Спецвойна

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Елена Калле Участник движения «Суть времени», Швеция Department of Forest Mycology and Plant Pathology. Swedish University of Agricultural Sciences. Uppsala, Sweden

Спецвойна
Елена Калле , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Уважаемые коллеги! Дорогие товарищи!

Движение «Суть времени» вместе с профсоюзами Академии наук и РВС начали борьбу за нашу науку. У нас появился центр, вокруг которого мы можем сплотиться.

Я биолог с 20-летним стажем работы. Последние восемь лет работаю в Швеции. Поэтому я могу сравнить особенности нашей и «тамошней» науки. Конечно, я не профессиональный аналитик, но некоторые тенденции современной «тамошней» науки настолько сильны, что заметны даже биологу.

Что же я вижу отсюда? Методичный и настойчивый захват Будущего Западом. Наступление идет по многим направлениям. И захват научной сферы играет в этом процессе одну из главных ролей. Я вижу два основных направления удара.

Первое: понижение статуса национальных ученых. Этот процесс происходит во всех странах, которые Запад не причисляет к своему кругу. Но нам в данном случае важна Россия.

Нам намекают, говорят напрямую, вдалбливают и талдычат о том, что все настоящие ученые покинули Россию, а те, что остались — лузеры. Это не так. Например, я уехала, а мой гениальный учитель остался в России. Сам факт отъезда еще не говорит о таланте.

Нам постоянно суют под нос «тамошние» рейтинги лучших университетов мира. При этом не объясняют ни того, кто и как эти рейтинги формирует, ни того, каким целям они служат.

У нас считаются особенно ценными статьи, напечатанные в «тамошних» журналах. Наши ученые, безусловно, должны печатать свои работы на английском языке, но почему обязательно в западных журналах? В изданиях, где чужая цензура тщательно фильтрует, что можно печатать, а что нет?

Полученные за границей дипломы ценятся намного выше, чем российские. Хотя по своему опыту вижу, что большинство закончивших аспирантуру в шведском университете, где я в данный момент работаю, знают намного меньше, чем мои российские коллеги, а понимают из того, что знают, и совсем чуть-чуть. Так что судить специалиста надо не за то, где был получен диплом, а только за уровень профессионализма.

Для чего же так настойчиво пытаются выдать отечественного ученого за давно отставшего от «современной науки» лузера? А для того, чтобы запустить на нашу территорию «тамошний» дискурс. Чтобы околонаучная и псевдонаучная западная околесица не встречала бы никакого сопротивления. Чтобы никто не смел даже под вопрос поставить ее научную ценность и правильность. Чтобы «экспертное мнение» было бы только у «тамошних» холеных профессоров, а всякие «тутошние» лузеры в дешевых костюмчиках не смели бы даже и рта открыть. А если бы и пикнули чего, так все бы только посмеялись над зарвавшимися неудачниками.

Второе направление захвата науки Западом — научные исследования активно уводятся в сферу Бесполезного. Наверное, реальные исследования проводятся, но в ограниченных количествах, в изолированных местах и сугубо для элитного пользования. Такие исследования не афишируют. Основную же массу западной научной мысли всё упорнее сдвигают в сторону иллюзорного. Гранты в виде подкормки и стимуляторов щедро разбрасываются в строго определенных областях. Искусственно создаются и поддерживаются бурные потоки каких-то гендерных исследований, всемирного потепления и прочего подобного.

Эти потоки, по замыслу западных проектантов Будущего, должны увлечь за собой направления мысли всей мировой науки. С помощью такого механизма вычеркивают из сферы научного поиска целые области. Они становятся как бы невидимыми. И в основном из сферы приложения сил ученых хотят убрать исследования, направленные на решения реальных проблем человечества. Ну, например, на исследования по глобальному потеплению тратятся огромные ресурсы, но идут они не на серьезные мелиоративные проекты и не на селекцию устойчивых к новым условиям культур, а распыляются на большие и малые «пугалочки». А в то же самое время в головы граждан и политиков внедряется мысль, что если какой-то проблемой на Западе не занимаются — значит она того не стоит!

Так, поднимая много шума вокруг пустых проблем и увлекая научную мысль в поток Бесполезного, науку всего мира пытаются превратить из производительной силы в налоговое бремя.

Вот чего, на мой взгляд, хотят добиться. А если мы позволим этому случиться, то развитие и перерожденной науки, и всего общества пойдет в русле, заданном Западом. И именно Запад будет конструировать Будущее для нас. Поэтому спасение нашей науки и сознательное укрепление авторитета «тутошних» ученых — это наше сопротивление чужим проектам Будущего!

В связи с этим предлагаю:

1. Проанализировать существующие условия получения российских грантов и убрать пункты, которые дают преимущества ученым, публикующимся в западных журналах, дают преимущества научным коллективам, имеющим совместные проекты с западными лабораториями

2. Внести в условия получения грантов пункты, которые стимулируют сотрудничество между научными коллективами внутри России,

3. Учредить российские электронные журналы (по типу F1000 или PloS), публикующие работы наших ученых на английском языке. Привлечь к работе профессиональных переводчиков. На государственном уровне активно заниматься продвижением этих журналов и поощрять ученых, публикующихся в данных изданиях.

4. В любых государственных проектах, где привлекаются научные эксперты, включение как минимум равного количества отечественных специалистов должно быть обязательным.

Желаю эффективной работы Народному Собранию! Призываю всех коллег осознать важность момента и принять участие в движении за сохранение нашей науки! За наше право самим создавать свое Будущее!

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

Елена Сенявская, доктор исторических наук, профессор, лауреат Государственной премии РФ, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН

Спецвойна
Елена Сенявская , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Елена Сенявская

Всю свою сознательную жизнь, зафиксированную в трудовой книжке, я была связана с научным институтом в системе РАН, пройдя путь от младшего научного до ведущего научного сотрудника, доктора наук и профессора.

Я помню январь 1992 года, первый удар гайдаровской «шоковой терапии», когда, зайдя в магазин, обнаружила, что на всю свою аспирантскую стипендию могу купить лишь полкило вареной колбасы.

Я помню, как в 90-е на моих глазах вымирали (в прямом смысле слова!) целые научные школы и направления — старики один за другим уходили из жизни, не подготовив себе смену, потому что готовить ее было не из кого: молодежь в науку не шла, предпочтя бескорыстному (то есть весьма голодному) служению Истине более сытые занятия, кои перечислять не стану, а то вспомнится невзначай знаменитый опрос тех лет о профессиональных предпочтениях школьников и особенно школьниц…

Я помню своих коллег, уехавших на ПМЖ в Англию, Германию, США, Канаду, и их ностальгические письма в духе одного из персонажей фильма «Окно в Париж»…

Я помню объявление при входе в наш институт: «Приглашается уборщица в банк. Зарплата от 15 тысяч рублей» — при тогдашнем окладе старшего научного сотрудника в полторы тысячи…

Я помню, как мы выживали, мотаясь по трем-четырем работам (для заработка, для семьи), а потом ночами продолжали делать Науку…

Я помню всё. И мои коллеги, не соблазнившиеся на зарубежные гранты, оставшиеся в России не потому, что, как визжит «Эхо Москвы», «никому не нужны ТАМ», а потому, что, несмотря ни на что, считали, что нужны и полезны ЗДЕСЬ, тоже ничего не забыли.

В это безумное лето-2013, как и тысячи моих коллег, я участвовала в протестных акциях научного сообщества, подписывала послания в защиту РАН, а накануне третьего чтения позорного законопроекта отправила письма в адрес Президента РФ и Государственной думы. И в очередной раз убедилась в том, что наше мнение для государственной власти ровным счетом ничего не значит. Как ничего не значило мнение большинства граждан СССР, высказанное на Всесоюзном референдуме 17 марта 1991 года, для тех, кто в декабре 1991-го развалил нашу страну.

Сегодня такие же беспринципные политики разваливают нашу Академию наук и саму Науку, нагло и лицемерно заявляя, что это ей «во благо». Кому и какое «благо» это может принести, сегодня очевидно для всех здравомыслящих людей, даже весьма далеких от науки.

Но в сложившейся ситуации больнее всего сознавать, что нас фактически предали те, кто, как еще недавно казалось, плыл с нами в одной лодке. Конформистские призывы руководства Академии «работать в той системе координат, которую задает закон и его реализация», то есть, по сути, прекратить всякое сопротивление, означают не что иное, как покорно, всем бараньим стадом отправиться на бойню. Разумеется, речь идет лишь о рядовых сотрудниках Академии, потому что те, от кого исходят такие призывы, могут не бояться грядущих массовых сокращений (озвученная членом Президиума РАН, председателем Совета по науке при Минобрнауки РФ академиком А. Хохловым на «Эхо Москвы» цифра в 50 % «лишних» — только начало) и вполне утешились 100-тысячной пожизненной «стипендией», вызывающей недвусмысленные ассоциации с известными библейскими сюжетами. Ни в коей мере не хочу обидеть тех академиков, кто последовательно выступал и продолжает выступать против разрушительного закона, но официальная позиция была озвучена — и это неоспоримый факт.

Еще печальнее наблюдать развернувшуюся в последние дни в интернете перепалку среди коллег по поводу митинга в защиту науки на площади Революции, намеченного на 6 октября и буквально через день после объявления о нем отмененного правительством Москвы в связи с мероприятиями по встрече Олимпийского огня.

Возникшие этим летом на ниве академического протеста общественные организации Совет Общества научных работников, Клуб «1 июля» и Оргкомитет Конференции научных работников, чьи попытки противодействовать реформе РАН оказались бессильны и безрезультатны, 2 октября 2013 года в своих заявлениях выступили с публичной критикой идеи Профсоюза работников РАН провести совместный митинг с движением «Суть времени» и его лидером Сергеем Кургиняном. Печатные и электронные СМИ пестрят хлесткими заголовками: «Митинг с Кургиняном — провокация», «Кургинян слил протест», «Ученые негодуют», «Никаких дел с маргинальным политиком» и т. п., а в комментариях и блогах и вовсе звучат непарламентские выражения и нецензурная брань как в адрес самого Кургиняна, так и в адрес профсоюзов, посмевших обратиться к нему за поддержкой и согласовать совместную акцию, главная цель которой — взять реформу под жесткий общественный контроль.

Откуда столь яростное неприятие союзника, имеющего ясную и четкую позицию по жизненно важным для нас вопросам? Или для тех, кто поспешил отмежеваться от этой акции, куда важнее интересов всего академического сообщества проявление собственной лояльности (за которую, очевидно, обещана индульгенция)? Или страшно, что кто-то другой может преуспеть и добиться реального результата там, где сами уже расписались в несостоятельности? И кто, как не они сами пытается внести раскол в наши ряды и слить протест, призывая ученых не участвовать в митинге, инициированном профсоюзами?

Я историк. У меня хорошая память. На даты, события, имена, факты, тексты. И умение анализировать, сравнивать, сопоставлять.

Когда отложенный митинг будет согласован с правительством Москвы и объявлена новая дата его проведения, я приду на него. И многие из моих коллег с такой же хорошей памятью придут тоже. Я это знаю.

Мы всегда были далеки от политики, занимаясь чистой Наукой. Но если политика бесцеремонно вторглась в нашу сферу деятельности, ставя само eе существование под угрозу, придется и нам самим заняться политикой, заняться всерьез, со всей присущей академической науке дотошностью.

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Ключевой политический смысл принятия закона о РАН состоит в том, что Академию глубоко и подчеркнуто демонстративно оскорбили и унизили. Всю — от академиков до младших научных сотрудников и технического персонала. А заодно ограбили

Спецвойна
Юрий Бялый , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Победители советской науки — команда Ельцина и Гайдара

Как утрачивалась научная и гражданская мотивация

Одно из них, исходившее от некоторых членов «команды молодых реформаторов», заключалось в полном упразднении Академии наук и полном прекращении бюджетного финансирования как Академии, так и множества отраслевых НИИ, которые не могут или не хотят содержать «профильные» хозяйственные ведомства. А дальше, мол, все оценки полезности имеющейся в стране фундаментальной и прикладной науки «расставит» рыночная стихия.

Возмущенные таким беспределом ученые начали наперебой обращаться к президенту Ельцину. И он, после консультаций со своей командой, предложил другое решение. Оно состояло в том, что «деньги на науку», может, и появятся, но не сейчас. А сейчас ученым можно предложить «для выживания» свободно распоряжаться той государственной собственностью (здания, сооружения, земля, другие основные фонды), которая в советское время была передана академическим и отраслевым институтам в бессрочное пользование (отметим, в точности так сделал Рузвельт в США в период Великой депрессии).


