2017-2021 Статьи разных авторов. Копилка внятного изложения основ и проблем марксизма. "Академический марксизм" был изуродован, сплющен, извращен для целей диалектического возвращения из начальной стадии коммунизма с родимыми пятнами капитализма - обратно в капитализм.
13.08.2026 Левые предали идею! куда исчезли коммунисты? Дмитрий Верхотуров и Александр Колпакиди
Что будет с коммунизмом в эпоху автоматизации, ИИ и распада старых институтов? Александр Колпакиди и Дмитрий Верхотуров обсуждают кризис современных левых, попытку создать «Институт коммунизма», брошюру «Мост к коммунизму» и необходимость нового интеллектуального центра для образа будущего. В выпуске — Маркс, Ленин, теория формаций, советский социализм как ускоренная модернизация, автоматизация труда, энергосистема, интернет, Глушков, Ведута, Николай Фёдоров, технофашизм, цифровой концлагерь, Китай, Маск и вопрос: каким может быть левый проект XXI века? Книжный День х Delib
09.08.2021 Среди русских марксистов никто не понимает диалектики. Герман Артамонов
Профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов в очередной передаче из цикла «А правда ли, что...?!» (еженедельно ПН 15:00) развеет или, напротив, подтвердит обоснованность новых исторических мифов, присланных Вами в прямом эфире. Ведущий: Алекей Колодкин. Радио АВРОРА
05.04.2021 Логика Капитала, или Почему Вселенная бесконечна. Герман Артамонов
Профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов в очередной передаче из цикла «А правда ли, что...?!» (еженедельно ПН 15:00) развеет или, напротив, подтвердит обоснованность новых исторических мифов, присланных Вами в прямом эфире. Ведущий: Президент Фонда «АВРОРА» Кирилл Рычков.
05.03.2021 Идеи Маркса в России. Борис Славин
Передача «Русская идея и вызовы современности». О социальном идеале Маркса, его понимании труда и истории, о движении от созерцания к действию, о том, как были восприняты его идеи в России и чем они актуальны сегодня, размышляет Борис Федорович Славин, доктор философских наук, профессор МПГУ, автор книги «Возвращение Маркса» (М., 2019). Ведущая: Анастасия Гачева. Радио АВРОРА
16.03.2019 "Возвращение Маркса". Б.Ф. Славин и Е.Ю.Спицын в цикле "Ученый и его книги"
О социальном идеале Маркса и исторических судьбах социализма. Политолог и публицист, доктор философских наук, профессор кафедры политологии Института истории и политики МПГУ, помощник президента Горбачев-фонда, действительный член Академии политической науки
15.05.2018 Ключ к пониманию Карла Маркса. А. Фурсов
День ТВ. Ведущий - А. Фефелов.
Здесь же: 19.05.2018 Карл Маркс: 200 лет спустя
Объятый кризисом современный мир словно рвёт на части и выбрасывает одновременно в несколько различных эпох
14.05.2018 Маркс, его идеи, его значение
Бузгалин А., Куликов Д., Кургинян C., Хазин М. и др. в программе "Вечер с Владимиром Соловьевым" на канале "Россия-1"
04.05.2018 Марксизм и современный мир. Дискуссия на Красной линии.
Что делает идейное наследие Карла Маркса актуальным в наши дни и почему о нём так мало говорят в сегодняшней России? Как развивается современный мир: «по Марксу» или нет? И почему несмотря ни на какие попытки марксизм не удастся предать забвению? На эти и другие вопросы в студии «Точки зрения» отвечают секретарь ЦК КПРФ Михаил КОСТРИКОВ, член Правления «Левого фронта» Максим ШЕВЧЕНКО, режиссер-документалист Константин СЁМИН и академик РАЕН Георгий ЦАГОЛОВ. Ведущий – Владислав ЖУКОВСКИЙ.
02.05.2018 Маркс приближается. Избоский клуб
В.Винников, Ф.Гиренок, А.Иванов, А.Пыжиков, А.Фефелов и А.Фурсов - к 200-летию автора «Капитала».
Образ нашего прошлого размывается, исчезает, заменяется какой-то фейковой историей, из которой вымарываются даже такие грандиозные фигуры, как автор «Капитала» и создатель первого Интернационала. А ведь были в нашей стране сотни, тысячи кафедр марксизма, целые армии марксистов, генералы от марксизма, — и всё это исчезло, словно мираж… Предлагаю нашими совместными усилиями восстановить историческую справедливость.
17.01.2017 Красный проект: что такое коммунизм Неоскиталец [stoik]
Вы готовы всерьёз заняться обсуждением построения коммунизма на отдельно взятой планете?
13.08.2026 Левые предали идею! куда исчезли коммунисты?
|
|
Дмитрий Верхотуров и Александр Колпакиди
Что будет с коммунизмом в эпоху автоматизации, ИИ и распада старых институтов? Александр Колпакиди и Дмитрий Верхотуров обсуждают кризис современных левых, попытку создать «Институт коммунизма», брошюру «Мост к коммунизму» и необходимость нового интеллектуального центра для образа будущего. В выпуске — Маркс, Ленин, теория формаций, советский социализм как ускоренная модернизация, автоматизация труда, энергосистема, интернет, Глушков, Ведута, Николай Фёдоров, технофашизм, цифровой концлагерь, Китай, Маск и вопрос: каким может быть левый проект XXI века?
00:00 Критика современных левых, брошюра «Мост к коммунизму» и ошибки в теории Маркса
11:31 Формационная теория, конец эксплуатации и автоматизация как суть коммунизма
22:49 Почему советский социализм не был коммунизмом: госкорпорации, принуждение к труду и идеологическое поражение
34:38 Религиозные корни большевизма, распад конспирологических институтов и эпоха разрушения
46:36 Кризис левой теории, цифровой коммунизм, технофашизм и Китай как возможный центр будущего
59:56 Финал: системные ошибки Запада, суть социализма как модернизации и надежда на новые идеи
09.08.2021 Среди русских марксистов никто не понимает диалектики.
|
|
Профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов в очередной передаче из цикла «А правда ли, что...?!» (еженедельно ПН 15:00) развеет или, напротив, подтвердит обоснованность новых исторических мифов, присланных Вами в прямом эфире.
Ведущий: Алекей Колодкин.
