Идеологом либеральной демократии в конце 1980-х годов стал Фрэнсис Фукуяма, выступивший в 1989 г. в журнале «Национальный интерес» со статьёй «Конец истории», которая затем вылилась в книгу «Конец истории и последний человек», опубликованную в РФ в 2003 г. Самое парадоксальное заключалось в том, что в США в это время уже многие ощутили все пороки «потерянного поколения», появившегося после постиндустриальной революции, черты которого описала упоминавшаяся мной писательница П. М. Этуотер, оно было хуже образовано, чем прежние, а также хотело всё «здесь и сейчас». Тем не менее Фукуяма, описывая процессы замены авторитарных режимов в Латинской Америке, Европе, Индокитае в 1950-1980-е годы, отметил глобальное стремление народов к демократии, сделав вывод, что на этом этапе либеральных демократий наступил «Конец Истории». Несмотря на то что его представление о них зачастую формальное, связанное с наличием выборов, партий, парламента, частной инициативы, Фукуяма выявил тенденцию, требующую осмысления.
Особый интерес в книге Фукуямы представляет его трактовка «либеральной демократии», которая рассматривается им в соответствии с философией Гегеля и Гоббса.
«Ло Гегелю, желание человека получить признание своего достоинства с самого начала истории вело его в кровавые смертельные битвы за престиж. В результате этих битв человеческое общество разделилось на класс господ, готовых рисковать своей жизнью, и класс рабов, которые уступали естественному страху смерти. Раб не признавался человеком. Но столь же ущербным было и признание, которым пользовался господин, потому что его признавали не другие господа, но рабы. Раб начинает не с того, что бросает вызов господину, а проходит долгий и мучительный процесс самообразования, сам себя учит преодолевать страх смерти и требовать принадлежащей ему по праву свободы. Демократические революции сделали рабов хозяевами самих себя и установили принципы суверенитета народа и главенства закона».
«Гегелевская трактовка значения современной либеральной демократии значительно отличается от англосаксонской трактовки, которая послужила теоретической базой либерализма в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты. В этой традиции движимое гордостью соискание признания должно быть подчинено просвещенному эгоизму (сочетание желания с разумом) и, в частности, желанию самосохранения... Главенство страха смерти — вот что приводит Гоббса к современному либеральному государству. Основой общественного договора, по Гоббсу, является соглашение, что люди взамен охраны своей жизни поступаются своей неправедной гордостью и тщеславием».
Получается, что демократия возникла как результат всеобщей агрессии гордых, тщеславных людей в тех обществах, где отстоять свои права означало оказаться в положении господина, а потерять — в положении раба. Такие процессы должны были закономерно происходить в тех странах, где климатические условия благоприятны для жизни, и за их территории идёт наиболее острая борьба разных этносов, племён и людей. На Западе, где люди жили долгое время в острой конкурентной борьбе, представления о демократии предполагают активную защиту своих прав. Например, имея самый высокий уровень жизни, швейцарцы постоянно опасаются его падения, и не только трудятся, но и денно и нощно думают, как законодательно защитить свои права на богатую жизнь для себя и детей. У них также существует система всенародного ополчения, которая проводит регулярные тренировки.
Учёт философского обоснования демократии Гегелем и Гоббсом на практике привел к тому, что коренные американцы не занимаются грязным делом, не учат чужих языков, как мигранты, а отвоевали себе право говорить на своём языке, заниматься интеллектуальной работой. «Логика современной науки может многое объяснить в нашем мире; почему мы, жители развитых демократий, работаем в офисах, а не крестьянствуем, кормясь от земли, почему являемся членами профессиональных объединений, а не племён или кланов, почему мы повинуемся власти чиновника, а не жреца, почему мы грамотны и говорим на языке, общем для нашего государства».
Недоумение многих, почему это на Западе люди все время бунтуют против власти (так понимаются иногда демонстрации), когда они богаты и у них «всё есть» (по сравнению с более бедными народами), объясняется непониманием того, что всё это люди хотят сохранить в остро конкурентной среде. Закономерно во всех странах движение за демократию начинается с богатых городов или местностей, где наиболее высокий уровень жизни, и люди ощущают постоянную угрозу конкуренции за свои блага. Они беспокоятся о том, чтобы во власти были партии, отстаивающие их интересы, их права.