Ученые протестуют против реформы РАН

*Ученые протестуют против реформы РАН*

Ученые стали выживать «кто как может», сдавая в аренду свои основные фонды, а также иными способами полагаясь на «рыночную стихию». И надеясь, что вот-вот Его Величество Рынок наведет порядок в экономике, политике, социальной жизни, и все наладится. И вновь возникнет «спрос на науку» от общества (то есть от возникающего в стране частного бизнеса) и власти, и вновь появится бюджетное финансирование, и вновь можно будет выдвигать идеи, разрабатывать технологии и доводить их до (конечно же, особо ценного и потому прибыльного) «рыночного продукта».

Однако очень скоро стало понятно, что в расставляемые «рыночной стихией» приоритеты наука ну никак не попадает. Нет на нее в этой самой специфической российской «рыночной стихии» решительно никакого спроса ни от общества, ни от бизнеса, ни от государства. Но ведь нужно и самим на что-то жить, и кормить семьи. А на арендные деньги никак не разгуляешься, если зарплата из них выходит втрое ниже прожиточного минимума.

Между тем, спрос на российскую науку появился, и довольно быстро. Сначала зарубежные грантовые фонды (пионером, здесь, видимо, был Фонд Сороса), а затем и зарубежные университеты (сначала американские, а далее и европейские) начали предлагать российским ученым (академическим и отраслевым) очень скромные (но для тогдашней России немалые) деньги за «работу на себя». Как в форме выполнения исследований по определенным темам на деньги гранта, так и в форме отъезда для продолжения исследований в университеты и лаборатории «дальнего зарубежья».

А одновременно оказалось, что осмысленно заниматься наукой в Новой России почти невозможно по элементарным экономическим и техническим причинам. Нет спроса на нее, и нет хотя бы минимальных денег. И потому нет зарплат, нет нужного нового оборудования, нет расходных материалов, реактивов, нет даже подписки на зарубежные научные журналы по твоей специальности.

Именно эта ситуация сначала открыла, а затем и закрепила многократно обсужденный с тех пор феномен прямой и косвенной утечки из России «научных мозгов».

Прямая утечка шла в форме «внешней эмиграции», в результате которой из страны за постсоветские десятилетия уехало, по разным оценкам, от 80 до 120 тыс. квалифицированных научных работников, и «внутренней эмиграции», когда перспективные (прежде всего молодые) ученые уходили из «научной нищеты» в челноки, бизнесмены, чиновники и даже дворники.

Косвенная «утечка мозгов» шла в основном в формах работы российских ученых по зарубежным грантам. При этом нередко ясно оформленные в отчете по гранту перспективные идеи российских ученых оказывались (иногда даже без публикаций имен авторов) в разработке и позже патентовались в зарубежных научных центрах. А еще бывало и так, что российская научная идея в заявке на грант уже была выражена достаточно понятно для дальнейшей зарубежной разработки, и соискатель, отдав эту идею, даже не удостаивался гранта.

Некоторое упорядочивание российской политической, экономической и социальной жизни к началу XXI века чуть облегчило состояние российских ученых. Несмотря на мизерную оплату их труда и в Академии наук, и в подавляющем большинстве еще сохранившихся отраслевых НИИ, в науку все же пошли какие-никакие бюджетные деньги, позволившие части научного сообщества продолжить работы. Некоторые ученые даже освоили особую специфику возникших в стране «рыночных правил» и начали находить в этой специфике приемлемые экономические решения своих личных и научных проблем…

Однако к этому времени базовая инфраструктура российской науки оказалась разрушена, причем по ряду направлений почти необратимо. Исчезли многие ранее сильные и задававшие «мировой тон» научные школы. Резко снизился приток в науку активной и квалифицированной молодежи. А значит, очень болезненно ослабилась или вовсе прервалась преемственная связь «научных поколений». И, главное, не восстановилась и, более того, продолжает деградировать ключевая сфера мотиваций научной деятельности — система осмысленных запросов «на науку» со стороны общества и власти.

Это отражается на государственной поддержке исследований (в частности, госбюджетное финансирование РАН в последнее время составляет около $ 2 млрд в год — это примерный средний бюджет одного из сотни не самых крупных американских университетов). Это отражается на семейных доходах большинства ученых и в академической, и в отраслевой науке — они ниже, чем у мелкого чиновника или уборщицы. И это, конечно же, отражается на социальном статусе научной работы, который в «новом российском» массовом сознании оказался буквально ниже плинтуса.

Отметим, что всё перечисленное резко сужает систему личностных мотиваций российского ученого. Экономические, статусно-ролевые и карьерные, да и почти все другие «прагматические» мотивы научной деятельности для него имеют всё меньшее значение. Достаточно устойчивыми в итоге оказываются (для тех, у кого они есть) лишь «идеальные» мотивации творческого или интеллектуально-познавательного характера (то, что в советское время иногда называли «удовлетворять собственное острое любопытство за государственный счет»). Остается надеяться, что именно ученых с такими мотивациями в наибольшей мере привлекает «творческая» специфика деятельности в институтах и лабораториях РАН…

Наконец, в той или иной мере потенциального или уже состоявшегося российского ученого могут побуждать для занятий наукой и немногие другие нормативные (и не вполне нормативные) мотивы. Включая, увы, «путь в науку как трамплин для будущей эмиграции»…

Что и как мы теряем

Одним из наиболее опасных аспектов современного состояния российского научно-технологического комплекса стало то, что эксперты уже называют «состоявшимся разрывом» в национальном научно-технологическом воспроизводстве. Если в верхних — фундаментальном и прикладном — сегментах отечественной науки еще идет (в некоторых отраслях — вполне активно) осмысленная и продуктивная жизнь, то в сегменте опытно-конструкторских разработок — в том самом, в котором идея превращается в рыночный продукт — дело совсем худо. Старая советская система ОКР практически полностью (исключение — некоторые сегменты военной промышленности и «сырьевых» отраслей) разрушена. А новая система (хотя бы по известным в развитых рыночных экономиках американской, германской, израильской моделям) — не создана. В том числе, потому, что у бизнеса, который был бы готов этим заняться, нет для этого ни собственных денег, ни источников недорогих кредитов, ни грантовой поддержки, ни каких-либо серьезных «венчурных» преференций, ни гарантий спроса на конечный продукт.

В результате в нынешней России сложилась и прочно воспроизводится ситуация, когда почти каждая серьезная и перспективная идея, возникшая в российской фундаментальной или прикладной науке, немедленно (исключение — лишь часть разработок оборонного назначения) оказывается — хотя бы в порядке приоритетной публикации, обеспечивающей высокий индекс цитирования и научный авторитет — за рубежом. Там она проходит необходимый цикл НИР и НИОКР, патентуется, доводится до технологий или массовых продуктов, и затем предлагается для приобретения в России.

То есть российские научные идеи в самой России вообще почти не реализуются. Они быстро и массово «эмигрируют» за рубеж. И возвращаются в Россию лишь затем, чтобы получить с нас деньги за созданный на основе нашей идеи готовый продукт.

А это не просто тяжелейшие политические и экономические потери. Которые связаны и с бесплатной передачей конкурентам ценнейшего знания и источника высокотехнологичной добавленной стоимости, и с необходимостью затем покупать итоговый продукт с патентными и прочими «рыночными» надбавками. Это еще и «замкнутый круг» научно-технологической деградации страны.

И это, наконец, еще и стратегическая угроза национальной безопасности.

Широко известно, например, какие потери понес СССР в 1980-х годах в результате импорта в страну американского оборудования, приборов и электронной техники со специально встроенными спецслужбами США техническими и аппаратно-программными «закладками».

Также не лишним будет напомнить, что во время войны в Персидском заливе военное командование Ирака не смогло использовать закупленные во Франции системы ПВО по той простой причине, что они содержали скрытые программные «закладки». Которые были активированы с началом боевых действий и превратили мощное оружие в бесполезные груды металла.

Наука и образование

Нет нужды напоминать, что науку «делают» только высокообразованные люди. И потому катастрофическое состояние и продолжающийся регресс российского образования — имеют самое прямое отношение к судьбам нашей науки. Включая ключевые НИИ и систему институтов РАН.

Существует немало школ педагогики, сильно различающихся во взглядах на образовательную систему. Однако большинство этих школ сходятся в том, что всё образование, начиная с дошкольного, может и должно решать не только задачи обучения, но и задачи формирования личности и культуры.

В частности, дошкольное образование должно воспитать и разжечь, а не погасить в ребенке любопытство в отношении окружающего мира, и желание учиться, желание понимать и знать. Школьное образование — должно научить не только пониманию главных принципов и законов устройства мира, но и активному познающему отношению к этому миру как требующей освоения неисчерпаемой сложности. Высшее образование — должно и предъявить студенту реальность определенной отрасли науки и связанных с ней технологий, и дать понимание места «своей» науки в создании и развитии общего миропонимания, и привить навыки и вкус к научному исследованию.

И лишь после всего этого возможна полноценная научная работа, дающая возможность реализовать этот вкус и эти навыки в лаборатории, НИИ, Академии.

Центральная фигура в процессе образования — воспитатель, учитель, преподаватель. Именно они, если не считать семьи, играют исключительное значение в формировании того человека, который, вступив в самостоятельную жизнь, становится — в любой жизненной роли, включая роль ученого, — полноценным гражданином страны, способным к эффективной для себя и для общества деятельности в выбранной роли. В этом смысле совсем не случайно и очень показательно высказывание канцлера Бисмарка после победы Пруссии над Францией во Франко-прусской войне 1870–1871 гг.: «Эту войну выиграл прусский школьный учитель».

Социально-политическое и экономическое обрушение страны, связанное с распадом СССР, подвергло наши педагогические кадры всех уровней столь же болезненному и унизительному погрому, как и научные кадры. Нищета, обессмысливание главных мотиваций деятельности, утрата общественного авторитета, социального статуса и престижа, вымывание из педагогический среды наиболее способных и активных кадров, резкие противоречия между тем высоким, что нужно было декларировать на уроках, и меняющейся в направлении опрощения и криминализации «уличной» реальностью, — всё это резко и неуклонно ухудшало и качество педагогического состава, и качество образования.

Одновременно серия законов об образовании, принятых в постсоветские годы, и нагружала работу преподавателя все более изощренными и бессмысленными бюрократическими сложностями, и все более откровенно освобождала и преподавателя, и ученика от ответственности за содержание и качество образования.

Не будем перечислять печальные последствия таких российских «образовательных новаций», как неуклонное снижение объема и содержания обучения в дошкольном образовании или введение в школе ЕГЭ (единый госэкзамен, к которому педагоги просто «натаскивают» учеников на стандартные «правильные ответы»), или подгонка преподавания в высшей школе под «болонские нормы», от которых решительно отказываются ведущие университеты Европы, или фактическое лишение автономии и самоуправления наиболее сильных университетов страны.

Отметим лишь, что преподаватели наших крупнейших технических вузов в последние годы всё чаще с негодованием заявляют, что большинство поступающих к ним студентов приходится минимум еще год учить якобы «пройденным» в школьном курсе азам элементарной математики и физики. А руководители НИИ и лабораторий всё чаще обнаруживают, что приходящие со студенческой скамьи новые сотрудники имеют глубочайшие пробелы в понимании базовых основ предмета своих будущих научных исследований. Одновременно в оценках, которые даются потенциальной молодой «научной поросли», подчеркивается, что и у школьников, и у студентов, и у научной молодежи всё реже обнаруживаются проблески искреннего творческого задора и настоящего научного любопытства.

Один немолодой и вполне состоявшийся ученый, обсуждая проблемы образования у своих внуков и детей, оценил эту ситуацию так: «Скоро уже ничего нельзя будет сделать. Быстро подгнивают те корни, из которых может расти настоящая наука».

Что в итоге?

В итоге нельзя не признать, что вся российская сфера науки — от образования до производства идей и технологий — охвачена острым системным кризисом. Глубинная суть кризиса — в том, что пришедшему к власти после разрушения СССР «как бы буржуазному» классу и олицетворяющим эту власть «эффективным менеджерам» отечественная наука, по большому счету, не нужна. Этот класс — по каким-то неведомым причинам — считает, что в глобализованном мире вполне можно обойтись продуктами чужой науки и чужих технологий.

По этой логике, России не нужны ни государственный и общественный спрос на науку, ни какое-либо предложение новых идей и воплощенных в материале продуктов со стороны этой самой науки. А значит, и образование, требующееся для поддержания и развития в стране науки, — тоже не нужно. А ведь сколько на этих «не нужно» можно сэкономить бюджетных денег! И сколько из этого сэкономленного можно пустить на бонусы и разные полезные и приятные приобретения!

Логика этих рассуждений спотыкается на событиях, происходящих в Югославии, Ливии или Сирии, и оговаривается, что, мол, та наука, что в «оборонке» или «нефтянке», еще, пожалуй, может пригодиться. Но далее эта логика вновь переходит в наступление: а остальная наука — зачем?

