засранный мухами потолок, лежала в углу под стеночкой. Местами влажная, пятнистая простыня закрывала ее от подбородка до бедер. В двух местах на груди она аккуратно бугрилась, просвечивающими через тонкую ткань сосочками. Одной ноги не было чуть выше колена. Второй – чуть ниже. Левую руку ампутировали как раз посередине меж локтем и запястьем. Правая, с вогнанным в вену катетером, мертвой белой рыбой расслабленно лежала на краю, сияющей никелем рычагов и домкратов кровати. В прозрачной колбе капельницы беззвучно отсчитывались мгновения надежды. Повязки, намокши грязной бордово-желтой охрой, только подчеркивали отсутствие конечностей. Между ног, из-под простыни, тянулись за кровать какие-то трубки.
Медсестра услужливо забегая вперед, поставила мне табурет. Сел, взял за руку:
– Катенька, слышишь меня, солнышко?
Она медленно повернула голову. Потерявшийся во времени взгляд неторопливо вернулся в действительность.
– Ты, Кирьянчик? Не ожидала… – она прикрыла наполненные безысходностью глаза на отчетливо осязаемую паузу… – Всё, воюешь? – слабая, обезволенная рука, прохладным резиновым шлангом обмякла в моих лапах.
– Да так, Кать. Не без этого.
– Хорошо. Я, как видишь, своё отвоевала.
Всё ушло в прошлое, потеряло всякое значение и цену. Передо мной лежала девочка, почти подросток – изувеченная по полной программе, изуродованный на всю жизнь несчастный ребенок. Лицо перекрутило, из глаз посыпались соленые градины. Я ничего не мог с собой поделать. Прижав ее руку к лицу, беззвучно плакал, как впервые жестоко наказанный Судьбой сопливый мальчишка. Господи, мне полтинник почти уже, сколько же еще – проходить, через всё это?!
– Чего ты, перестань. Тебе нельзя.
– Катюш, прости, зайка. Прости…
– Так, нечего прощать. Сама заработала. Знала – на что шла.
– Себя только не изводи, хорошо, солнце. Бороться сейчас надо. Выживать. Пойми! Начнешь себя жалеть – погибнешь.
– А зачем, Кирьян, зачем? Посмотри! – она глянула вниз себя и вновь перевела на меня, огромные обрамленные темными кругами, горящие беспощадным пламенем сдерживаемой ярости глаза… – Жить такой?! Да я не хочу! Понимаешь?! Не из-за того, что стала калечью, а из-за того, что проиграла…
– Катя, успокойся. Меня сейчас выгонят на хер отсюда. Не поговорим.
– Поговорим. Не ссы, не выгонят. Я все еще – любимая шлюшка Президента. Или ты забыл? И хватит слезы лить! Нашел – место…
Внутри неё бушевала свирепая битва и только физическая слабость, само состояние – стоящего на грани тяжелораненого человека – позволяло по взгляду считывать происходящее внутри. И я, здесь, – всего лишь свидетель. Причем, пристрастный – всей душой фанатично болеющий за команду "выжить". Взрослая рубка идет. Страшнее и опаснее схватки, чем с самим собой – нет. Цена – смешная: жизнь.
– Перестань, Кать, что ты такое говоришь…
– Да правду, говорю… Мне сейчас – можно. И ведь знаешь, что это – так… Ты сейчас не из-за меня сердце рвешь, а за себя. За ненависть ко мне корчишься. Не протестуй, так и есть! Я вот что тебе скажу, Кирилл, раз уж ты оказался моим исповедником… Единственная ваша вина это – близорукость. Вы как меня звали, помнишь? Катя-трактор! Всегда смотрели на окровавленные гусеницы, которыми я вас переехала, а вот в кабину – никто заглянуть не удосужился… – она вдруг тепло, человечно улыбнулась спекшейся шоколадной коркой губ и закончила… – а там сидела девочка, желавшая лишь одного – вырваться из этого, в душу ёбанного, Старобельского быдляка. От спившихся в ухнарь родаков, выродков братьев и конченой сестры. От вечно синих соседей и их измордованных слабоумием детей. Единственное, чего хотела эта маленькая принцесса – съебаться от своего неминуемого будущего: от превращения в быка с пиздой, на которую даже фалоимитатор – не встанет. Ты знаешь другой путь, Кирилл, кроме как безжалостно сражаться за свою свободу? Правильно головой мотаешь – нет другого пути. Вот и все – ничего личного. Подумаешь, не заметили… Не рви душу, мужик.
Сзади выросла тумба нашего доктора…
– Закругляемся. Время!
– Давай, зайка, держись!
– Ты тоже, Кирьянчик. Не бойся за меня. Я сильная, справлюсь… – она, вновь просветлела наполнившимися симпатией глазами: – Сам держись!
Врач, выйдя из блока интенсивной терапии, тут же попал под мой пресс. Оказалось, что подрыв, судя по осколкам, произошел на мощной "поминалке". Вторую ногу и руку спасти не удалось – их буквально изорвало в клочья кусками обуви и фрагментами костей, наступившей на мину, левой стопы. Удивительно, как она вообще выжила. Там весу то – пятьдесят с копейками. Цыпленочек!
Как выяснилось, самое страшное даже не в самих повреждениях, а в том, что она сдалась внутренне. Вернее, вообще отказывается жить: её организм, одной за другой, отключает жизненные системы.
– Наширяйте ее антидепрессантами, наркотиками, снотворным – я, там, знаю!
Врач снисходительно посмотрел на меня, как на настырного карапуза:
– Звонил Секретарь Военсовета. Мы делаем все возможное…
В коридоре мелькнуло знакомое лицо одного из Дёминых пацанов. На улице, возле стоящей под парами микроколонны реанимобилей с российскими государственными номерами, увидел еще пару ребятишек.
Понятно – Стас своих не бросает.
Машины, чуть ли не на ходу высаживая офицеров, сразу расползались по территории аккумуляторного завода. На улице никто не шарится – люди быстро спускаются в подвал штаба. Город долбят круглосуточно. Вот-вот стальные колонны Объединенных Сил затрещат гусеницами по щебню разбитых вдрызг улиц. Жара не падает – наоборот, еще чуть поднялась над сорокоградусной отметкой.
Началось заседание. Одну высокоточную авиабомбу – сюда, и битва для фашиков закончится сокрушительной победой. Все здесь, начиная от Кравеца с командованием – Буслаевым и Опанасенко, кончая Воропаевскими полевиками.
Замысел операции лично мне не понятен. Какой смысл, спрашивается, в процессе обороны поэтапно отводить регулярные части и дрочить фашиков силами полевых отрядов и полувоенным ополчением? Ведь это, по сути, – сдать город?! Сижу, прячу глаза, помалкиваю в тряпочку. Статус личного друга Верховного обязывает.
Последняя ювелирная выкладка еще более высохшего, словно в одну жилу спекшегося, Шурпалыча. Матерный рокот напутственного слова Команданте. Рикошетящие в бетоне подвала, ревущие ускоряющими подсрачниками команды Нельсона. Народ поехал по своим позициям…
Остались с Колодой. Ему у Буслаева, напоследок что-нито – выклянчить, мне – со Стасом перетереть.
– Ну, як, Батько, поколядуемо з хфашистамы?
– Побачимо… Цэ у тэбэ – гуп-ца-ца, а у мэнэ – брыгада. Ты ж, панэ, як курка: зъив, сэрнув, пишов – а кому за усэ видповыдаты трэба? Чи – не так? – прищурился хитрый хохол.
– Да ладно, Батя, то ты Буслаеву будешь плакаться, мне – на кой. Нормально все будет. Асфальт на полтора метра вглубь кровью твоих "зэмлячкив" пропитаем, та свалим к границе… Делов?!
Хлопнув вытянувшегося рожей Колоду по широченной спине, пошел к Демьяну в машину – под кондиционер. Посидели, остыл чуток, вижу – появилась "головка" Военсовета. Выполз навстречу. Субординация, как-никак, ведь армия жеть, а не очумевшие от страха неминуемого возмездия "бандытськи угруповання", как ЦУРюкина пресса пишет.
– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий!
– Издеваешься, жопа?! – Обнялись…- Ты как, Кириллыч, насчет – пообедать?
– Легко…
Через полчаса засели в уцелевшем кабачке под бывшим кукольным театром. Заведение – только для белых, то бишь – для высшего командного состава. Слышал о нем многое, но попал впервые. Ничего так, словно в довоенные годы вернулся… Только блядей не видно да "милитари стайл" со всех сторон – с перегрузом.
Пока готовили, хлобыстнули по рюмочке кофейку да переговорили с глазу на глаз в отдельном кабинете.
– Что с Катькой, Стас?
– В Ростове. Из кризы – вывели. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет – девяносто девять процентов.
– Как бы крышу у девки не сорвало…
– Все нормально будет. Когда протезирую в Германии – еще стрекозой поскачет. Ты ведь знаешь – там характера на троих хватит. Не сломается.
– Был у нее. Ушел просто в шоке. Жалко девку до слез.
– Я знаю, брат. Спасибо. Давай еще по рюмахе.
Перешли к теме сегодняшнего совещания.
– Понимаешь, Кириллыч, ты уперся рогом в термин "оборона" и поэтому не можешь въехать в установки Опанасенко. Не будет никакой обороны, к примеру, как в Лисичанске. Въезжаешь?! Все это – убедительные для стороннего наблюдателя декорации нарисованные Александром Павловичем. Стоит задача: сдать город с максимальными разрушениями – раз. Сохранить боеспособные части Республики – два. Нанести противнику тяжелый урон в личном составе и технике – три. На закусь – неплохо бы проваландаться с этой, якобы, обороной дней семь-восемь.
– У-у-у… вот оно что… – я скривил тупоумное выражение лица… – Тоды ты, Стасище, забыл еще пару пунктов… – я выдержал паузу, но на благожелательном лице друга не дрогнул ни один мускул. Дипломат, однако! Вырос, красавец… – Например, добиться впечатляющих потерь в своих небоеспособных частях, в виде спешно сформированных и необстрелянных фольксдойче, а ля народное ополчение. Или дать возможность фашикам изысканно нашинковать раненых в так и не эвакуированном госпитале.
– Не накручивай себя, дружище! Раненых вывезем. Областную, обязательно разнесут. Кто-то под отгребалово попадет. Некуда деваться. Нет у нас другой такой больницы. Осветим событие – привлечем внимание мировой, так сказать, общественности к зверствам, так называемых, Объединенных Сил. Только ты, сучара, не передергивай: не мы – подставляем. Мы лишь точно знаем, как именно будут развиваться события.
– Ладно – толку спорить… Зачем сдаем столицу Республики и самый удобный для обороны город?
Кравец наклонился ко мне, внимательно посмотрел в глаза и сказал:
– Ты был в Краснодоне? Видел новые части?
– Ну, видел… Два мотострелковых полка на старой технике и что?
– Вот ты стал тормозить, брат… Не задумывался почему русские нас, словно на резиночке, – то подтянут, то отпустят: поставили С300 – свернули; прислали саперов – забрали. Все время и со всем: с оружием, военспецами, техникой. Почему?
– Да не врубились еще, что они – следующие.
– Почти правильно, Кирьян. Про – "следующие". Но не совсем… Задай себе вопрос – каков мобилизационный потенциал всех наших беженцев? И, заодно, почему Эр-Фэ их держит в трех приграничных областях и внутрь страны впускает лишь детей и абитуриентов да и то – по великому блату?
Ну, ни хрена себе – тема у другана! Внимательно посмотрел Кравецу в глаза. Бесполезно! Ни прочтешь ничего. Время студенческих тёрок безвозвратно ушло в прошлое. Передо мной сидел решительный и упорный в достижении поставленных целей, тотально заточенный на победу, Секретарь Военного Совета воюющей с половиной мира Республики Восточная Малороссия.
– Стас! Ты говоришь о вторжении?
– Какое "вторжение", дружище?! Возвращение людей согнанных с родной земли! Да – на старой бронетехнике да – с автоматами Калашникова в руках да – озверевших от ненависти к окраинцам. Ну и что? Это – не агрессия одной независимой державы на территорию другого суверенного государства. Нет! Это – адекватный ответ народа на военное вмешательство извне и на предательство части собственного населения. Льготные десять процентов от пяти миллиона – считай сам, это – возможная численность армии. Правда, у нас за границей и народа побольше выйдет, и мобилизационная политика будет иной. Как и подход к формированию добровольцев и спецов. России тоже надо где-то свой пассионарный потенциал утилизировать? Начинаешь втыкаться, брат?
– Хух… Ну – круто! Ты точно уверен, что россияне решатся на такой конкретный шаг?
– А куда им деваться?! С тысяча девятьсот девяносто первого, как минимум, окончательно стало ясно: русские будут воевать с украинцами. Априори! Вопрос лишь – "когда"?! После поражения в холодной войне – добивание правопреемницы СССР стало неминуемым. Ну, а столкнуть один народ лбами – святое дело. И горе побежденным. Ты же хорошо учил уроки Югославии. Знаешь ведь, утвержденный Штатами сценарий!
– Знаю… Плюс раскол Европы на два лагеря. Тут – понятно. Даже не спорю. Но насколько Россия готова дать сдачи? Ей бы самой – консолидироваться да с национальной идеей разобраться.
– Ты хоть не грузи! Какая, нах, национальная идея?! Кто владеет Евразией – владеет миром! Россия – ровно половина Европы и добрячий шмат Азии – в одном лице. Это – перекресток миров. Она и есть – ключ к мировому господству. Да как приятное дополнение к супер прайзу еще и хозяйка медной горы. И будут ее рвать зубами, пока не разорвут на куски и не сожрут, если она, конечно, не опомнится и вновь не покажет всем "кузькину мать". Тут же – такая возможность, чужими руками. Вот посмотришь на тон ООНовских педрил, когда наши танки будут под Варшавой…
– Я не про государственных мужей. Кроме хохлогона [146]да и то – когда народ началом войны нахлобучило, особых подвижек в деле всеобщего осознания проблематики национального спасения у русских как-то не наблюдается.
– Пиздатый аргумент! Я тебя не узнаю… Ау – родной!!! Цвет ты нашей журналистики… Когда и кто спрашивал народ?! Ну, ты дал – стране угля…
– Не заводись… С танками в Европе – не боитесь до ядерного холокоста доиграться?
– Дети хлопали в ладоши – папа в козыря попал!!! Кто это говорит? Гуманист Деркулов… Не смеши, брат! Пока туземцы в Европе, Азии, на Дальнем Востоке режут друг-друга, то пусть – хоть на корне изведут. Другое дело оружие массового поражения. Экологию не тронь – святое.
– Ладно. Посмотрим…
– Ты не торопись, я тебя не на политинформацию пригласил!
– Что еще?
– Говорю прямо, без экивоков… Мне бы не хотелось, что бы ты участвовал в этой затее. Я имею в виду – оборону Луганска.
– Как это?
– Понимаешь… Нужна твоя голова, а не руки. И не только мне – Республике. Официально говорю – можешь распустить отряд. Кого надо – эвакуируем. Хоть всех. Денежное довольствие на каждого выдам из личного фонда. Возвращайся. Задач – немеряно. Например, нужно проработать тему "Знамени". Ну… – Станислав Львович, щелкнул в воздухе пальцами… – "Иконы", "Борца". У нас героев – немеряно. Только шлифануть да раскрутить. Ясно, о чем – я?
– Да. Понимаю, Стас… Я попробую отправить ребят по домам. Но мои пацаны намерены насмерть биться. Они твоих пасьянсов не поймут и не примут. Если останется хоть одна гранатометная пара – остаюсь и я. Ты меня знаешь и, надеюсь, переубеждать не будешь. Для всех нас уже давно эта война – дело глубоко личное. Важнее всего на свете, даже собственной семьи.
– Ясно, Кирьян, чего уж тут. Только трезво посмотри на свой расклад, без двух лап [147]. Солдат на войне – расходный материал, после – отработанный. Республика уже не нуждается в подвиге твоих пацанов. Да и хочется, знаешь, хоть раз поступить не как государственный деятель, а как нормальный мужик. Помнишь, сколько мы с тобой перетерли на первых курсах за войну? Ну, и меркантильные интересы Республики, как без этого… Твои бойцы, точно – как ты их волкодавами кличешь – за каждым шлейф тянется. У каждого из пасти – выдранные с мясом гортани и трахеи свисают. Куда же их миру показывать, вот таких героев, с окровавленными мордами… Бывшие беженцы – другое дело – чистенькие чудо-богатыри. Никого не резали, не вешали с отрубленными пальцами на будках ГАИ, как некоторые… – старый друг хитро прищурился… – Вернулись воины, воздать захватчикам по заслугам. Суть, агнцы, клыки отрастившие… – он, хлопнул меня по плечу… – Отправляй своих по домам. Хватит, брат. Повоевали…
– Ладно, Стас, посмотрим. А "знамя" я тебе нарисую, тут ты – не сомневайся. Уже знаю – как…
Бахнули водочки, похлебали гражданской солянки; на столе хлебная выпечка, салатики, креветочки, нарезочка, шашлычок… Круто! Нам так и не снилось. Стас не удержался, что бы не подколоть:
– Видишь, какой ты жизни лишился со своей партизанщиной.
– Это не партизанщина, это комплексная программа эффективного сдерживания веса.
– Тю, Кириллыч… Попросил бы меня, я шикарную диету для похудения знаю: подвал-наручники-батарея.
На следующее утро построил своих пацанов.
– Давеча разговаривал не скажу с кем. Неважно… Тема следующая. В обороне участвуют только добровольцы. Точнее, даже, не добровольцы, а смертники. Я – серьезно… Поэтому! Каждый, у кого есть хоть какие-то, любые! причины отложить собственные похороны – валят домой. Деньги, эвакуационный коридор, пропуски и бакшиши на дорогу – под мои личные гарантии. Всё будет, как положено и, даже, сверх того. Это – первое. Далее… Часть людей я отправляю на дембель лично – по собственному приказу – на свое усмотрение. Ни о каких базарах, типа "струсили", "отказники" и прочего гамна – даже слышать не хочу. Это – не моя прихоть! Всем: час на размышления. Можете считать, что официальное заявление о роспуске батальона Деркулова – прозвучало. Вольно! Разойтись!!!
Замерший в недоумении, нестройный ряд полусотни родных рож сразу заволновался, загомонил на все лады. Жихарев, удивленно задрав верхнюю бровь, протяжно посмотрел на меня и отошел в сторонку… Пусть думает. Считается, что это полезно.
Избегая ненужных мне сейчас объяснений, сел на Патрол и укатил к Воропаеву – добирать остатки вооружения. За мной, хвостиком, увязался Гридницкий. Ну, этого – гони не гони – без толку. Лёха и один останется – пойдет на войну… не со мной, так с любым другим отрядом. Еще не отыграли в жопе пионерские зорьки.
Вернулся, с задержкой, уже к обеду. Народ всё еще колобродит. Построил…
– Итак… Кто остается в обороне – подошли сюда!
Остается большая половина. Блядь! Весь костяк. Ничего, сейчас разжижу…
– Кобеняка – три шага вперед. Бугай – следом. Стовбур – вперед. Ты – тоже. И ты. Так… О! Прокоп – хватит с тебя трех дырок – быстро рядом с остальными… Я не спорю – я приказываю… Молчать всем!!! Антон – рот закрыл! Сейчас и ты пойдешь, умник, бля! Дядь Михась, иди – сюда. Не артачься, сказал! Вот так… Всё, что ли? – мужики, краснея и отводя глаза, выстроились третьим строем. Ну! другое дело… – Жихарев! Бери остающихся. Разбирайте, что привез. Ночью продолжаем стройбатиться и нычкарить [148]: сегодня – помогаем сапёрам и тарим привезенные граники по базам сектора. Остальные! В этой Ниве… – я указал рукой за плечо… – капитан Бурсаков! Звать – Андрей Петрович. По очереди: подходите, записываетесь, сообщаете ему пункт назначения – куда вам надо, то бишь. Следом – получаете у него свой маршрут, пропуски и денежное пособие. Стовбур! Тупо подели кассу и раздай всем поровну. Только отъезжающим – нас не считать! Объявишь всем – сколько выходит на рыло. Я потом проверю, понял?! – Женя преданно и, на всякий случай, виновато, кивнул… – Кобеняка, иди сюда. Бугай – ко мне!
Когда подошли, отвел их чуток в сторону и понизив голос, выложил напрямик:
– Василь Степаныч забирай мой джип, мне он больше без надобности. И еще, прошу, возьми с собой Мыколу. Только тебе могу пацана доверить… Присмотри, вместо Деда. У тебя под Осколом, всё равно, такая орава, что, считай, целый строевой взвод. Один рот…
– Да о чем ты, Аркадьевич?! Все будет хорошо. За сына парнишка будет.
– Мыкола?
– Га?
– Та не гакай, дытынко… – шутя ткнул его кулаком в броник на пузе… – Ось Васылю Стэпановычу… Вин будэ тоби – шо батько. Вин – гарный, ты сам бачив, та памъятаешь. Бувай, здоров сынку! Хай тоби щастыть… – обнял растроганного парнишку, потом своего седоусого подполковника. Давайте, собирайтесь, мужики – посветлу, пока… – повернулся к притихшим остаткам отряда… – Лёха, выгрузи шмотки из джипа, машина – уезжает.
Тут, третий раз за день в нагрудном кармане, мелкой дрожью стыдливой женской радости, забилась мобилка. Бутыль ставлю – Алёна… Так и есть. Ну, кранты – пошла на характер, теперь будет набирать пока я трубу не возьму. Отошел, сел в тенек, под стеночку.
– Да, солнце…
– Можешь говорить?
– Угу. Что у тебя, Мамсик?
– Просто звоню. Как дела – узнать. Все нормально?
– Было бы иначе – ты б первая узнала…
– Типун тебе на язык!
– Уже…
– Я вернулась.
– Откуда!
– Папс, не тормози! Я к Малой в Воронеж ездила. И домой, к своим, заскочила.
– Да, точно. Прости! Как она?
– Хорошо. На каникулы обещает приехать. Такая взрослая… Ночевала в общежитии. Легли, чувствую – принюхивается ко мне. Спрашиваю: "Что – пропотела, да?" – а она мне отвечает: "Какая ты дурочка – от тебя мамкой пахнет!". А я чувствую – отошла от меня. Уже выросла, моя красавица…
– Хм…
– Просила тебе не говорить… У нее мальчик появился.
– Кто?
– Студент физмата. Зовут Илья. На два курса старше. Не нахвалится.
– Ботан?
– Что?
– Ничего… Они – уже?
– В смысле?
– В прямом! Что – спрашиваешь?!
– Не кричи на меня… Откуда я знаю!
– Извини! На себя злюсь. Скоро внуки пойдут, а я тут, как последний мудак – весь в говне и паутине.
– Возвращайся…
– Не могу, солнышко. Прости…
– Передают, будут Город штурмовать.
– Пусть штурмуют. Я не в Луганске.
– Хочешь – я приеду?
– Нет!
– На день. В Краснодон и обратно…
– Даже не думай.
– Что у тебя, вообще?
– Мамсик, давай позже – у меня совещание идет.
Не дожидаясь ответа – отбил связь. Надо бы тебе, Алёнушка, начать заранее свыкаться со статусом вдовы…
На восьмые сутки боев я почувствовал: еще немного и просто сойду с ума.
Время тупо зависло. Голова – расплавленным оловом налита. Перед глазами постоянно оранжево-зеленые масляные завитушки в глицерине довоенного светильника. Если бы не проклятая техника – то и дням бы счет потерял. Месиво вокруг идет несусветное. Шаримся по всем топкам Юго-восточной линии обороны. Воропаев, сучара одноглазая, кидает нас из одной сраки в другую. Причем, исключительно туда, где жарят – во все дыры! Еще и ржет, гандон! Говорит: "Фаши, как слышат по связи твои позывные, так сразу срутся". То, что сами мы, как из жопы достатые – никого не вставляет!
Нам – везет. Не считая троих раненых, пока – тьфу-тьфу. Чапу только жалко; точно мой кандагарец без правой руки останется. Предпоследний, братишка… Рядом Борек Никольский сидит: он – последний. Вот и вся афганская гвардия. Старого и Прокопа, как ни упирались, а заранее отправил по домам.
Вот потому и уворачиваемся, что два десятка нас всего. Сейчас и того меньше. Какой с меня, в жопу комбат, по-хорошему… Была бы сотня бойцов, положил бы всех.
Сегодня, кажется, доигрались в везунчика – попали под раздачу. Если ничего не произойдет, СОРовцы нас точно здесь живьем под асфальт закатают. Объединенные Силы бесятся, но пока сделать ничего не могут. Мы, кротами зарылись на линии Гостиница Турист – Автобаза УВД – Острая Могила и, из последних сил вцепившись обломками зубов в плавящийся бетон подвалов и развалин бывшего ВАУША [149], стоим с упорством защитников Брестской Крепости у последних рубежей прикрытия трассы Краснодон – Российская граница.