По окончании рассказа об инфильтрации Софьи Палеолог в русскую историю Г. Артамонов перешел к серьезнейшей проблеме, не располагая временем на ее раскрытие. Диалектический метод описания и восприятия действительности - вершина западной философской мысли 19 века. На вершину нужно взбираться. Проблемы методологии познания - не для студентов-первокурсников. Вне полноценного усвоения курса Истории, Культурологии, войн Цивилизаций может быть усвоен не диалектический метод, а его выхолощенная проекция на плоскость обыденности./быта
05.04.2021 Логика Капитала, или Почему Вселенная бесконечна
|
|
Профессор МПГУ Герман Анатольевич Артамонов в очередной передаче из цикла «А правда ли, что...?!» (еженедельно ПН 15:00) развеет или, напротив, подтвердит обоснованность новых исторических мифов, присланных Вами в прямом эфире. Ведущий: Президент Фонда «АВРОРА» Кирилл Рычков.
05.03.2021 Идеи Маркса в России.
|
|
Передача «Русская идея и вызовы современности». О социальном идеале Маркса, его понимании труда и истории, о движении от созерцания к действию, о том, как были восприняты его идеи в России и чем они актуальны сегодня, размышляет Борис Федорович Славин, доктор философских наук, профессор МПГУ, автор книги «Возвращение Маркса» (М., 2019).
Ведущая: Анастасия Гачева.
16.03.2019 "Возвращение Маркса".
Б.Ф. Славин (Политолог и публицист, доктор философских наук, профессор кафедры политологии Института истории и политики МПГУ, помощник президента Горбачев-фонда, действительный член Академии политической науки) и Е.Ю.Спицын в цикле "Ученый и его книги"
О социальном идеале Маркса и исторических судьбах социализма
|
|
15.05.2018 Ключ к пониманию Карла Маркса.
|
|
А. Фурсов День ТВ
19.05.2018 Карл Маркс: 200 лет спустя
Объятый кризисом современный мир словно рвёт на части и выбрасывает одновременно в несколько различных эпох
1
200 лет назад в Трире, маленьком городке на Мозеле, старейшем в Германии, родился Карл Маркс. О нём написаны горы книг, жизнь и творчество разобраны по косточкам друзьями и врагами, последователями и критиками. Не имеет смысла повторять этот путь. Интереснее осветить несколько вопросов:
1) диалектика (о марксизме всё же речь) профессионального и пророческого у Маркса;
2) феномен идеологии и место марксизма в нём;
3) эпоха Маркса как ключ его теории;
4) особенность теории Маркса в контексте европейской мысли;
5) субъект и система у Маркса;
6) некоторые некритические заимствования Марксом из буржуазной теории;
7) Маркс, наша эпоха и эпоха, в которую мы вступаем.
Я прекрасно понимаю, что это перечень для целой книги (возможно даже не одной), а не для статьи. Поэтому изложение, посвящённое гиганту мировой мысли (именно величина Маркса и его упор на критическую мысль требуют критического подхода), будет носить тезисный характер, тем более, что многие сюжеты уже развиты мной в книге «Биг Чарли, или О Марксе и марксизме».
В книгах и альбомах, посвящённых XIX в. Маркс – в первой пятёрке знаменитостей: Наполеон, королева Виктория, Дарвин, Маркс и Бисмарк. Все люди знаковые. Тем не менее, Наполеон скорее венчал водораздельную революционную эпоху 1789–1815 гг.; Виктория – это ультрадевятнадцатый век, впрочем, как и Бисмарк. Немного вылезает из «короба» XIX в. Дарвин, которому Маркс хотел посвятить «Капитал», а тот отказался, но вылезает именно что немного. С Марксом дело обстоит иначе: под знаменем идей этого человека, родившегося и умершего в XIX в., прошёл не столько его век, сколько следующий – XX.
В ХХ в. с Марксом по глобальности, всемирности значения и значимости может конкурировать только Ленин, но Ленин – это только ХХ в., а Маркс – и ХХ, и XIX, и, скорее всего, XXI в: как показывает рост публикаций последних 10–15 лет, интерес к Марксу растёт, я имею в виду – растёт на Западе. Это неудивительно: кризис, начавшийся в 2008 г., никуда не ушёл, его залили деньгами, но и только; оживления мировой капиталистической экономики не произошло – и, по всей видимости, не произойдёт, системный кризис капитализма, «подмороженный» и отодвинутый почти на два десятилетия разграблением Западом и их подельниками из бывшего социалистического мира, главным образом РФ, вступил в терминальную стадию. И оказывается: Маркс был прав – и по поводу учащения кризисов по мере «глобализации капитализма», и по многим другим поводам. Удивительно ли, что восторженные биографии Маркса пишут такие признанные идеологи мондиализма/глобализации как Жак Аттали (его книга о Марксе переведена на русский язык и издана «Молодой гвардией» в серии «ЖЗЛ»). Аттали увлекает в Марксе многое, в том числе и то, что импонировало в работах трирца симпатизировавшим ему А. Тойнби и Дж.Ф. Даллесу, – идея мирового правительства. Правда, согласно Аттали, идею эту реализует не пролетариат, а буржуазия, которой предстоит создать то, что в «Краткой истории будущего» он назвал «глобальной распределительной экономикой». По мере обострения мирового кризиса и нарастания всё менее управляемого глобального хаоса интерес к Марксу будет возрастать, тем более, что на Западе он воспринимается как часть западной – левой, антикапиталистической, радикально-критической, но западной интеллектуальной традиции.
В 1990 г. в Москве проходила международная конференция по проблемам крестьянства. Выступавший на ней Т. Шанин, обращаясь к советским учёным, сказал (цитирую почти дословно): «20 лет назад вы, советские учёные, говорили: «Маркс – гений, а Чаянов – дурак». Но мы, западные учёные, не отдали вам Чаянова. Сегодня вы, советские учёные, говорите: «Чаянов – гений, а Маркс – дурак». Но мы, западные учёные, не отдадим вам Маркса, потому что это часть нашей интеллектуальной традиции».
В силу нарастающего с начала 1990-х годов провинциализма обществоведческой науки РФ, широкое распространение в которой приобрели вульгарные и примитивные третьесортные схемы западной политологии, экономики и социологии, а также в силу объявленного государственного антисоветизма 1990-х в идеологии, Маркс, а нередко теоретическая проблематика вообще («большой нарратив») оказались выброшены; в моду вошли интеллектуальные карлики вроде Поппера, Хайека и др. – лилипутам лилипутово. В то время как в западных университетах, особенно элитарных, преподают Маркса и марксизм, в вузах РФ местной элите скармливают третьесортных мыслителей – и это понятно: полуколониальной элите ни к чему первый сорт, обойдётся третьим. В результате политэкономию в вузах РФ вытеснила убогая «экономикс» с её бухгалтерскими задачками, проблематику социальной теории – «конкретная» социология, ну а анализ идеологии, без которого невозможно вести информационно-когнитивные войны и, тем более, побеждать в них, вообще отсутствует.