И, тем более, зачем своевольные академики? Навара от них никакого, а они по любому вопросу осмеливаются иметь собственное мнение и даже навязывать это мнение «эффективным менеджерам» с дипломами ведущих мировых бизнес-школ! Уже вроде всех «пригнули», а эти всё еще хорохорятся. Критикуют, воду мутят… Независимые, видите ли, автономные! Ну так и надо им показать их настоящее место. А заодно, как сострил премьер Д. Медведев, избавить этих ученых «от несвойственных им функций управления имуществом».

Сказано — сделано... Но что именно сделано?

Во-первых, академическое сообщество оказалось в глубокой неопределенности насчет своего будущего.

Структура будущего Агентства еще не создана и только будет учреждаться подзаконными актами. А ведь в это Агентство, похоже, придется фактически заново «наниматься на работу». Причем неизвестны ни будущий статус и судьба ведущихся и запланированных исследований, ни характер будущих обязательств и отчетности перед новым «начальством».

Кроме того, «подвисают» все международные программы. Поскольку теперь меняется юридическое лицо российской стороны, то все международные соглашения и контракты формально необходимо заключать заново.

Кроме того, РАН будоражат слухи о возможной ликвидации и реорганизации значительной части институтов и лабораторий, а также об их возможной передаче из РАН в ведение профильных или даже непрофильных министерств и ведомств.

Эксперты считают, что «переходная реорганизация» РАН займет минимум год, а ее организационно-управленческие последствия приведут к потере российской академической наукой двух-трех лет активной исследовательской деятельности. Многие институты и лаборатории уже фактически «заморозили» часть ведущихся исследовательских проектов, а также приостановили разработку новых проектов.

Во-вторых, по новому закону принятие всех главных — и кадровых, и программных — решений оказалось предметом «согласований» между РАН, создаваемым Федеральным Агентством при Правительстве и Советом по науке при Президенте. У ученых возникают понятные сомнения в том, что такие «согласования» могут вывести на разумные и эффективные решения, да и вообще в работоспособности закона.

В-третьих, споры вокруг закона вызвали расколы и конфликты не только среди «рядовых» академиков и членкоров, но и внутри Президиума РАН, что ставит под удар стабильность управления самой Академией.

В-четвертых, академическое сообщество понимает, что сразу станет резко «беднее». «Выпадающие доходы» от коммерческой деятельности институтов РАН (сдача в аренду площадей и пр.), которые составляют весомую добавку к финансированию работ, никто компенсировать не намерен. Более того, в бюджете России на следующий год запланировано сокращение затрат на фундаментальные исследования на 7 %. Причем сама реформа РАН также обойдется в немалые деньги, но расходы на реформу в бюджете не предусмотрены.

В-пятых, лишение Академии вслед за университетами остатков реальной автономии одновременно лишает ученых, которые хотят оставаться в российской науке, возможности давать независимые оценки и высказывать независимые суждения. Ведь всем понятно, что тот, кто платит и распределяет деньги, а также утверждает начальников, — всегда имеет большие возможности заказать нужную себе «научную музыку»… Немало членов академического (да и вообще научного) сообщества России начали заново размышлять о своем научном и личном будущем. Часть ученых начала активный поиск рабочих мест за рубежом. Некоторые уехали из страны уже летом, после принятия законопроекта в первом и втором чтениях, некоторые «вот-вот уедут».

Одновременно сокращается и без того скудный приток в институты РАН молодых кадров — набор новых сотрудников приостановлен. Кроме того, по новому закону об образовании (вступил в силу с 1 сентября) институты РАН не могут принимать аспирантов — это право предоставляется только вузам. Соответственно, заинтересованность молодежи в РАН резко обрушивается (аспиранты сейчас составляют «костяк» приходящих в РАН молодых кадров).

Итог всего перечисленного состоит в том, что сейчас российская наука (прежде всего фундаментальная) получила самый сильный удар после «реформ» начала 1990-х годов.

Но это, так сказать, собственно научные последствия. А еще есть (и неизбежно проявятся) последствия социально-политические.

Ключевой политический смысл содержания и «криминально-наездного» стиля принятия закона о РАН состоит в том, что Академию глубоко и подчеркнуто демонстративно оскорбили и унизили. Всю, от академиков до младших научных сотрудников и технического персонала. А заодно ограбили, то есть лишили распоряжения главными ресурсами ее автономии — собственностью и бюджетными деньгами.

Возможно, «эффективные менеджеры» хотели только этого. Однако в большой российской и международной политической игре вокруг РАН есть и другие игроки с другими целями.

Как показывают опросы общественного мнения, в российском — все еще инерционно-традиционном — обществе к ученым, и особенно к их высшему составу, то есть РАН, сохраняется высший уровень массового доверия. Выше, чем к президенту, Госдуме, правительству, армии. А значит, именно у ученых в руках один из наиболее мощных потенциалов влияния на социально-политический протест.

Сейчас сотрудники Академии впервые развернули острую антивластную публичную кампанию в СМИ и впервые массово вышли на улицу и в Москве, и в регионах. По мере развертывания последствий реформы очень весомая часть российского научного сообщества наверняка окажется в принципиальной оппозиции к власти и своим авторитетом резко нарастит вес, массовость и политическое влияние «протестной улицы».

Далее, по принятому закону, институты Уральского, Сибирского, Дальневосточного отделений РАН подконтрольны РАН в Москве (включая финансовое обеспечение бюджетными деньгами). Но РАН, не имея источников финансирования своих собственных институтов, может не устоять перед искушением и начать «зажимать» финансирование институтов отделений. Кроме того, институты пятнадцати региональных Научных центров, также имевших достаточно высокий уровень научной, кадровой и финансовой самостоятельности, оказались финансово и кадрово полностью подчинены будущему Агентству, а в научном смысле — РАН.

В результате в регионах, где авторитет академического сообщества даже выше, чем в Москве, «протестная улица» вполне может получить дополнительный и достаточно мощный не только антивластный, но и антимосковский и сепаратистский импульс.

Лишение академического сообщества возможности зарабатывать собственным бизнесом (включая всякого рода арендные дела) сделает весь состав РАН гораздо более зависимым от зарубежных коммерческих связей (совместных проектов и грантов). Это резко расширит возможности внешнего экономического и политического влияния на РАН, включая протестно-антивластную компоненту такого влияния.

Но ведь тот потенциал протеста, который был поднят и организован против власти и государства определенными российскими и зарубежными «политтехнологами» в конце 2011 года, — никуда не делся. И, напротив, вырос в результате наступления новой волны экономического кризиса, новых повышений тарифов для населения, образовательной «реформы», законодательных атак на семью и т. д. Никуда не делись и те «политтехнологи», которые окормляли этот протест.

А всё это вместе вполне способно дать толчок ко второй, причем гораздо более мощной и массовой, попытке организации в России той «оранжевой» революции, которая потерпела поражение зимой 2011–2012 гг.

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Наука и инновации

В любой социально-государственной системе (рыночной или административно-командной) главный импульс развития современной научно-технологической индустрии по факту исходит от власти

Спецвойна
Юрий Бялый , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Нельзя не признать, что научная деятельность бессмысленна, если она не претворяется в практику, не ведет от нового понимания законов природы и общества к новому качеству экономической, социальной, культурной жизни.

При этом есть сферы, где связь между наукой и практикой обычно наиболее очевидна и несомненна. И, конечно же, властный и общественный запрос на науку — стратегические проекты военного назначения. Это такой «запрос на науку», на который государственная власть — как правило, с согласия общества, но иногда и без его ведома — почти всегда не жалела денег и сил.

А как обстоит дело в мире с другим — не столь стратегическим, и потому «экономически скупым» — запросом на науку?

Общее управление развитием и поддержкой национального научно-технологического комплекса

Генеральным фактором мотивации научных исследований является запрос на такие исследования со стороны общества и государства (власти). Причем власть (и в демократическом, и в авторитарном государстве), по возможности, всегда предъявляет свой запрос «на науку» как концентрированный и обоснованный общественный запрос.

Далее власть оформляет серьезность этого запроса в виде государственного бюджета, в котором прописываются финансирование научных исследований и главные приоритеты этого финансирования. И, наконец, опять-таки власть создает и поддерживает систему институтов управления развитием НИР и НИОКР, способную обеспечить реализацию объявленных научно-технологических приоритетов.

Таким образом, в любой социально-государственной системе (рыночной или административно-командной) главный импульс развития современной научно-технологической индустрии по факту исходит от власти. А поскольку научно-развитых стран с полностью административно-командными системами на планете сейчас не осталось (Китай таковой уже не является), обратимся к опыту управления наукой в развитых «рыночных» странах. И начнем с безусловного лидера в этой сфере — США.


Президент Рузвельт подписывает закон о Долине Теннесси

В США активная роль государства в определении научных приоритетов для бизнеса прослеживается со времен поиска выходов из Великой депрессии во время президентства Франклина Делано Рузвельта. Именно тогда был создан первый американский стратегический государственный научно-технологический проект под названием «Администрация долины Теннесси», к которому широко привлекался, в том числе, средний и малый бизнес.

Отметим, что впоследствии не только схемы управления, но и управленческие и научные кадры проекта «Теннесси» в значительной части «перетекли» в стратегические Манхэттенский ядерный проект и ракетный проект. Именно в этих проектах был наработан успешный опыт «периферийного» привлечения малых и средних частных корпораций к решению отдельных научно-технологических задач общего (причем совершенно секретного) проекта. И в этих же проектах нарабатывался и опыт объединения усилий фундаментальной (и в государственных лабораториях, и в университетах) науки — с наукой прикладной, а также с опытно-конструкторскими разработками и выводом их результатов в широкое коммерческое использование.

В этих «больших проектах» создавалась, испытывалась, модифицировалась американская система государственного управления научно-технологическими исследованиями за счет адресного мотивирования ученых, а также разноплановых крупных, средних и малых компаний и поощрением исследований, и спросом на производимый научно-технологический продукт. Та система, которая с частными изменениями существует и работает поныне. И на которую возлагаются надежды по части скорого достижения в США преобладания инновационной «экономики знаний».

В США стратегические решения по государственной научно-технологической политике разрабатываются совместными усилиями таких правительственных организаций, как Национальный совет по науке и технологиям, Национальный экономический совет, Совет экономических консультантов, Совет по устойчивому развитию. В указанные Советы входит, помимо высоких чиновников, «цвет» американской фундаментальной и прикладной науки. Кроме того, в ходе разработки этих стратегических решений проводятся консультации с учеными и экспертами из ведущих университетов. Затем принятые стратегические «научно-технологические» решения утверждаются Президентом и далее служат основой законопроектов, вносимых в Конгресс.

Есть ли подобная практика принятия стратегических решений по науке и технологиям у нас в России? Увы, в СССР она была, а в постсоветское время исчезла. Ведь очевидно же, что принимаемые у нас программы вроде документов «Центра стратегических разработок» — это совсем другое. А песок — плохая замена овсу…

Возвращаясь к США, укажем, что примером итогового стратегического законодательного решения «по науке» является принятая в 1993 г. Национальная программа «Технологии для экономического роста Америки». В ней четко прописан комплекс мер по научному развитию в стране: от бюджетной поддержки фундаментальной науки и наиболее приоритетных крупных НИОКР — до государственных мероприятий по повышению технологического уровня массового производства.

В этой же Национальной программе объявлены основные приоритеты для развития «экономики знаний», в числе которых оказались широкая интеграция оборонных и гражданских производств, создание инфраструктуры XXI века, система мер по поддержке коммерциализации новых технологий, массовое формирование «нового работника» для «экономики знаний», улучшение делового климата для «экономики знаний» за счет создания системы поощрения инноваций.

Это, так сказать, «высший уровень» мотивационных сигналов для науки и бизнеса. Они понимают, что в названные приоритеты будут направлены большие государственные деньги. И, значит, будет высокий и хорошо оплаченный спрос на их научно-технологические возможности и потенциал. То есть и научные организации, и бизнес-корпорации могут приступать к долгосрочному планированию и подготовке своей работы по каким-либо из приоритетных направлений. Приступать с четким пониманием того, что результат будет востребован и научно-технологические затраты окупятся.

Вновь вопрос: существуют ли мотивационные сигналы такого уровня и ответственности в России, для российской фундаментальной и прикладной науки и российского бизнеса? И снова приходится ответить, что не существуют.

На следующем уровне разработку и внедрение научно-технологических инноваций в США координирует и контролирует особый центр управления целевыми государственно-корпоративными программами при Министерстве торговли. Это крупное и очень влиятельное государственное ведомство, которое называется Администрация по технологиям, обеспечивает реализацию тех мер поддержки научно-технологических разработок, которые прописаны в Национальной программе.

От идеи — к коммерческому продукту

А в число таких мер входит немало серьезных экономических преференций. В том числе, льготное кредитование и частичное бюджетное финансирование научных программ корпораций; льготное (или даже бесплатное) предоставление корпорациям для НИОКР государственного имущества, земельных участков, общественной инфраструктуры. А также право корпораций включать затраты на НИОКР в себестоимость продукции, право списывать научное оборудование по повышенным нормам амортизации (то есть быстро обновлять такое оборудование), плюс адресные налоговые льготы для инновационных проектов. Аналогичные системы льгот предусматриваются и для исследовательских и научно-технологических подразделений американских университетов.