Видимо, исходя из умозаключения: "Деркулова больше обосрать уже невозможно!" – Нельсон, скотина, вдобавок, повесил на меня заложников…
На дальних подступах, у коттеджей поселка Видное, его пластуны хапнули съемочную группу Тбилисского ТВ с аккредитацией Объединенных Сил. Водилу, из военных, грохнули на глазах у телевизионщиков – южной прыти, наверняка, поубавить. Что там Коля себе надумал, не знаю, только решил он до поры придержать троих присмиревших геноцвале у меня в группе. Ну, и, по закону подлости, со "здрасьте", напоролись несчастные телевизионщики на Жихаря…
Только по нам, с утреца, отработали установки залпового огня, гаубицы и еще, непонятно какая хрень, только по подвалам, продираясь через завалы, вернулись на позиции, тут, пользуясь затишьем, приметается Воропаевский порученец с этими тремя придурками, их камерами и прочей ТВ-рухлядью.
В это время на свет Божий выползает белый, как лунь, пересыпанный цементно-алебастровой пылью, что тот мельник мукой, Жихарь. Молча кидает взгляд на прижухшую стайку телевизионщиков, отворачивает рожу, расстегивает мотню и ссыт себе в ладошку. Наполнив немалую лохань своей грабалки, всполаскивает запорошенную морду, дует снова, опять умывается, и, с третьего омовения, прихватив, расчесывая пятерней, еще и темный ёжик коротко стриженых волос, спрашивает:
– Что за носороги?
– Приказ командира корпуса. Задержанных до выяснения – под вашу охрану.
Моложавый майор, оттараторив текст, шустро развернулся и, кивнув своим бойцам, удовлетворенно потрусил в сторону перекрестка Гастелло и Южно-радиальной. Миссия исполнена, теперь вы – ебитесь…
Завели невольных гостей вниз. Стали беседовать. Я в этом цирке не участвовал – сидел, мультики снимал. Через пять минут договорились до бессмертного "малэнький, но гордый птычка". Вы, ребята, нюхнув либерастической демократии, совсем белены объелись, что-ли? Нашли – где и с кем…
Юра сверху-вниз, наклонив голову, словно ворона в мерзлую кость, заглянул в очи собеседника и выдал:
– А-а-а… Вот оно, значится, как… Ну, та-да – ноги в руки… возвращайтесь в свою маленькую, но гордую! страну, дружно задирайте клювы в небо и дрочите друг-другу свои крошечные, но гордые писюны!
Те, с трудом переваривая оскорбление, заткнулись. Но – поздно… Загодя надо мозгами шевелить: взводный уже завелся.
– Как вы заебали со своим национализмом, падлы… Все – дружно! Вы – кавказёры черножопые, урюки Бабайстана, Балтийские чухонцы, Кишинёвские мамалыжники, Крымские зверьки, наши, окраинские – пидары мокрожопые… Все национально озабоченные подпевалы забугорья! Сколько еще от вас крови будет?! Сколько – еще?!!! Только нам одним – ничего ни от кого не надо, кроме как умирать на ваших мелочных войнах. На всех кладбищах Союза – офицерские кости без имен и крестов. Зато потом, отвоевав, приезжаете толпой попсовых уродов – звезды голубого экрана нахуй никому не нужные – с чудовищным акцентом, коверкая слова, рассказываете взахлеб как здорово рубить капусту в Москве, лапать наших баб и жрать водку и, при этом, шалавы, искренне и праведно, до корчей, ненавидите русских! Мы вас трогали, уебки? Звали сюда?! – Юра делает решительный шаг к самому рослому телевизионщику… – Я маму твою – ебал! Понял, чурек!!!
Тут неожиданно, совсем несвойственно для гортанно-гордого джигита, по-бабьи высоко, подорванно вскрикивает стоящий позади всех телеоператор и, держась за правую ягодицу, в один прыжок, заскакивает в мгновенно сгрудившуюся, перепуганную воробьиную стайку.
– Проба пера! – провозглашает вынырнувший с тыла Гридницкий… – Тоже хочу в журналисты… – в заведенной за ногу руке прячется закопченное на костерке лезвие ножа, бритвой наверх. Лицо побелевшее, узловатыми комками пошло. Плотно сжатых, гипсовых губ не видно. Глазные яблоки слились цветом с белками. Следующий раз пыранёт уже не по-детски и не в смуглую попку, а насквозь глотку распанахает – совсем не на полшишечки… Остальные пацаны тоже набычились. Ох, покромсают сейчас коллег…
– Откатили назад! Быстро!!! Отъебались от них, сказал! Заняться – нечем?! Юра – остынь! Лёха, ко мне… Ильяс! Задержанные – в твои расчеты. Под личную ответственность. Ну? что я сказал?!
Вовремя! По улице Оборонной слышится лязг гусениц. Продолжаем концерт по заявкам международной общественности…
День десятый. Держимся на честном слове. Камрады выкатили все, что есть и тупо лупят в подвалы руин масштабной предвоенной новостройки прямой наводкой. Хвала небу, что хотя бы добровольческой пехоты тут нет, одни крипаки. Но зато – какими толпами!
Минометчики Штейнберга свалили вчера с остатками уцелевшей батареи. Петя приказ на отход еще два дня назад дал да вот – уперлись мужики, на нас глядя. До последней мины стояли.
Мы, шустрыми землеройками курсируем по дымящимся развалинам да полузаваленным подвалам от одной, заложенной бетонными блоками и мешками с песком бойнице импровизированного ДОТа [150], до другой. По уцелевшим пока крышам и верхним этажам гостиницы, когда-то жилой девятиэтажки и остовов, так и недостроенного, квартала "Новый город" – мартышками скачут мои снайперы и "Корнетовцы".
Ильяс командует расчетами ПТУР: Максим Шкуратов с намертво прилепленной Кузнецовым погремухой "Малюта" вместе с Денисом Коваленко – превратили район Острой Могилы в кладбище СОРовской бронетехники. Переименовывать потом придется. Антошины "ухальщики" ведут свой счет. Тройка Гирмана бьет редко, но метко, хотя и оглушены конкретно, тяжелее всех – от барабанных перепонок у пацанов, видимо, одно название осталось.
Мы приказ на отход получили два дня назад. Но отойти не можем физически. Полностью окружены. И Объединенные Силы свалили бы с радостью, но тоже не могут – свои расклады. И мы и они – заложники этой бойни.
Напомнило чем-то афганскую юность. Подобное я в своей жизни уже проходил, правда в иной роли… В роли фашика.
***
Зарывшись в грязный снег носом, меж дувалами лежит Бродя. Из-под живота, смешавшись с раскисшей кизячной грязью, набежала добрячая лужа. Бушлат на пояснице вздыблен пучком вылезшей белой ваты. Блестки красного внутри придают ей сходство с каким-то цветком – словно прощаясь, распустилась огромная коробочка пурпурно-белого хлопка на спине нашего пулеметчика. Последний букет в жизни, длиной в девятнадцать лет. Через полгода, после Бродиных похорон, умрет не пережившая смерть сына мать. Отец сопьется и, по словам его Витебских земляков, пропадет с концами на очередной, непонятно какой, шабашке.
Нам, правда, сейчас не об убитом пацане надо думать-горевать, а смотреть, как бы самим отсюда ноги унести. Вляпались, нечего сказать – влезли по самое "не балуй". Ведь я же, дурака кусок, жопой чуял, что неспроста этот грёбаный кишлачишко так затих, так прижух еще до нашего появления. Нет! Надо, надо доверять собственной чуйке.
Взводный тоже что-то уловил, но теперь уж точно – не расскажет. Пока жив, но это – последние потуги молодого здорового организма. Пуля, явно пять сорок пять, прошив голову насквозь и нашинковав мозги в форшмак, как-то умудрилась не задеть жизненно важные центры. По любому, не дотянуть мужику до вертушки. Не выжить. Да и смысл – выкарабкиваться?! Чтоб потом всю жизнь в коляске досиживать, прорастать овощем, рвя в клочья материно сердце? Она для этого его тутушкала, растила да в училище отправляла, чтобы любоваться, как он под себя ходит и слюни бульбами пускает? Да, нет уж! пусть лучше героем похоронит. Как икону, на уголок тумбочки – напротив выпускной фотографии, открытую коробочку "Боевого Красного Знамени" поставит пред глазами. Чтоб – всегда… Матушка после него еще лет десять протянет. Правда, почернеет вся, сожмется. Буду ездить к нему домой, потом… раз десять, наверное, навещу старушку. И каждый приезд, словно самого – в могилу опускают.
Третий наш "попандопало" сидит у дальней клуни – судя по обилию катышек овечьего "гамна", овен. Бедро прошито насквозь, кость, как впоследствии выяснится – в труху, нога – соплей болтается. Всю жизнь с третьей группой и инвалидной палочкой не расставаться Хмелику. Родина щедро отоварит героя за вовремя брошенную в окно эфку [151]: боевую медаль даст и однокомнатную квартиру в спальнике Салтовки [152].
Это – потери. Приобретено же за них – негусто: круговая оборона в раскинувшейся в центре кишлака байской усадьбе. Можно возгордиться, что прорвались в середину духовских позиций, но сей факт как-то не особо вдохновляет, потому что теперь воины Аллаха звиздячат нас, что тех проклятых исламом свиней, с трех сторон.
Начиналось все тихо и спокойно. Если бы не гаденькое предчувствие с утра, вообще – не операция, а бодрящая зимняя прогулка за свежей бараниной…
Вышли навстречу колонне. Доползли бронегруппой до точки Артынджилау [153]. Встали. В преддверии скорого возвращения командование решило погонять духов. И правильно решило. Лучше загодя, пока налегке, чем после, когда машины на холке тяжкими путами висят. Выскочили веером батальона в разных направлениях, затем спешились и пошли – один кишлак за другим. Особо на уши не ставили, правда, но страху нагнали, как положено, пока в очередном, насквозь провонявшимся прокисшим айраном и дымом сушеного с соломой помета, безымянном кишлачишке нас не встретили…
Подразделение своими взводами вошло в селение с двух параллельных направлений. Первый взвод, прикрывая, сидел на хребте сверху. Кизячной лепешкой, прилепившийся к подъему хребта, кишлак напоминал сверху скорее отпечатанный в заснеженной грязи протектор, нежели место жизни людей.
Ротный, шедший левее вместе со вторым взводом, успел проскочить до мечети, когда дозорный Бродя вышиб ногой эту злополучную калитку. Из окна в глубине двора оглушительно рыгнуло оранжево-желтым и, размашисто отшвырнув тяжелый ПК, наш пулеметчик, крутанувшись в воздухе, грузно рухнул лицом в снег. Время, словно замерев на неуловимое мгновение, позволило мне краем глаза заметить ныряющий назад в темноту проема, нос тупорылого бура [154].
С верхних окон полутораэтажного дома ударило несколько "калашей". Взводный успел кинуть нас в боковой проход и опрокинулся на спину с дырой у среза волос. Если бы не граната Валерки Хмелько, то и остальные двенадцать бойцов третьего мотострелкового с хрустом бы вытянулись в замысловатых позах, встряв окостенелыми, восковыми лицами в смешанный с кровью снег Бадахшана.
Не думаю, что духи, заблаговременно подготовив засаду, целенаправленно ждали прихода шурави. С восемьдесят третьего массированными БШУ артиллерии и авиации мы отучили правоверных упираться в собственных поселках. Если бы они действительно нас ждали, то никогда уж не вспоминать мне то Артынджилавское рубилово. Скорее всего, они просто не успели уйти, а когда заметили нашу броню – было поздно: первый взвод, оседлав возвышенности периметра, блокировал пути отступления.
Схема обороны, на случай внезапного попадалова, у бабаёв, конечно же, была. Понятно, что цель любого наезда – хоть нашего шмона [155], хоть делегации от конкурирующей группировки – дом местного полевого командира, тире, духовного лидера общины. Вот они и подготовились. В угловых домах по краям треугольника создали укрепленные точки, а в самой усадьбе оставили, в виде приманки, крошечную засаду из двух человек. Теперь они – вон где валяются: порубанные да посечённые Валеркиной гранатой смердят у входа.
Ротный ничем нам помочь не может. Ну, хоть ляг в полный рост, технически невозможно пятнадцатью бойцами взять штурмом сразу два укрепленных многоуровневых строения, откуда тебя, крест на крест, рвут кинжальным огнем два десятка душариков. Мы сами, считая каждый патрон, скупо отгавкиваемся на любое проявление вражеской активности и, в десятый раз, срывая глотки, пытаемся выяснить сколько же и кому – ёб вашу мать! – надо передать гранат. В остальное время, из обрывочных воспоминаний детства, по кусочкам – словно мозаику, пыжимся собрать в башке хотя бы одну целую молитву. Нашим БМПшкам на бугор не забраться и издали бить некуда – склон закрывает. Самая близкая к нам, разведрота, как позже узнаем, сама в глубокой жопе за тридцать километров от нас. Остальные роты батальона доберутся сюда лишь к утру. Что духи умеют вытворять с пленными и телами убитых – видел каждый. Аут…
Правоверные, словно по коридорам, проскакивают сквозь дувалы из одной усадьбы в другую, внезапно переносят массированный огонь со второго взвода на нас. Как всё логичное и действенное в этом мире – до безобразия просто: надо лишь заблаговременно пробить в перегородках и стенах, скрещенных с сараями заборов, овальные дыры! Теперь нам кажется, что у них здесь не меньше полусотни штыков. Двое убитых и раненый – у меня да двое задетых – у ротного, в первые минуты боя сломали нас морально. Мы уже не хотим побеждать, мы хотим уйти. Это – всё, конец…
В норме, солдат, конечно же, хочет выжить, но это – не крайняя задача. Основа основ – победить. Пусть, даже – любой ценой. Если каждый выигрывает свой собственный бой, то армией, все вместе, мы побеждаем в сражении и в самой войне. Но только не здесь! Тут нет фронта, да и противника как такового – тоже нет. Он призрак, сгустившийся до огненного плевка клок темноты, который, ударив в живот жгущей болью, тут же опять растворяется в предрассветных сумерках. Да и не за что нам тут стоять насмерть – отцы командиры так и не удосужились нам внятно объяснить, за что мы идем под афганскую газонокосилку. Единственно, за что можно упереться – так это за Бродю, да за летеху нашего, на три года всего меня старше. За Виталю, подорвавшегося вместе с Мурмоном месяц назад, да за Тахира, снятого снайпером под Джармом… Вот за наших, за пацанов, мы вас, твари, теперь, назло всему – даже слезам собственных матерей, хрен отсюда подобру выпустим. И в самом кишлаке, камня на камне не оставим. Что не сожжем – взорвем, сроем, в щепу порубим. Из домашней скотины – одних блох оставим. Даже хозяйский сортир – единственный туалет, который я видел в афганских кишлаках, и тот тремя четырехсотграммовыми тротиловыми шашками саперы чуть позже Байконуром в небо запустят.
Воины Аллаха тоже чуток успокоились. Начали они, не отнять, хорошо да вот тоже – увязли. Прошелся по своим бойцам, переговорил с каждым. Ничего, тут никому не обломится на халяву: звезду Героя с неба рвать – не намерены, но и смиренно идти под топор – тоже никто не собирается. Гранаты есть, патронов тоже пока хватает. Молодых всех вниз, на последний рубеж, дедов на верхние уровни. Огонь – только одиночными…
Куда бы увалиться со своей снайперкой поглубже? Да, хоть вот за этот угол – перед проломом в стене в дальнем конце коридора: побитой крысой заползти, высунуть длинный ствол и пасти любую падаль, рискнувшую проскочить перед окнами второго этажа дома муллы. Когда еще они повторно влепят сюда с РПГ?! Да и приметы – про два раза в одну дыру – опять же…
К ночи перестали бить из автоматов. Один эн-зэ [156]остался на случай штурма – по неполному магазину на брата. Нормально более-менее только на двух пулеметах да и то лишь потому, что бабаи высунуться не дают. На три снайперки – боеприпасов вагон, только толку нам от СВД, если духи на рывок решатся. Граников у нас, само собой, нет, хотя здесь они очень бы даже не помешали, и хрен с тем, что только кумулятивные гранаты стоят на вооружении. Подствольников маловато да и ВОГи на счет. АГС – остался на броне. Ну нам он бесплатно не нужен – лучше бы ножей родное командование подбросило: если дойдет до свалки, поплачем без них.
Эх, жаль, что не положен советскому срочнику боевой нож. И правильно, что не положен! Выдай ширялово, научи врагов кромсать – греха не оберешься: вернется с приобретенными навыками такой вот "резчик по чурбанам" на гражданку, что с ним дальше делать – зверинец для него строить всесоюзный, что ли?! Нет! Пусть лучше духи часть покромсают – наши бабы новых солдатиков нарожают… все одно великая космическая держава до самого своего падения так и не научилась гандоны делать.
Ротный все время на связи. Поддерживает залётчика сержанта, вдруг ставшего целым командиром взвода. После еще и к медали представит, решительно махнув на все былые грозные обещания.
В полночь правоверные разок прокололись: начав отход – шумнули. Выждали бы ближе к утру – ушли бы без потерь. Это нам – некуда, со всех сторон обложены, а у них же – только редкий блок первого взвода да ротный со своими пацанами с одной стороны. Видимо, боялись подкрепления и не смогли высчитать время подхода основных сил. Пошли слишком рано – у нас еще оставалась пиротехника…
Первого косой пулеметной очередью, с перепугу, упорол Дьяченко. Второй – суперпризом и единственным оправданием за все случившееся – достается мне…
В мерцающем свете осветительных ракет с пятидесяти метров да в подсвеченную сетку четырехкратного ПСО [157], перетянутая крест-накрест кожаными лентами патронташей убегающая вдоль улицы спина кажется огромным Андреевским флагом. Промахнуться невозможно и я, с мстительным, тягучим наслаждением – с оттягом, всадил меж лопатками первый финик. Следом, боясь упустить везуху, добавил еще несколько – в неподвижно распростертую фигуру с косо подломленным под руку дубиноподобной винтовкой. Может я сам себе все это придумал, но потом, совершенно честно и свято, уверовал на всю оставшуюся, в то, что это – тот самый, бур. Бродинский…
***
День двенадцатый. Мы толком-то уже и не сражаемся – тупо прячемся и редко-редко огрызаемся огнем. Наших вокруг практически никого не осталось – все уже отошли. Одним мы до сих пор никак выскочить не можем. Хорошо хотя бы, что раненых своих вынесли. До пункта сбора, поселка Николаевка – всего двенадцать километров, до Вишневого Дола – вполовину меньше. И – никак! Меж нами и заветным пересохшим Луганчиком – вся мощь Объединенных Сил.
Камрады просто посказились. Приволокли какой-то страшный, огромный, хуже танка бронированный бульдозер. Взорвали наш фундамент основной баррикады на Краснодонской трассе: служивший до начала штурма памятником героям Великой Отечественной Т-34. Не взирая на мины, сгребли все бетонные блоки наших загородей, а у меня, как назло, ни одного заряда на ПТУРы. Разок оставшийся в одиночестве Боря Яковлевич врезал по бульдозеру с "двадцать девятого", но граната "Вампира" лишь навылет прожгла и так изрядно подряпанную подрывами лопату.
Вообще, с обеспечением последнюю неделю совсем глухо. Из граников – один "двадцать седьмой". Крупнокалиберных осталось патронов двадцать. Боеприпасы на стрелковое – тоже на счет. Надо уходить. Если не сейчас, то ляжем без вариантов…
За последние дни погибло двое снайперов Кузнецова – из новеньких пацанята, практически не знал. Еще двоих "мышат" – с интервалом в ночь – изрядно посекло осколками. Лёха на пару с командиром остался куковать. Гирман тоже в одиночестве. Вчера отправили последнего бойца с дыркой в плечевом суставе. Ну, там норма – сам своими ножками, скособочившись, ушел с последним медицинским караваном. Тяжело контузило Дэнова напарника. Теперь на два Корнета – ноль зарядов, два оператора-наводчика и один шерп. Остальные относительно целы. Оглушены, конечно, не раз и не два, царапины-подряпины у всех, но кого этим сейчас удивишь? Последний рубеж обороны: одиннадцать измученных, отупевших, измочаленных двухнедельными боями практически безоружных призраков на бескрайних просторах серой пустыни с одинокими остовами бетонных ульев.
Добро пожаловать в преисподнюю, камрады, вы ведь – этого хотели…
СОРовцы, расчистив очередной проход, явно опять что-то затевают. Рассыпали веерной цепью снайперов в трехстах метрах и час уже урчат моторами. Выманивают, не иначе. В оптику видно, как разворачиваются бронетранспортеры. О! Танк появился! Словно средневековый рыцарь, весь в квадратных чешуйках навесной брони, вперед, поводя стальным хоботом, опасливо выползает "Чизет". Непропорционально хлипенький, пулемет над люком башни – зорко поглядывал на наши серые терриконы.
Иди, иди сюда, маленький. Мы тебя – баиньки уложим…
– Никольский! Борюсь, хватай "Таволгу" и, ползком, к Саламу. Всё – концентрируемся у столовки и, по сигналу, рывком на Вергунку. Передай Ильясу, что, как планировалось, на отстойники, не пойдем. Там уже фашики дрочатся. Понял?!
– Усёк, командир!
– Вперед! – повернул голову к Антоше… – Ты какого хера здесь забыл?! Схватил винтовку и – следом… только магазинов пару оставь… Быстро! – поискал глазами Жихаря… – Поддержишь спринтеров?
– Та, не, командир. Илюха сам разберется. Там ещё твои любимые телевизионщики… Не – мне туда нельзя. Да, Лёх?
Гридницкий, выпасая в мой бинокль камрадов, ничего не ответив, лишь неопределенно передернул плечами.
Ну, что ж – пора…
– Давай, Юр! Выходи на связь. Начинаем…
Начали. Но не мы…
Как прочувствовав или, скорее, заметив чье-то неосторожное движение, "Чизета" рубанула прямо в полуподвальный угол бывшего торгового центра. Следом, туда же ударило пяток скорострельных пушек легкой брони. Через полминуты танк, контрольным заходом, упорол еще разок. Блядь! Прямо по позициям группы. Мне с краю восьмого этажа башни отчетливо было видно, как поплыли бетонные плиты перекрытия подвала.
– Салимуллин ранен! Никольский… Чёрт возьми, ничего не слышу! – взводный-один, пылая мрачным пламенем обращенных в самого себя глаз, напряженно вслушивается в треск "148-й". Уже не до конспирации, судя по всему – пошла игра открытым текстом. – Да, Боря ранен. Малюта… Еби вас в рот! – возвышается до крика старший лейтенант… – Что еще?! Понял… – он разворачивается ко мне. – Ильяс, Борёк, Малюта. Есть контуженые. Заложников тоже накрыло, но там никто не смотрел… он выжидательно смотрел на меня.
Что мне ему приказать – умри, но вытащи? Есть другие варианты?
– Жихарь! Забирай Лёху, станцию и вперед. Всех вывести. Если невозможно – бросай грузин. Наших, кого можно спасти – надо вытаскивать. Надо, Юр… Вперед!
– Может Гридню, всё ж тебе оставить?
– Он – не собака, брат. Выводи пацанов…
– Удачи, Кириллыч!
– И тебе, брат!
Поднял оставленный мне "Кончар": два магазина – десять патронов. Негусто… Балансируя и перепрыгивая по блокам разрушенных лестничных пролетов, спустился на три этажа ниже. Прополз вдоль и очень аккуратно высунул нос в проем коридора. Следом, по кусочкам, за угол несущей стены выдвинул винтовку. Через восемь метров от меня в противоположной стене зияет проем, через который, еще через одну комнату, открывалось угловатая дыра, пробитой снарядом внешней стеновой плиты. Будем надеяться, что рваная из бетона арматура, торчащая сейчас во все стороны растопыренными паучьими пальцами кукольной ведьмы, не зацепит пулю. Ну, не может же быть такая тотальная непруха!