Впрочем, рано или поздно Маркс вернётся и в Россию вслед за Сталиным и Лениным – именно в таком порядке. Шаги эти командоров революции и революционно-имперской государственности уже слышны: кто не глух, тот слышит.
2
Маркс – это… почти всё: идеология, наука (научная теория) – как заметил Д’Амико, именно Маркс находится у истоков современных критических представлений о том, чем является общество, именно он задал новые направления социальных исследований. Маркс – это революционная практика. По степени влияния на массы марксизм – на грани религии: отмечая решающую роль Маркса в развитии европейского массового сознания эпохи Модерна, Б. де Жувенель пишет, что аналог мощнейшему посмертному существованию Маркса – только основатели великих религий.
Маркс – это потрясающие научные достижения, прорывы и пророчества и в то же время поразительные провалы и ошибки в теории, поражения в политике. Маркс – это удивительная любовь и дружба и не менее удивительная жестокость к близким (например, к младшему брату), соратникам (но, конечно же, не к Энгельсу), склонность к интриганству, в основе которой лежали властолюбие и скверный характер.
Да, Маркс, этот витальный еврей – выкрест из Трира с мефистофелевской копной волос и внешностью не то демона, не то (борода!) Карабаса-Барабаса, стремящийся преодолеть, изжить своё еврейство как социокультурную характеристику, был малоприятным субъектом: конфликтно-скандальный, злобно-ругачий, тщеславный (в ряде писем этот борец за права угнетённых с восторгом пишет о том, как его принимали в доме то аристократа, то финансиста – комплексы, ничто человеческое…). Всё это так. Однако – гений (а представители этой породы часто неприятны), который затеял всем нам большую эпоху.
Победы Маркса шли по линии интеллекта, науки. По практической линии – в основном поражения. Революция, о необходимости которой всё время говорил Маркс после 1848 г., так и не произошла, а Парижская коммуна «бородатого Чарли» не вдохновила, более того, удручила, а в чём-то весьма насторожила: парижские пролетарии и люмпены улыбнулись Истории смертельной улыбкой, и герр доктор напугался и стал с досады присматриваться к России с её крестьянской общиной. Поставить под контроль I Интернационал не удалось; попытки представить своих оппонентов – Герцена и особенно Бакунина – царскими шпионами (подлость, иначе не скажешь) не удались, да и сам I Интернационал как проект провалился. Марксу не удалось стать вождём мирового пролетариата – а он мыслил именно в мировых масштабах; учителем мирового пролетариата его провозгласили в нелюбимой им России после победы у нас революции – революции, которая по логике Маркса здесь вообще не могла произойти. Кстати, интересно было бы взглянуть на то, как могли бы схлестнуться Маркс и Ленин, окажись они современниками. Не схлестнуться не могли, ибо обоим было мало интеллектуальной игры, они были «очарованными странниками» власти, которая, похоже, завораживала их как Кольцо всевластия, precious («прелесть») толкиновского Голлума. Впрочем, пророки чаще всего связаны с властью и выступают либо как власть, либо как антивласть, т.е. власть со знаком «минус».
Западноевропейский пролетариат так и не стал могильщиком капитализма, окончательно провалившись в 1923 г. в Германии; пророчества Маркса в XIX в. не сбылись, а в ХХ – сбылись, но, повторю, в России, а не на Западе. Ленины и троцкие побеждали не в соответствии с пророчествами Маркса, но во многом вопреки им. А выглядело – и большевики это так и представляли – в соответствии с ними. Как тут не вспомнить фразу известного историка Голо Манна, сына Томаса Манна о том, что Маркс был эффективен и до сих пор остаётся таким, хотя его работа принесла не те результаты, которые он обещал.
С чем-то похожим мы имеем дело и в случае с интеллектуальным, научно-теоретическим наследием Маркса. Он не был философом, однако у его теории, бесспорно, были философские основания, идущие от Гегеля. Впрочем, после Гегеля философия в строгом смысле слова могла всерьёз развиваться по линиям Шопенгауэра, Ницше и Хайдеггера – явно не Марксов вариант.
Как экономист в узком смысле слова Маркс отчасти устарел к концу XIX в. – эпоха изменилась. Экономически «мир Маркса» перестал существовать к концу XIX в. И уже Бем-Баверк, этот «австрийский Маркс», убедительно критиковал различные аспекты теории Маркса. Критиковали и другие – по-разному и за разное. В том числе и за трудовую теорию стоимости. Необходимо признать, что, несмотря на эрудированность прежде всего в экономической (политико-экономической) области, Маркс оказался наиболее уязвим (и наименее интересен) именно как профессиональный экономист. Прав Ж. Бодрийяр, считающий, что Маркс так и не смог довести до конца критику классической политэкономии, хотя связано это не только с экономической теорией Маркса. Впрочем, в слабости Маркса как экономиста я готов усмотреть и его силу, или, скажем так, эта слабость в качестве профессионального экономиста есть проявление силы Маркса, того главного в нём, в его теории, что делает его интересным и перспективным и в наши дни.
Я рад, что не один так думаю, а в хорошей компании, например, с Й. Шумпетером, чью точку зрения по причине её афористичности имеет смысл привести на языке оригинала. Назвав Маркса гением и пророком, Шумпетер заметил: «Гении и пророки обычно не преуспевают как профессионалы, если у них есть какая-то оригинальность, она часто обусловлена именно их узкопрофессиональным непреуспеянием».
В другой работе Шумпетер прямо говорит о том, что для него самое важное не качество экономических исследований Маркса как узкого специалиста, а его общая проницательность как человека, мыслителя; не столько сам экономический анализ и его результаты, сколько преданалитический познавательный акт.