Опять вопрос: есть ли что-нибудь подобное у нас в России? И вновь ответ — нет.

Перечислять то, что делается в США для мотивации научно-технологический сферы, можно долго.

В частности, в рамках сращивания военных (в основном секретных) и гражданских исследований в Америке были приняты закон Бейха-Доула об условиях передачи корпорациям и университетам права на коммерческое использование государственных патентов, а также закон Стивенсона-Уайдлера о передаче технологий из государственных лабораторий (тех самых гигантов вроде Лос-Аламоса и Ливермора) в промышленность.

В частности, в США существуют целевая государственная программа SBIR (финансовая поддержки научных исследований малого высокотехнологичного бизнеса), а также государственно-корпоративные программы «Передовые технологии» (адресное финансирование экономически высокорисковых долгосрочных научно-технологических проектов) и «Партнерство в расширении производства» (для технологической и финансовой поддержки модернизации основных средств в малых и средних компаниях).

И все эти, а также другие многочисленные (государственные и частные) целевые программы в виде грантовых фондов — призваны как обеспечить финансирование фундаментальных и прикладных НИР, так и инициировать быстрое прохождение пути от полученного фундаментальной или прикладной наукой первичного результата (научной идеи) до высокотехнологичного коммерческого продукта.

В других научно и технологически развитых странах система обеспечения научно-инновационной сферы организуется иначе, но неизменно присутствует и работает очень активно.

Так, в Германии фундаментальные научные исследования также финансируются в основном из федерального бюджета и бюджетов земель. Кроме того, в Германии, помимо принимаемых на федеральном уровне программ научно-технологического развития, в каждой из земель Федерации давно созданы (причем по государственным директивам) так называемые медиаторные компании. Которые включают крупных ученых, экономистов, инженеров и заняты следующим.

Они отслеживают появление в государственных и университетских научных центрах и лабораториях новых крупных научных идей, оценивают перспективы воплощения этих идей в коммерческие продукты, а также анализируют возможный спрос на эти идеи и продукты в корпорациях бизнеса. А далее «медиаторные» компании налаживают связи между учеными — творцами идей, потенциальными разработчиками НИОКР и менеджерами корпораций бизнеса, тем самым «запуская» процесс превращения идеи в коммерчески эффективные инновации.

Во Франции система «управления наукой» организационно существенно иная, чем в США или Германии. Но эта система ориентирована на эффективное решение тех же задач поддержки и «мотивирования» науки. Здесь, помимо государственного финансирования фундаментальной и прикладной науки, успешно и давно действуют несколько программ, нацеленных на доведение научных идей до коммерческих продуктов (например, программа «Система исследований и инновационных технологий»).

В Израиле фундаментальные исследования (как и в США, сосредоточенные в основном в университетах, а также в «военных» государственных лабораториях), финансируются как из бюджета, так и корпоративным бизнесом и грантами частных фондов. Но при этом еще в начале 1990-х годов «технологический выход» израильской науки был мизерным.

В 1993 г. в Израиле была учреждена государственно-частная программа поддержки инновационного развития YOZMA, в рамках которой создали десять инвестиционных научно-технологических фондов. В число главных должностных обязанностей частного руководства этих фондов, а также государственных представителей в советах директоров фондов, вошло «распространение успешных технологических и организационных новаций», создаваемых при деятельности фондов.

Вскоре в Израиле были инициированы государством научная программа MAGNET, нацеленная на совместную разработку новых технологий университетскими лабораториями и частными корпорациями, а также Программа технологических инкубаторов, которая обеспечивала «стартовую» финансовую государственную поддержку частных инновационных компаний на срок до двух лет.

Перечисленные программы быстро и резко нарастили инновационную активность израильской науки, а также крупных, средних и малых частных корпораций. И уже к 2002 г. более половины израильского экспорта составляла высокотехнологичная продукция.

Вновь спросим: есть ли что-нибудь подобное у нас в России? И опять придется ответить, что ничего подобного у нас, по большому счету, нет.

И потому путь от идеи к продукту, который может приносить прибыль и бизнесу, и стране, у нас оказывается почти полностью «обрезан».

А тогда что пенять науке за то, что она, видите ли, не приносит ощутимой реальной пользы народу?

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Если затраты на бомбы или ракеты и власти, и большинству общества понятны — это обеспечение гарантий выживания и безопасности страны и ее народов, то уже к проектам типа полетов на Марс или адронного суперколлайдера и у власти, и у общества возникают серьезные вопросы

Спецвойна
Павел Расинский , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Полемика, развернувшаяся вокруг беспрецедентного законопроекта (а сейчас уже закона) о так называемой реформе РАН в прессе, на радио, телевидении, в интернете, обнаружила одно удивительное обстоятельство. А именно: наше, недавно одно из наиболее образованных в мире, общество переполнено (включая не только журналистов, но иногда и научных работников) совершенно наивными и искаженными представлениями и мифами о том, чем является наука вообще и академическая наука в частности, как она исторически складывалась в нашей стране и за рубежом, какие выполняет функции и как работает целостный и эффективный «научный организм».

Именно это отсутствие в обществе реальных представлений о науке и ее роли, видимо, и стало тем обстоятельством, которое позволило нашим властным горе-реформаторам навязать обществу ошибочное и глубоко вредное законодательное решение.

Поэтому серьезно и внимательно обсудить вопрос о науке и ее Академиях — насущно необходимо. Необходимо хотя бы потому, что свежепринятый закон о РАН необходимо менять.

Однако менять надо не только этот закон, но и множество других законов, определяющих политику в российской науке в целом, а также в других сопряженных с наукой сферах нашей действительности. Менять, в конечном итоге, надо очень многие элементы этой нашей действительности, которые привели к такому состоянию страны и к возможности принятия такого закона.

Итак, о науке вообще, об академической науке и о их роли в общественном прогрессе.

Наука Нового времени

Историческая хронология выделяет в истории человечества такой период, который называется Новое время или Модерн. Начало Нового времени обычно датируется XVI веком.

Не вдаваясь в исторические и философские споры о названиях и датах, подчеркнем, что один из главных признаков, по которому производят такое историческое разделение, — тот, что наука на этом этапе становится решающим фактором экономического, социального, политического развития. Поскольку именно научные открытия определяют появление тех разнообразных новых технологий, которые в Новое время кардинальным образом наращивают могущество человечества и его способность к понимающему преобразованию природы и общества.

В этот период массово возникают устойчивые сообщества ученых, которые целенаправленно занимаются исследованиями, и собирающиеся вокруг крупного исследователя научные школы. В этот период появляется и приобретает особую социальную роль большинство ныне существующих академий и университетов.

В этот период возникает достаточно массовое понимание того, что ученый — это не просто много знающий и уважаемый человек, а в определенном смысле еще и вершитель судеб общества и в настоящем, и в будущем. Неслучайно уже в начале Нового времени британские монархи начали присваивать крупнейшим ученым (например Ньютону) высшие дворянские титулы.

Но такое представление об ученом и науке возникло не «из воздуха». Оно опиралось на то, что наука не только всё более широко и ясно отвечала на возникающие у общества вопросы об устройстве мироздания (фундаментальные теоретические и экспериментальные исследования и открытия). Наука одновременно давала конкретные рекомендации по применению полученного знания в человеческой практике преобразования мира и развития производительной мощи общества (прикладные исследования, изобретения, инженерные разработки, эффективные технологии, приборы, машины).

Подчеркнем, что обе названные роли науки: теоретический ответ на фундаментальные вопросы бытия и практические технологические выводы из полученного ответа — принципиально неразрывны.

В этом смысле очень показателен афоризм, автором которого считают крупного немецкого физика Роберта Кирхгофа, знакомого большинству из нас по школьному курсу физики (закон Кирхгофа для электрических цепей). Кирхгоф заявил: «Нет ничего практичнее хорошей теории». А другие ученые — и теоретики, и прикладники — впоследствии постоянно подчеркивали, что единственный источник, из которого могут постоянно подпитываться и расти прикладная наука и технологии — это фундаментальные исследования, которые обеспечивают теоретическое понимание природы процессов и явлений.

Гигантский рывок в развитии человечества, произошедший в XVI–XIX веках Нового времени, решающим образом связан с развитием науки и научно обоснованных и разработанных технологий.

Новейшее время


Нильс Бор и Альберт Эйнштейн

Новейшее время, которое историки обычно отсчитывают с 20-х годов ХХ века, придало науке еще более высокий статус. Именно с этого времени, анализируя экономическую, социальную, культурную динамику человечества, философы-обществоведы всё чаще и увереннее заявляют, что наука становится (или уже стала) самостоятельной, причем решающей производительной силой современности. А сообщество ученых в высокоразвитых странах оказывается одним из важнейших факторов влияния на государственную политику во всех отраслях: от обороны до экономики и от образования до культуры.

При этом наука по мере постановки сложнейших вопросов мироздания оказывается всё более массовым человеческим занятием.

В Новое время большинство крупнейших научных прорывов делали гениальные широко образованные ученые-одиночки (от Ньютона, Лейбница, Эйлера, Ломоносова, Линнея и т. д. — до Максвелла, Резерфорда, Дарвина, Менделя и пр.). Однако в Новейшее время ситуация неуклонно менялась. Для следующего научного прорыва требовалось не только освоить и осмыслить гигантский массив накопленного человечеством знания в определенной области науки, но и объединить усилия больших групп ученых на разных направлениях исследований и с использованием разных (теоретических и экспериментальных) методов. И потому на сегодняшний день крупное открытие, совершенное ученым-одиночкой, — явление уникальное.

Неслучайно такие уникальные явления очень бурно обсуждаются и в научном мире, и в широких кругах общества. Например так, как обсуждается достижение гениального питерского математика Григория Перельмана, сумевшего решить одну семи из так называемых великих математических проблем — «трехмерную проблему Пуанкаре», над которой более века безуспешно трудилась вся мировая наука.

Однако повторю: достижение Перельмана — это очень редкое исключение из общего правила. А правило современности заключается в том, что над крупными научными проблемами одновременно трудится множество разных научных коллективов в разных странах мира, объединяющих теоретиков и экспериментаторов, «поисковиков» и «прикладников», причем с использованием различных подходов, методов, инструментария.

Так, чтобы сделать ядерную бомбу или энергетический ядерный реактор, или космический корабль, понадобились многие годы работы тысяч ученых разных специальностей: математиков, физиков, геологов, химиков, материаловедов и т. д. Плюс также усилия десятков тысяч инженеров и целой армии квалифицированных рабочих. А сейчас, чтобы попытаться решить проблему бозона Хиггса — «фундаментальной частицы мироздания», — понадобились многие сотни ученых, теоретиков и экспериментаторов из многих стран мира, тысячи инженеров-проектировщиков и технологов, а также гигантское сооружение под названием адронный суперколлайдер.

Зачем именно такая наука?

Но ведь всё это — многомиллиардные финансовые затраты, которые, даже если они распределяются по разным странам, совсем не безболезненны для их экономик. И если затраты на бомбы или ракеты и власти, и большинству общества понятны — это обеспечение гарантий выживания и безопасности страны и ее народов, то уже к проектам типа полетов на Марс или адронного суперколлайдера и у власти, и у общества возникают серьезные вопросы.

Первый из этих вопросов формулируется так: а зачем это нужно, и что это даст (стране, народу, экономике и т. д.)? И ученым нередко приходится отвечать, что сегодня или завтра, возможно, ничего не даст или даст достаточно скромный побочный результат в виде какой-то новой технологии узкого применения. Но может дать и очень, очень много: крупнейшие прорывы в понимании мироустройства, предоставляющие принципиально новые возможности создания следующих поколений технологий, выводящих человечество на новую ступень развития.

Второй вопрос, непосредственно связанный с первым: а зачем обществу содержать за немалые деньги огромное количество теоретиков, которые занимаются вроде бы уже совершенно отвлеченными математическими, физическими и прочими проблемами? Ученые объясняют, что все эти кажущиеся отвлеченными теоретические результаты в итоге позже могут оказаться не просто востребованы, но и предоставить научные инструменты для создания новых направлений науки и технологий.

Например, математические достижения XIX века вроде гиперболической геометрии или матричного исчисления в момент их появления казались отвлеченной игрой теоретического ума. Однако уже в начале ХХ века гиперболическая геометрия стала одной их основ теоретического аппарата Общей теории относительности (ОТО) Эйнштейна, а матричное исчисление — одной из основ теоретического аппарата квантовой механики Гейзенберга.

Эти физические теории также вначале казались «отвлеченной игрой ума», не имеющей отношения к нашей земной действительности. Однако эти теории, кроме их сугубо познавательной ценности, уже через полвека получили вполне весомые технологические приложения.