Что происходит у наших – мне не видно. Связи тоже нет. Зато камрады совсем в жопе не ковыряются – вплотную подошли к остову центра. Впереди бульдозер. За его подряпанным ковшом гиппопотамом за березкой пытается спрятаться танк. С краев идут четыре бэтэра. Две БМП замыкают цепи по краям. Позади всех, по уму – как Чапай учил – командирская штабная машина. Но это еще не самое страшное. Между и позади брони сгрудилось до роты мазепанцев. В мощный прицел видны жухло-желтые "вилы", вышитые на их шевронах. Камуфлированные рукава закатаны. НАТОвские каски низко натянуты на сурово насупленные шнопаки. Ну, прям эсэсовцы, ёб их мать да и только! Давайте, падлы, отрабатывайте свои сребреники. Сейчас, как дойдет до дела – парочку порву: никакой доктор, даже трижды "европэйський" – не заштопает…
Внизу раздались заполошные крики. Повел длинным стволом. Из невидимого мне провала показалась рука с голубым миротворческим флагом и белыми буквами. Следом, с окровавленной головой, показался здоровячёк телевизионщик. В сильную оптику видно, что у него, словно актера театра кабуки – на совершенно белом лице, горят губы с красными потеками. Сверху кармином сияют щедро окровавленные волосы. Грузин в полубессознательном состоянии: телепается всем корпусом, паралично размахивает окостенелой рукой с флагом, спотыкаясь и ударяя себя по ногам тащит какой-то аппарат с тянущимся за ним на проводе микрофоном. На скособоченном голубом бронежилете, спереди и сзади, спасительные надписи PRESS. Следом из подвала выныривает второй. Тоже – рослая детина. Не понял – там же мелкие все…
Блядь!!! Жихарь, сучара, что ты творишь?!
Напялив на лоб голубую каску и журналистский броник, подталкивая телевизионщика в спину камерой, следом сутулится мой взводный. В правой руке по земле тащится огромный баул съемочной группы с неизменной белой надписью PRESS по яркому, темно-голубому фону. Что за хрень?!
Из-за машин выскакивают несколько радостных харь. Ну, понятно, счастье-то какое привалило: героически, с боем, спасли, нет, даже не так – вырвали из окровавленных лап донбассярского зверья – съемочную группу дружественной республики. Медаль Конгресса отхватит кто-то из командоров, не иначе…
Присмотревшись, замечаю, что из прорехи баула свисает знакомая широкая лямка с наплечными подушками… Ё!!! Это же Бугаевский рюкзак – наследство Денатуратыча! Весь наш запас мин, сосредоточенных зарядов и взрывчатки… Блядь! Юра – не надо. Пожалуйста, брат! Нет! Нет!!! Щелкнув предохранителем, всаживаю разрывную в метре перед ногами.
Пофиг! Камрадская броня поднимает стволы. Сейчас глянут на дисплеи контрснайперских пеленгаторов и порвут, что грелку, мою позицию вместе с остатками пятого этажа.
Юра, не останавливаясь и не моргнув на мой сигнал, успевает дотолкать несчастного геноцвале до "Чизеты"; поддернув всем корпусом, с размаху бросает сумку под танковую башню и… тонет в оглушительном черном разрыве.
В уши бьёт рвущей череп тишиной. На месте танка растягиваясь вширь, заклубилось буро-пепельное, тут же закрывшее обзор до третьего этажа, тяжелое облако. Всё замерло. В голове через мгновение, вибрирующее взорвался миллионоголосый хор черноморских цикад. Крипаки куда-то запропастились – смыло, видать, взрывной волной. Остальные машины поникли длинными носами. Что на месте танка и ближайшей к нему АМVешки – не видно.
Через пару минут, не меньше, открывается верхний люк стоящей позади всех КШМ. Оттуда вначале высовывается по грудь, а потом садится жопой на край брони молодой, белесый офицер. Стягивает с головы шлемофон. Глаза ошарашенные, потерянные. Я тебя понимаю. Обождь…Сейчас они у тебя – не такие станут. Округлим щаз, до предела, зеночки подслеповатые…
Тщательно прицеливаюсь и всаживаю тяжелую бронебойно-зажигательную прямо в центр грудины. Угадай с трех раз, чучмек: поможет ли тебе пендосский броник?
Офицера, швырнув назад, крепко ударяет о раскрытый люк и он, на резинке собственной шеи, по кругу мотнув мгновенно обессилевшей головой, зомбочкой валиться набок. Рассматривать результаты я не стал – отскочив от угла, прометнулся в конец коридора, выскочил в бывшую подсобку с обрушенной стеной тыльной стороны здания и, на ходу выдернув из-за пояса брезентовые рукавицы, съехал вниз по тросу на кучу битого щебня.
Над головой, вырывая из стен бетонные слезы, загрохотали разрывы автоматических пушек…
Уже не важно – теперь хоть заподлицо срезайте башню. Мне одного взгляда сверху-вниз хватило, чтобы увидеть уходящую меж развалин группу с тремя кевларовыми носилками на руках.
Перехватив тяжелый "Кончар", потрусил догонять.
Прощай, Луганск. Как я тебя, блядь, ненавижу…
– Он у тебя, Деркулов, фронтовик – не ошибаюсь?
– Да. С сорок второго – вперед и с песней. Две войны, считая Маньчжурию.
– Где и кем воевал?
– Командир взвода минеров. С сорок четвертого – роты. Шестая гвардейская танковая армия. Бухарест, Будапешт, Вена, Прага. Потом Мукден. Капитан запаса. Ростовский государственный университет закончил на костылях. Впрочем, с инвалидностью до конца жизни ходил.
– Может, хватало ему?
– Не думаю… Последний инфаркт схлопотал когда в родном горкоме в очередной раз прокатили с квартирой.
– И награды не помогли?
– Да, какой-там! Две Красные Звезды, "За-Бэ-Зэ" [143]и пачка за освобождение-взятие, плюс юбилейного железа – навалом. У меня – та же хрень. За Афган – одна "Отвага". Причем, не там дали, а через год после возвращения. На хер она мне – потом?! Я же её не одевал – ни разу! Зато когда приехал, помню, пришел в свой Дворец Спорта. Мой тренер подошел, обнял, потом отвел борт шинели и отвернулся со скривившейся мордой. Вот так… Не оправдал высокого доверия! Никогда не забуду – словно кипятком обдали. А ведь в нашем взводе – каждый третий лег. Сам два раза умирал на госпитальной койке. И не заслужил даже теплого взгляда. Металлического кружочка на грудь вовремя не удостоился. Какая мерзость…
– Понимаю тебя, Кирилл Аркадьевич… – Нагубнов, еще глубже осел в стул и уставился уплывшим вдаль взором в темный угол вагончика.
– Хотите историю, Павел Андреевич, как юного героя загребли в ментовку?
– …?
– Прихожу в центральный гастроном. Сто пятьдесят метров от дома. Протягиваю деньги на бутылочку "Коктебеля". Мне в ответ: "Паспорт"! Я уже об этой херне слышал, поэтому, вместо паспорта протягиваю удостоверение о праве на льготы – там тоже, печать, фотография, все как положено. Мне в ответ: "Паспорт! Тут нет даты рождения". Я, все еще вежливо, уточняю – знают ли они, что это за корочки? Отвечают: "Знаем! Но – похуй… Или – полный двадцать один год, или – иди в жопу, ветеран сраный". Вот, так: умереть за Родину – можно, а бутылку взять, возвращение в семье отметить, – нет.
– Позволял возраст?
– Да какой… Призвался через три недели после дня рождения. Ровно восемнадцать. Служил два года и семь месяцев. До заветной даты, считай, полгода еще куковать.
– Закон суров… – засмеялся полковник… – Ну, и дальше?
– Когда все? что должно быть сказано, прозвучало, то в хамские рожи вначале полетел поднос с пирожными безе, а следом – вырванная из фанеры прилавка дюралевая конструкция с тремя прозрачными стеклянными конусами. Точно помню, что посередине, межу яблочным и березовым, висел томатный сок. Последним, в голову появившегося из мясного отдела азербона, ушел стакан со слипшейся от воды солью.
– Как отмазался?
– Да никак! Афганец, член КПСС, сын известной в городе учительской семьи… Даже извинялись после.
– Характер у тебя еще тот, Деркулов, не отнять.
– Наследственный… Есть семейное предание, как папа маму – в жены забирал…
– А ну, Деркулов, давай. Мой батя фронт тоже пузом пропахал… Сейчас, только, тормозни, чуток… – Нагубнов поднялся и разлил по стаканам остатки искрящегося старым янтарем, душистого Кизлярского умиротворителя.
– Познакомились они в эвакуации. Отцову семью довезли до Чувашии и поселили у хозяевов в крошечном Цивильске. Там – мал мала меньше – на головах сидят. Средней дочери – шестнадцать. Ему – семнадцать. Что и как меж ними происходило, фамильные хроники умалчивают. Только через пару месяцев он направляется на знаменитые курсы "Выстрел" и уже в январе сорок второго, с лейтенантскими кубиками в петлицах, в виде боевого крещения – ловит свой первый осколок. Невеста, пережив похоронку своего так и не доехавшего до фронта, погибшего в разбомбленном эшелоне бати и, схоронив сгоревшую за год мать, уезжает в сорок четвертом в Таганрог, где заочно поступает в педагогический. Понятно, что на протяжении войны жадно ловит чернильные, всю жизнь потом хранимые, залитые слезами треугольники. После Победы, уже в сорок шестом, отец, тогдашний комендант крошечного городка на Нейсе, франтоватым героем – на трофейном джипе да с ординарцем да со швейной машинкой Veritas в подарок – приезжает победителем за невестой. Встреча, объятия, поцелуи, слёзы. Она ему объясняет, что, мол, подстанция, где она дежурит сутки через двое, режимное предприятие, она – мобилизована и все прочие накладки военного положения. Отец, расперев грудь, в ответ, дескать: говно вопрос, сейчас всё порешаем. Идет к директору, разговаривает пару минут, после чего в нескольких местах простреливает потолок, опускает рукоять "горбатого маузера" [144]промеж ушей ответственного товарища, после чего тот выбивает головой оконную раму и выпрыгивает в окно. В противоположное, вылетает еще какой-то, не менее ответственный, "упал-намоченный".
– И высоко летели товарищи?
– Да нет, Павел Андреевич, третий этаж – что там прыгать… Перепуганную маму, вместе с фибровым чемоданом, кидают на заднее сиденье драндулетки союзников и весело везут в направлении славной Крындычёвки, лет десять уже как переименованной в Красный Луч – к родителям отца. На окраине Таганрога молодых вяжут и кидают в каталажку. Дело к трибуналу: дезертирство в военное время, самоуправство, тяжкие телесные и что там ещё контора навояла.
– Сорок шестой говоришь, Деркулов? Могли и – к стеночке…
– Могли… Приехало отцово начальство, приволокли настоящего многозвездного генерала, отдали джип, трофейное оружие, еще какие-то презенты. Отмазали, одним словом. Но папе такого залёта не простили и с благодатной Германии отправили служить под Читу, где он, схватив еще пару обморожений и сдвинув засевшие в плече пули, как раз, в год прощания с Иосиф Виссарионычем, был демобилизован по болезни. Даже "инвалида войны", к слову, не дали, хотя понятно, откуда у паралича – ноги росли. Такая романтика, товарищ полковник.
– Да, были люди… давай Деркулов, за отцов наших – стоя!
Подмораживало. Шебурша по крыше вагончика, слепой промозглый дождик сменился мокрой ледяной крупой. Два масляных радиатора и внутренний подогрев позволяли двум тяжеловесам не обращать внимания на шалости природы.
– То-то и оно, Павел Андреевич. Посмотришь вокруг, сличишь с прошлым, благо есть с чем сравнивать и – диву даешься, как все обмельчало, удешевилось. Понимаете, мы – жили в Стране и, вдруг, попали на задворки цивилизации. В государство второго сорта…
– Как ты сегодня сказал, Кирилл Аркадьевич: эра лилипутов? Похоже… Все рожденные в пятидесятые-семидесятые сюда угодили. Как принято обозначать у наших модных публицистов – "еще одно потерянное поколение".
– Да нет, товарищ полковник. Не просто – эра лилипутов. Глубже… Даже не так… Намного хуже! Время обострившегося выбора – хочешь изменить что-то к лучшему – готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную Голгофу. И теперь – только так. Альтернатива – вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике – все на заклании держится. Только сейчас – все сконцентрировалось до предела и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо – с гранатой под танк – героем, либо под нож мясника – бараном. Так что, нет теперь никакой проблемы "потерянного поколения". Всё, о чем мы говорим – категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!
***
Бешеная жара раскаляет машину до состояния "сижу в духовке". Не то, что задница – даже бронежилет промок сквозь титано-победитовые пластины. Сколько не заливай воды в пузо, всё тут же входит белыми хрустящими пластами на штанах, майке и разгрузке. Представляю, как от меня воняет. Кроссовки, не иначе, сами по себе – химико-бактериологическое оружие – вместо гранат можно использовать. Мы-то уже принюхались, не замечаем – неделю сидим на окраинах Луганска, встречаем колонны ополчения, блокируем смычку Краснодонской и Большой Объездной трасс. Наша зона ответственности – Острая Могила, но гоняют в преддверии неминуемого штурма Луганска, как мальчиков, по всему городу. Со дня на день – завертится мясорубка, а я еще граниками, как следует, не затарился! Да и ни помыться, толком, ни поспать, ни подготовиться – то туда, то сюда: сделай, обеспечь, прикрой, смотайся. Вот где прочувствовал разницу: Воропаев – это тебе не Колодий. Тот хоть связей моих побаивается, даром что уже комбриг, а этот – черту на клык даст, не перекрестится. Еще и не напоишь лосяру, как заведется: сам не расслабляется и другим не даёт.
Только вернулся из расположенного в развалинах аккумуляторного завода штаба группировки, как опять дёргают. На этот раз, какого-то хрена, Ваня Погорелов – очкатый корректор из моей бывшей контрпропаганды, домахался до СОМовцев из блокпоста аэропортовской трассы – найти меня по связи и попросить подъехать к госпиталю. Что там за движение, не представляю…
Ну, приехал, дальше – что? Где тебя искать, Ванечка? Ау! Бывшая областная больница – не полевой лазаретишка… О! увидел редакционный "Шеврон" [145]с огромными синими буквами PRESS. Подъезжаю напрямки по бывшему газону.
Возле открытой машины никого. Пороги задней правой двери, полы и весь диван – залиты почерневшей кровью. На полу – обрывки заскорузлых тряпок. Вот блядь! Кого?!
Ждал минут пятнадцать – искать по больнице бесполезно. Это раньше было по отделениям – теперь одна огромная военная травматология. Девять этажей забиты и, раненых, какого-то хрена, до сих пор не эвакуируют. С другой стороны – куда их вывозить? Только в Россию, ближе – некуда.
Гридницкий увалился в тени и тупо вырубился. Намотался за эти дни пацаненок, что тот Шарик. Пусть поспит…
Наконец, из центрального входа появляется долговязая нескладная фигура. Бежит вниз по лестнице, как цапля – растопырками костлявых локтей, словно крыльями, справляться с несвойственными задачами телу помогает. Не дружил со спортом в свое время наш ботан, совсем не дружил.
Подлетает. Очки перекосились, сам растрепан, штаны перепачканы засохшими бордовыми пятнами, глаза дурные, шалые.
– Кирилл Аркадьевич, хорошо, что вы приехали…
– Слюной не брызгай, Вань… Что стряслось?
– Екатерина Романовна подорвалась…
Поднятый с поджопника Лёха, протирая красные кроличьи глаза, долго не мог уяснить – зачем ему просыпаться и сторожить нашу закрытую машину.
Пока шли в отделение, выслушал сбивчивый рассказ о банальной невезухе. Остановились "по ветру". Отошла девка за угол полуразрушенного здания. Взрыв. Ноги нет. Вся в кровище. Никого рядом. С Вани, водителя и еще одного журналиста, толку, как от телевизоров в туалете. Ели успели довезти.
Начальник реанимационного отделения с порога взревел матом, но потом вспомнил, как штопал меня под Александровском и смилостивился: заставил снять амуницию, надеть халат, колпак и закрыть ноги. Полиэтиленовые одноразовые бахилы налазить на воловьи говноступы сорок пятого размера, естественно, отказались. Пришлось обуться в обыкновенные пакеты и замотать собранные гармошкой концы скотчем. Ваню, дабы не дергался, посадили в уголок – успокаиваться.
Пошёл…
Катя, уткнувшись огромными кукольными глазами в засранный мухами потолок, лежала в углу под стеночкой. Местами влажная, пятнистая простыня закрывала ее от подбородка до бедер. В двух местах на груди она аккуратно бугрилась, просвечивающими через тонкую ткань сосочками. Одной ноги не было чуть выше колена. Второй – чуть ниже. Левую руку ампутировали как раз посередине меж локтем и запястьем. Правая, с вогнанным в вену катетером, мертвой белой рыбой расслабленно лежала на краю, сияющей никелем рычагов и домкратов кровати. В прозрачной колбе капельницы беззвучно отсчитывались мгновения надежды. Повязки, намокши грязной бордово-желтой охрой, только подчеркивали отсутствие конечностей. Между ног, из-под простыни, тянулись за кровать какие-то трубки.
Медсестра услужливо забегая вперед, поставила мне табурет. Сел, взял за руку:
– Катенька, слышишь меня, солнышко?
Она медленно повернула голову. Потерявшийся во времени взгляд неторопливо вернулся в действительность.
– Ты, Кирьянчик? Не ожидала… – она прикрыла наполненные безысходностью глаза на отчетливо осязаемую паузу… – Всё, воюешь? – слабая, обезволенная рука, прохладным резиновым шлангом обмякла в моих лапах.
– Да так, Кать. Не без этого.
– Хорошо. Я, как видишь, своё отвоевала.
Всё ушло в прошлое, потеряло всякое значение и цену. Передо мной лежала девочка, почти подросток – изувеченная по полной программе, изуродованный на всю жизнь несчастный ребенок. Лицо перекрутило, из глаз посыпались соленые градины. Я ничего не мог с собой поделать. Прижав ее руку к лицу, беззвучно плакал, как впервые жестоко наказанный Судьбой сопливый мальчишка. Господи, мне полтинник почти уже, сколько же еще – проходить, через всё это?!
– Чего ты, перестань. Тебе нельзя.
– Катюш, прости, зайка. Прости…
– Так, нечего прощать. Сама заработала. Знала – на что шла.
– Себя только не изводи, хорошо, солнце. Бороться сейчас надо. Выживать. Пойми! Начнешь себя жалеть – погибнешь.
– А зачем, Кирьян, зачем? Посмотри! – она глянула вниз себя и вновь перевела на меня, огромные обрамленные темными кругами, горящие беспощадным пламенем сдерживаемой ярости глаза… – Жить такой?! Да я не хочу! Понимаешь?! Не из-за того, что стала калечью, а из-за того, что проиграла…
– Катя, успокойся. Меня сейчас выгонят на хер отсюда. Не поговорим.
– Поговорим. Не ссы, не выгонят. Я все еще – любимая шлюшка Президента. Или ты забыл? И хватит слезы лить! Нашел – место…
Внутри неё бушевала свирепая битва и только физическая слабость, само состояние – стоящего на грани тяжелораненого человека – позволяло по взгляду считывать происходящее внутри. И я, здесь, – всего лишь свидетель. Причем, пристрастный – всей душой фанатично болеющий за команду "выжить". Взрослая рубка идет. Страшнее и опаснее схватки, чем с самим собой – нет. Цена – смешная: жизнь.
– Перестань, Кать, что ты такое говоришь…
– Да правду, говорю… Мне сейчас – можно. И ведь знаешь, что это – так… Ты сейчас не из-за меня сердце рвешь, а за себя. За ненависть ко мне корчишься. Не протестуй, так и есть! Я вот что тебе скажу, Кирилл, раз уж ты оказался моим исповедником… Единственная ваша вина это – близорукость. Вы как меня звали, помнишь? Катя-трактор! Всегда смотрели на окровавленные гусеницы, которыми я вас переехала, а вот в кабину – никто заглянуть не удосужился… – она вдруг тепло, человечно улыбнулась спекшейся шоколадной коркой губ и закончила… – а там сидела девочка, желавшая лишь одного – вырваться из этого, в душу ёбанного, Старобельского быдляка. От спившихся в ухнарь родаков, выродков братьев и конченой сестры. От вечно синих соседей и их измордованных слабоумием детей. Единственное, чего хотела эта маленькая принцесса – съебаться от своего неминуемого будущего: от превращения в быка с пиздой, на которую даже фалоимитатор – не встанет. Ты знаешь другой путь, Кирилл, кроме как безжалостно сражаться за свою свободу? Правильно головой мотаешь – нет другого пути. Вот и все – ничего личного. Подумаешь, не заметили… Не рви душу, мужик.
Сзади выросла тумба нашего доктора…
– Закругляемся. Время!
– Давай, зайка, держись!
– Ты тоже, Кирьянчик. Не бойся за меня. Я сильная, справлюсь… – она, вновь просветлела наполнившимися симпатией глазами: – Сам держись!
Врач, выйдя из блока интенсивной терапии, тут же попал под мой пресс. Оказалось, что подрыв, судя по осколкам, произошел на мощной "поминалке". Вторую ногу и руку спасти не удалось – их буквально изорвало в клочья кусками обуви и фрагментами костей, наступившей на мину, левой стопы. Удивительно, как она вообще выжила. Там весу то – пятьдесят с копейками. Цыпленочек!
Как выяснилось, самое страшное даже не в самих повреждениях, а в том, что она сдалась внутренне. Вернее, вообще отказывается жить: её организм, одной за другой, отключает жизненные системы.
– Наширяйте ее антидепрессантами, наркотиками, снотворным – я, там, знаю!
Врач снисходительно посмотрел на меня, как на настырного карапуза:
– Звонил Секретарь Военсовета. Мы делаем все возможное…
В коридоре мелькнуло знакомое лицо одного из Дёминых пацанов. На улице, возле стоящей под парами микроколонны реанимобилей с российскими государственными номерами, увидел еще пару ребятишек.
Понятно – Стас своих не бросает.
Машины, чуть ли не на ходу высаживая офицеров, сразу расползались по территории аккумуляторного завода. На улице никто не шарится – люди быстро спускаются в подвал штаба. Город долбят круглосуточно. Вот-вот стальные колонны Объединенных Сил затрещат гусеницами по щебню разбитых вдрызг улиц. Жара не падает – наоборот, еще чуть поднялась над сорокоградусной отметкой.
Началось заседание. Одну высокоточную авиабомбу – сюда, и битва для фашиков закончится сокрушительной победой. Все здесь, начиная от Кравеца с командованием – Буслаевым и Опанасенко, кончая Воропаевскими полевиками.
Замысел операции лично мне не понятен. Какой смысл, спрашивается, в процессе обороны поэтапно отводить регулярные части и дрочить фашиков силами полевых отрядов и полувоенным ополчением? Ведь это, по сути, – сдать город?! Сижу, прячу глаза, помалкиваю в тряпочку. Статус личного друга Верховного обязывает.
Последняя ювелирная выкладка еще более высохшего, словно в одну жилу спекшегося, Шурпалыча. Матерный рокот напутственного слова Команданте. Рикошетящие в бетоне подвала, ревущие ускоряющими подсрачниками команды Нельсона. Народ поехал по своим позициям…
Остались с Колодой. Ему у Буслаева, напоследок что-нито – выклянчить, мне – со Стасом перетереть.
– Ну, як, Батько, поколядуемо з хфашистамы?
– Побачимо… Цэ у тэбэ – гуп-ца-ца, а у мэнэ – брыгада. Ты ж, панэ, як курка: зъив, сэрнув, пишов – а кому за усэ видповыдаты трэба? Чи – не так? – прищурился хитрый хохол.
– Да ладно, Батя, то ты Буслаеву будешь плакаться, мне – на кой. Нормально все будет. Асфальт на полтора метра вглубь кровью твоих "зэмлячкив" пропитаем, та свалим к границе… Делов?!
Хлопнув вытянувшегося рожей Колоду по широченной спине, пошел к Демьяну в машину – под кондиционер. Посидели, остыл чуток, вижу – появилась "головка" Военсовета. Выполз навстречу. Субординация, как-никак, ведь армия жеть, а не очумевшие от страха неминуемого возмездия "бандытськи угруповання", как ЦУРюкина пресса пишет.
– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий!
– Издеваешься, жопа?! – Обнялись…- Ты как, Кириллыч, насчет – пообедать?
– Легко…
Через полчаса засели в уцелевшем кабачке под бывшим кукольным театром. Заведение – только для белых, то бишь – для высшего командного состава. Слышал о нем многое, но попал впервые. Ничего так, словно в довоенные годы вернулся… Только блядей не видно да "милитари стайл" со всех сторон – с перегрузом.
Пока готовили, хлобыстнули по рюмочке кофейку да переговорили с глазу на глаз в отдельном кабинете.
– Что с Катькой, Стас?
– В Ростове. Из кризы – вывели. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет – девяносто девять процентов.
– Как бы крышу у девки не сорвало…
– Все нормально будет. Когда протезирую в Германии – еще стрекозой поскачет. Ты ведь знаешь – там характера на троих хватит. Не сломается.
– Был у нее. Ушел просто в шоке. Жалко девку до слез.
– Я знаю, брат. Спасибо. Давай еще по рюмахе.