Преданалитический акт – это, прежде всего, общий метод, теоретический подход, общая, а не специализированно-экономическая, а социально-историческая теория – разумеется, у кого она есть. У Маркса была, и уже это хороший ответ тем, кто обвиняет его в экономцентризме и экономдетерминизме. Маркс довольно рано понял, что экономическая теория сама по себе не может объяснить долгосрочного экономического развития, как сказали бы теперь, экономического развития в долгосрочной перспективе. Долгосрочная экономическая теория должна обладать историческим измерением, т.е. должна быть элементом более широкой и качественно более сложной и многомерной теории, чем экономика с её одномерным homo œconomicus. Как заметил всё тот же Шумпетер, среди первоклассных экономистов Маркс был первым, кто понял, как можно превратить экономическую теорию в исторический анализ «и как исторический нарратив можно превратить в histoire raisonnée… Это также отвечает на вопрос… насколько экономическая теория Маркса увенчалась успехом в реализации его социологической системы (set-up). Она не увенчалась успехом; в этой неудаче (и этой неудачей) она создаёт цель и метод».
Шумпетер, конечно же, прав в том, что сила Маркса – в его методе, в его научной программе, основанной на принципах историзма и системности, в его социально-исторической теории. Но прежде чем говорить о программе, теории и методе Маркса, необходимо начать с проблемы идеологии вообще и марксизма в частности, поскольку теория Маркса тесно связана с определённой идеологией.
3
Современность (Modernity) – насквозь идеологизированная эпоха. Но она не всегда была такой. Классовые битвы эпохи генезиса капитализма (сер. XV – сер. XVII вв., так называемое «раннее Новое время» или «длинный XVI век», 1453–1648 гг.) и его ранней стадии (1640–1770-е годы) велись под знамёнами религии – протестанты против католиков. И только в самом конце XVIII в. Дестют де Траси «изобретает» слово «идеология» (1796 г.), а в первой половине XIX в. оформляются три великие идеологии эпохи Модерна – консерватизм, либерализм, марксизм. Почему именно в это время и почему именно три? Разумеется, если употреблять термин «идеология» нестрого, то идеологий окажется больше, в принципе – сколько угодно: от «шовинистической идеологии» до «идеологии империализма». Однако если всякая идеология – система идей, то не всякая система идей – идеология. Так, идеологией не является религия – это принципиально разные формы организации духовной сферы. Они могут внешне походить друг на друга, могут выполнять сходные функции, однако по своей субстанции, по содержанию это различные сущности. Ихтиозавр, акула и дельфин имеют сходную форму, живут в одной и той же среде – водной, однако относятся к различным классам живых существ. На идеологию, как и на другие явления, распространяются принципы системности и историзма: те или иные сущности, выступающие как явления, характерны для систем только определённого класса и типа; любые явления историчны: они возникают, развиваются и отмирают. То же – с идеологией как явлением и с тремя великими идеологиями Модерна.
Возникновение феномена идеологии прямо связано с французской революцией 1789–1799 гг. В своё время это чётко зафиксировал И. Валлерстайн, отметивший, что в результате и после этой революции изменение (изменения) стало (стали) восприниматься как норма и неизбежность. Различия возникали по поводу отношения к этой норме/неизбежности, к её конкретной форме, однако сам процесс изменения как структурной реальности стал признанным социальным фактом. К тезису Валлерстайна о роли Французской революции я бы добавил тезис о значении английской промышленной революции.
Идеология таким образом появляется там и тогда, когда становится очевидным нормальность изменений и возможность в связи с этим конструировать будущее в соответствии с определёнными политическими целями и социальными (классовыми) интересами. Само изменение становится средством реализации этих интересов и достижения неких целей.
По отношению к изменению возможны две базовые позиции – отрицательная и положительная; в рамках последней возможны два варианта: положительное отношение к постепенным, эволюционным изменениям и таковое – к скачкообразным, революционным. В результате мы получаем три позиции, три возможных идейных реакции на неизбежность изменений:
1) отрицательное отношение, отсюда стремление затормозить их изменения, законсервировать насколько возможно – консерватизм;
2) положительное отношение к постепенно-эволюционным изменениям – либерализм;
3) положительное отношение к революционному изменению – марксизм.
Таким образом, базовых идеологий капиталистической эпохи – три. Все остальные носят либо производный характер (социализм, коммунизм), либо оформляются на стыке базовых идеологий, нередко вступая в конфликт с «родителями» (отношения национал-социализма с консерватизмом).
Разумеется, между тремя базовыми идеологиями Модерна существует ряд иных отличий, чем непосредственно отношение к изменению (позиция по поводу связей «коллектив – индивид», собственности и т.п.), однако все они так или иначе обусловлены главным – отношением к изменениям, на базе которого разрабатываются социальный проект будущего и политические средства его достижения.
Первым оформился консерватизм (в 1820–1830-е годы), затем – либерализм (в 1830–1840-е годы) и, наконец, марксизм (конец 1840-х – конец 1860-х годов). Если консерватизм формировался в условиях, когда Старый Порядок ещё был потрясён революцией, но, как показали А. Токвиль и И. Тэн, был ещё достаточно силён, по крайней мере во Франции; если либерализм формировался в самом конце того периода, который Э. Хобсбаум назвал «эпохой революций» (1789–1848 гг.), то марксизм формировался в «эпоху капитала» (Э. Хобсбаум), 1848–1873 гг. Однако поскольку сферы политики и идеологии, как правило (по крайней мере, в ядре капиталистической системы), в своём развитии запаздывают по сравнению с экономической и социальной сферами, получается, что консерватизм подводил итоги периода конца Старого Порядка и начала революции, а либерализм – периода наполеоновской империи, реставрации во Франции и 1810–1820-х годов в Великобритании. Ну а марксизм отражал время революционных бурь 1830–1840-х годов и эволюционного перелома 1850-х. Отсюда – не случаен революционно-переломный характер и марксизма как идеологии, и научной теории Маркса.
4
Время формирования марксизма является переломным во многих отношениях. Век, действительно, оказался вывихнут, и Маркс попытался его вправить; как – об этом позже, сначала – о вывихе, а точнее, о вывихах.
Время Маркса – это, во-первых, структурный кризис капитализма: переход от ранней стадии к зрелой, индустриальной: к концу 1840-х годов результаты индустриализации изменили даже ландшафт Великобритании и начали менять быт; в 1850-е годы индустриализация началась в наиболее развитых «неостровных» частях Запада – со всеми вытекающими социальными последствиями.
Во-вторых, по мере развития индустриализации, формирования наций и национальных государств «опасные классы» (полулюмпены-полупредпролетариат) начали превращаться в пролетариат, т.е. в класс – рабочий – капиталистического общества. В условиях капитализма превращение рабочих в класс означает интеграцию в буржуазное общество главным образом на условиях его хозяев – интеграцию как на социальном, так и на национальном уровне.