Глобализм и открытые границы обострили процессы конкуренции во всех странах, и теперь уже трудно найти страну, в которой жители не ощущают конкуренции за работу, жилье, ресурсы. С этой точки зрения во множестве государств, хотят их власти этого или нет, закономерно возникает движение за либеральную демократию. Вот этот фактор, а не парламенты и партии создаёт тенденцию, выявленную Фукуямой. То есть, когда какой-то народ, этнос, меньшинство собираются превратить в раба, то они сами начинают требовать прав и создавать партии, отстаивающие именно свои интересы.
Демократии по своей природе не ценят слабых, слуг, рабов, хотя пользуются их услугами. Англичане, встретив единственное сопротивление в Индии от горных племен Непала и разбив их после сражений, пригласили именно непальцев в свою армию.
Доказывая направленность истории к либеральной демократии, Фукуяма выделяет факторы, унифицирующие политико-экономическое развитие разных стран, к которым относит: промышленность, войну, науку, рационализацию труда.
Книга начинается с постиндустриальных установок в духе Римского клуба:
«Опыт двадцатого столетия поставил под большой вопрос заявления о прогрессе на основе науки и техники, поскольку способность технического прогресса улучшать людям жизнь неотделима от параллельного морального прогресса человека. Тотальные войны двадцатого века не были бы возможны, если бы не основные достижения Промышленной революции: железо, сталь, двигатель внутреннего сгорания, самолет. У фантастического роста экономики, возможность которого создала современная наука, есть и обратная сторона, поскольку этот рост привел к серьезным повреждениям окружающей среды во многих частях света и создал вероятность глобальной экологической катастрофы».
Однако Фукуяма выступает против деиндустриализации.
«Отдельные лица и небольшие группы могут "вернуться к природе", бросив работу банкиров или риэлтеров ради жизни у озера в горах, но отказ от технологий в масштабе всего общества означал бы полную деиндустриализацию американской или европейской страны или, скажем, Японии, и её трансформацию, по сути, в бедную страну третьего мира. Более того, если останутся страны, которые не выберут деиндустриализацию, то жители деиндустриализованных стран будут иметь перед глазами постоянный пример для сравнения. Решения Бирмы после Второй мировой войны отвергнуть цель индустриализации, очень тяжело оказалось придерживаться в регионе, полном процветающих Сингапуров и Таиландов. Вообще, если не считать крыла "Фунди", движения Зелёных в Германии и некоторых других крайностей, природоохранное движение в целом признает, что наиболее реалистическим решением проблем окружающей среды было бы создание альтернативных технологий либо технологий активной защиты среды».
Также он считает важнейшим для развития всех цивилизаций роль войны.
«Возможность войны — величайшая сила, вынуждающая общества к рационализму и к созданию единообразных социальных структур в различных культурах. Любое государство, желающее сохранить свою политическую автономию, вынуждено усваивать технологии своих врагов и соперников. И более того, угроза войны заставляет государства выстраивать свои социальные системы по чертежам, наиболее выгодным для создания и внедрения технологий. Таким образом, как это ни парадоксально, постоянные войны и гонки вооружений между народами играют роль мощного унификатора»».
Взгляды Фукуямы на науку и технологии можно выразить афоризмом Курта Воннегута: «Чем бы ни занимались учёные, всё равно получается оружие». «Зулусские копья не могли противостоять британским винтовкам, какова бы ни была храбрость зулусов: владение наукой — вот причина, по которой европейцы в восемнадцатом-девятнадцатом веках покорили почти все страны, принадлежащие ныне к третьему миру, а диффузия этой науки из Европы позволяет третьему миру в двадцатом веке возвращать себе суверенитет». Он доказывает, что человечество не сможет отказаться от науки и техники даже в случае экстремальных ситуаций.
«Война может охватить все технически развитые страны, способные производить оружие массового поражения, уничтожив их заводы, лаборатории, библиотеки и университеты, уничтожая знание о том, как делать оружие столь страшной разрушительной силы. И хотя остальной мир избежит прямых последствий войны, может возникнуть такое отвращение к войне и технологической цивилизации, что многие государства добровольно отвергнут передовое оружие и породившую его науку. Уцелевшие могут решить с большей убежденностью в своей правоте, чем теперь, отказаться от политики ядерного сдерживания, которая так явно провалила задачу спасти человечество от уничтожения, и поступать более умеренно и разумно: стараться контролировать новые технологии куда более тщательно, чем это принято в современном нам мире. И даже в этих экстремальных обстоятельствах маловероятным кажется снятие тисков технологий с человеческой цивилизации и лишение наук возможности себя воспроизвести».