Перешли к теме сегодняшнего совещания.
– Понимаешь, Кириллыч, ты уперся рогом в термин "оборона" и поэтому не можешь въехать в установки Опанасенко. Не будет никакой обороны, к примеру, как в Лисичанске. Въезжаешь?! Все это – убедительные для стороннего наблюдателя декорации нарисованные Александром Павловичем. Стоит задача: сдать город с максимальными разрушениями – раз. Сохранить боеспособные части Республики – два. Нанести противнику тяжелый урон в личном составе и технике – три. На закусь – неплохо бы проваландаться с этой, якобы, обороной дней семь-восемь.
– У-у-у… вот оно что… – я скривил тупоумное выражение лица… – Тоды ты, Стасище, забыл еще пару пунктов… – я выдержал паузу, но на благожелательном лице друга не дрогнул ни один мускул. Дипломат, однако! Вырос, красавец… – Например, добиться впечатляющих потерь в своих небоеспособных частях, в виде спешно сформированных и необстрелянных фольксдойче, а ля народное ополчение. Или дать возможность фашикам изысканно нашинковать раненых в так и не эвакуированном госпитале.
– Не накручивай себя, дружище! Раненых вывезем. Областную, обязательно разнесут. Кто-то под отгребалово попадет. Некуда деваться. Нет у нас другой такой больницы. Осветим событие – привлечем внимание мировой, так сказать, общественности к зверствам, так называемых, Объединенных Сил. Только ты, сучара, не передергивай: не мы – подставляем. Мы лишь точно знаем, как именно будут развиваться события.
– Ладно – толку спорить… Зачем сдаем столицу Республики и самый удобный для обороны город?
Кравец наклонился ко мне, внимательно посмотрел в глаза и сказал:
– Ты был в Краснодоне? Видел новые части?
– Ну, видел… Два мотострелковых полка на старой технике и что?
– Вот ты стал тормозить, брат… Не задумывался почему русские нас, словно на резиночке, – то подтянут, то отпустят: поставили С300 – свернули; прислали саперов – забрали. Все время и со всем: с оружием, военспецами, техникой. Почему?
– Да не врубились еще, что они – следующие.
– Почти правильно, Кирьян. Про – "следующие". Но не совсем… Задай себе вопрос – каков мобилизационный потенциал всех наших беженцев? И, заодно, почему Эр-Фэ их держит в трех приграничных областях и внутрь страны впускает лишь детей и абитуриентов да и то – по великому блату?
Ну, ни хрена себе – тема у другана! Внимательно посмотрел Кравецу в глаза. Бесполезно! Ни прочтешь ничего. Время студенческих тёрок безвозвратно ушло в прошлое. Передо мной сидел решительный и упорный в достижении поставленных целей, тотально заточенный на победу, Секретарь Военного Совета воюющей с половиной мира Республики Восточная Малороссия.
– Стас! Ты говоришь о вторжении?
– Какое "вторжение", дружище?! Возвращение людей согнанных с родной земли! Да – на старой бронетехнике да – с автоматами Калашникова в руках да – озверевших от ненависти к окраинцам. Ну и что? Это – не агрессия одной независимой державы на территорию другого суверенного государства. Нет! Это – адекватный ответ народа на военное вмешательство извне и на предательство части собственного населения. Льготные десять процентов от пяти миллиона – считай сам, это – возможная численность армии. Правда, у нас за границей и народа побольше выйдет, и мобилизационная политика будет иной. Как и подход к формированию добровольцев и спецов. России тоже надо где-то свой пассионарный потенциал утилизировать? Начинаешь втыкаться, брат?
– Хух… Ну – круто! Ты точно уверен, что россияне решатся на такой конкретный шаг?
– А куда им деваться?! С тысяча девятьсот девяносто первого, как минимум, окончательно стало ясно: русские будут воевать с украинцами. Априори! Вопрос лишь – "когда"?! После поражения в холодной войне – добивание правопреемницы СССР стало неминуемым. Ну, а столкнуть один народ лбами – святое дело. И горе побежденным. Ты же хорошо учил уроки Югославии. Знаешь ведь, утвержденный Штатами сценарий!
– Знаю… Плюс раскол Европы на два лагеря. Тут – понятно. Даже не спорю. Но насколько Россия готова дать сдачи? Ей бы самой – консолидироваться да с национальной идеей разобраться.
– Ты хоть не грузи! Какая, нах, национальная идея?! Кто владеет Евразией – владеет миром! Россия – ровно половина Европы и добрячий шмат Азии – в одном лице. Это – перекресток миров. Она и есть – ключ к мировому господству. Да как приятное дополнение к супер прайзу еще и хозяйка медной горы. И будут ее рвать зубами, пока не разорвут на куски и не сожрут, если она, конечно, не опомнится и вновь не покажет всем "кузькину мать". Тут же – такая возможность, чужими руками. Вот посмотришь на тон ООНовских педрил, когда наши танки будут под Варшавой…
– Я не про государственных мужей. Кроме хохлогона [146]да и то – когда народ началом войны нахлобучило, особых подвижек в деле всеобщего осознания проблематики национального спасения у русских как-то не наблюдается.
– Пиздатый аргумент! Я тебя не узнаю… Ау – родной!!! Цвет ты нашей журналистики… Когда и кто спрашивал народ?! Ну, ты дал – стране угля…
– Не заводись… С танками в Европе – не боитесь до ядерного холокоста доиграться?
– Дети хлопали в ладоши – папа в козыря попал!!! Кто это говорит? Гуманист Деркулов… Не смеши, брат! Пока туземцы в Европе, Азии, на Дальнем Востоке режут друг-друга, то пусть – хоть на корне изведут. Другое дело оружие массового поражения. Экологию не тронь – святое.
– Ладно. Посмотрим…
– Ты не торопись, я тебя не на политинформацию пригласил!
– Что еще?
– Говорю прямо, без экивоков… Мне бы не хотелось, что бы ты участвовал в этой затее. Я имею в виду – оборону Луганска.
– Как это?
– Понимаешь… Нужна твоя голова, а не руки. И не только мне – Республике. Официально говорю – можешь распустить отряд. Кого надо – эвакуируем. Хоть всех. Денежное довольствие на каждого выдам из личного фонда. Возвращайся. Задач – немеряно. Например, нужно проработать тему "Знамени". Ну… – Станислав Львович, щелкнул в воздухе пальцами… – "Иконы", "Борца". У нас героев – немеряно. Только шлифануть да раскрутить. Ясно, о чем – я?
– Да. Понимаю, Стас… Я попробую отправить ребят по домам. Но мои пацаны намерены насмерть биться. Они твоих пасьянсов не поймут и не примут. Если останется хоть одна гранатометная пара – остаюсь и я. Ты меня знаешь и, надеюсь, переубеждать не будешь. Для всех нас уже давно эта война – дело глубоко личное. Важнее всего на свете, даже собственной семьи.
– Ясно, Кирьян, чего уж тут. Только трезво посмотри на свой расклад, без двух лап [147]. Солдат на войне – расходный материал, после – отработанный. Республика уже не нуждается в подвиге твоих пацанов. Да и хочется, знаешь, хоть раз поступить не как государственный деятель, а как нормальный мужик. Помнишь, сколько мы с тобой перетерли на первых курсах за войну? Ну, и меркантильные интересы Республики, как без этого… Твои бойцы, точно – как ты их волкодавами кличешь – за каждым шлейф тянется. У каждого из пасти – выдранные с мясом гортани и трахеи свисают. Куда же их миру показывать, вот таких героев, с окровавленными мордами… Бывшие беженцы – другое дело – чистенькие чудо-богатыри. Никого не резали, не вешали с отрубленными пальцами на будках ГАИ, как некоторые… – старый друг хитро прищурился… – Вернулись воины, воздать захватчикам по заслугам. Суть, агнцы, клыки отрастившие… – он, хлопнул меня по плечу… – Отправляй своих по домам. Хватит, брат. Повоевали…
– Ладно, Стас, посмотрим. А "знамя" я тебе нарисую, тут ты – не сомневайся. Уже знаю – как…
Бахнули водочки, похлебали гражданской солянки; на столе хлебная выпечка, салатики, креветочки, нарезочка, шашлычок… Круто! Нам так и не снилось. Стас не удержался, что бы не подколоть:
– Видишь, какой ты жизни лишился со своей партизанщиной.
– Это не партизанщина, это комплексная программа эффективного сдерживания веса.
– Тю, Кириллыч… Попросил бы меня, я шикарную диету для похудения знаю: подвал-наручники-батарея.
На следующее утро построил своих пацанов.
– Давеча разговаривал не скажу с кем. Неважно… Тема следующая. В обороне участвуют только добровольцы. Точнее, даже, не добровольцы, а смертники. Я – серьезно… Поэтому! Каждый, у кого есть хоть какие-то, любые! причины отложить собственные похороны – валят домой. Деньги, эвакуационный коридор, пропуски и бакшиши на дорогу – под мои личные гарантии. Всё будет, как положено и, даже, сверх того. Это – первое. Далее… Часть людей я отправляю на дембель лично – по собственному приказу – на свое усмотрение. Ни о каких базарах, типа "струсили", "отказники" и прочего гамна – даже слышать не хочу. Это – не моя прихоть! Всем: час на размышления. Можете считать, что официальное заявление о роспуске батальона Деркулова – прозвучало. Вольно! Разойтись!!!
Замерший в недоумении, нестройный ряд полусотни родных рож сразу заволновался, загомонил на все лады. Жихарев, удивленно задрав верхнюю бровь, протяжно посмотрел на меня и отошел в сторонку… Пусть думает. Считается, что это полезно.
Избегая ненужных мне сейчас объяснений, сел на Патрол и укатил к Воропаеву – добирать остатки вооружения. За мной, хвостиком, увязался Гридницкий. Ну, этого – гони не гони – без толку. Лёха и один останется – пойдет на войну… не со мной, так с любым другим отрядом. Еще не отыграли в жопе пионерские зорьки.
Вернулся, с задержкой, уже к обеду. Народ всё еще колобродит. Построил…
– Итак… Кто остается в обороне – подошли сюда!
Остается большая половина. Блядь! Весь костяк. Ничего, сейчас разжижу…
– Кобеняка – три шага вперед. Бугай – следом. Стовбур – вперед. Ты – тоже. И ты. Так… О! Прокоп – хватит с тебя трех дырок – быстро рядом с остальными… Я не спорю – я приказываю… Молчать всем!!! Антон – рот закрыл! Сейчас и ты пойдешь, умник, бля! Дядь Михась, иди – сюда. Не артачься, сказал! Вот так… Всё, что ли? – мужики, краснея и отводя глаза, выстроились третьим строем. Ну! другое дело… – Жихарев! Бери остающихся. Разбирайте, что привез. Ночью продолжаем стройбатиться и нычкарить [148]: сегодня – помогаем сапёрам и тарим привезенные граники по базам сектора. Остальные! В этой Ниве… – я указал рукой за плечо… – капитан Бурсаков! Звать – Андрей Петрович. По очереди: подходите, записываетесь, сообщаете ему пункт назначения – куда вам надо, то бишь. Следом – получаете у него свой маршрут, пропуски и денежное пособие. Стовбур! Тупо подели кассу и раздай всем поровну. Только отъезжающим – нас не считать! Объявишь всем – сколько выходит на рыло. Я потом проверю, понял?! – Женя преданно и, на всякий случай, виновато, кивнул… – Кобеняка, иди сюда. Бугай – ко мне!
Когда подошли, отвел их чуток в сторону и понизив голос, выложил напрямик:
– Василь Степаныч забирай мой джип, мне он больше без надобности. И еще, прошу, возьми с собой Мыколу. Только тебе могу пацана доверить… Присмотри, вместо Деда. У тебя под Осколом, всё равно, такая орава, что, считай, целый строевой взвод. Один рот…
– Да о чем ты, Аркадьевич?! Все будет хорошо. За сына парнишка будет.
– Мыкола?
– Га?
– Та не гакай, дытынко… – шутя ткнул его кулаком в броник на пузе… – Ось Васылю Стэпановычу… Вин будэ тоби – шо батько. Вин – гарный, ты сам бачив, та памъятаешь. Бувай, здоров сынку! Хай тоби щастыть… – обнял растроганного парнишку, потом своего седоусого подполковника. Давайте, собирайтесь, мужики – посветлу, пока… – повернулся к притихшим остаткам отряда… – Лёха, выгрузи шмотки из джипа, машина – уезжает.
Тут, третий раз за день в нагрудном кармане, мелкой дрожью стыдливой женской радости, забилась мобилка. Бутыль ставлю – Алёна… Так и есть. Ну, кранты – пошла на характер, теперь будет набирать пока я трубу не возьму. Отошел, сел в тенек, под стеночку.
– Да, солнце…
– Можешь говорить?
– Угу. Что у тебя, Мамсик?
– Просто звоню. Как дела – узнать. Все нормально?
– Было бы иначе – ты б первая узнала…
– Типун тебе на язык!
– Уже…
– Я вернулась.
– Откуда!
– Папс, не тормози! Я к Малой в Воронеж ездила. И домой, к своим, заскочила.
– Да, точно. Прости! Как она?
– Хорошо. На каникулы обещает приехать. Такая взрослая… Ночевала в общежитии. Легли, чувствую – принюхивается ко мне. Спрашиваю: "Что – пропотела, да?" – а она мне отвечает: "Какая ты дурочка – от тебя мамкой пахнет!". А я чувствую – отошла от меня. Уже выросла, моя красавица…
– Хм…
– Просила тебе не говорить… У нее мальчик появился.
– Кто?
– Студент физмата. Зовут Илья. На два курса старше. Не нахвалится.
– Ботан?
– Что?
– Ничего… Они – уже?
– В смысле?
– В прямом! Что – спрашиваешь?!
– Не кричи на меня… Откуда я знаю!
– Извини! На себя злюсь. Скоро внуки пойдут, а я тут, как последний мудак – весь в говне и паутине.
– Возвращайся…
– Не могу, солнышко. Прости…
– Передают, будут Город штурмовать.
– Пусть штурмуют. Я не в Луганске.
– Хочешь – я приеду?
– Нет!
– На день. В Краснодон и обратно…
– Даже не думай.
– Что у тебя, вообще?
– Мамсик, давай позже – у меня совещание идет.
Не дожидаясь ответа – отбил связь. Надо бы тебе, Алёнушка, начать заранее свыкаться со статусом вдовы…
На восьмые сутки боев я почувствовал: еще немного и просто сойду с ума.
Время тупо зависло. Голова – расплавленным оловом налита. Перед глазами постоянно оранжево-зеленые масляные завитушки в глицерине довоенного светильника. Если бы не проклятая техника – то и дням бы счет потерял. Месиво вокруг идет несусветное. Шаримся по всем топкам Юго-восточной линии обороны. Воропаев, сучара одноглазая, кидает нас из одной сраки в другую. Причем, исключительно туда, где жарят – во все дыры! Еще и ржет, гандон! Говорит: "Фаши, как слышат по связи твои позывные, так сразу срутся". То, что сами мы, как из жопы достатые – никого не вставляет!
Нам – везет. Не считая троих раненых, пока – тьфу-тьфу. Чапу только жалко; точно мой кандагарец без правой руки останется. Предпоследний, братишка… Рядом Борек Никольский сидит: он – последний. Вот и вся афганская гвардия. Старого и Прокопа, как ни упирались, а заранее отправил по домам.
Вот потому и уворачиваемся, что два десятка нас всего. Сейчас и того меньше. Какой с меня, в жопу комбат, по-хорошему… Была бы сотня бойцов, положил бы всех.
Сегодня, кажется, доигрались в везунчика – попали под раздачу. Если ничего не произойдет, СОРовцы нас точно здесь живьем под асфальт закатают. Объединенные Силы бесятся, но пока сделать ничего не могут. Мы, кротами зарылись на линии Гостиница Турист – Автобаза УВД – Острая Могила и, из последних сил вцепившись обломками зубов в плавящийся бетон подвалов и развалин бывшего ВАУША [149], стоим с упорством защитников Брестской Крепости у последних рубежей прикрытия трассы Краснодон – Российская граница.
Видимо, исходя из умозаключения: "Деркулова больше обосрать уже невозможно!" – Нельсон, скотина, вдобавок, повесил на меня заложников…
На дальних подступах, у коттеджей поселка Видное, его пластуны хапнули съемочную группу Тбилисского ТВ с аккредитацией Объединенных Сил. Водилу, из военных, грохнули на глазах у телевизионщиков – южной прыти, наверняка, поубавить. Что там Коля себе надумал, не знаю, только решил он до поры придержать троих присмиревших геноцвале у меня в группе. Ну, и, по закону подлости, со "здрасьте", напоролись несчастные телевизионщики на Жихаря…
Только по нам, с утреца, отработали установки залпового огня, гаубицы и еще, непонятно какая хрень, только по подвалам, продираясь через завалы, вернулись на позиции, тут, пользуясь затишьем, приметается Воропаевский порученец с этими тремя придурками, их камерами и прочей ТВ-рухлядью.
В это время на свет Божий выползает белый, как лунь, пересыпанный цементно-алебастровой пылью, что тот мельник мукой, Жихарь. Молча кидает взгляд на прижухшую стайку телевизионщиков, отворачивает рожу, расстегивает мотню и ссыт себе в ладошку. Наполнив немалую лохань своей грабалки, всполаскивает запорошенную морду, дует снова, опять умывается, и, с третьего омовения, прихватив, расчесывая пятерней, еще и темный ёжик коротко стриженых волос, спрашивает:
– Что за носороги?
– Приказ командира корпуса. Задержанных до выяснения – под вашу охрану.
Моложавый майор, оттараторив текст, шустро развернулся и, кивнув своим бойцам, удовлетворенно потрусил в сторону перекрестка Гастелло и Южно-радиальной. Миссия исполнена, теперь вы – ебитесь…
Завели невольных гостей вниз. Стали беседовать. Я в этом цирке не участвовал – сидел, мультики снимал. Через пять минут договорились до бессмертного "малэнький, но гордый птычка". Вы, ребята, нюхнув либерастической демократии, совсем белены объелись, что-ли? Нашли – где и с кем…
Юра сверху-вниз, наклонив голову, словно ворона в мерзлую кость, заглянул в очи собеседника и выдал:
– А-а-а… Вот оно, значится, как… Ну, та-да – ноги в руки… возвращайтесь в свою маленькую, но гордую! страну, дружно задирайте клювы в небо и дрочите друг-другу свои крошечные, но гордые писюны!
Те, с трудом переваривая оскорбление, заткнулись. Но – поздно… Загодя надо мозгами шевелить: взводный уже завелся.
– Как вы заебали со своим национализмом, падлы… Все – дружно! Вы – кавказёры черножопые, урюки Бабайстана, Балтийские чухонцы, Кишинёвские мамалыжники, Крымские зверьки, наши, окраинские – пидары мокрожопые… Все национально озабоченные подпевалы забугорья! Сколько еще от вас крови будет?! Сколько – еще?!!! Только нам одним – ничего ни от кого не надо, кроме как умирать на ваших мелочных войнах. На всех кладбищах Союза – офицерские кости без имен и крестов. Зато потом, отвоевав, приезжаете толпой попсовых уродов – звезды голубого экрана нахуй никому не нужные – с чудовищным акцентом, коверкая слова, рассказываете взахлеб как здорово рубить капусту в Москве, лапать наших баб и жрать водку и, при этом, шалавы, искренне и праведно, до корчей, ненавидите русских! Мы вас трогали, уебки? Звали сюда?! – Юра делает решительный шаг к самому рослому телевизионщику… – Я маму твою – ебал! Понял, чурек!!!
Тут неожиданно, совсем несвойственно для гортанно-гордого джигита, по-бабьи высоко, подорванно вскрикивает стоящий позади всех телеоператор и, держась за правую ягодицу, в один прыжок, заскакивает в мгновенно сгрудившуюся, перепуганную воробьиную стайку.
– Проба пера! – провозглашает вынырнувший с тыла Гридницкий… – Тоже хочу в журналисты… – в заведенной за ногу руке прячется закопченное на костерке лезвие ножа, бритвой наверх. Лицо побелевшее, узловатыми комками пошло. Плотно сжатых, гипсовых губ не видно. Глазные яблоки слились цветом с белками. Следующий раз пыранёт уже не по-детски и не в смуглую попку, а насквозь глотку распанахает – совсем не на полшишечки… Остальные пацаны тоже набычились. Ох, покромсают сейчас коллег…
– Откатили назад! Быстро!!! Отъебались от них, сказал! Заняться – нечем?! Юра – остынь! Лёха, ко мне… Ильяс! Задержанные – в твои расчеты. Под личную ответственность. Ну? что я сказал?!
Вовремя! По улице Оборонной слышится лязг гусениц. Продолжаем концерт по заявкам международной общественности…
День десятый. Держимся на честном слове. Камрады выкатили все, что есть и тупо лупят в подвалы руин масштабной предвоенной новостройки прямой наводкой. Хвала небу, что хотя бы добровольческой пехоты тут нет, одни крипаки. Но зато – какими толпами!
Минометчики Штейнберга свалили вчера с остатками уцелевшей батареи. Петя приказ на отход еще два дня назад дал да вот – уперлись мужики, на нас глядя. До последней мины стояли.
Мы, шустрыми землеройками курсируем по дымящимся развалинам да полузаваленным подвалам от одной, заложенной бетонными блоками и мешками с песком бойнице импровизированного ДОТа [150], до другой. По уцелевшим пока крышам и верхним этажам гостиницы, когда-то жилой девятиэтажки и остовов, так и недостроенного, квартала "Новый город" – мартышками скачут мои снайперы и "Корнетовцы".
Ильяс командует расчетами ПТУР: Максим Шкуратов с намертво прилепленной Кузнецовым погремухой "Малюта" вместе с Денисом Коваленко – превратили район Острой Могилы в кладбище СОРовской бронетехники. Переименовывать потом придется. Антошины "ухальщики" ведут свой счет. Тройка Гирмана бьет редко, но метко, хотя и оглушены конкретно, тяжелее всех – от барабанных перепонок у пацанов, видимо, одно название осталось.
Мы приказ на отход получили два дня назад. Но отойти не можем физически. Полностью окружены. И Объединенные Силы свалили бы с радостью, но тоже не могут – свои расклады. И мы и они – заложники этой бойни.
Напомнило чем-то афганскую юность. Подобное я в своей жизни уже проходил, правда в иной роли… В роли фашика.
***
Зарывшись в грязный снег носом, меж дувалами лежит Бродя. Из-под живота, смешавшись с раскисшей кизячной грязью, набежала добрячая лужа. Бушлат на пояснице вздыблен пучком вылезшей белой ваты. Блестки красного внутри придают ей сходство с каким-то цветком – словно прощаясь, распустилась огромная коробочка пурпурно-белого хлопка на спине нашего пулеметчика. Последний букет в жизни, длиной в девятнадцать лет. Через полгода, после Бродиных похорон, умрет не пережившая смерть сына мать. Отец сопьется и, по словам его Витебских земляков, пропадет с концами на очередной, непонятно какой, шабашке.
Нам, правда, сейчас не об убитом пацане надо думать-горевать, а смотреть, как бы самим отсюда ноги унести. Вляпались, нечего сказать – влезли по самое "не балуй". Ведь я же, дурака кусок, жопой чуял, что неспроста этот грёбаный кишлачишко так затих, так прижух еще до нашего появления. Нет! Надо, надо доверять собственной чуйке.
Взводный тоже что-то уловил, но теперь уж точно – не расскажет. Пока жив, но это – последние потуги молодого здорового организма. Пуля, явно пять сорок пять, прошив голову насквозь и нашинковав мозги в форшмак, как-то умудрилась не задеть жизненно важные центры. По любому, не дотянуть мужику до вертушки. Не выжить. Да и смысл – выкарабкиваться?! Чтоб потом всю жизнь в коляске досиживать, прорастать овощем, рвя в клочья материно сердце? Она для этого его тутушкала, растила да в училище отправляла, чтобы любоваться, как он под себя ходит и слюни бульбами пускает? Да, нет уж! пусть лучше героем похоронит. Как икону, на уголок тумбочки – напротив выпускной фотографии, открытую коробочку "Боевого Красного Знамени" поставит пред глазами. Чтоб – всегда… Матушка после него еще лет десять протянет. Правда, почернеет вся, сожмется. Буду ездить к нему домой, потом… раз десять, наверное, навещу старушку. И каждый приезд, словно самого – в могилу опускают.
Третий наш "попандопало" сидит у дальней клуни – судя по обилию катышек овечьего "гамна", овен. Бедро прошито насквозь, кость, как впоследствии выяснится – в труху, нога – соплей болтается. Всю жизнь с третьей группой и инвалидной палочкой не расставаться Хмелику. Родина щедро отоварит героя за вовремя брошенную в окно эфку [151]: боевую медаль даст и однокомнатную квартиру в спальнике Салтовки [152].