Создаётся впечатление, что Маркс ошибочно отождествлял «рабочий класс» с «опасными классами». Последним, действительно, нечего терять, кроме своих цепей. А вот «пролам» есть что терять, включая то национально-государственное образование, в которые их постепенно интегрируют и с которыми они начинают себя идентифицировать. Крах II Интернационала продемонстрировал это со всей очевидностью: национальное в нём взяло верх над классовым, и для «исправления стиля» понадобилось создание III Интернационала – Коминтерна. Однако всего лишь через 10 лет после его создания выявились противоречия между этой наднациональной структурой и интересами СССР как специфического государственного образования – кончилось это роспуском Коминтерна в 1943 г.
В-третьих, во второй половине 1840-х годов закончилась I волна кондратьевских циклов (1780-е – 1844/1851), точнее, понижательная фаза I волны (1810/17 – 1844–1851) и стартовала повышательная фаза (1848–1873) II волны (1848–1896). Это время совпало с тем, что я называю «длинными пятидесятыми» XIX в. (1848–1867/73), когда европейская мир-система превратилась в мировую капиталистическую систему (без дефиса), а Западная Европа – Великобритания (прежде всего) и Франция – стали превращаться в «коллективный Запад» как ядро этой системы. Это мир-систем может быть несколько, а вот мировая капиталистическая система – одна. В ХХ в. возникла альтернативная мировая система во главе с СССР – антикапиталистическая, однако из-за шкурно-социальных (квазиклассовых) интересов номенклатуры она не смогла сменить «анти» на «пост», иными словами, стать посткапитализмом, т.е. тем, что идеологически фиксировалось как коммунизм. Номенклатура выбрала застойный аттрактор и интеграцию в мировую капсистему, завершением этого процесса стали горбачёвщина и ельцинщина, но это отдельная тема. Здесь необходимо зафиксировать лишь то, что капиталистическая мировая система несовместима с мир-системами.
На момент окончательного превращения европейской мир-системы в мировую капиталистическую систему в мире сохранялись две огромные зоны, обладавшие чертами и характеристиками мир-систем – Россия и Китай. Поэтому неудивительно почти хронологическое совпадение англо-французской агрессии против России (Крымская война, 1853–1856) и Китая (2-я Опиумная война, 1856–1860). Значительных геополитических целей в этих войнах Запад не достиг, а вот политико-экономические налицо: Россия и Китай утратили характеристики мир-систем и начали включаться в мировую капиталистическую систему: Китай, по крайней мере, его наиболее развитая, прибрежная часть – в качестве полуколониально зависимой периферии, с Россией дело обстояло сложнее. Даже после Крымской войны она сохранила не только суверенитет, но и статус великой державы. В то же время начала расти зависимость страны от западного капитала, а сама Россия стала превращаться в сырьевой придаток Запада как ядра мировой капиталистической системы.
Крымская и 2-я Опиумная войны – далеко не единственные события «длинных пятидесятых», ставших переломом и истории, и XIX в., и эпохи Модерна, и капитализма. Они начались революцией 1848 г. во Франции, которая затем перекинулась в другие страны «неостровного Запада» (Германия, Австро-Венгрия). За этим последовали инспирированный британцами бонапартистский переворот во Франции (1851 г.), восстание сипаев в Индии (1857 г.), война Австрии с Италией и Францией (1858–1859), объединение Италии (1859–1870); движение в Германии за её объединение (1862–1870); отмена крепостного состояния в России (1861), Гражданская война в США (1861–1865); война Австрии и южно-германских государств Пруссией и Италией (1866); реставрация Мэйдзи в Японии (1867–1868); Франко-прусская война (1870–1871); Парижская коммуна (1871); образование Германской империи – Второго рейха (1870–1871); крах лондонской фондовой биржи и начало экономической депрессии, которая завершилась в 1896 г. и серьёзно подорвала позиции Великобритании в качествен политико-экономического гегемона. Об этом свидетельствовали и два символических события, одно из которых произошло в «длинные пятидесятые», а другое – уже после их окончания.
В 1871 г. в Лондоне был опубликован политико-фантастический рассказ полковника Джорджа Чесни «Битва под Доркингом». В нём рассказывается о германо-британской войне, причём немцы высаживаются на остров и начинают его завоевание. Появление рассказа с таким содержанием свидетельствует о начале утраты гегемоном мировой системы психологической уверенности в себе – невозможно представить появление такой публикации ни в 1820-е, ни даже в 1860-е годы. Однако на рубеже 1860–1870-х мир изменился. Немцы были не единственными, кто бросил вызов Великобритании. То же сделали американцы, пока только в экономической сфере. Символом подъёма США, в значительной степени обусловленного ограблением Севером побеждённого в Гражданской войне Юга, стало проведение в 1876 г. Всемирной выставки в Филадельфии.
Таким образом, марксизм отразил бурную эпоху 1830–1840-х годов, а формировался в ещё более бурную эпоху 1850–1860-х годов. За это время, особенно между 1848 (публикация «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса) и 1867 г. (выход в свет I тома «Капитала») мир стремительно и неузнаваемо изменился – эту революционную стремительность и отразили марксизм и Маркс, который себя марксистом не считал.
…В конце 1991 г. мой хороший знакомый, блестящий венгерский интеллектуал и учёный, эмигрировавший в 1956 г. в США, ученик Д. Лукача Ференц Фехер написал мне: «В перерыве, возникшем в процессе нашей корреспонденции, рухнул коммунизм». Дело в том, что, отправив письмо Ференцу летом 1991 г., я по ряду причин получил ответ только в конце декабря того года. Перефразируя Фехера, можно сказать: «Между “Манифестом…” и “Капиталом” старый мир рухнул и капитализм изменился».
Марксизм, теория Маркса возникли и сформировались в крайне изменчивое, нелинейное время (это отличает марксизм и от консерватизма, и от либерализма), и это не могло не придать марксизму тот динамичный характер, который сделал его главной идеологией ХХ в. – век XIX оказался слишком медленным для марксизма, ХХ-й подоспел как раз, а потому самое время сказать несколько слов о теории и научной программе Маркса. Речь действительно идёт о кратком наброске – нельзя объять необъятное, тем более в объёме статьи.
5
Когда-то Ленин в качестве основных источников марксизма определил английскую (точнее сказать – шотландскую) политэкономию, французский социализм (точнее – политическую теорию в виде социализма) и классическую немецкую философию. Разумеется, речь идёт не о сумме, а о целом, в котором политэкономия, политическая наука и философия сняты (в гегелевском смысле «снятия» – Die Aufhebung).