Конкуренция государств за ресурсы побуждает их перенимать друг у друга рациональную организацию труда. «Ли организация труда, ни бюрократии к моменту промышленной революции новыми не были, новой была только их тщательная рационализация согласно принципам экономической эффективности. Это требование рациональности накладывает единообразие на развитие индустриализованных обществ».
С «концом истории» связана концепция «последнего человека». Здесь позиции Фукуямы наиболее слабы. Он должен был доказать, что «офисный планктон», не интересующийся ни наукой, ни культурой, а только прибылью, и есть «венец истории». Неслучайно автор книги приводит характеристику Ницше, который обрисовал такого «последнего человека».
«Наиболее блестящим выразителем взглядов правых в философии был Фридрих Ницше, чьи взгляды в некоторых отношениях предвосхитил великий наблюдатель демократических обществ Алексис де Токвиль. Ницше считал, что современная Демократия есть не освобождение бывших рабов, а безоговорочная победа раба и рабского духа. Типичным гражданином либеральной демократии является "последний человек", который, будучи вышколен основателями современного либерализма, оставил гордую веру в собственное превосходящее достоинство ради комфортабельного самосохранения. Довольный Своим счастьем, неспособный ощутить какой бы то ни было стыд за неумение подняться над своими желаниями, последний человек перестает быть человеком».
В оправдание «потерянного поколения» Фукуяма объясняет, что «сама структура демократических капиталистических стран, вроде Соединенных Штатов, манит наиболее талантливые и честолюбивые натуры в бизнес, а не в политику, в армию, в университет или в церковь. В этих профессиях дух исканий привел бы их к попыткам предложить новации во внутренней или авантюры во внешней политике — с потенциально катастрофическими последствиями для гражданского устройства». Получается, что образовательная политика в постиндустриальных экономиках Запада направлена на снижение уровня агрессии, порождённой самой природой демократии.
Если в 1989 г. или даже в 2003 г., когда вышли статья и книга Фукуямы, можно было считать, что западный человек уже стал подобным описанному Ницше, то кризис 2008-2012 гг. доказал жизнеспособность на Западе либеральной демократии. В условиях глобальных финансовых катаклизмов все прогнозы о грядущем разорении Греции, Исландии, Испании, Франции, Германии кризисами неизменно разбиваются о слаженную активность профсоюзов, политических партий, движений и масс протестующего народа. И это показывает, что европейское общество демократически сильное и не состоит еще сплошь из «последних людей» по Ницше.
Понимая истоки демократии как результат «связанной агрессии», необходимо учитывать, что политика стран-проповедников либеральной демократии всегда характеризуется экспансией на чужие рынки и территории.
Фукуяма показывает, что поведение формирующихся агрессивных империй подобно гоббсовской «борьбе всех против всех» в людском обществе.
«Жажда признания, приводившая когда-то к кровавым поединкам между бойцами, логически ведёт к империализму и созданию мировой империи. Мир, построенный из либеральных демократий, должен быть куда меньше подвержен войнам, поскольку все государства взаимно признают легитимность друг друга».
Тут можно спросить, а как же тогда США за 121 год более 130 раз вторгались в 50 стран мира? Оказывается, это право «либеральной демократии»!
«За пару последних столетий накопился достаточный опыт, показывающий, что либеральные демократии не проявляют империалистического поведения по отношению друг к другу, хотя они вполне способны вести войну с государствами, которые демократиями не являются и не разделяют фундаментальных ценностей демократии. Мирное поведение демократий предполагает далее, что Соединенные Штаты и другие демократические страны имеют долговременные интересы по сохранению сферы демократии в мире и её распространению туда, куда это возможно и позволяется расчётом».
Заметьте, что слова «куда это возможно» аналогично пониманию «в страны, не имеющие более мощного оружия», а «позволяется расчётом» — «для получения прибыли при учёте рисков захвата ресурсов или территорий». Желание других стран принять «высших гостей» при этом не учитывается.