Так, сегодняшняя астрофизика и астрономия уже не могут обойтись без учета в данных своих экспериментальных наблюдений особых гравитационных эффектов, описанных ОТО.

А квантовая механика вкупе с разработанной в XIX веке теорией строения кристаллических структур (также когда-то считавшейся «чистой игрой ума») стали, во-первых, основой современной микроэлектроники — от компьютеров и новых классов высокоточных измерительных приборов до сотовых телефонов, спутниковых навигаторов и множества других «гаджетов», которыми сегодня хвастаются друг перед другом не только дети, но и взрослые. И, во-вторых, та же квантовая механика стала одной из базовых научных дисциплин для получающих всё более интенсивное развитие нанотехнологий.

В связи с этим отметим, что главные научные и технологические результаты современности достигаются, как правило, на стыках как бы разных наук: математики, физики, химии, теории материалов и т. д. То есть для современного научного прорыва чаще всего требуется сконцентрировать на одном направлении исследований не только теоретиков, экспериментаторов, поисковиков и прикладников определенной специализации, но и ученых разных специализаций.

Таким образом, сегодняшняя наука, во-первых, делается в основном не одиночками, а достаточно крупными коллективами. Которые как коллектив должны быть знакомы со всеми новейшими достижениями своих коллег из других аналогичных коллективов как в собственной стране, так и за рубежом. А это в нынешних условиях гигантских научных информационных потоков уже само по себе непростая задача.

Во-вторых, современному научному коллективу требуется еще и понимание того, что происходит на смежных научных направлениях и в сопряженных научных отраслях.

А это в совокупности предъявляет новые — и всё более сложные — требования и к организации работы научных коллективов как целостной системы, и к каждому ученому.

Как избежать разрывов в такой системности, для современной науки — одна из самых актуальных задач. Которую в постсоветской науке, похоже, отодвинули на задний план, и которая сейчас, похоже, интересует лишь небольшую часть состава РАН…

Связанные материалы:

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Хроника «реформирования»

Нынешняя атака на РАН не первая в ее истории. Бывало это и до Октябрьской революции, и в советское время

Спецвойна
Мария Рыжова , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г

Здание президиума РАН в Москве

В 1914 г. в связи с Первой мировой войной из университетов стали увольнять немецких профессоров, и к началу 1915 г. «чистка рядов» была закончена. В 1916 г. под давлением власти из Академии были исключены иностранные члены, а также ряд подданных России немецкого происхождения.

В 1918 Научный отдел уже советского Наркомпроса разработал проект коренной реорганизации Академии наук: вместо нее предлагалась ассоциация, объединяющая автономные союзы представителей отдельных научных отраслей. Академии предложили пересмотреть свой собственный Устав, и когда Наркомпрос признал предложения Академии «неудовлетворительными ввиду несоответствия духу времени», ученые обратились к В. И. Ленину.

Ленин тут же предостерег от реформы: «Нам сейчас вплотную Академией заняться некогда, а это важный общегосударственный вопрос. Тут нужна осторожность, такт и большие знания, а пока мы заняты более проклятыми вопросами. Найдется у вас какой-нибудь смельчак, наскочит на Академию и перебьет там столько посуды, что потом с вас придется строго взыскивать».

В 1933 г. Академия была переведена из Ленинграда в Москву и подчинена непосредственно Совнаркому СССР.

В 1961 г. следующую реформу Академии затеял Н. Хрущев. Из Академии были переданы в управление промышленных министерств и государственных комитетов институты, занимавшиеся прикладными исследованиями. А в 1964 г. Хрущев на пленуме ЦК КПСС заявил, что «Академия наук нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства». Однако после отставки Хрущева эти «реформы» были остановлены.

В 1991 г. новая российская власть попыталась повторить опыт Наркомпроса: распустить Академию и создать ассоциацию институтов. Однако эта попытка была отбита.

В 2003 г. структура Академии была пересмотрена — в целях «оптимизации» в два раза сократили количество отделений по областям и направлениям науки.

Возглавивший Минобрнауки в 2004 г. А. Фурсенко предложил резко сократить количество научных центров, финансирующихся государством, и оставить финансирование только для «эффективных» центров, причем организовать в них конкурсный механизм финансирования научных программ. Эта реформа также «не прошла».

В 2006 г. ведомство Фурсенко подготовило новый проект, по которому РАН лишалась прав на управления имуществом, а полномочия по учреждению научных институтов передавались новому органу — «Федеральному агентству по фундаментальным исследованиям» (отметим, почти полный аналог нынешней «реформы»). Часть институтов РАН планировалось оставить на государственном балансе, часть — интегрировать с университетами или с бизнес-структурами.

В итоге руководство РАН подписало с А. Фурсенко «Концепцию модернизации структуры, функций и механизмов финансирования российской науки», в которой основные позиции и функции Академии сохранялись, но были и заметные новации. Согласно поправкам к закону «О науке и государственной научно-технической политике», вступившим в силу в конце 2006 г., президента РАН, избранного академиками, утверждает президент РФ, а Устав академии, а также кандидатуры президентов отраслевых академий утверждает правительство.

В феврале 2007 г. общее собрание РАН отвергло предложенный правительством проект устава РАН, по которому Президиум РАН лишался финансовых и административных полномочий, а управление передавалось в наблюдательный совет, состоящий, в основном, из представителей власти. В итоге Правительство утвердило устав в версии РАН, где признавалось, что академия имеет госстатус и является самостоятельным субъектом бюджетного планирования.

27 февраля 2008 года Правительство утвердило программу фундаментальных исследований, в которой Академии на пять лет было выделено всего 253 (!!!) млрд руб. то есть гораздо меньше, чем годовой бюджет крупного американского или европейского университета.

В 2010 г. из недр Минобрнауки вновь стали поступать заявления о том, что РАН никуда не годится и должна быть ликвидирована.

24 марта 2013 г. в эфире «Эха Москвы» глава Минобрнауки Д. Ливанов сказал об Академии наук следующее: «Такая форма организация науки в XXI веке бесперспективна. Она не будет жить, она нежизнеспособна. Но у нас она живет. И эта жизнь, она еще какое-то время продлится... То, что от меня зависит, я буду делать, для того чтобы эта ситуация изменялась… Мировое лидерство в науке сегодня имеют те страны, в которых наука устроена по-другому… Принципиальное различие в том, что роль интеллектуальных центров, центров производства новых знаний играют университеты».

Академики в открытом письме потребовали от министра извинений. Ливанов ответил: «Если мои слова обидели кого-то из ученых…, то я об этом искренне сожалею... В целом система организации работы ученых РАН не является современной, не является эффективной, не соответствует мировым стандартам. И ответственность за это несет само руководство Академии наук».

После этого академики Ж. Алферов и В. Фортов покинули Общественный совет при министерстве. Жорес Алферов объяснил свое решение в открытом письме: «Традиции эффективного сотрудничества Российской академии наук и вузов нашей страны сохраняются столетиями и развиваются Академией наук и все последние годы. К сожалению, господин Ливанов либо не понимает этого, либо, что еще хуже, сознательно пытается разорвать науку и образование».

27 июня 2013 г. правительство РФ одобрило законопроект реформы РАН, предложенный якобы (?) Минобром. При этом премьер Д. Медведев заявил, что РАН «уже не в полной мере соответствует современным задачам развития страны», и что ученых избавят от «несвойственных функций управления имуществом и коммунальным хозяйством».

Законопроект предполагал полную ликвидацию РАН и создание вместо нее некоей «общественно-государственной организации», куда войдут РАН, Российская академия медицинских наук и Российская академия сельскохозяйственных наук. Управлять имуществом научных институтов бывших академий назначалось специально созданное агентство. Вводился трехлетний мораторий на избрание академиков, а нынешние члены-корреспонденты академий сразу получали звание академиков. Но это звание переставало быть пожизненным и неотчуждаемым.

При этом по законопроекту, объединенная «общественно-государственная» РАН имела лишь функцию экспертизы крупных научно-технических программ и проектов, в том числе финансируемых государством, директора институтов РАН назначались правительственными чиновниками, а Общее собрание РАН становилось лишь второстепенным органом управления, имевшим функцию утверждения ежегодных докладов президенту и правительству о состоянии науки в стране.

Такой радикальный «реформистский» законопроект Госдуме предлагалось принять во всех трех чтениях до окончания весенней сессии, то есть практически за неделю.

Совет по науке при Минобрнауки призвал провести обсуждение реформы: «Мы считаем неправильным, что закон, коренным образом меняющий систему организации науки в Российской Федерации, готовился и рассматривался без обсуждения с научной общественностью».

Руководство Сибирского отделения РАН написало обращение, потребовав немедленной отставки Д. Ливанова и «проведения открытого и гласного обсуждения имеющихся проблем с участием всех членов государственных академий наук и научного сообщества России».

Профсоюз работников РАН направил телеграмму Путину с требованием вернуть «обсуждение законопроекта о реорганизации науки… в нормальное русло с учетом общественности, соблюдением законодательства и сроков при прохождении законопроекта в Государственной думе».

1 июля Президиум РАН заявил, что «в случае реализации реформы будет создана аморфная и непонятно как управляемая организация». Но на следующий день Госдума приняла закон в первом чтении.

3–4 июля президент В. Путин встретился с главой РАН В. Фортовым, главой РАМН И. Дедовым, главой РАСХН В. Романенко, академиком Е. Примаковым и ректором МГУ В. Садовничим. По итогам встречи В. Фортов заявил о том, что выработаны компромиссные поправки к закону о реформе РАН. Суть согласованных поправок Фортов обозначил так: на переходный период пост президента РАН и руководителя Агентства по управлению имуществом академии будет совмещен. Директора институтов РАН будут назначаться экспертным органом при Совете при Президенте РФ по науке и образованию. Институт членов-корреспондентов будет сохранен в течение трех лет. Объединение РАН, РАСХН и РАМН будет постепенным.

5 июля Дума приняла законопроект о реформе РАН во втором чтении. В поправках к закону РАН получила статус государственного бюджетного учреждения, а звание члена-корреспондента должно быть упразднено в течение трех лет.

Академия «взбунтовалась». Ученые в прессе и в своих собраниях подвергали закон сокрушительной критике и даже организовали уличные протесты в Москве и других крупных «научных» городах.

После нескольких встреч с учеными в августе президент признал, что соглашается с предложениями главы РАН В. Фортова по реформе академии. А 9 сентября на общем собрании РАН была принята резолюция с просьбой к ГД принять в качестве поправок к закону о реформе РАН «предложения, подготовленные президиумом РАН и одобренные президентом России».

Поправки президиума РАН состояли в следующем:

отказаться от ликвидации РАН;
сохранить научные институты в подчинении академии при передаче ее имущества во вновь создаваемое федеральное агентство, которое должен возглавить президент РАН;
сохранить за региональными отделениями академии статус юридических лиц с отдельной строкой финансирования;
для объединения РАН с академиями медицинских и сельскохозяйственных наук отвести период не менее трех лет;
статус академиков и членов-корреспондентов определять Уставом РАН.

17 сентября Госдума приняла решение вернуть проект закона о реформе РАН во второе чтение, но уже 18 сентября — то есть опять-таки без какого-либо серьезного думского и тем более академического и общественного обсуждения — приняла закон сразу во втором и в третьем, окончательном, чтении. При необходимых 226 голосах «за» высказался 331 депутат, против — 107, воздержался 1 человек.

Президент РАН В. Фортов отметил, что «среди отклоненных поправок — принципиальная, утвержденная высшим органом академии — Общим собранием. Она заключается в следующем: академические институты в их научно-организационной части управляются академией, а их имущественный комплекс передается Агентству научных институтов РАН».

25 сентября закон был утвержден Советом Федерации, 27 сентября — подписан Президентом. По этому закону, институты РАН, Российской академии медицинских наук, Российской академии сельскохозяйственных наук будут переданы в ведение Федерального агентства по управлению имуществом РАН, за исключением институтов Дальневосточного, Сибирского и Уральского Отделений РАН.

За РАН сохраняется функция главного распределителя бюджетных средств, выделенных на ее региональные отделения, которые получают статус федеральных государственных бюджетных учреждений.

Полномочия действующего главы РАН В. Фортова сохраняются в течение трех лет после первого общего собрания реформированной РАН. Агентство, в ведение которого отойдет имущество РАН, подчиняется правительству, но его руководитель назначается на должность и освобождается от должности по согласованию с президентом.

В числе основных задач РАН в законе названы «проведение фундаментальных и поисковых научных исследований, финансируемых за счет средств бюджета, участие в разработке и согласовании программы фундаментальных научных исследований в РФ на долгосрочный период»; РАН также наделяется функциями «экспертизы научно-технических программ и проектов».