Три указанные национально обусловленные формы знания были интеллектуальной реакцией конкретных, отдельно взятых стран/обществ на те проблемы, которые поставил перед ними капитализм. Синтезируя всё это в нечто единое, Маркс стремился создать общеевропейскую (по тем временам и в соответствии с распространёнными тогда взглядами – общемировую) теорию социально-исторического развития. При этом данная теория мыслилась в качестве не просто альтернативной политэкономии или социологии, а альтернативной буржуазной науке формы организации социального знания, альтернативной обществоведческой науки. Другое дело, что реально получилось у Маркса, у представителей марксистской традиции на Западе и в СССР, но это отдельная тема.
Синтетически-объединяющий (в отличие от характерных для консерватизма и тем более либерализма схем) характер теории Маркса проявился не только в «трёхсоставной» основе. В своё время философ В. Соловьёв заметил, что характерной чертой европейской мысли является гипостазирование частностей: диалектика/метафизика, идеализм/материализм – с дальнейшим дроблением и акцентированием (гипостазированием) «дробей». Маркс нарушил эту традицию, более того – повернул вспять: конструируя свою теорию, он пошёл по пути объединения частностей, причём таких, которые нередко выступали элементами разных оппозиций (например: диалектика, но материалистическая; именно так, а не диалектический материализм). Тем самым теория Маркса и марксизм в научном аспекте этой идеологии опять, но уже иначе и в другой плоскости оказывались на пересечении нескольких основных направлений развития европейской теоретической мысли. И опять выходит, что Маркс стремился к созданию квинтэссенциальной или общей европейской теории, квинтэссенциального, общего европейского метода познания социальных явлений, которым и стала для него комбинация материализма и диалектики.
Возможно, именно эта тенденция к разработке «гомогенезированной», квинтэссенциальной, целостной теории европейского развития, европейского исторического субъекта была одним из первых признаков, симптомов упадка или, по крайней мере, кризиса европейской «локальной» цивилизации.
Превращение «европейской мир-экономики» в мировую капиталистическую экономику, выход Европы (Запада) в мир в качестве некой целостности – ядра этого мира, в которой, насколько это можно, устраняются различия и снимаются противоречия между локально-национальными «частностями», включая традиции мысли, – по-видимому, всё это и нашло отражение в Марксовом опыте концентрации, синтезирования, объединения «гипостазированных» частностей в целостность. Трансформирующаяся в Запад, в ядро мировой капиталистической системы Западная Европа (а не просто Великобритания) превращалась в нового субъекта этой системы – субъекта мирового качества, который в противостоянии системе в целом и отдельным её элементам (зонам) в частности выступал как единый, цельный. По отношению к этой целостности различные локально-национальные традиции выступали в качестве лишь её аспектов, оставаясь внутри самой этой целостности, взятой не как мировой субъект, а как цивилизационный локус в качестве элементов, составляющих целое и неперемолотых им. Перед нами нетождественность Запада (Европы) самому себе как целого – целому, взятому в разных ипостасях, и как целого – совокупности элементов. Маркс своей теорией и в ней самой зафиксировал, помимо прочего, эту нетождественность.
Таким образом, с самого начала теория Маркса конструировалась как теория западного субъекта. Но субъект этот был, во-первых, системообразующим элементом капиталистической системы, а потому, во-вторых, не был социально единым, однородным, а распадался как минимум на два класса – буржуазию и пролетариат. Сам этот факт вёл к существенной модификации теории Маркса, её субъектных качеств. Но обо всём по порядку, и я попрошу читателя немного напрячь мыслительные усилия, поскольку несколько ближайших страниц в силу важности их содержания – не самое простое чтение.
6
Уже в «Тезисах о Фейербахе», в одиннадцатом из них («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»), Маркс заявил активный субъектный характер своей теории – как руководства к действию некоего субъекта. Теория Маркса планировалась как теория определённого субъекта для организации определённого субъектного действия. В соответствии с этой задачей вырабатывались определённые принципы, закладывался методологический фундамент, но построилось на этом фундаменте нечто другое, чем планировал исходно доктор Маркс. Ему не удалось создать то, к чему он стремился, хотя путём, который он планировал, но не прошёл, можно пройти – речь об этом пойдёт ниже. Логика идеологии и политических установок Маркса, а также общий дух эпохи обусловили деформацию и сужение теории Маркса, а также качественное изменение её содержания.
Поскольку социальная теория Маркса развивалась в русле его идеологии, в тесной связи с ней, в центре внимания Маркса оказался определённый исторический субъект – класс пролетариев, отрицавший, по мнению герра доктора, буржуазное общество и его ценности – буржуазные, национальные, общечеловеческие. Так как главным было освобождение пролетариата именно как класса, т.е. коллективно, то сама логика идеологического дискурса и политической борьбы вела Маркса к максимальному вниманию к коллективному субъекту, а индивидуальная субъектность вытеснялась на задний план – и как менее важная и интересная, и как помеха общему делу. Эта же логика вела Маркса ко всё большему пренебрежению индивидуальным субъектом, т.е. личностью, что неоднократно отмечалось исследователями, хотя далеко не всегда объяснялось адекватным образом. Трирец свёл личность к совокупности общественных явлений, точке их пересечения. Но личность и жизнь самого Маркса опровергают подобную интерпретацию.
Далее. Поскольку Маркса интересовали коллективные действия угнетённого класса, его борьба – Sein Kampf, системное в субъекте, то в самой деятельности субъекта на первый план выходили системные черты, и именно к ним, на них разворачивалась теория, теоретическая система – что бы ни обещал метод. Кроме того, поскольку в центре внимания Маркса была классовая борьба пролетариата и буржуазии как двух коллективных субъектов, а также борьба пролетариата против буржуазии и буржуазного общества в целом, сама субъектная тематика приобрела в его теории в значительной мере негативный характер, а теория субъекта оказывалась в большей степени теорией отрицания субъектности (буржуазного) общества, одним из его элементов. Главный субъект капиталистического общества – капитал в лице его персонификатора, буржуазии, становился объектом отрицания; получалось, что антикапитализм, антибуржуазность принимали форму антисубъектности, отрицания любых ценностей, кроме пролетарских. Но поскольку в обществе доминируют идеи и ценности господствующего класса, ценности пролетариата – это тоже ценности буржуазного общества, буржуазные ценности, но модифицированные, вывернутые наизнанку, чаще всего заземлённые на материальное. Это не плохо и не хорошо – это реальность. Как заметил Дж. Оруэлл, если для американского социалиста-интеллигента социализм – это вопросы теории и ценностей, то для социалиста-рабочего – лишняя бутылка молока для ребёнка. Именно материальные ценности Маркс сделал центральными в своей идеологии (и теории), придав им статус коммунистических и проинтерпретировав таким образом. Получилось, что коммунистические, пролетарские ценности – это в значительной степени буржуазные ценности со знаком минус, сфокусированные на материальной сфере в самом узком смысле слова. В этом смысле есть резон в мысли, которую высказала автор очень женской и в целом слабой (но не такой слабой как «Марксова религия революции», Г. Норта, Екатеринбург, 1994) книги о Марксе Ф. Леви. По её мнению, в теории Маркса пролетариат оказывается отражённым, зеркальным образом буржуазии.