Это – потери. Приобретено же за них – негусто: круговая оборона в раскинувшейся в центре кишлака байской усадьбе. Можно возгордиться, что прорвались в середину духовских позиций, но сей факт как-то не особо вдохновляет, потому что теперь воины Аллаха звиздячат нас, что тех проклятых исламом свиней, с трех сторон.
Начиналось все тихо и спокойно. Если бы не гаденькое предчувствие с утра, вообще – не операция, а бодрящая зимняя прогулка за свежей бараниной…
Вышли навстречу колонне. Доползли бронегруппой до точки Артынджилау [153]. Встали. В преддверии скорого возвращения командование решило погонять духов. И правильно решило. Лучше загодя, пока налегке, чем после, когда машины на холке тяжкими путами висят. Выскочили веером батальона в разных направлениях, затем спешились и пошли – один кишлак за другим. Особо на уши не ставили, правда, но страху нагнали, как положено, пока в очередном, насквозь провонявшимся прокисшим айраном и дымом сушеного с соломой помета, безымянном кишлачишке нас не встретили…
Подразделение своими взводами вошло в селение с двух параллельных направлений. Первый взвод, прикрывая, сидел на хребте сверху. Кизячной лепешкой, прилепившийся к подъему хребта, кишлак напоминал сверху скорее отпечатанный в заснеженной грязи протектор, нежели место жизни людей.
Ротный, шедший левее вместе со вторым взводом, успел проскочить до мечети, когда дозорный Бродя вышиб ногой эту злополучную калитку. Из окна в глубине двора оглушительно рыгнуло оранжево-желтым и, размашисто отшвырнув тяжелый ПК, наш пулеметчик, крутанувшись в воздухе, грузно рухнул лицом в снег. Время, словно замерев на неуловимое мгновение, позволило мне краем глаза заметить ныряющий назад в темноту проема, нос тупорылого бура [154].
С верхних окон полутораэтажного дома ударило несколько "калашей". Взводный успел кинуть нас в боковой проход и опрокинулся на спину с дырой у среза волос. Если бы не граната Валерки Хмелько, то и остальные двенадцать бойцов третьего мотострелкового с хрустом бы вытянулись в замысловатых позах, встряв окостенелыми, восковыми лицами в смешанный с кровью снег Бадахшана.
Не думаю, что духи, заблаговременно подготовив засаду, целенаправленно ждали прихода шурави. С восемьдесят третьего массированными БШУ артиллерии и авиации мы отучили правоверных упираться в собственных поселках. Если бы они действительно нас ждали, то никогда уж не вспоминать мне то Артынджилавское рубилово. Скорее всего, они просто не успели уйти, а когда заметили нашу броню – было поздно: первый взвод, оседлав возвышенности периметра, блокировал пути отступления.
Схема обороны, на случай внезапного попадалова, у бабаёв, конечно же, была. Понятно, что цель любого наезда – хоть нашего шмона [155], хоть делегации от конкурирующей группировки – дом местного полевого командира, тире, духовного лидера общины. Вот они и подготовились. В угловых домах по краям треугольника создали укрепленные точки, а в самой усадьбе оставили, в виде приманки, крошечную засаду из двух человек. Теперь они – вон где валяются: порубанные да посечённые Валеркиной гранатой смердят у входа.
Ротный ничем нам помочь не может. Ну, хоть ляг в полный рост, технически невозможно пятнадцатью бойцами взять штурмом сразу два укрепленных многоуровневых строения, откуда тебя, крест на крест, рвут кинжальным огнем два десятка душариков. Мы сами, считая каждый патрон, скупо отгавкиваемся на любое проявление вражеской активности и, в десятый раз, срывая глотки, пытаемся выяснить сколько же и кому – ёб вашу мать! – надо передать гранат. В остальное время, из обрывочных воспоминаний детства, по кусочкам – словно мозаику, пыжимся собрать в башке хотя бы одну целую молитву. Нашим БМПшкам на бугор не забраться и издали бить некуда – склон закрывает. Самая близкая к нам, разведрота, как позже узнаем, сама в глубокой жопе за тридцать километров от нас. Остальные роты батальона доберутся сюда лишь к утру. Что духи умеют вытворять с пленными и телами убитых – видел каждый. Аут…
Правоверные, словно по коридорам, проскакивают сквозь дувалы из одной усадьбы в другую, внезапно переносят массированный огонь со второго взвода на нас. Как всё логичное и действенное в этом мире – до безобразия просто: надо лишь заблаговременно пробить в перегородках и стенах, скрещенных с сараями заборов, овальные дыры! Теперь нам кажется, что у них здесь не меньше полусотни штыков. Двое убитых и раненый – у меня да двое задетых – у ротного, в первые минуты боя сломали нас морально. Мы уже не хотим побеждать, мы хотим уйти. Это – всё, конец…
В норме, солдат, конечно же, хочет выжить, но это – не крайняя задача. Основа основ – победить. Пусть, даже – любой ценой. Если каждый выигрывает свой собственный бой, то армией, все вместе, мы побеждаем в сражении и в самой войне. Но только не здесь! Тут нет фронта, да и противника как такового – тоже нет. Он призрак, сгустившийся до огненного плевка клок темноты, который, ударив в живот жгущей болью, тут же опять растворяется в предрассветных сумерках. Да и не за что нам тут стоять насмерть – отцы командиры так и не удосужились нам внятно объяснить, за что мы идем под афганскую газонокосилку. Единственно, за что можно упереться – так это за Бродю, да за летеху нашего, на три года всего меня старше. За Виталю, подорвавшегося вместе с Мурмоном месяц назад, да за Тахира, снятого снайпером под Джармом… Вот за наших, за пацанов, мы вас, твари, теперь, назло всему – даже слезам собственных матерей, хрен отсюда подобру выпустим. И в самом кишлаке, камня на камне не оставим. Что не сожжем – взорвем, сроем, в щепу порубим. Из домашней скотины – одних блох оставим. Даже хозяйский сортир – единственный туалет, который я видел в афганских кишлаках, и тот тремя четырехсотграммовыми тротиловыми шашками саперы чуть позже Байконуром в небо запустят.
Воины Аллаха тоже чуток успокоились. Начали они, не отнять, хорошо да вот тоже – увязли. Прошелся по своим бойцам, переговорил с каждым. Ничего, тут никому не обломится на халяву: звезду Героя с неба рвать – не намерены, но и смиренно идти под топор – тоже никто не собирается. Гранаты есть, патронов тоже пока хватает. Молодых всех вниз, на последний рубеж, дедов на верхние уровни. Огонь – только одиночными…
Куда бы увалиться со своей снайперкой поглубже? Да, хоть вот за этот угол – перед проломом в стене в дальнем конце коридора: побитой крысой заползти, высунуть длинный ствол и пасти любую падаль, рискнувшую проскочить перед окнами второго этажа дома муллы. Когда еще они повторно влепят сюда с РПГ?! Да и приметы – про два раза в одну дыру – опять же…
К ночи перестали бить из автоматов. Один эн-зэ [156]остался на случай штурма – по неполному магазину на брата. Нормально более-менее только на двух пулеметах да и то лишь потому, что бабаи высунуться не дают. На три снайперки – боеприпасов вагон, только толку нам от СВД, если духи на рывок решатся. Граников у нас, само собой, нет, хотя здесь они очень бы даже не помешали, и хрен с тем, что только кумулятивные гранаты стоят на вооружении. Подствольников маловато да и ВОГи на счет. АГС – остался на броне. Ну нам он бесплатно не нужен – лучше бы ножей родное командование подбросило: если дойдет до свалки, поплачем без них.
Эх, жаль, что не положен советскому срочнику боевой нож. И правильно, что не положен! Выдай ширялово, научи врагов кромсать – греха не оберешься: вернется с приобретенными навыками такой вот "резчик по чурбанам" на гражданку, что с ним дальше делать – зверинец для него строить всесоюзный, что ли?! Нет! Пусть лучше духи часть покромсают – наши бабы новых солдатиков нарожают… все одно великая космическая держава до самого своего падения так и не научилась гандоны делать.
Ротный все время на связи. Поддерживает залётчика сержанта, вдруг ставшего целым командиром взвода. После еще и к медали представит, решительно махнув на все былые грозные обещания.
В полночь правоверные разок прокололись: начав отход – шумнули. Выждали бы ближе к утру – ушли бы без потерь. Это нам – некуда, со всех сторон обложены, а у них же – только редкий блок первого взвода да ротный со своими пацанами с одной стороны. Видимо, боялись подкрепления и не смогли высчитать время подхода основных сил. Пошли слишком рано – у нас еще оставалась пиротехника…
Первого косой пулеметной очередью, с перепугу, упорол Дьяченко. Второй – суперпризом и единственным оправданием за все случившееся – достается мне…
В мерцающем свете осветительных ракет с пятидесяти метров да в подсвеченную сетку четырехкратного ПСО [157], перетянутая крест-накрест кожаными лентами патронташей убегающая вдоль улицы спина кажется огромным Андреевским флагом. Промахнуться невозможно и я, с мстительным, тягучим наслаждением – с оттягом, всадил меж лопатками первый финик. Следом, боясь упустить везуху, добавил еще несколько – в неподвижно распростертую фигуру с косо подломленным под руку дубиноподобной винтовкой. Может я сам себе все это придумал, но потом, совершенно честно и свято, уверовал на всю оставшуюся, в то, что это – тот самый, бур. Бродинский…
***
День двенадцатый. Мы толком-то уже и не сражаемся – тупо прячемся и редко-редко огрызаемся огнем. Наших вокруг практически никого не осталось – все уже отошли. Одним мы до сих пор никак выскочить не можем. Хорошо хотя бы, что раненых своих вынесли. До пункта сбора, поселка Николаевка – всего двенадцать километров, до Вишневого Дола – вполовину меньше. И – никак! Меж нами и заветным пересохшим Луганчиком – вся мощь Объединенных Сил.
Камрады просто посказились. Приволокли какой-то страшный, огромный, хуже танка бронированный бульдозер. Взорвали наш фундамент основной баррикады на Краснодонской трассе: служивший до начала штурма памятником героям Великой Отечественной Т-34. Не взирая на мины, сгребли все бетонные блоки наших загородей, а у меня, как назло, ни одного заряда на ПТУРы. Разок оставшийся в одиночестве Боря Яковлевич врезал по бульдозеру с "двадцать девятого", но граната "Вампира" лишь навылет прожгла и так изрядно подряпанную подрывами лопату.
Вообще, с обеспечением последнюю неделю совсем глухо. Из граников – один "двадцать седьмой". Крупнокалиберных осталось патронов двадцать. Боеприпасы на стрелковое – тоже на счет. Надо уходить. Если не сейчас, то ляжем без вариантов…
За последние дни погибло двое снайперов Кузнецова – из новеньких пацанята, практически не знал. Еще двоих "мышат" – с интервалом в ночь – изрядно посекло осколками. Лёха на пару с командиром остался куковать. Гирман тоже в одиночестве. Вчера отправили последнего бойца с дыркой в плечевом суставе. Ну, там норма – сам своими ножками, скособочившись, ушел с последним медицинским караваном. Тяжело контузило Дэнова напарника. Теперь на два Корнета – ноль зарядов, два оператора-наводчика и один шерп. Остальные относительно целы. Оглушены, конечно, не раз и не два, царапины-подряпины у всех, но кого этим сейчас удивишь? Последний рубеж обороны: одиннадцать измученных, отупевших, измочаленных двухнедельными боями практически безоружных призраков на бескрайних просторах серой пустыни с одинокими остовами бетонных ульев.
Добро пожаловать в преисподнюю, камрады, вы ведь – этого хотели…
СОРовцы, расчистив очередной проход, явно опять что-то затевают. Рассыпали веерной цепью снайперов в трехстах метрах и час уже урчат моторами. Выманивают, не иначе. В оптику видно, как разворачиваются бронетранспортеры. О! Танк появился! Словно средневековый рыцарь, весь в квадратных чешуйках навесной брони, вперед, поводя стальным хоботом, опасливо выползает "Чизет". Непропорционально хлипенький, пулемет над люком башни – зорко поглядывал на наши серые терриконы.
Иди, иди сюда, маленький. Мы тебя – баиньки уложим…
– Никольский! Борюсь, хватай "Таволгу" и, ползком, к Саламу. Всё – концентрируемся у столовки и, по сигналу, рывком на Вергунку. Передай Ильясу, что, как планировалось, на отстойники, не пойдем. Там уже фашики дрочатся. Понял?!
– Усёк, командир!
– Вперед! – повернул голову к Антоше… – Ты какого хера здесь забыл?! Схватил винтовку и – следом… только магазинов пару оставь… Быстро! – поискал глазами Жихаря… – Поддержишь спринтеров?
– Та, не, командир. Илюха сам разберется. Там ещё твои любимые телевизионщики… Не – мне туда нельзя. Да, Лёх?
Гридницкий, выпасая в мой бинокль камрадов, ничего не ответив, лишь неопределенно передернул плечами.
Ну, что ж – пора…
– Давай, Юр! Выходи на связь. Начинаем…
Начали. Но не мы…
Как прочувствовав или, скорее, заметив чье-то неосторожное движение, "Чизета" рубанула прямо в полуподвальный угол бывшего торгового центра. Следом, туда же ударило пяток скорострельных пушек легкой брони. Через полминуты танк, контрольным заходом, упорол еще разок. Блядь! Прямо по позициям группы. Мне с краю восьмого этажа башни отчетливо было видно, как поплыли бетонные плиты перекрытия подвала.
– Салимуллин ранен! Никольский… Чёрт возьми, ничего не слышу! – взводный-один, пылая мрачным пламенем обращенных в самого себя глаз, напряженно вслушивается в треск "148-й". Уже не до конспирации, судя по всему – пошла игра открытым текстом. – Да, Боря ранен. Малюта… Еби вас в рот! – возвышается до крика старший лейтенант… – Что еще?! Понял… – он разворачивается ко мне. – Ильяс, Борёк, Малюта. Есть контуженые. Заложников тоже накрыло, но там никто не смотрел… он выжидательно смотрел на меня.
Что мне ему приказать – умри, но вытащи? Есть другие варианты?
– Жихарь! Забирай Лёху, станцию и вперед. Всех вывести. Если невозможно – бросай грузин. Наших, кого можно спасти – надо вытаскивать. Надо, Юр… Вперед!
– Может Гридню, всё ж тебе оставить?
– Он – не собака, брат. Выводи пацанов…
– Удачи, Кириллыч!
– И тебе, брат!
Поднял оставленный мне "Кончар": два магазина – десять патронов. Негусто… Балансируя и перепрыгивая по блокам разрушенных лестничных пролетов, спустился на три этажа ниже. Прополз вдоль и очень аккуратно высунул нос в проем коридора. Следом, по кусочкам, за угол несущей стены выдвинул винтовку. Через восемь метров от меня в противоположной стене зияет проем, через который, еще через одну комнату, открывалось угловатая дыра, пробитой снарядом внешней стеновой плиты. Будем надеяться, что рваная из бетона арматура, торчащая сейчас во все стороны растопыренными паучьими пальцами кукольной ведьмы, не зацепит пулю. Ну, не может же быть такая тотальная непруха!
Что происходит у наших – мне не видно. Связи тоже нет. Зато камрады совсем в жопе не ковыряются – вплотную подошли к остову центра. Впереди бульдозер. За его подряпанным ковшом гиппопотамом за березкой пытается спрятаться танк. С краев идут четыре бэтэра. Две БМП замыкают цепи по краям. Позади всех, по уму – как Чапай учил – командирская штабная машина. Но это еще не самое страшное. Между и позади брони сгрудилось до роты мазепанцев. В мощный прицел видны жухло-желтые "вилы", вышитые на их шевронах. Камуфлированные рукава закатаны. НАТОвские каски низко натянуты на сурово насупленные шнопаки. Ну, прям эсэсовцы, ёб их мать да и только! Давайте, падлы, отрабатывайте свои сребреники. Сейчас, как дойдет до дела – парочку порву: никакой доктор, даже трижды "европэйський" – не заштопает…
Внизу раздались заполошные крики. Повел длинным стволом. Из невидимого мне провала показалась рука с голубым миротворческим флагом и белыми буквами. Следом, с окровавленной головой, показался здоровячёк телевизионщик. В сильную оптику видно, что у него, словно актера театра кабуки – на совершенно белом лице, горят губы с красными потеками. Сверху кармином сияют щедро окровавленные волосы. Грузин в полубессознательном состоянии: телепается всем корпусом, паралично размахивает окостенелой рукой с флагом, спотыкаясь и ударяя себя по ногам тащит какой-то аппарат с тянущимся за ним на проводе микрофоном. На скособоченном голубом бронежилете, спереди и сзади, спасительные надписи PRESS. Следом из подвала выныривает второй. Тоже – рослая детина. Не понял – там же мелкие все…
Блядь!!! Жихарь, сучара, что ты творишь?!
Напялив на лоб голубую каску и журналистский броник, подталкивая телевизионщика в спину камерой, следом сутулится мой взводный. В правой руке по земле тащится огромный баул съемочной группы с неизменной белой надписью PRESS по яркому, темно-голубому фону. Что за хрень?!
Из-за машин выскакивают несколько радостных харь. Ну, понятно, счастье-то какое привалило: героически, с боем, спасли, нет, даже не так – вырвали из окровавленных лап донбассярского зверья – съемочную группу дружественной республики. Медаль Конгресса отхватит кто-то из командоров, не иначе…
Присмотревшись, замечаю, что из прорехи баула свисает знакомая широкая лямка с наплечными подушками… Ё!!! Это же Бугаевский рюкзак – наследство Денатуратыча! Весь наш запас мин, сосредоточенных зарядов и взрывчатки… Блядь! Юра – не надо. Пожалуйста, брат! Нет! Нет!!! Щелкнув предохранителем, всаживаю разрывную в метре перед ногами.
Пофиг! Камрадская броня поднимает стволы. Сейчас глянут на дисплеи контрснайперских пеленгаторов и порвут, что грелку, мою позицию вместе с остатками пятого этажа.
Юра, не останавливаясь и не моргнув на мой сигнал, успевает дотолкать несчастного геноцвале до "Чизеты"; поддернув всем корпусом, с размаху бросает сумку под танковую башню и… тонет в оглушительном черном разрыве.
В уши бьёт рвущей череп тишиной. На месте танка растягиваясь вширь, заклубилось буро-пепельное, тут же закрывшее обзор до третьего этажа, тяжелое облако. Всё замерло. В голове через мгновение, вибрирующее взорвался миллионоголосый хор черноморских цикад. Крипаки куда-то запропастились – смыло, видать, взрывной волной. Остальные машины поникли длинными носами. Что на месте танка и ближайшей к нему АМVешки – не видно.
Через пару минут, не меньше, открывается верхний люк стоящей позади всех КШМ. Оттуда вначале высовывается по грудь, а потом садится жопой на край брони молодой, белесый офицер. Стягивает с головы шлемофон. Глаза ошарашенные, потерянные. Я тебя понимаю. Обождь…Сейчас они у тебя – не такие станут. Округлим щаз, до предела, зеночки подслеповатые…
Тщательно прицеливаюсь и всаживаю тяжелую бронебойно-зажигательную прямо в центр грудины. Угадай с трех раз, чучмек: поможет ли тебе пендосский броник?
Офицера, швырнув назад, крепко ударяет о раскрытый люк и он, на резинке собственной шеи, по кругу мотнув мгновенно обессилевшей головой, зомбочкой валиться набок. Рассматривать результаты я не стал – отскочив от угла, прометнулся в конец коридора, выскочил в бывшую подсобку с обрушенной стеной тыльной стороны здания и, на ходу выдернув из-за пояса брезентовые рукавицы, съехал вниз по тросу на кучу битого щебня.
Над головой, вырывая из стен бетонные слезы, загрохотали разрывы автоматических пушек…
Уже не важно – теперь хоть заподлицо срезайте башню. Мне одного взгляда сверху-вниз хватило, чтобы увидеть уходящую меж развалин группу с тремя кевларовыми носилками на руках.
Перехватив тяжелый "Кончар", потрусил догонять.
Прощай, Луганск. Как я тебя, блядь, ненавижу…
ГЛАВА VIII. ВЕЛИКИЙ ЛОГ
– Подписывай, Деркулов. Ты же столько этого добивался… – Павел Андреевич, расслабленно следил за вычитывающим официальный бланк Деркуловым. Разжогин, примерным школяром, сложив перед собой руки, терпеливо ждал результата.
Задержанный внимательно прочтя бумагу, взял со стола шариковую ручку и поставил в нижнем левом углу размашистую подпись.
– В течение трех суток вы будете переданы официальным представителям Международного уголовного трибунала по военным преступлениям, геноциду и преступлениям против человечности для последующего этапирования в город Нюрнберг, Германия… – полковник встал, вложил бланк в файл и вопросительно посмотрел на Нагубнова.
– Спасибо, Анатолий Сергеевич.
Разжогин сухо кивнул шефу и, защелкнув запоры металлической папки, направился к двери.
– А поцеловать?
Полковник вкопано остановился и неторопливо развернул темные стволы на подследственного:
– Кирилл Аркадьевич, мое отношение к вам и к вашим похождениям – вам известно. Прощайте… – полковник сухо кивнул и вышел на улицу.
– Вам не кажется, что я за время следствия весьма положительно повлиял на нашу Мисс Безупречность. В первые дни знакомства он бы желваками, как июньская черешня, покрылся бы до самой задницы.
Нагубнов только криво ухмыльнулся в ответ:
– Вот ты умеешь, Деркулов, вцепиться. Ну, дался тебе наш Толя! Делает человек свою работу – пусть делает. Да, зануда и педант, что – с того? И потом, тебе – какой интерес с него? Всё, дорогой – отпрыгался на батуте! Может, ты еще с благодарностью его вспомнишь после знакомства с трибунальскими мордохватами…
– Понятно… Вы обратили внимание на то, что вчера он передал мне пакет документов для ознакомления?
– Да… – полковника явно не порадовал вопрос собеседника.
– Там был такой беленький конвертик… Знаете, что в нем было?
– …? – глаза полковника потяжелели еще больше.
– Лезвие.
– М-м-м… Где – оно?
– Да, так… Потерялось в палатке… Где-то.
– Скажу тебе прямо, Деркулов. Есть у нас, как без этого! люди, которые всерьез считают, что тебе лучше не ехать судиться. Я… – он указал на свою широченную грудь толстым узловатым пальцем… – их мнений не разделяю. Тем более, кто поверит, что такая оторва, как ты, – вскрылся добровольно?! Вот и все, что я могу тебе сказать по этому поводу. Еще вопросы будут?
– Хорошо. Закрыли тему…
– Чай?
– Лучше коньяк, Павел Андреевич.
– Не боишься спиться? – вставая со своего прокурорского места, зарокотал он потеплевшим баском.
– Нет! – рассмеялся подследственный… – Наоборот! Вы знаете, почему мы, русские, такие умные?
– А, ну?
– Да потому, что – бухаем! Мы – алхимики. Всем народом! Мы научились превращать водяру – в идеи, образы и мысли! Там где любой – оскотинивается, мы – просветляемся!
– Неслабый спич… – Нагубнов плеснул по полстакана Кизляра. – Как тут у вас говорят: "Будьмо"!
– Пусть окры – будьмуют… Ваше здоровье!!!
– И твоё!
Оценивая вкус, помолчали. Закурили…
– Павел Андреевич, можно вопрос напрямую. Только, если отвечать не захотите, голову морочить не надо. Я – пойму…
– После такого вступления хочется вызвать охрану…
– Да ладно. По вам видно: на двоих, таких как я, здоровья хватит.
– Не обделен, твоя правда. Крепкие были родители.
– Угу! Из вас такой же работник прокуратуры, как из меня – балерина. Кто вы на самом деле, Павел Андреевич?
– У-у-у… куда тебя понесло…
– Ответите, или, нет?
– Как бы тебе сказать… глазастый ты наш. Ну… – Нагубнов с нескрываемым интересом разглядывая арестанта, выдержал длинную паузу… – Скажем так – угадал…
– Штанишки, по жизни, не иначе, с лампасиками. Как у друзей, помните?
– Есть и такое галифе в шкафчике, что уж тут увиливать. Государству – оно виднее! У него, поди, вон – голов сколько. Ценит…
– Так всё же… Зачем спектакль?
– Какие ты вопросы неудобные задаешь, Деркулов. Не знаю, как тебе отвечать… Ты ведь педагогический заканчивал, так?
– Да…
– Ну, дык! Отлично! Считай – мы с тобой – коллеги. И давай – сменим тему.
– Ага… Щаз! Самое интересное только начинается… Можно с "коллеги" – поподробнее?
– Ды ты просто оракул, Деркулов. Конечно же – нельзя!