Демократии, считая себя «высшей» формой общества, могут не только осуществлять глобальную экспансию, согласно Фукуяме, но и отнимать жизнь у других людей, якобы за то, что они не признают их ценностей. Идеолог либеральной демократии при этом воспринимает ее как «высшее» общество среди «низших»: «Оно неявно принимается нами при употреблении таких слов, как "примитивное" или "развитое" , "традиционное" или "современное", в применении к различным видам человеческого общества». В поддержку этих взглядов Фукуяма ссылается на... Маркса. Попробуйте сравнить, какое общество «выше»: античное с её богатством философий, первых христиан с их борьбой за учение Христа, эпохи Возрождения с её шедеврами или американского общества 1960-х с его рок-музыкой, наркотой мистикой и компьютерами.
Так же либеральные демократии трактуют религию. «Гегель считал Французскую революцию событием, в котором христианское представление о свободном и равном обществе воплотилось на земле». Правда, в обратной форме христианству — в атеизме, осквернении храмов, вандейских войнах и убийстве не только мужчин священников, но даже женщин-монахинь. Маркс же писал, что «насилие — повивальная бабка истории».
Глобализм, являющийся современным движителем «либеральной демократии», вызывает перемещение народов, которые конкурируют не только за место и прибыль, но и за распространение веры. Демократия же признает право на заявление своих прав у разных групп общества. Значит, либо вера становится чисто культурным атрибутом, либо неизбежны масштабные религиозные конфликты.
В смысле распространения демократии на другие страны книга Фукуямы стала обоснованием глобального диктата для правящих марионеток, которым выдавали приказы о движении любой страны к «высшему» уровню цивилизации. Не случайно и Гегеля обвиняли в покровительстве диктату агрессивной прусской монархии, а Маркса — в навязывании всеобщего коммунизма за их идеи о «Конце Истории». Такую реальную политическую функцию играло его «обоснование» в философских трудах. Оно же порождало партии фанатиков, диктаторов, которые готовы были «железной рукой» вести человечество к последней «высшей» ступени развития.
В обществах, где люди каждодневно должны бороться за выживание, создавались другие формы цивилизации, в которых они не боролись друг против друга, а, наоборот, объединялись в племена, семьи, «мир», чтобы вместе противостоять стихиям, засухе, неурожаям. Они сообща пользовались землей, водой, считали зазорным эгоизм, агрессию и тщеславие. Самой трудной проблемой для народа в этом случае было найти оптимальную форму организации, когда крупные разросшиеся города попадают уже под стандарты правления западной демократии, а регионы нуждаются в патернализме. Эти цивилизации ничуть не «ниже» той, которая была предречена в «конце Истории».
Всё это проигнорировала власть посткоммунистических республик, ринувшаяся реформировать экономику по чужим рецептам, положившись на рекламные картинки процветающих западных демократий.
Возникла совершенно абсурдная картина с точки зрения демократии по Гегелю: бывший признаваемый господин, т. е. СССР, оставил после себя множество «независимых», добровольно признающих какую-то свою давнюю прошлую вину «учеников», которые униженно попросили других господ «научить» их, как стать либеральными демократиями, то есть войти равноправно в круг господ!
Дальнейшее развитие событий показало, что демократии никого нельзя научить по книгам и с помощью советников. Понимая, что унифицирует цивилизации, советники от либеральных демократий, наоборот, потребовали от «учеников» действий по ликвидации науки, военных технологий, рациональной организации труда, чтобы «опустить» к низшим уровням прежде непокорные народы.
Наше понимание демократии только начинается, причём стереотипы прошлого столь устойчивы, что русские люди даже за рубежом не пользуются, как другие меньшинства, благами и возможностями демократии.
Например, правозащита — не исключительное средство, а образ жизни любой нации и тем более меньшинства на Западе. За исключением. русских! Все, кто был за рубежом, отмечают их необычайную неспособность к коллективным действиям. Русские избегают общения с приезжими из «независимой» РФ, вызывая удивление всех других национальностей, создающих диаспоры для поддержки своих прав и свобод. Тогда как русские по законам Европы являются меньшинством, которое могло претендовать на права, определённые глобальными законами.
В то же время многие отмечают, как разительно отличаются чернокожие жители Африки от афроамериканцев. Если первые робкие и почти безмолвные, то вторые энергичные и знающие все законы о меньшинствах, быстро организующиеся в коллективы, выдвигающие программы и проекты улучшения жизни чернокожих граждан.
Демократия становится необходимой, как воздух, когда человек ощущает, что его отнесли к рабам, и не смиряется со своей участью.