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Кто и как делает науку

Когда наука в ходе промышленных революций предъявила себя как главный источник промышленного, а далее и социального развития, ученые начали приобретать всё больший авторитет в обществе. И власть не могла не пытаться поставить этот авторитет себе на службу

Спецвойна
Юрий Бялый , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

Организация научных исследований

К современному ученому (имеется в виду настоящий ученый, а не случайный обладатель научных степеней и регалий) и его собственная наука, и общество предъявляют достаточно сложные, жесткие и многоплановые требования.

1. Он, безусловно, должен не просто обладать широкими и глубокими знаниями по своей научной специальности, но и непрерывно пополнять, уточнять, углублять эти знания.

2. Он, далее, должен знать и понимать, что происходит в «родственных» научных коллективах в его стране и за рубежом.

3. Он должен хотя бы боковым зрением следить за развитием исследований и результатами, которые получают его коллеги в смежных научных дисциплинах, а также в тех других отраслях науки, на стыке с которыми можно ожидать прорывной научной новизны.

4. Он, наконец, должен иметь доступ и способность эффективно пользоваться той материально-технической базой (от компьютеров до реактивов и от мастерских до крупных лабораторных установок), которая обеспечивает весь спектр его теоретических, экспериментальных и прикладных исследований.

Уже перечисленное выше в современных условиях взрывного накопления научных знаний (неслучайно давно возникло и бурно обсуждается понятие-метафора «гигабайтная бомба») оказывается для ученого-одиночки практически невозможным.

Именно потому минимальной исследовательской единицей в современной науке, которая обеспечивает ученому первые два из перечисленных «должен», как правило, оказывается коллектив-лаборатория или коллектив-отдел. А исследовательской единицей следующего уровня, обеспечивающей все перечисленные выше «должен», становится научно-исследовательский институт или университет.

Сейчас в дискуссиях о путях развития российской науки нередко говорят и пишут, что реальных научных прорывов практически всегда добивается не ученый-одиночка и не институт, а именно конкретная лаборатория. При этом, как правило, ссылаются на опыт США, где якобы вся наука делается в лабораториях.

В таких высказываниях есть два рода лукавства.

Во-первых, в США слишком часто называют лабораториями не только действительные коллективы лабораторного типа (как правило, в крупных частных корпорациях и университетах), но и государственных научно-исследовательских «монстров» совершенно другого рода. Таких, например, как Лос-Аламос, Ливермор, Окридж, Наваль и т. д. Каждая из этих «лабораторий» на деле представляет собой комплекс научно-исследовательских институтов и лабораторий плюс гигантскую экспериментальную, технологическую, производственную базу.

Во-вторых, реальные американские лаборатории в корпорациях и университетах, как правило, имеют общую для множества лабораторий систему поддержки исследований. Которая включает справочно-библиотечный фонд, экспериментальную базу, мастерские для изготовления необходимого оборудования и аппаратуры и т. д. Принципиальное различие с лабораториями в российских академических и отраслевых НИИ здесь единственное: в США каждая такого рода лаборатория — юридическое лицо с собственным бюджетом. И за «сторонние» услуги (например, аренду экспериментальной базы, изготовление оборудования и приборов, патентный поиск, сбор необходимой научной информации) она платит из своего бюджета.

Итак, в новых условиях, когда наука стала реальной производительной силой и когда научная деятельность превратилась в своего рода «отрасль индустрии» (к тому же требующую от общества немалых «стартовых» материальных затрат, а от науки — соответствующей, в том числе и материальной, отдачи), к организации этой деятельности предъявляются особые требования.

Сейчас наиболее эффективной формой такой организации оказываются лаборатория/отдел в качестве «первичного» научного звена, плюс научно-исследовательский институт или университет, в рамках которого должны охватываться как системное целое главные направления исследований по определенной научной специальности. Именно такова основная структура организации науки, минимально необходимая для современных эффективных научных исследований. И именно такой оказывается по факту организационная структура науки как в большинстве стран Европы и Азии, так и — в реальности — в США, Великобритании, Канаде, Латинской Америке.

Но следующий важнейший вопрос заключается в том, кем наполнена эта организационная структура.

Фигура ученого

Уже из изложенного выше понятно, что стать — и быть — ученым очень и очень непросто. Для этого нужны не только (а нередко и не столько) определенные способности, но еще и гигантские затраты времени и сил на обучение, на постоянное расширение понимания своего научного проблемного поля, на осознание тех новых вопросов, которые тебе задает научная реальность, и на придумывание новых способов ответить на эти вопросы.

Всего этого ученый должен «почему-то» хотеть. То есть, говоря языком социологии, он должен быть мотивирован сначала на приобретение базовых специальных знаний, а затем на интенсивный научный поиск.

Социологи и психологи уже давно начали изучать: чем же, все-таки, чаще всего мотивирован ученый в своей деятельности? Не вдаваясь в детали этих исследований, постараюсь выделить главное.

Обнаружилось, что сфера мотиваций ученых сложная и неоднородная, причем в ней мотивационные приоритеты существенно зависят, в том числе, от специфики национальной истории и культуры в конкретной стране.

Обнаружилось, что мотивационные приоритеты очень сильно зависят от отношения к ценности и важности науки в конкретной стране как со стороны власти, так и со стороны общества.

Обнаружилось, наконец, что мотивационные приоритеты в науке существенно меняются от поколения к поколению.

Тем не менее, приведем (в произвольно-списочном порядке) основные мотивации, которые считают наиболее существенными для людей, посвящающих свою жизнь занятиям наукой.

1. Интеллектуальная потребность — острое научное любопытство, стремление понять мир в целом или ту его часть, которая кажется наиболее важной и загадочной.

2. Потребность в творческой деятельности, выходящей за рамки нормативно-привычного, стремление не просто «пощупать неизведанное», но и создать новое, невиданное ранее. Эту мотивацию считают одним из основных источников творчества вообще: научного, культурного, художественного.

2. Наличие собственных научных идей и желание их подтвердить и развить. Этот тип мотивации наиболее характерен для уже сложившихся ученых, которые стремятся успеть бесспорно для науки доказать то, что представляется интуитивно понятым.

3. Желание реализовать свои идеи в виде теоретического и/или практического продукта, полезного людям (стране, человечеству).

4. Понимание того, что на научные результаты существует большой общественный спрос и осознанное стремление удовлетворить этот спрос (наука — это важно и нужно, и я в этом важном деле могу дать серьезный результат).

5. Желание оставить свой след в науке и свое имя в истории (получить признанный коллегами и обществом научный результат в виде опубликованных статей, книг, докладов, научных наград, премий, ссылок в работах других ученых, внедренных в практику результатов исследований и т. п.).

6. Желание получить большой научный статус в виде высоких должностей, званий, членства во влиятельных научных сообществах и т. п.

7. Общественный престиж профессии ученого.

8. Сопряженные с профессией результаты и свидетельства личного жизненного успеха (сравнительно высокий доход ученого и/или преподавателя, карьерный рост, уважение в социальной группе и пр.).

9. Стремление к удовлетворению своего эго — самореализации, славе, известности.

10. Мягко-свободный режим работы, не требующий постоянного «дежурного» присутствия на определенном рабочем месте.

11. Возможность не быть постоянно привязанным к определенному жестко заданному роду занятий.

Приведенный список, разумеется, далеко не полон.

Примечательно, что в этом списке, составленном в основном западными социологами и психологами, не оказалось того мотива, который нередко называли наши ученые (в том числе самого высокого ранга) в числе приоритетных мотиваций своей деятельности. А именно — патриотического чувства высочайшей собственной ответственности за судьбу своей страны и своего народа.

Не менее примечательно и то, что в отсутствующей части этого списка при проведении исследований в ряде слаборазвитых стран и нынешней России оказалась вполне значима и такая мотивация «прихода в науку», как повышенные шансы на дальнейшую успешную (статусную) эмиграцию в какую-либо развитую страну.

Научный спрос и научное предложение

Нужно особо подчеркнуть, что в разных странах и в разных культурах в число приоритетов научных мотиваций практически всегда входило и входит осознание того, что на научные результаты существует большой властный и общественный спрос.

Если переходить на классический язык экономики, то можно сказать, что именно этот активный и массовый властно-общественный спрос на научные результаты является одним из главных движителей научного предложения со стороны ученого сообщества. Причем такой спрос не может быть просто декларативным. Он должен быть проявлен и предъявлен в виде социальной, моральной, политической, организационно-финансовой поддержки «научного производства» со стороны власти и общества.

Соответственно, здесь не может не работать и обратная «экономическая аксиома»: если падает спрос на науку (что неизбежно отражается на снижении всех перечисленных форм ее поддержки) — не может не падать и научное предложение. Оно в этом случае не может не падать и по количеству, и по качеству.

«Просто так» тратиться на науку ни в какие времена власть и общество не хотели. Конечно, широко известны случаи научного меценатства со стороны правителей, слабо связанные с их практическими потребностями. Однако такие случаи широко известны именно в качестве исключений. А общим правилом в затратах власти и общества на науку были расчеты получить в обмен две главные ценности: богатство и власть.

Правители и богатые купцы финансировали опыты средневековых алхимиков, потому что надеялись в итоге получить неисчерпаемый источник золота. Европейские монархи и банковские корпорации снаряжали научные экспедиции за дальние моря в расчете на приобретение того же золота, новых земель, новых путей к новым богатствам.

Тираны древней Греции, средневековые короли и императоры, правительства стран Европы в Новое и Новейшее время неизменно отдавали приоритет (и иногда немалые деньги) чуть ли не любым научным изысканиям, обещавшим дать военное превосходство над возможными противниками.

Наука Нового времени открыла принципиально новые возможности создания богатства и усиления власти в ходе промышленных революций. И тем самым очень существенно изменила отношение власти и общества к ученым. Впервые возник именно массовый, причем нарастающий по объему и разнообразию сфер приложения спрос на научные результаты. Именно тогда наука начала делиться на фундаментальную (открывающую новые явления и законы реальности) и прикладную (выявляющую возможность применения этих явлений и законов в человеческой деятельной практике). И именно тогда возникла индустрия изобретения и совершенствования тех технологий, машин, механизмов, устройств, возможность создания которых уже выявила наука.

Эта модификация сфер получения и применения научных результатов сохранила свое значение до сих пор. И отражается в понятиях научно-исследовательских работ НИР (фундаментальных и прикладных) и опытно-конструкторских работ (ОКР).

Причем если между фундаментальными и прикладными НИР еще возможен определенный разрыв по времени (прикладные НИР, как правило, ведутся уже после внесения достаточной ясности в перспективные результаты фундаментальных НИР), то ОКР и прикладные НИР обычно уже связаны прочной пуповиной прямых и обратных связей. ОКР выявляют преимущества и недостатки идей, выдвинутых в прикладных НИР, «прикладники» уточняют и трансформируют свои идеи, и так до тех пор, пока не будет получен нужный технологический результат.

И потому прикладные НИР и ОКР нередко объединяют не только в понятие НИОКР, но и в практические организационные научно-технологические схемы. В которых к институтам прикладных НИР присоединяют опытно-конструкторскую и производственную базу, способную обеспечить проведение полноценных ОКР, а также создать образцы продукции, технологически «готовые» к массовому серийному производству.

Именно так, в частности, было устроено большинство прикладных отраслевых НИИ в советское время. Именно так довольно часто организовано доведение «научного результата» до конкретной технологии или создания нового «рыночного» продукта в большинстве стран мира. И именно по такому принципу выдают свои главные научно-технологические результаты основные национальные государственные лаборатории США (Ливермор, Лос-Аламос и пр.), которые мы упоминали выше.

Научная специализация и Академии наук

Развитие научных исследований довольно давно обнаружило то (поначалу казавшееся незначительным) обстоятельство, что углубление исследований проблем на каждом научном направлении лишает и отдельного ученого, и даже исследовательский коллектив существенной части научного кругозора.

Это стало ощущаться уже в начале Нового времени и стало достаточно ясно в XVIII веке. Когда выяснилось, что даже в такой вполне строгой науке, как физика, расщепление предметного поля приводит к тому, что разные ученые или группы ученых, занимающиеся даже соседними проблемами, как бы «не слышат» друг друга. То есть могут оказаться в неведении о том, какого результата добился другой ученый на другом направлении.

И дело было не только в том, что тогдашняя система движения научной информации была несопоставимо медлительнее, чем нынешняя. Дело было прежде всего в том, что, как оказалось, разные ученые даже в физике (а уже тем более в таких науках, как зарождавшиеся химия, биология, геология и т. д.) иногда говорят практически на разных научных языках. И, кроме того, нередко, всё более погружаясь в свои специализированные исследования, начинают терять ощущение самого главного и важного. Иначе говоря, за деревьями не видят леса.

Дальнейшее расщепление наук на всё более узкие специализации, очевидно, могло лишь превращать поначалу стройное (по крайне мере в раннее Новое время) здание Науки — в своего рода Вавилонскую башню. Которая не могла в итоге не обрушиться.