– А все-таки?
– Любопытство порок, дорогой. Иногда, летальный.
– Да мне уже – как-то…
– Ладно. Последняя попытка… Скажем, так. Возможно, что твое понимание психологии полевого командира, совсем скоро поможет твоим же соратникам и всем остальным. М-м-м… – полковник пожевал губами… – Заинтересованным сторонам.
– Да-да, я слышал… – задержанный скроил насмешливое выражение лица… – Поход на Варшаву и "наши танки дойдут до Брюсселя".
– Ничего смешного. Партизанская война, как показывают последние десятилетия, очень мощное средство борьбы. Надо лишь знать – азы и нюансы современности… – Нагубнов наклонился над столом… – понимаешь?
– В общем – да.
– Прекрасно. Ты, сам-то, как думаешь – не наступите на свои же грабли? У украинцев неплохие партизанские традиции?
– Если срастется, и Кравец двинет войска, то он пойдет не народ покорять и не страну объединять. Он пойдет получить по векселю… И окры – заплатят. За всё!
***
У палатки, раскинутого меж поселком Великий Лог и мостом через Медвежью, лагеря стоит Дёмин джип. Чуть дальше, на дороге, две БМП Стасовой охраны. Сам он, встряхивая мокрыми волосами, увлеченно обсасывает перья вяленой красноперки. Разговариваем не первый час, наливая под "Марусин поясок", добиваем третью двухлитровку светлого, но друг – упорно не сдается…
– Вот, ты, Кирьян умеешь мозги полоскать. Дался тебе этот ублюдок?!
– Кто кому и куда давал вопрос несущественный. Ты же, брат, дипломат у нас, политик, ётать… Твоя профессия – договариваться. Вот и договорись со мной. Нормальная сделка: ты мне – Адамчика, я тебе – "знамя".
– Да, конечно… Нормальная! Одни разговоры… Ты даже не намекнул, что у тебя за проект.
– Не доверяешь профессионализму старого приятеля?
– Причем тут – доверяешь? Все поменялось за год. Кроме того, это вовсе не просто – достать Пшевлоцького. Он, судя по всему, живет на два дома – курсирует меж Львовом и Краковым. И, потом, представь какой крик поднимется, если ты его грохнешь!
– Ты заплачь еще…
– Иди в жопу! Рано или поздно я тебе подарю эту суку – в ошейнике и на строгом поводке, только сейчас – не доёбуйся!
– Я?! Да ни в коем случае! Просто сделку предлагал. Не хочешь – как знаешь – как лучше хотел…
– Вот ты упрямый, засранец! Больше поговорить не о чем? Прицепился! На кой тебе дался этот пиздастрадалец? Что – самая актуальная тема – на сегодня?!
– Ни в коем разе… Стас, не обижайся, но просто хочется подвести дебит-кредит большого куска жизни. – Я перевел взгляд на своих, сидящих у бережка, пацанов. – Посмотри, брат. Вон – восемь ребят. Все – что осталось от отряда. Еще столько же по госпиталям. Пол сотни – в сердце лежат… Мне – просто?!
– Дружище! Я все понимаю… Кроме одного – зачем эта упёртость?
– Извини, Стасище, это ты упираешься! Что тебе стоит – дать команду? Даже, если, сам не в силах – то, наверняка, знаешь, кто может его достать. Отдай мне этот долг и все – я навеки твоя.
– Я теперь понимаю, почему тебя ищут все спецслужбы мира…
Так и закончили, в общем-то – ничем. Окончательно не договорились. Стасово: "Я подумаю…" – может означать всё, что угодно, от: "Лады, брат, уболтал!" – до традиционного: "Пошел в жопу, Кирьян"…
Через три дня приехал Демьяненко. Поел, искупался, попил пива и лишь часа через два отозвал меня в сторонку.
– Пойдем, потрендим в машине.
Сказал с выражением, понятно, что – не про баб разговор намечается.
Лезть в раскаленную машину желания никакого.
– Гридницкий! Забирай мужиков и валите, погуляйте. Смотайтесь, Саламу тормозок отбарабаньте. Никольского – проведайте. И Антошу прихвати, хватит плескаться… – когда мои отошли от палатки, развернулся к Дёме: – Выкладывай, что у тебя?
Валера показал глазами: "Сейчас" – сходил в Тойоту и приволок оттуда большую желтую бандероль из толстой вощеной бумаги.
– Кирилл, здесь – документы, деньги, билеты и, самое главное, инструкция. Её, прочти, запомни и верни. Прямо сейчас. Это не сложно…
Действительно. Два пароля, адреса и места встречи.
– Дёмыч! Уверен: из меня получится классный шпиьон!
– Ничего смешного. Запоминай. Раз облажаешься – считай, закончили всю операцию. Второй попытки не будет. Лоханешься у поляков – можешь смело удавиться на носке. Никто спасать не станет. Это – понятно?
– Да, да… не грузи, не с дебилом общаешься.
– На всякий случай… Есть вещи, которые обязаны быть произнесены вслух. Следующее… Завтра за тобой приедет человек. Он будет сопровождать тебя через Россию и Белоруссию. Посадит на поезд до Кракова. На чем его миссия окончена. Если ты в указанное время не возвращаешься в Минск – мы о тебе забываем. Выкручивайся потом сам.
– Яволь…
– Если есть, что из личного сохранить – давай сюда, прямо сейчас.
Я задумался… Действительно, а что у меня накоплено за год войны?
Несколько отправленных Алёне фотографий и чуток денег? Стальная десертная ложка во внутреннем кармашке разгрузки? Подаренный Ильясом трофейный пистолет, который всю войну провалялся по машинам? Автомат, броник, каска, очередные стоптанные ботинки? Кем-то презентованный тельник, который я ни разу не одевал и, из принципа, не одену? Что осталось у меня от этой войны, кроме шрамов и разорванного сердца?
Встал, полез в рюкзак…
– Держи, Дёма… Это – Юрин подарок. Больше нечего хранить. Только я тебя попрошу – обязательно сбереги.
Валерка – понял… Внимательно посмотрел на склепанные из офицерского ремня и старой кобуры ножны, со знанием дела провел ладонью по дереву и латуни оковки рукояти и бережно положил нож за пазуху…
– Сохраню. Будь спок… Удачи тебе, Аркадьич. Отдай долг сердца. Оно того – стоит.
***
На привокзальном табло Центрального Краковского железнодорожного вокзала высветилось "пятнадцать пятьдесят пять". За окном кавярни [158]взад-вперед, тарахтя по плитке мостовой сумками на колесиках, торопятся люди. С самого детства ненавижу вокзалы. Всегда на них суетливо как-то. Нервно, сутолочно, бестолково… Видимо от детских страхов отложилось: потеряться, или быть украденным цыганами. Проклятый фрейдизм, всю жизнь испоганил… Лишь вывеска на противоположной стенке угла основательностью контрастной надписи "pl. Kolejowy" внушает какое-то постоянство. Хотя… какое от неё может быть постоянство? Колея, это тоже – дорога…До контакта еще пять минут. Сижу второй час. Хорошо, что есть зал "для палёнцых" [159]– а то бы не набегался на улицу.
Неудобно как-то сидеть с пустой чашкой. Требовательно поднимаю глаза… Местные половые хорошо знают и русский, и украинский и еще, наверное, чёртову уйму языков. В дороге ломал голову – думал, на каком говорить? Вдруг лоханусь и ляпну что-нибудь, вроде "останивки" [160]. Немой на оба полушария сопровождающий, ответил на мой вопрос просто: "Не еби мозги. Говори по-русски. С Минской пропиской, это – нормально".
Прав на все сто… Таможенник, лениво глянув в паспорт, шлепнул штамп, не задавая лишних вопросов. Сами поляки приветливы и улыбчивы. Все, с кем вступал в разговор, свободно изъясняются с ненавязчивым акцентом. Ни следа и ни намека на так разукрашенные в прессе исторические фобии и национальную ненависть. Как же теперь быть с демонизацией русских, а особенно их заплечных дел мастеров из Донбассярии? И что же вы, добросердечные паны, тогда у нас вытворяете? Или, как обычно: народ и государство так до сих пор и не познакомились – друг с дружкой: народ и партия опять – не едины?!
Подошел вежливый мальчик…
– Еще один чай, пожалуйста. И… – вспоминая слово из вызубренного разговорника на мгновение притормозив… – Пепельничку [161], если можно.
Официант грациозным движением иллюзиониста выудил из-под передвижного столика чистую пепельницу, ловко ими колдонул, накрыв полную – чистой и, в одно движение, поменял их местами. Хорошая дрессура! Прямо как в довоенной ресторации… Хотя да – война-то у нас. Им что с того?
Без одной минуты четыре дверь раскрылась и в невысокий зал заведения вошла проститутка. Спутать – сложно… Обтягивающие черные лосины, лаковые ботфорты до середины бедер, топик с трудом закрывающий низ сисек и легкая курточка, в жанре "любимый трофей махараджи". На голове – нечто невообразимое.
Ни секунды не сомневаясь, дива уверенной походкой терминатора направилась прямо ко мне. Как ты не вовремя, деточка…
– Приветик! Закажи мне стопку водки, дорогой, кофе… – не давая мне открыть рот, она, снимая куртку и основательно усаживаясь поудобнее, продолжала тарахтеть: – И пачку Красных Галуа… Рассчитайся и – вали отсюда!
Я, откровенно растерялся, от такого напора.
– Чего смотришь? Тебя ждут… За этим углом, на стоянке. Белый бусик…
Положил на стол сто злотых, подцепил свой баул и, молча, не прощаясь, вышел на улицу. Гуляй, красавочка – на все…
Машин оказалось больше, чем можно было ожидать. Белых микроавтобусов стоит три штуки, если считать с "кенгуренком" [162]. Женщина, кто ее знает? Поскольку у транзита [163]еще и голубая полоса, то его – не считаю. Распечатав вторую за день желтую пачку, двинул к всенародной вагине [164].
Угадал… Не дожидаясь стука в окно, дверь салона отъехала влево и в тонированном нутре показалась, наша – на всю голову, рожа. Какие тут пароли, тут кирпич – нужен…
– Куда подвезти, земеля?
– В Тамбов. На экскурсию.
– Заходи…
Внутри буса сидели трое – один в салоне, напротив меня, второй – подле водителя. Сразу, без промедления, тронулись.
– Здравствуйте, Кирилл Аркадьевич. Как доехали?
– Давайте без ритуалов…
– Давайте… Я – Степан. Старший группы. Впереди – Тихон. За рулем – Прохор.
– Вы, прямо, как из сказки… Три молодца из ларца… – перебил я.
Встречающий, спокойно, не подав виду, проглотил и продолжил:
– Я… – он ткнул в себя большим пальцем правой руки… – Командую акцией. Все, включая вас, беспрекословно мне подчиняются. Один самовольный вздох, и я везу вас назад к вокзалу. Все вопросы решаем сейчас, потом – без разговоров.
Несмотря на люмпенское обличье, в мужике чувствовалась жесткая профессиональная хватка. Его подручные, даже не шелохнув головами, беззвучно плыли меж мелькающей рекламы впереди.
– Хорошо. Понял. Вопрос первый – когда? Вопрос второй – как? Вопрос третий – моя роль? Больше вопросов – не имею.
– Очень хорошо! Первое – сегодня вечером. Второе – увидите. Третье – зритель.
Всем своим видом парень демонстрировал, что пререканий и споров не будет. Ну да ладно. Хоть так…
– Принято, командир. Можно на – "ты".
Степан, удовлетворенно кивнув, развернулся к водителю:
– Прохор! На Юлиана Фалата.
В последние годы жизни я научился ждать. Видимо, с возрастом приходит. Раньше мог пройтись пяток остановок, лишь бы не дожидаться своего троллейбуса. Сейчас как-то всё во мне устаканилось. Мое окружение тоже, подобно кызылкумским карагачам, только ветками шелестит.
В машине накурено до дымовой завесы. Заклеенные темной пленкой окна плотно закрыты, и лишь люк в крыше доносит ветерок. Хорошо, что день пасмурный, а то бы спеклись.
Степан периодически перекидывается парой слов по мобиле. Собеседников, судя по темам, несколько, но разговоры явно связаны с сегодняшним движняком. Насколько я понял, пасут моего Адамчика.
К десяти вечера старший оживился:
– Везучий ты, Деркулов. Клиент решил сделать тебе дорогой подарок: к празднику Войска Польского – смыть своей голубой кровью твой позор…
Через пять минут, мигнув два раза в стекло задней двери, мимо нас, проехала легковушка. Прохор, не дожидаясь команды, выкрутил руль и переехав на соседнюю улицу, встал на стоянке напротив кафетерия. Вышли втроем. Быстро завернули за угол и выскочили во двор высотной многоэтажки. Да что же, пановэ, у вас тут так светло ночью: а электроэнергию – экономить?!
– Не суетись, Аркадьевич. И не горбься! Тебя никто не узнает. Даже твой приятель. Вон он, кстати…
Сердце бумкнуло и предательски замерло. Впереди, с противоположной стороны, из тормознувшего посреди двора такси вылезал подтянутый товарищ средних лет. Джинсы, куртка, футболка, кроссовки. На глазах поблескивают стекла очков. В руке большой пакет. Нормальный с виду мужчина. Лица издалека не разглядеть, но я все равно его не узнаю. Их там два десятка было в Червонопоповке. Репортеров! Знать бы заранее…
Мы быстрее – с форой метров в тридцать зашли в неохраняемый подъезд. Тихон знал код замка. Кто бы сомневался! Встали у лифта. Мои сопровождающие еще с улицы, как-то незаметно и естественно, затарахтели на польском. Причем – быстро так. Мои познания, конечно, на уровне плинтуса, но, тем не менее, насколько я понял, у них шел разговор о каких-то производственных непонятках с профсоюзами и оплатой труда. Типа, два портовых работяги с металлургического комбината на работе не натренделись.
Когда за Адамчиком хлопнула входная дверь, один из наших нажал кнопку вызова лифта. На площадку поднялся Пшевлоцький. Да что у меня с сердцем! Еще, чего доброго, он услышит, как оно – колотится…
Это Адам, сто процентов! С ударением на первой букве… Фотографий видел с десяток. И в новостях… Аккуратные, стильные очки в изящной, тонкой оправе. Немного крючковатый нос. Гладко выбритые щеки с двумя глубокими складками у губ. Ухоженные волосы непонятного цвета. Вроде, даже подкрашенные. Он, если я не путаю, раньше седоват был, а сейчас – светлый шатен. Дорогим парфюмом ощутимо потянуло. Одет стильно и в тон. На вид: преуспевающий, чуток молодящийся, уверенный в себе мужик лет так пятидесяти.
Скосив глаз – глянул в пакет: вино и, кажется, фрукты. Точно, яблоки. Сквозь полупрозрачный полиэтилен пятнится рыжими дырами уголок сырной головы. Сверху, заваренный в пленку, супермаркетовский виноград. Гурман, твою мать…
Ну, когда приедет этот конченый лифт?!
Приехал. Остановился. Словно дверь в операционную, распахнулись створки. Степан прерывает болтовню и поворачивается к Пшевлоцькому:
– Яки ест пана пентро [165]?
Тот, помедлив неуловимое мгновение, спокойно отвечает:
– Усмы [166].
Старший группы, поворачиваясь боком, уступает дорогу:
– Прошэ [167]!
Клиент шагает в сияющую зеркалами могилу. Тихон, двинувшись следом, вытаскивает из кармана небольшой цилиндрик и несильно, но быстро, обогнув клиента рукой, тыкает черной, похожей на фонарик, трубочкой в область солнечного сплетения. Журналиста мгновенно отшвыривает на боковую стенку. Тут же вибрирующе хрустит электрошокер Степана. Пшевлоцький, закатив глаза за съехавшими на бок очками, тряпичной куклой складывается по частям в углу лифтовой кабины. Я тупо стою у двери.
Упавшее было тело моментально подхватывают и сажают на задницу. Тихон, кошкой, выскакивает на площадку и, засунув руку за обшлаг, замирает. Степан расправляет Адамчику одежду, лезет к себе за пазуху, достает до боли знакомую эфку, вытаскивает чеку и надевает ее на указательный палец правой руки журналиста. Саму гранату, не отпуская чеки, зажимает Пшевлоцькому в сложенную "ковшиком" левую кисть и, вместе с рукой, засовывает в боковой карман джинсовой куртки. Оборачивается, смотрит на меня, выпрямляется и, сипящим шепотом, словно последнюю горячую новость, сообщает:
– Он левша! – затем несильно стукает сидящего на полу по руке и, услышав резкий, характерный щелчок, делает шаг назад из лифтовой кабины, успев, на прощание, нажать кнопку двенадцатого этажа.
– Быстро, но без спешки! – подхватив, неожиданно крепкой рукой за локоть, он тянет меня на улицу.
Два раза просить не пришлось. Включив внутренний счетчик, я двинулся вслед за Тихоном.
На пятой секунде, уже у выхода двора, я встал…
– Что за хрень?!
Степан, зарычав на ходу, не останавливаясь, вновь подцепил меня своей стальной клешней…
– Не знал, что ты такая нетерплячка!
Выходя за угол, услышали глухой и низкий удар. Сели в машину, поехали…
Через три часа, успев покрыть сто десять километров трассы, запали в уютном баре курорта Закопане. Прохор и Тихон, молча гоняли в бильярд. Мы со Степаном потягивали в углу пиво. Вяленой рыбы здесь не было, зато всяких соленых даров моря в пакетиках за дурные деньги – завались. Но, по любому, лучше, чем в полицейском участке. Старший группы читает мне лекцию по прикладному терроризму…
– Если, знаючи, с умом, покопаться, в стандартном запале, то он сработает через десять секунд: тридцать метров, а это уровень десятого этажа, учитывая что лифт, после последнего ремонта, ползает со скоростью три метра в секунду, ровно. Рубишь, Кирилл? Чувак зашел в лифт, подумал, поставил пакет на пол, сел, вытащил чеку – на шестом этаже! зажмурился и, сложившись пополам, прижал гранату к пузу. На десятом Ф-1 порвала его на куски. Лифт не останавливался – электроника подтвердит: вошел на первом – подорвался на десятом… Нет. На одиннадцатом! Остановок и попутчиков – не было.
– Понятно, Степаныч… Не пережила, краса и гордость независимой либерастической журналистики, нанесенную подонками москалями – тяжелую душевную травму.
– Нечего ржать – послушай, что ящик говорит… – он указал подбородком на монотонно бубнящий над стойкой телевизор. Там, и вправду, все время мелькали портреты и хроника с Пшевлоцьким. Несколько раз, рядом с его фамилией, прозвучало уже выученное мною "samobcjstwo" [168]. Это вы пока предполагаете, обвинений в убийстве пока больше. Посмотрим, что вы после многочисленных экспертиз запоете… Кранты: всей свободной и прогрессивной прессе на две недели – мозговая косточка.
– Степан. Долго готовились?
– Да нет. Неделю на всё про всё. Он-то публичный пацан, на виду все время… и без охраны! – неожиданно улыбнувшись добавил он.
Странно… Я не чувствовал никакой радости, столь предвкушаемого мстительного удовлетворения. На моих глазах быстро и грамотно, не забрызгав манжет, замочили паскуду, ради которой я откровенно шантажировал Президента Республики, и крови которой жаждал год, и… ничего! Даже какие-то кошки соболезнования на душе шкребут. Такой вежливый, чистенький, правильный дядечка. Радостно летел куда-то и, тут, на тебе – гранату в брюхо. Может к жене, детям – торопился…
– Это его дом?
– Да нет. Он, на постоянке во Львове обитает. Здесь, по отелям, обычно. На Фалата он снимает квартиру своему мальчику. Вот, решил наведаться, по заведенному…
– Сын?
– Ты чё, Кирилл? – он удивленно посмотрел мне в глаза и, видимо, увидев в них полное непонимание, вдруг захохотал на весь зал погребка! – Какой сын, братишка?! Говорю тебе "мальчик", понимаешь?! Такой розовый: губки бантиком – жопка пуговицей. Твой Пшевлоцький – альт. Причем альт известный…
– Альт???
– Вот ты даешь, Кирилл?! Как ты поехал на операцию – ничего не зная о клиенте?!
– Не гони на меня… Он, что – пидар?!
– Что за выражения, братишка?! Прямо, как в кабаке, чес-слово! Нет такого слова в современном политкорректном мире. Так только неандерталец, типа тебя, может ляпнуть. Те, кого ты по гомофобски привык обзывать педерастами, теперь – "альты", от уважительного к соотечественникам понятия "граждане альтернативного сексуального выбора"… – мой новый приятель откровенно развлекался… – Вы все там, у себя в Республике, такие дремучие?
– Знаешь, Стёпа, или, как там тебя на самом деле… Весь мир, наверное, именно такой, лишь потому, что с некоторых пор вдруг стало принято фашистов называть – патриотами, а пидарасов – альтами.
***
Выползя из осточертевшего вагона в славном Ростове-на-Дону, я тепло попрощался с моим провожатым.
– Подвезти до пограничного перехода?
– Да, нет, брат, спасибо… Еще хочу своих повидать.
– Удачи вам, Деркулов.
– Вам спасибо, Игорь.
Подождал пока он сядет в такси.
Ну, вот… Пора и мне долги отдавать.
Отошел в тень, вытащил телефон и набрал номер. На втором гудке ответил незнакомый женский голос:
– Слушаю?
Неуловимый акцент выдавал в ней иностранку. Он, что – жену сюда приволок?
– Добрый день.
– Добрый…
– Я могу услышать Душана Бреговича?
– Да-а… Кто вы?
– Его старый приятель из Малороссии. Меня зовут Кирилл Аркадьевич. Он – знает.
Буквально через несколько секунд в трубе раздался знакомый прокуренный баритон.
– Это ты, Дракулич?
– Да, брат, привет!
– Привет! Откуда ты?
– Линия чистая?
Душан на миг подвис…
– Не знаю…
– В двух шагах от твоего офиса. Надо встретиться. Только – никого не зови и никому ничего не сообщай. Особенно в редакцию. Понял?!
– Нет проблема! Где, скажи?
– Сам назначай! Лишь бы таксист – нашел да никто нам не мешал.
– Помнишь, друг, где мы, ты последний раз когда был, говорили тут?
Ух ты! Конспиратор, дери тебя за ногу!
– Да, конечно, Душан – годится. Время?
– Мне десять минут надо.
– Я успею раньше…
Он выглядел, как и прежде – сухопарый, загорелый и откровенно заграничный мужик лет за тридцать, с хвостиком. Белые парусиновые штаны, такая же вымятая белая джинса распахнутой рубашки. Безпонтовая майка и мокасины на босу ногу. У нас так только гламурные студенты ходят. Если бы не ломающий нос, рваный шрам через всю морду – просто играющий зайчик с обложки.
Обнялись. Сели за угловой столик.
Под тенистым навесом пусто. Пульсирующую в мозжечке кислоту, по моей ненавязчивой просьбе, сменили на протяжный черный блюзняк. В высоких, покрытых стекающим струйками прозрачного бисера, бокалах – принесли ледяное пиво. Жизнь…
Душан запарился, видно впопыхах летел. На улице солнце, в преддверии неминуемого осеннего поражения, изливает последнюю ярость. В тенечке, под затянутым диким виноградом тентом, терпимо. Сейчас еще охладимся литром-двумя внутрибрюшного – совсем хорошо станет…
– Ну, как, Душан?
Приятель поставил на стол уполовиненный "для старта" бокал…
– Лучше, чем ебаться!
– Ха! Запомнил…
– Как твои дела, Кирилл?
– Нормально, брат… ты – как. Жену, смотрю, привез…
– Про какую ты по счету говоришь? – открыто улыбнулся серб.
– Ладно, Душан. Давай про дело.
– Давай!
– Ты здесь иностранных журналистов много знаешь?
– Все.
– Можешь незаметно организовать сходняк в указанном мною времени и месте так, чтобы в этот же день информация пошла по мировым СМИ?
– Могу собрать. Волна пойдет по информационному поводу смотря. Если.
– Повод нормальный, Душан, не волнуйся… Добровольная сдача Деркулова.
Специальный корреспондент Белградской "Политики" аккуратно поставил стакан на пробковый пятачок подставки и, подняв полные смятения, карие глаза, спросил:
– Что ты говоришь?
День вошел в пик. Появилось еще несколько посетителей. Блюз, по многочисленным просьбам и так изнывающих от зноя трудящихся, сменили на нейтральный джаз. Учитывая цвет купюры, которую получил от меня бармен, можно надеяться, что зажигательной попсы и лагерного шансона сегодня в программе уже не намечается.
С Душаном, сложнее…
– Тебя казнят, друг.
– И правильно сделают. Так и надо! Причем дважды… Сначала – расстрелять, потом – повесить…
– Не понимаю!