В центре исследования Маркса находилось капиталистическое общество, капиталистическое производство, в котором отдельный человек (рабочий, индивидуальный субъект труда) превращается функционально в элемент техники, объективных условий, становится орудием машины: не индивидуальный рабочий применяет условия труда, а, как писал Маркс, машинная система, «условия труда применяют рабочего». Реальным субъектом производства выступал совокупный рабочий (опять же коллективный, а не индивидуальный субъект). Кроме того, поскольку при капитализме овеществлённый труд господствует над живым, внимание Маркса было сконцентрировано прежде всего на предметно-вещественных («объективных») факторах и условиях производства. В результате в рамках и на языке своей политэкономии Маркс часто ставил и решал вопросы экономической теории капитализма, в которых он нередко бывал слабее профессиональных экономистов; к тому же иногда Маркс некритически заимствовал у либеральной социальной теории то, что не имело права на существование в его теории, противоречило её логике.
Но прежде, чем говорить о некритических заимствованиях отмечу один факт. Интересно, что, разрабатывая проблематику капитализма, Маркс сконцентрировался на проблемах промышленного капитала, пренебрегая или оставляя на втором плане финансовый капитал. На первый взгляд это логично, поскольку в центре теории Маркса – производство, производительные силы. Однако при более пристальном взгляде, при анализе системы в целом выясняется, что почти весь XIX в. финансовый капитал господствовал над промышленным, а во многих случаях диктовал свою волю правительствам крупнейших европейских государств. В 1818 г. – том самом, когда родился Маркс, – Ротшильды впервые «нагнули» правительства Франции, Пруссии и Австро-Венгрии. На конгрессе в Аахене решался вопрос о том, кто даст взаймы Франции 270 млн франков для погашения ею военного долга державам-победительницам. Вопрос считался практически решённым – это должен был быть банк либо Бэрингов, либо Увара. Ротшильды пытались «перетянуть одеяло» на себя, однако им, ещё не умевшим в то время носить модную одежду, говорящим с еврейским акцентом, отказали в аудиенции и герцог Ришелье, и Меттерних, и Харденберг. И вдруг 5 ноября 1818 г. начал падать ранее повышавшийся курс французских государственных облигаций займа 1817 г. Падение приобрело такую скорость, что в цене начали падать и другие облигации и ценные бумаги – обвал стал угрожать не только Парижской бирже, но и многим, если не всем, крупным биржам Европы. То была работа Ротшильдов: в течение нескольких недель они скупили облигации конкурентов, а затем выбросили их по низкой цене – нокаут! Ришелье, Меттерних и Харденберг изменили своё отношение к Ротшильдам, начали их принимать, а между собой быстро договорились отказать Бэрингам и Уварам. В 1820–1860-е годы европейский финансовый капитал, прежде всего Ротшильды, ещё более упрочил свои позиции в капсистеме.
Маркс не мог этого не знать, как не мог не знать и того, что забастовки как форма классовой борьбы рабочих выгодны финансистам – они ослабляют промышленников и усиливают их зависимость от финансового капитала. Чем объяснить недостаточное внимание Маркса к финансовому капиталу? Тем, что он каким-то образом был связан с Ротшильдами – информация об этом циркулировала, однако вопрос нуждается в дополнительном исследовании. В конце концов, возможно, у Маркса были свои исследовательские преференции. Ну а теперь к вопросу о некоторых некритических заимствованиях.
7
Одно из некритических заимствований Марксом у буржуазного либерального обществоведения – понятие буржуазной революции. Разумеется, в конечном счёте главным бенефициаром революций эпохи капитализма в его ядре (прежде всего) становилась буржуазия. Однако, во-первых, это не значит, что она была ударной силой революций – даже в революциях 1848 г. этой силой были трудящиеся докапиталистического, доиндустриального типа и реально их. Как здесь не вспомнить тезис Б. Мура о том, что великие революции рождаются не из победного крика выходящих классов, а из предсмертного рёва тех классов, над которыми вот-вот должны сомкнуться волны прогресса – буржуазного. Этот рёв, его энергию и использует буржуазия, недаром по поводу революции 1848 г. и её результатов Маркс и Энгельс написали, что теперь мы понимаем, какую роль в революциях играет глупость и как мерзавцы её используют.
Во-вторых, как писали ещё в «Немецкой идеологии» сами Маркс и Энгельс, класс (слой или группа, добавлю я), совершающий революцию, выступает не как класс, а как представитель всего общества, как представитель «всеобщих» интересов. Эта «всеобщность» есть результат того, что интерес данного класса (слоя, группы) до поры более или менее связан с интересом всех остальных негосподствующих классов. «На полях» авторы «Немецкой идеологии» отмечают: «Всеобщность соответствует: 1) класс contra (против) сословие; 2) конкуренции, мировым сношениям и т.д.; 3) большой численности господствующего класса; 4) иллюзии общих интересов. В начале эта иллюзия правдива; 5) самообману идеологов (подч. мной. – А.Ф.) и разделению труда».