Те ученые и политики, которые раньше других и наиболее остро ощутили эту проблему, стали искать пути ее решения.

Главным решением стало создание в различных странах Академий наук. Одной из приоритетных задач которых стал сбор в единую исследовательскую структуру наиболее крупных и авторитетных ученых. Призванных не только развивать отдельные отрасли фундаментальной науки, но и производить своего рода совместную сшивку непрерывно создаваемой всё более специализированными науками (и крайне разнородной) научной интеллектуальной ткани в единое мировоззренческое полотно. И в итоге — нащупывать, прозревать и формулировать те главные вопросы, которые задают науке не власть и не общество, а мироздание.

А другим решением стала подготовка и издание французскими просветителями — причем не только для ученых, но и для широкой образованной публики — знаменитой «Энциклопедии наук, искусств и ремесел».

И то, и другое решение преследовало двуединую цель. Проводить фундаментальные исследования по отдельным наукам и обобщать, предъявлять научному сообществу, обществу в целом и власти суть результатов исследований. И одновременно — осуществлять непротиворечивую сшивку результатов этих исследований в единую картину мира. И выявлять и предъявлять те пробелы в этой картине, без заполнения которых она неполна или неточна.

Вот главные задачи, которые, по большому счету, возлагались на все созданные в раннее Новое время и позднее Академии наук — назывались ли они «Лондонское королевское общество», «Парижская Академия», «Российская Академия наук», «Институт Макса Планка» или как-то иначе.

Очевидно, что такого рода деятельность предполагала преемственность решения обеих этих задач. И потому именно и прежде всего в Академиях наук, вокруг входивших в эти Академии крупнейших ученых, возникали научные школы. То есть группы последователей и соратников главы научного направления, объединенных и тематикой, и методами исследований, и, как правило, близкими мировоззренческими установками.

Отметим, что в ряде достаточно развитых стран Академии наук так и не возникли. Или возникли, но оказались лишь статусно-представительными (почетными) учреждениями для ученых, лишенными обеих названных выше главных функций. Одна из таких стран — США, где фундаментальная наука очень сильна, но в то же время Академия наук не играет никакой роли ни в научных исследованиях, ни в сколько-нибудь значимом мировоззренческом влиянии.

В связи с эти подчеркнем, что, как отмечают многие (в том числе американские) исследователи, и в американском научном и политическом сообществе, и, тем более, в американском обществе в целом господствует при достаточно высоких узкопрофессиональных компетенциях определенная «мировоззренческая убогость». В точности по известному афоризму Козьмы Пруткова о специалисте, который «подобен флюсу, ибо полнота его однобока».

В числе причин такого состояния дел некоторые социологи и психологи называют социокультурную специфику американского общества, в которой решающую роль играют «прагматические» мотивации любой, в том числе научной, деятельности, а наиболее важные для науки интеллектуально-познавательные и творческие (если уместно так выразиться, идеальные) мотивации выражены гораздо слабее. С этой же социокультурной спецификой некоторые исследователи связывают и характерный для американской науки подчеркнутый индивидуализм большинства исследователей, и редкость в американской науке долговременно существующих и устойчивых научных школ.

Предполагается, что по этим же социокультурным причинам в американской науке (в особенности в фундаментальной, но также и в прикладной) очень высока роль ученых, являющихся иммигрантами или детьми недавних иммигрантов. То есть ученых, существенно отличающихся от большинства коренных американцев по социокультурной специфике и мотивационным приоритетам.

Возвращаясь к вопросу о смысле создания Академий наук и поддержки их создания властью, следует указать на еще одно обстоятельство.

Когда наука в ходе промышленных революций предъявила себя как главный источник промышленного, а далее и социального развития, ученые начали приобретать в глазах общества всё больший авторитет. И власть не могла не пытаться приручить этот ресурс авторитета и поставить его себе на службу.

Отметим, что одним из первых в Европе это, видимо, понял и использовал Наполеон Бонапарт. Который осознал и роль французского научного сообщества (в том числе, созданной этим сообществом Энциклопедии) в подготовке Великой Французской революции, и тот потенциал управления государством, который может обеспечить власти ее поддержка авторитетом ученых.

Не случайно Бонапарт лично встречался с известными учеными (например, Лапласом) и иногда задавал им немало вопросов. Не случайно Бонапарт взял большую группу ученых самых разных специальностей в свой знаменитый африканский поход. И не случайно во время этого похода Бонапарт, как гласят притчи, при столкновениях своей экспедиции с воинственными местными племенами командовал: «Ученых и ослов — в середину», — то есть в наиболее защищенное от атак неприятеля место.

В дальнейшем в Новой и Новейшей истории власть в большинстве стран старалась не только использовать знания и миропонимание крупнейших ученых (или мнения Национальных Академий наук в целом) при принятии стратегических решений, но и пыталась опереться на авторитет Академий для продвижения в общество своих решений. Решений, иногда далеко не бесспорных и не благостных для широких социальных масс.

Властно-социальный спрос и научное предложение: как работает система

Повторим, что целостный «научный организм» общества успешно работает лишь в том случае, когда со стороны власти (государства и общества) существует устойчивый научный спрос. Причем спрос, который подтверждается организационной, социально-политической, материально-финансовой поддержкой всего научного комплекса страны.

Но подтверждение властного и социального спроса на науку — это всегда расходы. Если это расходы на научные исследования, обеспечивающие оборону от опасных и сильных врагов, или на быстрое обеспечение ясного и крупного общественно-значимого экономического или социального результата, то объяснить обществу необходимость таких расходов не так уж трудно.

А если это, например, строительство какого-нибудь синхрофазотрона, где необходимость или целесообразность расходов и власти, и обывателю совершенно не очевидны? Тогда для принятия решения огромное значение имеют авторитет науки (ученых) и доверие к ее рациональному мнению о необходимости расходов, а также о потенциальных приобретениях (доходах и других полезных для страны и граждан эффектах), связанных с предполагаемыми научными результатами. Но такое доверие обеспечивается только практикой. То есть предыдущими случаями, когда вначале «непонятные» расходы «на науку» впоследствии приносили крупные практические (в том числе, вполне материальные) «доходы».

Однако, как мы уже обсудили выше, любые практические «доходы» возникают не в самой науке (фундаментальных и прикладных НИР и ОКР). Они появляются лишь на следующем этапе использования научных результатов — в ходе применения этих результатов в массовых технологиях и массовых «рыночных» продуктах.

И потому для всех этапов научной работы во всех странах характерно прямое и косвенное внешнее материальное обеспечение, включая финансирование.

При этом фундаментальные исследования, включая расходы Академий наук, как правило, в основном (в современных развитых странах — на 50–80 %) финансируются из государственных бюджетов. А в оставшейся части — крупнейшими частными и публичными рыночными корпорациями, грантами различных фондов, а также собственными доходами институтов и университетов. Причем эти «собственные доходы» нередко бывают достаточно весомыми, хотя их исходный источник также оказывается государственным.

Особое значение и специфику финансирования имеют крупнейшие стратегические государственные научные проекты. Такие проекты обычно относятся к сфере национальной обороны и включают широкий спектр разноплановых и разноуровневых научных исследований: фундаментальных и прикладных, теоретических и экспериментальных. Под их реализацию объединяются силы академической и прикладной науки множества областей знания, под них создаются специальные институты, лаборатории, опытные заводы и так далее. Известные примеры таких стратегических научных проектов — атомный Манхэттенский проект в США и советский атомный проект, американский и советский ракетно-космические проекты и ряд других.

В числе таких стратегических проектов нередко называют создание Силиконовой долины в США. И при этом подчеркивают, что это, мол, яркий альтернативный пример. Пример того, как вовсе не указующий перст государства, а частная инициатива немногочисленных вчерашних и сегодняшних студентов создала — буквально «на коленке», в личных гаражах, на карманные деньги и в свободное от основных занятий время — чудо основания новой отрасли мировой науки и экономики.

Всё это — не более чем сознательно выстроенный пропагандистский миф. Миф, детально и доказательно опровергнутый участниками событий. Например, в книге стэнфордского профессора Стива Бланка «Секретная история Силиконовой долины». На деле все было иначе, и вполне традиционно для стратегических проектов такого рода.

Силиконовая долина: как организуются научно-технологические прорывы в Америке

В долине Санта-Клара в Калифорнии, рядом с заливом Сан-Франциско и вблизи крупного Стэнфордского университета еще в 1909 году была построена первая в Америке радиостанция. В 30-х годах здесь же возникла большая военно-морская база и технологический комплекс для обеспечения этой базы. Исследовательский состав Стэнфорда тут же был привлечен — на деньги Пентагона — для научно-технологического развития военного флота.

В годы Второй мировой войны профессор Стэнфорда Фредрик Терман, который считается «отцом» Силиконовой долины, возглавлял военную лабораторию Harvard Radio Research Lab, занимавшуюся разработками в сфере радиолокации и связи. Отчасти заслугой Термана считается и то, что после войны при Стэнфордском университете был создан — опять-таки на бюджетные деньги — Стэнфордский исследовательский институт. Поскольку началась холодная война против СССР, то главными задачами созданного Института стали координация работ и распределение финансирования по государственным военным программам. А для исполнения этих программ Институт нанимал — также на деньги Пентагона — кадры из частных высокотехнологических компаний со всей Америки.

И опять-таки Терману принадлежит идея привлечения в свою долину и под опеку университета лучшего научно-технологического контингента (включая своих выпускников), а также ведущих технологических корпораций. Как и другие университеты, Стэнфорд в годы Великой депрессии получил от правительства в бессрочное пользование, но без права продажи, огромную — более 3 тысяч гектаров — земельную собственность. Именно на этой университетской земле рядом со Стэнфордом и его мощной исследовательской базой, а также соседней уже сложившейся высокоразвитой инфраструктурой военных НИР и НИОКР, Терман предложил размещать офисы и производственные комплексы вновь создаваемых и уже состоявшихся высокотехнологических компаний.

Поскольку гонка вооружений в ходе холодной войны разворачивалась всё быстрее, Пентагон ставил перед создаваемым военно-технологическим кластером (получившим название «Стэнфордский технологический парк») многообразные и все более сложные задачи.

Одной из таких задач стала разработка аппаратного и программного комплекса быстрого расчета траекторий и целеуказания для ракет различного назначения. Существовавшая в то время ламповая электроника для этого по многим причинам не годилась. И потому большая часть финансирования была направлена на поиск других технологических решений. Причем это была не частная конкретная задача, а система НИР в рамках специальной государственной «Программы обороны в области авиации, космоса и электроники».

Решение было найдено на пути освоения и развития сначала германиевой, а затем кремниевой полупроводниковой электроники. Именно с этого момента долина Санта-Клара стала превращаться в Кремниевую (Силиконовую) долину.

Уже в 1952 г. в Долину был перенесен исследовательский центр IBM. В 1956 г. сюда же переместился главный офис корпорации Lockheed Aerospace, после чего в Стэнфорде был создан специальный Аэрокосмический факультет. В 1958 г. здесь же обосновался исследовательский центр NASA, в 1970 г. — исследовательский центр Xerox.

В середине-конце 1950-х годов в Долине был налажено крупномасштабное серийное промышленное производство полупроводниковых электронных элементов различного назначения. Причем военные ведомства напрямую закупали до 40–50 % выпуска транзисторов и диодов, а остальное приобретали частные военные и гражданские корпорации.

Одновременно в кластере Силиконовой долины шли активные исследования физиков, материаловедов, химиков, технологов, направленные на решение задач миниатюризации и интеграции полупроводниковой электроники. В 1970-х годах эти исследования завершились освоением серийного промышленного производства микропроцессоров.

По существующим оценкам, только лишь до начала промышленного выпуска в 1950-е годы полупроводниковой электроники национальный бюджет США через военные ведомства вложил в исследования и разработки в кластере будущей Силиконовой долины (подчеркнем, одном из многих в США) от 10 до 12 млрд тогдашних (на порядок дороже нынешних) долларов. Причем военные эксперты сообщают, что государством в кластере Силиконовой долины до сих пор финансируется более 50 % НИР и НИОКР.

Вот на такой «частной коленке» в действительности родилось научно-технологическое чудо Силиконовой долины. В целом же, по данным национальной статистики США, в 1960–1970 гг. американское государство финансировало 55 % научных разработок, из них 70 % — за счет механизмов госзаказа (в основном через Министерство обороны) на общую сумму до $60 млрд в год. Причем значительная часть этих денег целевым назначением направлялась на фундаментальные теоретические и экспериментальные исследования (теория твердого тела, теория полупроводников, квантовые эффекты переноса и т. д.).

*******

Газета не место для подробного обсуждения того, как аналогичные стратегические проекты были реализованы в других странах. Можем лишь сказать, что в целом подход к решению подобных стратегических задач везде был примерно одинаковым. Концентрация научно-интеллектуальных, материальных, финансовых ресурсов на генеральных направлениях исследований и разработок, достаточно жесткая «волевая» организация и координация работ и упорство в достижении цели.