– Просто. Смотри… Нам, Восточной Малороссии, нужен мученик… Икона! Не просто очередной разорванный под бомбежками, или насмерть забитый в лагере для перемещенных, а жертва международного произвола. Масштаб, понимаешь? – Серб неудовлетворенно скривил изуродованное лицо… – Давай, начистоту, Душан. Деркулов сейчас прославленный полевой командир. Живая легенда Республики. И… объявленный в международный розыск, всемирно известный военный преступник. Палач и мясник. Имидж, как тебе известно, это – всё. С обеих сторон фронта у меня слава – ещё поискать. Казнив меня, они создадут икону. Знамя борьбы. И, заметь, не только в Конфедерации, а везде, где ковровым налетом проехались национальные интересы Пендосии. Про Югославию, например, рассказывать?
Спецкор мрачно улыбнулся:
– У нас многие сидят в Гааге. Слободан умер в тюрьме. И что? Он не икона. Его сколько, до сих пор проклинают?
– Все клянут?
– Нет. Не все, конечно…
– Он ответил за свои ошибки! У кого их – нет? По полной программе ответил… Я же хочу – ответить за свои. Это – вторая причина…
– Ты солдат. Ты приказы выполнял. Ты не командовал!
– Командовал… До ста бойцов было в подчинении. Отдавал приказы и сам убивал… Да какая разница, брат! Ни о том речь… Заповедь – кто отменял? На тот свет я поволоку обиды на свидомитов [169]? – внимательно слушающий серб раздраженно развел руками… – Пойми, Душан, каждый творит в своей жизни, что пожелает, но и обязанности ответить за содеянное никто не снимал. Я хочу – ответить… Конечно, и рассказать фашикам все, что у меня поднакопилось… Но и уплатить за свершенное – тоже.
– Ты странный всегда был и есть. Тебя трудно понимать. Посмотри. Люди живут. Радуются. Жены, дети, друзья. Почему твоя жизнь – кровь и война? Пройдет, кончится, как у нас, надо жить будет. Ты сам нашел свою войну. Сам на нее приехал. Сам продолжаешь. Сам хочешь погибнуть. Ты себя убиваешь! Не фаши. Ты!
– Все сложнее, Душан. Мир изменился. Мы вынуждены это признать. Полностью сменились жизненные приоритеты. У людей теперь новая вера, новое Евангелие: "Возьми от жизни все"!
– Нет, Деркулов! Они устали от великих идей, забирающих миллионы их жизней! Они не хотят умирать за чужие теории. За чужие идеи! Какое дерьмо – умирать за чужие интересы! – на нас стали оборачиваться…
– Не кричи, а то съемочную группу привезти не успеешь.
Мой приятель раздраженно допил бокал и жестом показал вертлявой официанточке: "Повторить"!
– Мир, к сожалению, сложней, дружище Душан. Сказав "а", ты неминуемо вынужден сказать "бэ", потом "вэ" и – далее по списку, пока алфавит не кончится. Невозможно, после буквы "а" подставить, например, "дабл-ю", или "зет". Так и в жизни… Сказав самому себе: "Беру от жизни всё!" – человек, словно, заключает сделку с Сатаной. Теперь он весь погружается в тварный мир и, понятно, вынужден отринуть от себя мир горний. Можно, конечно, попытаться совместить полезное с приятным, но тогда всё происходит по пословице про "рыбку съесть". Лишь три пути ведут к соприкосновению с духовным: истинная вера, познание и творчество. Избравший наслаждения мира, автоматически вынужден отринуть от себя все базовые составляющие религии, науки и культуры. Какой может быть пост, принятие святых таинств и упокоение в воцерковленной жизни у сражающегося за канонизированное на глянцевых страницах благополучие?! Все, что мешает успеху – тормоз! От них надо отказаться! Срочно!!! И… на помойку летят – достоинство, благородство, справедливость. Вспомни их пословицу: "Зачем бедному – гордость"? Да ладно… Ты видел когда нибудь кормящихся у суки щенков.
Мой журналист перекосив брови, на миг, задумался:
– Конечно…
– Какой там самый крепкий, сильный и здоровый?
– …?
– Тот, кто, всех расталкивая, по головам лезет к мамкиной титьке! Какой же еще!!! Что ты тормозишь, ей богу! Никто ничего нового не придумал. В жизни – именно так. Если хочешь добиться благополучия – то вынужден идти по головам. Во вселенской церкви "Взять от жизни всё" – сумасшедшая конкуренция, однако…
– Да… Принесу вам не мир, но меч. Так кажется…
– Так. Все это было и раньше. Помнишь, как ранее, в идейные годы, клеймили мещанство и обывательскую психологию? Посмотри на хохлов и нынешние результаты их исконной жадности и фундаментального похуизма! Да что народ… Замечал, почему многие бабы к середине жизни превращаются в мутноглазых, тупорылых коров?
– Что?
– Да просто! Вот она – девочка, ласточка… оглянуться не успел, а рядом тупой, жирный пингвин. Но недоумение – это только, когда глаза, например, любовью зашорены и ты продолжаешь в этой твари любить всю ту же невинную девчушку твоей молодости. На самом деле, перечисленное мною – один и тот же процесс. Женщина, как робот, запрограммирована природой на материнство, на сохранение очага. Все остальное – побоку! Как только у нее появляется этот объект сохранения – тут же включается программа. И вот – але! барабанная дробь! и… волшебная метаморфоза – в мусорную корзину летят навязанные всей мировой культурой ограничения и условности, и перед нами предстает лишь самка, готовая, за место в маршрутке для своего великовозрастного оболтуса, вцепиться любому в зенки; или только потому, что ее дома, лёжа на диване, ждет некормленый, воняющий потом, безмозглый импотент – прущая без очереди, напролом, дурная бабища.
– Не все про таких…
– Понятно! Вот, послушай… Помню, года за три до войны, был со мной случай. Вот тогда – скальпелем по глазам – увидел истину. Наяву, как рентгеном, заглянул в саму суть проблемы… Поехали мы с одним приятелем-юристом – деньги получить в банке. Его отделение находилось в торговом комплексе "Дом Одежды". Советская! Ты должен помнить эту улицу. Три шага до "Перника" и "России". Центровее только площадь Героев Великой Отечественной Войны, через одну остановку. Выходим из маршрутки. Замечаю, присевшую на корточки в углу остановки, девочку лет около двадцати. Сидит, дубленку запахнула, болтает по мобилке. Ну, мало ли их – говоруний – скользнул взглядом да пошел. Единственное, из-за чего приметил, слишком уж низкая посадка. Сидя так – ноги затекают. Выходим минут через пять. Адвокат – уезжает. Я жду свой "сто тридцать второй" маршрут "А". Поворачиваю башку. Сидит на том же месте, но уже не трендит по телефону, а в сумке вошкается. Метров пять до нее. Вдруг, боковым, примечаю, что она вытаскивает влажные салфетки – достает по одной штуке и лезет ими сбоку стенки короба остановки – под жопу. Дубленка все закрывает, ничего не видно, но понятно ведь! Думал – обоссалась девка. Какой!!! Встает, заправляется и молча уходит. На земле куча желтой полужидкой дрисни. Понимаешь, брат?! Она просто села посрать – в центре города! Придавило девочку неожиданно. Для отвода глаз – болтала по телефону. Подтерлась, встала и пошла, как ни в чем ни бывало. Вот и всё… Да и правильно, как они говорят: "Что естественно, то не безобразно". Про потрахаться, среди бела дня, или – за щеку – прям на площадке дискотеки, я уже и не говорю – в порядке вещей… Плоды продвинутой цивилизации, так сказать. Брать – так всё, везде и сразу! И одна икона – зеркало! Вот и все секреты, брат. Да и всегда так было…
– Больше стало, друг, сейчас.
– Да. Больше, Душан. Теперь, на танковых гусеницах нам везут эту программу сразу для всех наших народов. Юниверсал-пикчерс-презентс-нах! "Бери от жизни всё" – это механизм порабощения нового века. Еще чуть-чуть, и штыки уже не понадобятся: как только в мобильники вмонтируют компьютер, телефон станет показывать кино и ТВ в реал-тайме да сравняется по цене с блоком сигарет – тогда обойдутся вообще без армий. К пиву, что даже и не пиво теперь, а какая-то сбивающая шары слабоалкоголка, уже всех приучили, как к норме, даже детей. Проповедники всех мастей уже давно у нас – стадами пасутся. Да и вообще… Нищая страна, в которой земными богами являются охмелевшие от вседозволенности чинуши и достигшие вершин потребительского рая мелкие лавочники, в то время, как ведущие журналисты областного масштаба прозябают, в лучшем случае, на триста баксов в месяц – обречена, по определению. Войны теперь ведут не полководцы – то хохлы поторопились – а те, кто на общественное мнение влияет. Не долго осталось ждать… Вэлком в эпоху модернизированного неоколониализма. Пендосы, на своем большом острове, по-прежнему рулят туземцами… И горе побежденным! Вот он – новый Рим…
– И ты решил теперь сдаться? Вместо борьбы?!
– Нет, Душан! Нет!!! Я решил лишить их самой сути этой битвы. Главного приза – ради чего, их кукловодами, всё и затеяно… Решил спасти свою бессмертную душу.
***
На безразмерной площади меж взлетно-посадочных полос международного аэропорта несколькими малыми группками стояли люди в военной форме. Среди них, своей непохожестью, немонтируемостью в окружающую обстановку, выделялся закованный в наручники средних лет мужчина в потрепанном солдатском бушлате. Короткий ежик припорошенных сединой волос теребил влажный, ознобистый утренний ветерок. Он, не говоря ни слова, смотрел вдаль. Неподалеку выруливал сияющий полированным зеркалом брюха самолет.
Стоящий рядом офицер, с любопытством вглядываясь в арестованного, спросил:
– О чем вы сейчас думаете, Деркулов?
Мужчина перевел, вернувшийся в действительность, взгляд и спокойно ответил:
– О дверях милосердия нам отверзаемых…
Второй, судя по погонам – старший по званию, спросил у напарника:
– Co on przemawia [170]?
– Ja nie rozumiej. To jest pomylonym slowami [171].
Ветер, заворачия кольцами промозглую морось, теребил, неподалеку, висящие на флагштоке государственные флаги. На бетоне, лежали бескрайние лужи. Ночью шел дождь.
Весна 2005 – лето 2007 г.
Город Луганск.
Задержанный внимательно прочтя бумагу, взял со стола шариковую ручку и поставил в нижнем левом углу размашистую подпись.
– В течение трех суток вы будете переданы официальным представителям Международного уголовного трибунала по военным преступлениям, геноциду и преступлениям против человечности для последующего этапирования в город Нюрнберг, Германия… – полковник встал, вложил бланк в файл и вопросительно посмотрел на Нагубнова.
– Спасибо, Анатолий Сергеевич.
Разжогин сухо кивнул шефу и, защелкнув запоры металлической папки, направился к двери.
– А поцеловать?
Полковник вкопано остановился и неторопливо развернул темные стволы на подследственного:
– Кирилл Аркадьевич, мое отношение к вам и к вашим похождениям – вам известно. Прощайте… – полковник сухо кивнул и вышел на улицу.
– Вам не кажется, что я за время следствия весьма положительно повлиял на нашу Мисс Безупречность. В первые дни знакомства он бы желваками, как июньская черешня, покрылся бы до самой задницы.
Нагубнов только криво ухмыльнулся в ответ:
– Вот ты умеешь, Деркулов, вцепиться. Ну, дался тебе наш Толя! Делает человек свою работу – пусть делает. Да, зануда и педант, что – с того? И потом, тебе – какой интерес с него? Всё, дорогой – отпрыгался на батуте! Может, ты еще с благодарностью его вспомнишь после знакомства с трибунальскими мордохватами…
– Понятно… Вы обратили внимание на то, что вчера он передал мне пакет документов для ознакомления?
– Да… – полковника явно не порадовал вопрос собеседника.
– Там был такой беленький конвертик… Знаете, что в нем было?
– …? – глаза полковника потяжелели еще больше.
– Лезвие.
– М-м-м… Где – оно?
– Да, так… Потерялось в палатке… Где-то.
– Скажу тебе прямо, Деркулов. Есть у нас, как без этого! люди, которые всерьез считают, что тебе лучше не ехать судиться. Я… – он указал на свою широченную грудь толстым узловатым пальцем… – их мнений не разделяю. Тем более, кто поверит, что такая оторва, как ты, – вскрылся добровольно?! Вот и все, что я могу тебе сказать по этому поводу. Еще вопросы будут?
– Хорошо. Закрыли тему…
– Чай?
– Лучше коньяк, Павел Андреевич.
– Не боишься спиться? – вставая со своего прокурорского места, зарокотал он потеплевшим баском.
– Нет! – рассмеялся подследственный… – Наоборот! Вы знаете, почему мы, русские, такие умные?
– А, ну?
– Да потому, что – бухаем! Мы – алхимики. Всем народом! Мы научились превращать водяру – в идеи, образы и мысли! Там где любой – оскотинивается, мы – просветляемся!
– Неслабый спич… – Нагубнов плеснул по полстакана Кизляра. – Как тут у вас говорят: "Будьмо"!
– Пусть окры – будьмуют… Ваше здоровье!!!
– И твоё!
Оценивая вкус, помолчали. Закурили…
– Павел Андреевич, можно вопрос напрямую. Только, если отвечать не захотите, голову морочить не надо. Я – пойму…
– После такого вступления хочется вызвать охрану…
– Да ладно. По вам видно: на двоих, таких как я, здоровья хватит.
– Не обделен, твоя правда. Крепкие были родители.
– Угу! Из вас такой же работник прокуратуры, как из меня – балерина. Кто вы на самом деле, Павел Андреевич?
– У-у-у… куда тебя понесло…
– Ответите, или, нет?
– Как бы тебе сказать… глазастый ты наш. Ну… – Нагубнов с нескрываемым интересом разглядывая арестанта, выдержал длинную паузу… – Скажем так – угадал…
– Штанишки, по жизни, не иначе, с лампасиками. Как у друзей, помните?
– Есть и такое галифе в шкафчике, что уж тут увиливать. Государству – оно виднее! У него, поди, вон – голов сколько. Ценит…
– Так всё же… Зачем спектакль?
– Какие ты вопросы неудобные задаешь, Деркулов. Не знаю, как тебе отвечать… Ты ведь педагогический заканчивал, так?
– Да…
– Ну, дык! Отлично! Считай – мы с тобой – коллеги. И давай – сменим тему.
– Ага… Щаз! Самое интересное только начинается… Можно с "коллеги" – поподробнее?
– Ды ты просто оракул, Деркулов. Конечно же – нельзя!
– А все-таки?
– Любопытство порок, дорогой. Иногда, летальный.
– Да мне уже – как-то…
– Ладно. Последняя попытка… Скажем, так. Возможно, что твое понимание психологии полевого командира, совсем скоро поможет твоим же соратникам и всем остальным. М-м-м… – полковник пожевал губами… – Заинтересованным сторонам.
– Да-да, я слышал… – задержанный скроил насмешливое выражение лица… – Поход на Варшаву и "наши танки дойдут до Брюсселя".
– Ничего смешного. Партизанская война, как показывают последние десятилетия, очень мощное средство борьбы. Надо лишь знать – азы и нюансы современности… – Нагубнов наклонился над столом… – понимаешь?
– В общем – да.
– Прекрасно. Ты, сам-то, как думаешь – не наступите на свои же грабли? У украинцев неплохие партизанские традиции?
– Если срастется, и Кравец двинет войска, то он пойдет не народ покорять и не страну объединять. Он пойдет получить по векселю… И окры – заплатят. За всё!
***
У палатки, раскинутого меж поселком Великий Лог и мостом через Медвежью, лагеря стоит Дёмин джип. Чуть дальше, на дороге, две БМП Стасовой охраны. Сам он, встряхивая мокрыми волосами, увлеченно обсасывает перья вяленой красноперки. Разговариваем не первый час, наливая под "Марусин поясок", добиваем третью двухлитровку светлого, но друг – упорно не сдается…
– Вот, ты, Кирьян умеешь мозги полоскать. Дался тебе этот ублюдок?!
– Кто кому и куда давал вопрос несущественный. Ты же, брат, дипломат у нас, политик, ётать… Твоя профессия – договариваться. Вот и договорись со мной. Нормальная сделка: ты мне – Адамчика, я тебе – "знамя".
– Да, конечно… Нормальная! Одни разговоры… Ты даже не намекнул, что у тебя за проект.
– Не доверяешь профессионализму старого приятеля?
– Причем тут – доверяешь? Все поменялось за год. Кроме того, это вовсе не просто – достать Пшевлоцького. Он, судя по всему, живет на два дома – курсирует меж Львовом и Краковым. И, потом, представь какой крик поднимется, если ты его грохнешь!
– Ты заплачь еще…
– Иди в жопу! Рано или поздно я тебе подарю эту суку – в ошейнике и на строгом поводке, только сейчас – не доёбуйся!
– Я?! Да ни в коем случае! Просто сделку предлагал. Не хочешь – как знаешь – как лучше хотел…
– Вот ты упрямый, засранец! Больше поговорить не о чем? Прицепился! На кой тебе дался этот пиздастрадалец? Что – самая актуальная тема – на сегодня?!
– Ни в коем разе… Стас, не обижайся, но просто хочется подвести дебит-кредит большого куска жизни. – Я перевел взгляд на своих, сидящих у бережка, пацанов. – Посмотри, брат. Вон – восемь ребят. Все – что осталось от отряда. Еще столько же по госпиталям. Пол сотни – в сердце лежат… Мне – просто?!
– Дружище! Я все понимаю… Кроме одного – зачем эта упёртость?
– Извини, Стасище, это ты упираешься! Что тебе стоит – дать команду? Даже, если, сам не в силах – то, наверняка, знаешь, кто может его достать. Отдай мне этот долг и все – я навеки твоя.
– Я теперь понимаю, почему тебя ищут все спецслужбы мира…
Так и закончили, в общем-то – ничем. Окончательно не договорились. Стасово: "Я подумаю…" – может означать всё, что угодно, от: "Лады, брат, уболтал!" – до традиционного: "Пошел в жопу, Кирьян"…
Через три дня приехал Демьяненко. Поел, искупался, попил пива и лишь часа через два отозвал меня в сторонку.
– Пойдем, потрендим в машине.
Сказал с выражением, понятно, что – не про баб разговор намечается.
Лезть в раскаленную машину желания никакого.
– Гридницкий! Забирай мужиков и валите, погуляйте. Смотайтесь, Саламу тормозок отбарабаньте. Никольского – проведайте. И Антошу прихвати, хватит плескаться… – когда мои отошли от палатки, развернулся к Дёме: – Выкладывай, что у тебя?
Валера показал глазами: "Сейчас" – сходил в Тойоту и приволок оттуда большую желтую бандероль из толстой вощеной бумаги.
– Кирилл, здесь – документы, деньги, билеты и, самое главное, инструкция. Её, прочти, запомни и верни. Прямо сейчас. Это не сложно…
Действительно. Два пароля, адреса и места встречи.
– Дёмыч! Уверен: из меня получится классный шпиьон!
– Ничего смешного. Запоминай. Раз облажаешься – считай, закончили всю операцию. Второй попытки не будет. Лоханешься у поляков – можешь смело удавиться на носке. Никто спасать не станет. Это – понятно?
– Да, да… не грузи, не с дебилом общаешься.
– На всякий случай… Есть вещи, которые обязаны быть произнесены вслух. Следующее… Завтра за тобой приедет человек. Он будет сопровождать тебя через Россию и Белоруссию. Посадит на поезд до Кракова. На чем его миссия окончена. Если ты в указанное время не возвращаешься в Минск – мы о тебе забываем. Выкручивайся потом сам.
– Яволь…
– Если есть, что из личного сохранить – давай сюда, прямо сейчас.
Я задумался… Действительно, а что у меня накоплено за год войны?
Несколько отправленных Алёне фотографий и чуток денег? Стальная десертная ложка во внутреннем кармашке разгрузки? Подаренный Ильясом трофейный пистолет, который всю войну провалялся по машинам? Автомат, броник, каска, очередные стоптанные ботинки? Кем-то презентованный тельник, который я ни разу не одевал и, из принципа, не одену? Что осталось у меня от этой войны, кроме шрамов и разорванного сердца?
Встал, полез в рюкзак…
– Держи, Дёма… Это – Юрин подарок. Больше нечего хранить. Только я тебя попрошу – обязательно сбереги.
Валерка – понял… Внимательно посмотрел на склепанные из офицерского ремня и старой кобуры ножны, со знанием дела провел ладонью по дереву и латуни оковки рукояти и бережно положил нож за пазуху…
– Сохраню. Будь спок… Удачи тебе, Аркадьич. Отдай долг сердца. Оно того – стоит.
***
На привокзальном табло Центрального Краковского железнодорожного вокзала высветилось "пятнадцать пятьдесят пять". За окном кавярни [158]взад-вперед, тарахтя по плитке мостовой сумками на колесиках, торопятся люди. С самого детства ненавижу вокзалы. Всегда на них суетливо как-то. Нервно, сутолочно, бестолково… Видимо от детских страхов отложилось: потеряться, или быть украденным цыганами. Проклятый фрейдизм, всю жизнь испоганил… Лишь вывеска на противоположной стенке угла основательностью контрастной надписи "pl. Kolejowy" внушает какое-то постоянство. Хотя… какое от неё может быть постоянство? Колея, это тоже – дорога…До контакта еще пять минут. Сижу второй час. Хорошо, что есть зал "для палёнцых" [159]– а то бы не набегался на улицу.
Неудобно как-то сидеть с пустой чашкой. Требовательно поднимаю глаза… Местные половые хорошо знают и русский, и украинский и еще, наверное, чёртову уйму языков. В дороге ломал голову – думал, на каком говорить? Вдруг лоханусь и ляпну что-нибудь, вроде "останивки" [160]. Немой на оба полушария сопровождающий, ответил на мой вопрос просто: "Не еби мозги. Говори по-русски. С Минской пропиской, это – нормально".
Прав на все сто… Таможенник, лениво глянув в паспорт, шлепнул штамп, не задавая лишних вопросов. Сами поляки приветливы и улыбчивы. Все, с кем вступал в разговор, свободно изъясняются с ненавязчивым акцентом. Ни следа и ни намека на так разукрашенные в прессе исторические фобии и национальную ненависть. Как же теперь быть с демонизацией русских, а особенно их заплечных дел мастеров из Донбассярии? И что же вы, добросердечные паны, тогда у нас вытворяете? Или, как обычно: народ и государство так до сих пор и не познакомились – друг с дружкой: народ и партия опять – не едины?!
Подошел вежливый мальчик…
– Еще один чай, пожалуйста. И… – вспоминая слово из вызубренного разговорника на мгновение притормозив… – Пепельничку [161], если можно.
Официант грациозным движением иллюзиониста выудил из-под передвижного столика чистую пепельницу, ловко ими колдонул, накрыв полную – чистой и, в одно движение, поменял их местами. Хорошая дрессура! Прямо как в довоенной ресторации… Хотя да – война-то у нас. Им что с того?
Без одной минуты четыре дверь раскрылась и в невысокий зал заведения вошла проститутка. Спутать – сложно… Обтягивающие черные лосины, лаковые ботфорты до середины бедер, топик с трудом закрывающий низ сисек и легкая курточка, в жанре "любимый трофей махараджи". На голове – нечто невообразимое.
Ни секунды не сомневаясь, дива уверенной походкой терминатора направилась прямо ко мне. Как ты не вовремя, деточка…
– Приветик! Закажи мне стопку водки, дорогой, кофе… – не давая мне открыть рот, она, снимая куртку и основательно усаживаясь поудобнее, продолжала тарахтеть: – И пачку Красных Галуа… Рассчитайся и – вали отсюда!
Я, откровенно растерялся, от такого напора.
– Чего смотришь? Тебя ждут… За этим углом, на стоянке. Белый бусик…
Положил на стол сто злотых, подцепил свой баул и, молча, не прощаясь, вышел на улицу. Гуляй, красавочка – на все…
Машин оказалось больше, чем можно было ожидать. Белых микроавтобусов стоит три штуки, если считать с "кенгуренком" [162]. Женщина, кто ее знает? Поскольку у транзита [163]еще и голубая полоса, то его – не считаю. Распечатав вторую за день желтую пачку, двинул к всенародной вагине [164].
Угадал… Не дожидаясь стука в окно, дверь салона отъехала влево и в тонированном нутре показалась, наша – на всю голову, рожа. Какие тут пароли, тут кирпич – нужен…
– Куда подвезти, земеля?
– В Тамбов. На экскурсию.
– Заходи…
Внутри буса сидели трое – один в салоне, напротив меня, второй – подле водителя. Сразу, без промедления, тронулись.
– Здравствуйте, Кирилл Аркадьевич. Как доехали?