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки

Академии наук и их аналоги — мировой опыт

Первым русским иностранным членом Парижской академии был Петр I, который строил Императорскую Академию в Петербурге именно по парижскому образцу

Спецвойна
Мария Подкопаева , 9 октября 2013 г.
опубликовано в №49 от 9 октября 2013 г.

В США фундаментальная наука сосредоточена в государственных исследовательских лабораториях и институтах, университетах, исследовательских подразделениях крупных корпораций, а также в некоторых частных бесприбыльных организациях (фондах).

Основное федеральное агентство, в задачу которого входит поддержка фундаментальной науки, — Национальный научный фонд (NSF), учрежденный Конгрессом в 1950 году для «содействия развитию науки, для улучшения здоровья нации, ее процветания и благосостояния; для укрепления национальной обороны...». Работой фонда руководят правление и директор, которые назначаются президентом США и утверждаются Сенатом.

NSF финансирует примерно 20 % фундаментальных научных исследований, проводимых в университетах и колледжах при поддержке правительства США. В некоторых отраслях (математика, информатика и общественные науки) этот фонд — главный источник госфинансирования. NSF субсидирует совместные исследования научно-исследовательских центров, международные исследования, арктические станции, океанские суда, лаборатории, и еще ежегодно выплачивает несколько тысяч стипендий.

Помимо NSF, свои программы финансирования и поддержки фундаментальной науки также ведут Национальный институт здоровья, Министерство энергетики, НАСА, Министерство обороны, Министерство сельского хозяйства и Министерство национальной безопасности. В целом в США по государственным каналам финансируется от 50 до 60 % фундаментальных исследований.

Источники финансирования науки в США распределяются следующим образом (данные ЮНЕСКО на 2010 г.): 27 % — федеральное правительство, 67 % — частный сектор, 7 % — местное самоуправление, университеты, частные бесприбыльные организации. При этом 17 % всего финансирования идет на фундаментальные исследования, 22 % — на прикладные, остальное (60 %) — на разработку конечного продукта.

Академия наук в США также существует, однако только в статусе консультативного органа по вопросам науки, в который входят крупные ученые. Собственных исследований Академия не ведет, финансируют ее фонды Форда, Рокфеллера, Слоуна, а также частично NSF.

Основной акцент в научно-технологической политике США делается на инвестициях в разработки, обеспечивающие доведение научных идей до продаваемого рыночного продукта (НИОКР). Так, в 2011 году на долю США пришлось 34 % мировых расходов этого типа.

Великобритания входит в число стран с наиболее высокой долей затрат на НИОКР в ВВП и обладает одной из наиболее эффективных систем управления наукой. Научные исследования проводятся в государственных институтах и центрах, университетах (среди которых особую роль играют «старейшие» университеты — Кембриджский и Оксфордский), в научно-технических подразделениях корпораций. В 1915 году в Англии была создана первая современная бюрократическая система управления наукой — Департамент научных и промышленных исследований.

Государство остается основным источником финансирования НИОКР, которое осуществляет через бюджеты департаментов и министерств, например:

Департамент инноваций, университетов и школ (DIUS) — отвечает за качество преподавания в колледжах и университетах, а также за научные инвестиции

Министерство обороны (МО) выделяет ресурсы для различных научно-исследовательских учреждений и координирует политику и программы НИОКР и ОКР в своей области.

Государственное финансирование науки осуществляется также через так называемые финансовые советы (многие из которых финансируют исследования не только в стране, но и за рубежом. В Англии активно действуют, в том числе Совет по финансированию Высшего образования в Англии (HEFCE) отвечает за распределение государственных средств для обучения, исследования и смежных видов деятельности в университетах и колледжах; Совет по исследованиям в искусствознании и гуманитарных науках (AHRC) оказывает поддержку исследованиям в области искусства и гуманитарных наук; Совет по исследованиям в биотехнологии и биологических науках (BBSRC) — основной спонсор фундаментальных и стратегических биологических исследований; Совет по инженерным и физическим научным исследованиям (EPSRC) — осуществляет финансовую поддержку исследований и подготовки кадров в области техники и естественных наук. Также действуют Совет по экономическим и социальным исследованиям (ESRC), Совет по медицинским исследованиям (MRC), Совет по исследованию окружающей среды (NERC), Совет по науке и технике (STFC), который является одной из крупнейших в Европе междисциплинарных научно-исследовательских организаций по поддержке ученых и инженеров по всему миру. Она охватывает исследования в астрономии, физике элементарных частиц, космических науках, ядерной физике и обеспечивает доступ в Великобритании к проведению исследований мирового класса.

Существует несколько научных ассоциаций, выполняющих главным образом экспертные и просветительские функции, и которые можно рассматривать в качестве аналогов российских академий, в том числе Королевское общество — национальная Академия наук Великобритании и стран Содружества (полностью финансируется государством, но в принятии решений независима и автономна); Британская академия — Национальная академия гуманитарных и социальных наук; Королевское географическое общество; Королевская инженерная академия; Королевское астрономическое общество; Британского общество по истории науки.

Самой значительной из этих организаций является Королевское общество, точнее — Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе, созданное в середине XVII в. зятем Кромвеля философом и лингвистом Джоном Уилкинсом из розенкрейцерского «Незримого общества», в которое кроме Уилкинса входили такие выдающиеся ученые, как физики Роберт Бойль и Роберт Гук, математик Джон Уоллис и один из основоположников политэкономии Уильям Петти. Сегодня Королевское общество по своему значению в науке Великобритании является аналогом нашей РАН. Оно объединяет более тысячи ведущих ученых страны и иностранных членов, входит в британский Совет по науке и является важнейшим экспертным органом при определении основных направлений национальной научной политики.

В Германии система управления научными исследованиями рассредоточена между федеральным уровнем и уровнем земель.

На федеральном уровне научно-техническую политику формирует Федеральное министерство образования и научных исследований, а за создание и внедрение инноваций отвечает Министерство экономики и технологий. На региональном уровне формирование научной политики возложено на Министерство образования и Министерство экономики.

Единого органа, координирующего всю научную политику, в Германии нет. На этом уровне работает только Немецкий совет по науке, который консультирует федеральное правительство по вопросам научных исследований и высшего образования (функции, близкие к Академии наук США).

На уровне земель действует Союз немецких академий наук, в который входят Академия наук Северного Рейна-Вестфалии в Дюссельдорфе, Баварская академия наук в Мюнхене, Академия наук Берлин-Бранденбург, Саксонская академия наук в Лейпциге, Академия наук в Гейдельберге, Академия наук в Гёттингене, Академия наук и литературы в Майнце.

Кроме того, в Галле расположена Академия естественных наук «Леопольдина», которая не входит в Союз Академий и представляет собой старейшее общество немецких ученых-естествоиспытателей, основанное в 1652 году. Научно-политический профиль «Леопольдины» — консультационные услуги германским политикам и поддержание зарубежных научных контактов.

Научные исследования (фундаментальные или прикладные) в Германии, кроме Союза академий и множества университетов, проводят четыре крупных государственных научно-исследовательских организации: Общество Макса Планка (фундаментальные исследования широкого профиля), Общество Фраунгофера (прикладные исследования по заказам корпораций и предприятий), Ассоциация Гельмгольца (комплекс исследовательских центров научно-технического и биолого-медицинского направления) и Ассоциация Лейбница (в основном социально-экономические, психологические и политические исследования).

Крупнейшая из этих организаций — Общество Макса Планка. Оно включает в себя 80 научно-исследовательских институтов и организаций с общим кадровым составом более 20 тысяч сотрудников, и способно проводить такие исследования (в том числе междисциплинарного характера и с очень высокими затратами), которые «не по зубам» университетам и подразделениям Академий.

Общество Макса Планка, как и наша РАН, находится на бюджетном финансировании и проводит важнейшие фундаментальные исследования. Но одновременно оно имеет в полной собственности всё свое имущество, а также обладает автономией в выборе направлений и содержания исследований. Эта автономия ограничена лишь центральным органом Общества под названием Сенат, куда, кроме 22 ведущих ученых, входят 10 политиков и государственных чиновников, 7 представителей общественных организаций и профсоюзов, 6 представителей финансовых организаций и 4 представителя бизнеса.

Во Франции первую в Европе Академию наук в 1635 году учредил кардинал Ришелье. И поставил перед ней важнейшую задачу для тогдашней страны, раздираемой этническими, религиозными, династическими и регионально-диалектными конфликтами: создание единого словаря французского языка.

Собственно Академия наук, основанная Ж. Б. Кольбером в 1666 году, до 1793 называлась Королевской академией наук, а также Парижской академией, и вскоре начала формировать ряд специализированных отделений, позже превратившихся в самостоятельные Академии.

Пять академий, работавших во Франции до Великой Французской революции (Французская академия, Академия надписей и медалей, Академия естественных наук, Академия живописи и скульптуры и Академия архитектуры), в 1793 году были упразднены Национальным Конвентом. Но уже в 1795 году Директория учредила Национальный институт наук и искусств, который состоял из отделения физических и математических наук, отделения моральных и политических наук, и отделения литературы и искусств.

Наполеон Бонапарт в 1803 г. приказал закрыть отделение моральных и политических наук, а третье отделение раздел на самостоятельные отделения («классы»): французского языка и словесности, древней истории и литературы, искусств.

В 1806 году Национальный институт наук и искусств был переименован в Институт Франции, в 1816 году его классам-отделениям было возвращено название академий, а в 1832 году в составе Института Франции была воссоздана Академия моральных и политических наук с секциями:

философии;
моральных наук;
социальных наук;
законодательства, публичного права и юриспруденции;
политэкономии, статистики и финансов;
истории и географии;
общей секции.

При этом собственно Парижская Академия наук продолжала работать в составе пяти отделений физико-математических наук и шести отделений химических и естественных наук (к которым уже в ХХ веке, в 1918 г., добавилось отделение применения науки в промышленности).

Примечательно, что первым русским иностранным членом Парижской академии был Петр I, который строил Императорскую Академию в Петербурге именно по парижскому образцу. В разные годы членами и членами-корреспондентами французской Академии наук также были русские ученые К.М.Бэр, В.И.Вернадский, А.М.Ляпунов, Д.И.Менделеев, И.И.Мечников, М.В.Остроградский, И.П.Павлов, Д.Н.Прянишников, П.Л.Чебышев.

Новые члены Академий во Франции принимаются на их собраниях, но результаты выборов утверждаются президентом Франции.

На сегодняшний день во Франции главной организацией, развивающей фундаментальную науку, является Национальный центр научных исследований (НЦНИ, Centre National de la Recherche Scientifiquc, CNRS). CNRS в десятках своих секций и множестве исследовательских институтов объединяет тысячи ученых. Его государственный статус и финансирование, а также высокая степень научной автономии весьма близки к статусу Общества Макса Планка в Германии, а также недавнему статусу РАН.

Примечательно, что бывший президент Франции Николя Саркози в начале своей деятельности на этом посту пытался инициировать реформу CNRS в духе нынешней российской. Однако после того как ученые вышли на улицу и вывели на нее массовый студенческий протест, Саркози отступил.

В Китае Академия наук была создана в 1949 году в Пекине на базе Центральной научно-исследовательской академии в Нанкине и Пекинской научно-исследовательской академии. При этом большую помощь в подготовке кадров и развертывании исследований Академия наук КНР на начальном этапе получила от АН СССР. Соответственно, по функциям и организационной структуре АН КНР близка к АН СССР и РАН. Основное отличие в том, что гуманитарных исследований АН КНР не проводит.

АН КНР является ведущим китайским центром фундаментальных исследований в области естественных наук, объединяет 84 НИИ и два университета и включает в себя пять отделений: математических наук; физических наук; химических наук; наук о Земле; технических наук.

Управляется АН КНР Академическим советом, который руководит отделениями АН и избирает постоянный комитет из восьми человек (президента, шести вице-президентов и генерального секретаря). Кроме того, Комитету отраслевых отделений Академии наук КНР, который состоит из всех академиков страны, отведена роль высшего консультативного органа Китая в научно-технической сфере.

В последние годы АН КНР быстро наращивает и масштабы исследований, и «научный вес» в мировой табели научных рангов. Так, только за 2012 году количество китайских публикаций в журнале Nature возросло на 50 %. И если до 2012 г. лидером стран АТР по количеству опубликованных научных работ был Токийский университет, то к январю 2013 года Академия наук КНР превзошла Токийский университет, заняв по числу научных публикаций первое место в АТР.

Связанные материалы:

Наука как один из основных факторов современного общественного развития

Проблемы постсоветской науки: истоки и факторы кризиса

Открытое письмо о митинге в защиту российской науки

В штаб Народного Собрания, посвященного защите Российской науки