– Давайте без ритуалов…
– Давайте… Я – Степан. Старший группы. Впереди – Тихон. За рулем – Прохор.
– Вы, прямо, как из сказки… Три молодца из ларца… – перебил я.
Встречающий, спокойно, не подав виду, проглотил и продолжил:
– Я… – он ткнул в себя большим пальцем правой руки… – Командую акцией. Все, включая вас, беспрекословно мне подчиняются. Один самовольный вздох, и я везу вас назад к вокзалу. Все вопросы решаем сейчас, потом – без разговоров.
Несмотря на люмпенское обличье, в мужике чувствовалась жесткая профессиональная хватка. Его подручные, даже не шелохнув головами, беззвучно плыли меж мелькающей рекламы впереди.
– Хорошо. Понял. Вопрос первый – когда? Вопрос второй – как? Вопрос третий – моя роль? Больше вопросов – не имею.
– Очень хорошо! Первое – сегодня вечером. Второе – увидите. Третье – зритель.
Всем своим видом парень демонстрировал, что пререканий и споров не будет. Ну да ладно. Хоть так…
– Принято, командир. Можно на – "ты".
Степан, удовлетворенно кивнув, развернулся к водителю:
– Прохор! На Юлиана Фалата.
В последние годы жизни я научился ждать. Видимо, с возрастом приходит. Раньше мог пройтись пяток остановок, лишь бы не дожидаться своего троллейбуса. Сейчас как-то всё во мне устаканилось. Мое окружение тоже, подобно кызылкумским карагачам, только ветками шелестит.
В машине накурено до дымовой завесы. Заклеенные темной пленкой окна плотно закрыты, и лишь люк в крыше доносит ветерок. Хорошо, что день пасмурный, а то бы спеклись.
Степан периодически перекидывается парой слов по мобиле. Собеседников, судя по темам, несколько, но разговоры явно связаны с сегодняшним движняком. Насколько я понял, пасут моего Адамчика.
К десяти вечера старший оживился:
– Везучий ты, Деркулов. Клиент решил сделать тебе дорогой подарок: к празднику Войска Польского – смыть своей голубой кровью твой позор…
Через пять минут, мигнув два раза в стекло задней двери, мимо нас, проехала легковушка. Прохор, не дожидаясь команды, выкрутил руль и переехав на соседнюю улицу, встал на стоянке напротив кафетерия. Вышли втроем. Быстро завернули за угол и выскочили во двор высотной многоэтажки. Да что же, пановэ, у вас тут так светло ночью: а электроэнергию – экономить?!
– Не суетись, Аркадьевич. И не горбься! Тебя никто не узнает. Даже твой приятель. Вон он, кстати…
Сердце бумкнуло и предательски замерло. Впереди, с противоположной стороны, из тормознувшего посреди двора такси вылезал подтянутый товарищ средних лет. Джинсы, куртка, футболка, кроссовки. На глазах поблескивают стекла очков. В руке большой пакет. Нормальный с виду мужчина. Лица издалека не разглядеть, но я все равно его не узнаю. Их там два десятка было в Червонопоповке. Репортеров! Знать бы заранее…
Мы быстрее – с форой метров в тридцать зашли в неохраняемый подъезд. Тихон знал код замка. Кто бы сомневался! Встали у лифта. Мои сопровождающие еще с улицы, как-то незаметно и естественно, затарахтели на польском. Причем – быстро так. Мои познания, конечно, на уровне плинтуса, но, тем не менее, насколько я понял, у них шел разговор о каких-то производственных непонятках с профсоюзами и оплатой труда. Типа, два портовых работяги с металлургического комбината на работе не натренделись.
Когда за Адамчиком хлопнула входная дверь, один из наших нажал кнопку вызова лифта. На площадку поднялся Пшевлоцький. Да что у меня с сердцем! Еще, чего доброго, он услышит, как оно – колотится…
Это Адам, сто процентов! С ударением на первой букве… Фотографий видел с десяток. И в новостях… Аккуратные, стильные очки в изящной, тонкой оправе. Немного крючковатый нос. Гладко выбритые щеки с двумя глубокими складками у губ. Ухоженные волосы непонятного цвета. Вроде, даже подкрашенные. Он, если я не путаю, раньше седоват был, а сейчас – светлый шатен. Дорогим парфюмом ощутимо потянуло. Одет стильно и в тон. На вид: преуспевающий, чуток молодящийся, уверенный в себе мужик лет так пятидесяти.
Скосив глаз – глянул в пакет: вино и, кажется, фрукты. Точно, яблоки. Сквозь полупрозрачный полиэтилен пятнится рыжими дырами уголок сырной головы. Сверху, заваренный в пленку, супермаркетовский виноград. Гурман, твою мать…
Ну, когда приедет этот конченый лифт?!
Приехал. Остановился. Словно дверь в операционную, распахнулись створки. Степан прерывает болтовню и поворачивается к Пшевлоцькому:
– Яки ест пана пентро [165]?
Тот, помедлив неуловимое мгновение, спокойно отвечает:
– Усмы [166].
Старший группы, поворачиваясь боком, уступает дорогу:
– Прошэ [167]!
Клиент шагает в сияющую зеркалами могилу. Тихон, двинувшись следом, вытаскивает из кармана небольшой цилиндрик и несильно, но быстро, обогнув клиента рукой, тыкает черной, похожей на фонарик, трубочкой в область солнечного сплетения. Журналиста мгновенно отшвыривает на боковую стенку. Тут же вибрирующе хрустит электрошокер Степана. Пшевлоцький, закатив глаза за съехавшими на бок очками, тряпичной куклой складывается по частям в углу лифтовой кабины. Я тупо стою у двери.
Упавшее было тело моментально подхватывают и сажают на задницу. Тихон, кошкой, выскакивает на площадку и, засунув руку за обшлаг, замирает. Степан расправляет Адамчику одежду, лезет к себе за пазуху, достает до боли знакомую эфку, вытаскивает чеку и надевает ее на указательный палец правой руки журналиста. Саму гранату, не отпуская чеки, зажимает Пшевлоцькому в сложенную "ковшиком" левую кисть и, вместе с рукой, засовывает в боковой карман джинсовой куртки. Оборачивается, смотрит на меня, выпрямляется и, сипящим шепотом, словно последнюю горячую новость, сообщает:
– Он левша! – затем несильно стукает сидящего на полу по руке и, услышав резкий, характерный щелчок, делает шаг назад из лифтовой кабины, успев, на прощание, нажать кнопку двенадцатого этажа.
– Быстро, но без спешки! – подхватив, неожиданно крепкой рукой за локоть, он тянет меня на улицу.
Два раза просить не пришлось. Включив внутренний счетчик, я двинулся вслед за Тихоном.
На пятой секунде, уже у выхода двора, я встал…
– Что за хрень?!
Степан, зарычав на ходу, не останавливаясь, вновь подцепил меня своей стальной клешней…
– Не знал, что ты такая нетерплячка!
Выходя за угол, услышали глухой и низкий удар. Сели в машину, поехали…
Через три часа, успев покрыть сто десять километров трассы, запали в уютном баре курорта Закопане. Прохор и Тихон, молча гоняли в бильярд. Мы со Степаном потягивали в углу пиво. Вяленой рыбы здесь не было, зато всяких соленых даров моря в пакетиках за дурные деньги – завались. Но, по любому, лучше, чем в полицейском участке. Старший группы читает мне лекцию по прикладному терроризму…
– Если, знаючи, с умом, покопаться, в стандартном запале, то он сработает через десять секунд: тридцать метров, а это уровень десятого этажа, учитывая что лифт, после последнего ремонта, ползает со скоростью три метра в секунду, ровно. Рубишь, Кирилл? Чувак зашел в лифт, подумал, поставил пакет на пол, сел, вытащил чеку – на шестом этаже! зажмурился и, сложившись пополам, прижал гранату к пузу. На десятом Ф-1 порвала его на куски. Лифт не останавливался – электроника подтвердит: вошел на первом – подорвался на десятом… Нет. На одиннадцатом! Остановок и попутчиков – не было.
– Понятно, Степаныч… Не пережила, краса и гордость независимой либерастической журналистики, нанесенную подонками москалями – тяжелую душевную травму.
– Нечего ржать – послушай, что ящик говорит… – он указал подбородком на монотонно бубнящий над стойкой телевизор. Там, и вправду, все время мелькали портреты и хроника с Пшевлоцьким. Несколько раз, рядом с его фамилией, прозвучало уже выученное мною "samobcjstwo" [168]. Это вы пока предполагаете, обвинений в убийстве пока больше. Посмотрим, что вы после многочисленных экспертиз запоете… Кранты: всей свободной и прогрессивной прессе на две недели – мозговая косточка.
– Степан. Долго готовились?
– Да нет. Неделю на всё про всё. Он-то публичный пацан, на виду все время… и без охраны! – неожиданно улыбнувшись добавил он.
Странно… Я не чувствовал никакой радости, столь предвкушаемого мстительного удовлетворения. На моих глазах быстро и грамотно, не забрызгав манжет, замочили паскуду, ради которой я откровенно шантажировал Президента Республики, и крови которой жаждал год, и… ничего! Даже какие-то кошки соболезнования на душе шкребут. Такой вежливый, чистенький, правильный дядечка. Радостно летел куда-то и, тут, на тебе – гранату в брюхо. Может к жене, детям – торопился…
– Это его дом?
– Да нет. Он, на постоянке во Львове обитает. Здесь, по отелям, обычно. На Фалата он снимает квартиру своему мальчику. Вот, решил наведаться, по заведенному…
– Сын?
– Ты чё, Кирилл? – он удивленно посмотрел мне в глаза и, видимо, увидев в них полное непонимание, вдруг захохотал на весь зал погребка! – Какой сын, братишка?! Говорю тебе "мальчик", понимаешь?! Такой розовый: губки бантиком – жопка пуговицей. Твой Пшевлоцький – альт. Причем альт известный…
– Альт???
– Вот ты даешь, Кирилл?! Как ты поехал на операцию – ничего не зная о клиенте?!
– Не гони на меня… Он, что – пидар?!
– Что за выражения, братишка?! Прямо, как в кабаке, чес-слово! Нет такого слова в современном политкорректном мире. Так только неандерталец, типа тебя, может ляпнуть. Те, кого ты по гомофобски привык обзывать педерастами, теперь – "альты", от уважительного к соотечественникам понятия "граждане альтернативного сексуального выбора"… – мой новый приятель откровенно развлекался… – Вы все там, у себя в Республике, такие дремучие?
– Знаешь, Стёпа, или, как там тебя на самом деле… Весь мир, наверное, именно такой, лишь потому, что с некоторых пор вдруг стало принято фашистов называть – патриотами, а пидарасов – альтами.
***
Выползя из осточертевшего вагона в славном Ростове-на-Дону, я тепло попрощался с моим провожатым.
– Подвезти до пограничного перехода?
– Да, нет, брат, спасибо… Еще хочу своих повидать.
– Удачи вам, Деркулов.
– Вам спасибо, Игорь.
Подождал пока он сядет в такси.
Ну, вот… Пора и мне долги отдавать.
Отошел в тень, вытащил телефон и набрал номер. На втором гудке ответил незнакомый женский голос:
– Слушаю?
Неуловимый акцент выдавал в ней иностранку. Он, что – жену сюда приволок?
– Добрый день.
– Добрый…
– Я могу услышать Душана Бреговича?
– Да-а… Кто вы?
– Его старый приятель из Малороссии. Меня зовут Кирилл Аркадьевич. Он – знает.
Буквально через несколько секунд в трубе раздался знакомый прокуренный баритон.
– Это ты, Дракулич?
– Да, брат, привет!
– Привет! Откуда ты?
– Линия чистая?
Душан на миг подвис…
– Не знаю…
– В двух шагах от твоего офиса. Надо встретиться. Только – никого не зови и никому ничего не сообщай. Особенно в редакцию. Понял?!
– Нет проблема! Где, скажи?
– Сам назначай! Лишь бы таксист – нашел да никто нам не мешал.
– Помнишь, друг, где мы, ты последний раз когда был, говорили тут?
Ух ты! Конспиратор, дери тебя за ногу!
– Да, конечно, Душан – годится. Время?
– Мне десять минут надо.
– Я успею раньше…
Он выглядел, как и прежде – сухопарый, загорелый и откровенно заграничный мужик лет за тридцать, с хвостиком. Белые парусиновые штаны, такая же вымятая белая джинса распахнутой рубашки. Безпонтовая майка и мокасины на босу ногу. У нас так только гламурные студенты ходят. Если бы не ломающий нос, рваный шрам через всю морду – просто играющий зайчик с обложки.
Обнялись. Сели за угловой столик.
Под тенистым навесом пусто. Пульсирующую в мозжечке кислоту, по моей ненавязчивой просьбе, сменили на протяжный черный блюзняк. В высоких, покрытых стекающим струйками прозрачного бисера, бокалах – принесли ледяное пиво. Жизнь…
Душан запарился, видно впопыхах летел. На улице солнце, в преддверии неминуемого осеннего поражения, изливает последнюю ярость. В тенечке, под затянутым диким виноградом тентом, терпимо. Сейчас еще охладимся литром-двумя внутрибрюшного – совсем хорошо станет…
– Ну, как, Душан?
Приятель поставил на стол уполовиненный "для старта" бокал…
– Лучше, чем ебаться!
– Ха! Запомнил…
– Как твои дела, Кирилл?
– Нормально, брат… ты – как. Жену, смотрю, привез…
– Про какую ты по счету говоришь? – открыто улыбнулся серб.
– Ладно, Душан. Давай про дело.
– Давай!
– Ты здесь иностранных журналистов много знаешь?
– Все.
– Можешь незаметно организовать сходняк в указанном мною времени и месте так, чтобы в этот же день информация пошла по мировым СМИ?
– Могу собрать. Волна пойдет по информационному поводу смотря. Если.
– Повод нормальный, Душан, не волнуйся… Добровольная сдача Деркулова.
Специальный корреспондент Белградской "Политики" аккуратно поставил стакан на пробковый пятачок подставки и, подняв полные смятения, карие глаза, спросил:
– Что ты говоришь?
День вошел в пик. Появилось еще несколько посетителей. Блюз, по многочисленным просьбам и так изнывающих от зноя трудящихся, сменили на нейтральный джаз. Учитывая цвет купюры, которую получил от меня бармен, можно надеяться, что зажигательной попсы и лагерного шансона сегодня в программе уже не намечается.
С Душаном, сложнее…
– Тебя казнят, друг.
– И правильно сделают. Так и надо! Причем дважды… Сначала – расстрелять, потом – повесить…
– Не понимаю!
– Просто. Смотри… Нам, Восточной Малороссии, нужен мученик… Икона! Не просто очередной разорванный под бомбежками, или насмерть забитый в лагере для перемещенных, а жертва международного произвола. Масштаб, понимаешь? – Серб неудовлетворенно скривил изуродованное лицо… – Давай, начистоту, Душан. Деркулов сейчас прославленный полевой командир. Живая легенда Республики. И… объявленный в международный розыск, всемирно известный военный преступник. Палач и мясник. Имидж, как тебе известно, это – всё. С обеих сторон фронта у меня слава – ещё поискать. Казнив меня, они создадут икону. Знамя борьбы. И, заметь, не только в Конфедерации, а везде, где ковровым налетом проехались национальные интересы Пендосии. Про Югославию, например, рассказывать?
Спецкор мрачно улыбнулся:
– У нас многие сидят в Гааге. Слободан умер в тюрьме. И что? Он не икона. Его сколько, до сих пор проклинают?
– Все клянут?
– Нет. Не все, конечно…
– Он ответил за свои ошибки! У кого их – нет? По полной программе ответил… Я же хочу – ответить за свои. Это – вторая причина…
– Ты солдат. Ты приказы выполнял. Ты не командовал!
– Командовал… До ста бойцов было в подчинении. Отдавал приказы и сам убивал… Да какая разница, брат! Ни о том речь… Заповедь – кто отменял? На тот свет я поволоку обиды на свидомитов [169]? – внимательно слушающий серб раздраженно развел руками… – Пойми, Душан, каждый творит в своей жизни, что пожелает, но и обязанности ответить за содеянное никто не снимал. Я хочу – ответить… Конечно, и рассказать фашикам все, что у меня поднакопилось… Но и уплатить за свершенное – тоже.
– Ты странный всегда был и есть. Тебя трудно понимать. Посмотри. Люди живут. Радуются. Жены, дети, друзья. Почему твоя жизнь – кровь и война? Пройдет, кончится, как у нас, надо жить будет. Ты сам нашел свою войну. Сам на нее приехал. Сам продолжаешь. Сам хочешь погибнуть. Ты себя убиваешь! Не фаши. Ты!
– Все сложнее, Душан. Мир изменился. Мы вынуждены это признать. Полностью сменились жизненные приоритеты. У людей теперь новая вера, новое Евангелие: "Возьми от жизни все"!
– Нет, Деркулов! Они устали от великих идей, забирающих миллионы их жизней! Они не хотят умирать за чужие теории. За чужие идеи! Какое дерьмо – умирать за чужие интересы! – на нас стали оборачиваться…
– Не кричи, а то съемочную группу привезти не успеешь.
Мой приятель раздраженно допил бокал и жестом показал вертлявой официанточке: "Повторить"!
– Мир, к сожалению, сложней, дружище Душан. Сказав "а", ты неминуемо вынужден сказать "бэ", потом "вэ" и – далее по списку, пока алфавит не кончится. Невозможно, после буквы "а" подставить, например, "дабл-ю", или "зет". Так и в жизни… Сказав самому себе: "Беру от жизни всё!" – человек, словно, заключает сделку с Сатаной. Теперь он весь погружается в тварный мир и, понятно, вынужден отринуть от себя мир горний. Можно, конечно, попытаться совместить полезное с приятным, но тогда всё происходит по пословице про "рыбку съесть". Лишь три пути ведут к соприкосновению с духовным: истинная вера, познание и творчество. Избравший наслаждения мира, автоматически вынужден отринуть от себя все базовые составляющие религии, науки и культуры. Какой может быть пост, принятие святых таинств и упокоение в воцерковленной жизни у сражающегося за канонизированное на глянцевых страницах благополучие?! Все, что мешает успеху – тормоз! От них надо отказаться! Срочно!!! И… на помойку летят – достоинство, благородство, справедливость. Вспомни их пословицу: "Зачем бедному – гордость"? Да ладно… Ты видел когда нибудь кормящихся у суки щенков.
Мой журналист перекосив брови, на миг, задумался:
– Конечно…
– Какой там самый крепкий, сильный и здоровый?
– …?
– Тот, кто, всех расталкивая, по головам лезет к мамкиной титьке! Какой же еще!!! Что ты тормозишь, ей богу! Никто ничего нового не придумал. В жизни – именно так. Если хочешь добиться благополучия – то вынужден идти по головам. Во вселенской церкви "Взять от жизни всё" – сумасшедшая конкуренция, однако…
– Да… Принесу вам не мир, но меч. Так кажется…
– Так. Все это было и раньше. Помнишь, как ранее, в идейные годы, клеймили мещанство и обывательскую психологию? Посмотри на хохлов и нынешние результаты их исконной жадности и фундаментального похуизма! Да что народ… Замечал, почему многие бабы к середине жизни превращаются в мутноглазых, тупорылых коров?
– Что?
– Да просто! Вот она – девочка, ласточка… оглянуться не успел, а рядом тупой, жирный пингвин. Но недоумение – это только, когда глаза, например, любовью зашорены и ты продолжаешь в этой твари любить всю ту же невинную девчушку твоей молодости. На самом деле, перечисленное мною – один и тот же процесс. Женщина, как робот, запрограммирована природой на материнство, на сохранение очага. Все остальное – побоку! Как только у нее появляется этот объект сохранения – тут же включается программа. И вот – але! барабанная дробь! и… волшебная метаморфоза – в мусорную корзину летят навязанные всей мировой культурой ограничения и условности, и перед нами предстает лишь самка, готовая, за место в маршрутке для своего великовозрастного оболтуса, вцепиться любому в зенки; или только потому, что ее дома, лёжа на диване, ждет некормленый, воняющий потом, безмозглый импотент – прущая без очереди, напролом, дурная бабища.
– Не все про таких…
– Понятно! Вот, послушай… Помню, года за три до войны, был со мной случай. Вот тогда – скальпелем по глазам – увидел истину. Наяву, как рентгеном, заглянул в саму суть проблемы… Поехали мы с одним приятелем-юристом – деньги получить в банке. Его отделение находилось в торговом комплексе "Дом Одежды". Советская! Ты должен помнить эту улицу. Три шага до "Перника" и "России". Центровее только площадь Героев Великой Отечественной Войны, через одну остановку. Выходим из маршрутки. Замечаю, присевшую на корточки в углу остановки, девочку лет около двадцати. Сидит, дубленку запахнула, болтает по мобилке. Ну, мало ли их – говоруний – скользнул взглядом да пошел. Единственное, из-за чего приметил, слишком уж низкая посадка. Сидя так – ноги затекают. Выходим минут через пять. Адвокат – уезжает. Я жду свой "сто тридцать второй" маршрут "А". Поворачиваю башку. Сидит на том же месте, но уже не трендит по телефону, а в сумке вошкается. Метров пять до нее. Вдруг, боковым, примечаю, что она вытаскивает влажные салфетки – достает по одной штуке и лезет ими сбоку стенки короба остановки – под жопу. Дубленка все закрывает, ничего не видно, но понятно ведь! Думал – обоссалась девка. Какой!!! Встает, заправляется и молча уходит. На земле куча желтой полужидкой дрисни. Понимаешь, брат?! Она просто села посрать – в центре города! Придавило девочку неожиданно. Для отвода глаз – болтала по телефону. Подтерлась, встала и пошла, как ни в чем ни бывало. Вот и всё… Да и правильно, как они говорят: "Что естественно, то не безобразно". Про потрахаться, среди бела дня, или – за щеку – прям на площадке дискотеки, я уже и не говорю – в порядке вещей… Плоды продвинутой цивилизации, так сказать. Брать – так всё, везде и сразу! И одна икона – зеркало! Вот и все секреты, брат. Да и всегда так было…
– Больше стало, друг, сейчас.
– Да. Больше, Душан. Теперь, на танковых гусеницах нам везут эту программу сразу для всех наших народов. Юниверсал-пикчерс-презентс-нах! "Бери от жизни всё" – это механизм порабощения нового века. Еще чуть-чуть, и штыки уже не понадобятся: как только в мобильники вмонтируют компьютер, телефон станет показывать кино и ТВ в реал-тайме да сравняется по цене с блоком сигарет – тогда обойдутся вообще без армий. К пиву, что даже и не пиво теперь, а какая-то сбивающая шары слабоалкоголка, уже всех приучили, как к норме, даже детей. Проповедники всех мастей уже давно у нас – стадами пасутся. Да и вообще… Нищая страна, в которой земными богами являются охмелевшие от вседозволенности чинуши и достигшие вершин потребительского рая мелкие лавочники, в то время, как ведущие журналисты областного масштаба прозябают, в лучшем случае, на триста баксов в месяц – обречена, по определению. Войны теперь ведут не полководцы – то хохлы поторопились – а те, кто на общественное мнение влияет. Не долго осталось ждать… Вэлком в эпоху модернизированного неоколониализма. Пендосы, на своем большом острове, по-прежнему рулят туземцами… И горе побежденным! Вот он – новый Рим…
– И ты решил теперь сдаться? Вместо борьбы?!
– Нет, Душан! Нет!!! Я решил лишить их самой сути этой битвы. Главного приза – ради чего, их кукловодами, всё и затеяно… Решил спасти свою бессмертную душу.
***
На безразмерной площади меж взлетно-посадочных полос международного аэропорта несколькими малыми группками стояли люди в военной форме. Среди них, своей непохожестью, немонтируемостью в окружающую обстановку, выделялся закованный в наручники средних лет мужчина в потрепанном солдатском бушлате. Короткий ежик припорошенных сединой волос теребил влажный, ознобистый утренний ветерок. Он, не говоря ни слова, смотрел вдаль. Неподалеку выруливал сияющий полированным зеркалом брюха самолет.
Стоящий рядом офицер, с любопытством вглядываясь в арестованного, спросил:
– О чем вы сейчас думаете, Деркулов?
Мужчина перевел, вернувшийся в действительность, взгляд и спокойно ответил:
– О дверях милосердия нам отверзаемых…
Второй, судя по погонам – старший по званию, спросил у напарника:
– Co on przemawia [170]?
– Ja nie rozumiej. To jest pomylonym slowami [171].
Ветер, заворачия кольцами промозглую морось, теребил, неподалеку, висящие на флагштоке государственные флаги. На бетоне, лежали бескрайние лужи. Ночью шел дождь.
Весна 2005 – лето 2007 г.
Город Луганск.