Иными словами, на какое-то, довольно короткое, но весьма плотное, насыщенное время «ударником» революции выступает субъект, объединённый единым интересом. Интерес этот носит негативный по отношению к существующей системе характер, в случае победы он начинает наполняться позитивным содержанием и тут-то и начинается «использование глупости мерзавцами», новые «толстяки» либо берут верх над «просперо» и «тибулами», либо последние сами превращаются в новых «толстяков». В любом случае революция есть субъектный акт и процесс, обретающий отчётливые системные классовые характеристики только впоследствии. Время революций – это формально краткий миг по сравнению с этим «впоследствии». Однако по своему удельному хроновесу этот краткий миг – «миг-вечность» субъектного взрыва – почти не уступает длительному системному ходу вещей, наступающему после него. Этот миг из разряда шагов, которые длиннее жизни. Поэтому о «буржуазной революции» мы должны говорить очень осторожно, к этому разряду «на 100%» можно отнести только одну революцию – «славную» 1688 г. в Англии, сделанную буржуазией и для буржуазии.
Понятно, что схема «буржуазная революция» нужна была Марксу для обоснования пролетарской революции и её неизбежности. Однако: а) он сделал это с нарушением своих же методологических принципов анализа диалектики субъекта и системы; б) пролетарских в строгом смысле этого слова революций не было так же, как и «строгих» буржуазных революций. По сути это в конце жизни признал Л. Троцкий, написавший: «Мы вынуждены будем признать, что дело […] во врождённой неспособности пролетариата стать правящим классом». И это естественно: пролетариат никогда не был полноценным субъектом антикапиталистической революции.
Два – внешне – парадокса: 1) чем ближе к ядру капсистемы, тем меньше революционная активность пролетариата, тем меньше успех антикапиталистических революций; 2) чем дальше от ядра капсистемы, чем меньшую долю трудящихся составляет пролетариат, тем успешнее антикапиталистические революции.
Однако парадоксальность эта – внешняя. На самом деле всё логично: в ядре капсистемы у интегрированного в индустриальную и национально-государственную систему, а следовательно дисциплинированного и в той или иной степени пропитанного господствующими ценностями – буржуазными (уважение к собственности, к накопленному, овеществлённому труду, т.е. к вещественной субстанции, к времени – упорядоченному времени, т.е. к порядку и т.д.) есть жёсткий ограничитель его революционности. Это сам капитал как овеществлённый труд, капиталистическая собственность вообще и капитал как собственность в качестве её элемента. Это очень хорошо понимали внешние по отношению к ядру капсистемы, к Западу наблюдатели и мыслители, прежде всего русские – Герцен, Данилевский, Тихомиров.
Ограничусь одной цитатой из воспоминаний Л. Тихомирова. Путешествуя по Западной Европе (Франция, Швейцария), он писал: «Перед нами открылось свободное пространство у подножия Салев, и мы узнали, что здесь проходит уже граница Франции. Это огромное количество труда меня поразило. Смотришь поля. Каждый клочок огорожен толстейшей, высокой стеной, склоны гор обделаны террасами, и вся страна разбита на клочки, обгорожена камнем. Я сначала не понимал загадки, которую мне все это ставило, пока, наконец, для меня не стало уясняться, что это собственность, это капитал, миллиарды миллиардов, в сравнении с которыми ничтожество наличный труд поколения. Что такое у нас, в России, прошлый труд? Дичь, гладь, ничего нет, никто не живет в доме дела, потому что он при самом деде два-три раза сгорел. Что осталось от деда? Платье? Корова? Да ведь и платье истрепалось давно, и корова издохла. А здесь это прошлое охватывает всего человека. Куда ни повернись, везде прошлое, наследственное… И невольно назревала мысль: какая же революция сокрушит это каменное прошлое, всюду вросшее, в котором все живут, как моллюски в коралловом рифе».
Из сказанного Тихомировым следует: революция может сокрушить только социумы, обладающие небольшой вещественной субстанцией, те, в которых накопленный труд (капитал и есть накопленный, овеществлённый труд, реализующий себя как самовозрастающая собственность) не задавил живой труд и его формы организации. Это ясно при взгляде на мир ядра капитализма извне, герр доктор Маркс смотрел изнутри и потому ожидал пролетарскую революцию, отождествляя к тому же с пролетариатом «опасные классы», живущие в социальной зоне со слабым «содержанием» накопленного труда.
Абортивная революция 1923 г. в Германии со стеклянной ясностью показала неготовность, пожалуй, самого организованного пролетариата Запада крушить «вещественную субстанцию» ради победы революции и построения социализма. Э. Хемингуэй, который в качестве репортёра был в Германии в 1920-е годы, описывает следующую историю. Полиция окружила шахту, в которой забаррикадировались шахтёры. Началось «стояние», переговоры, ни одна из сторон не шла на уступки. Хемингуэю разрешили спуститься в шахту, взять интервью. Во время интервью Хемингуэй спросил немецких пролов, почему они не пригрозят взрывом шахты власти, если та не пойдёт на уступки. Реакция немецких шахтёров была такова: как можно? Это же результат труда многих поколений! Наконец, это собственность. Недаром Бухарин, издеваясь, говорил, что во время событий 1923 г. немецкие рабочие убегали от стрелявших в них полицейских, стараясь не затоптать газон.
Разумеется, согласно Марксу, антикапиталистическая революция должна была быть не только пролетарской, но иметь мировой характер и стартовать в наиболее развитых странах.
8
Ещё одним заимствованием Маркса у буржуазной политэкономии, точнее, у Д. Рикардо, была трудовая теория стоимости. Разумеется, стоимость создаётся в процессе труда самим трудом. Однако не только трудом. Физиократы верно отметили роль природы в этом процессе. Маркс говорил о производительных силах природы; в марксистской традиции В.В. Крылов развил эти идеи в теорию естественных (натуральных) производительных сил. Однако в процесс создания стоимости эти силы, включаемые человеком в социальный процесс, Маркс не включил, ограничившись трудом, т.е. рабочей силой человека.
Далее. На создание стоимости влияют организационные факторы, внеположенные труду, точнее, действительному процессу производства как одной из пяти фаз совокупного процесса общественного производства (распределение факторов производства; действительный процесс производства; распределение продуктов производства; обмен» потребление).
Здесь же необходимо отметить и роль внеэкономических факторов и в создании стоимости, и в её распределении. Когда мы говорим о необходимой и прибавочной частях создаваемого продукта, т.е. о необходимом продукте и прибавочном продукте, проведение грани между ними, отделение одного от другого в производственно-экономическом плане теоретически вполне возможно, и это разделение работает. Однако поскольку, как заметил П. Кузнецов, КПД любой энергетической системы не может быть больше единицы, некая надстройка «прибавочный продукт» над создаваемым продуктом физически невозможна. Но она, добавлю, возможна социально. Не теоретически, а в реальности грань между тем, что считать «необходимой», а что считать «прибавочной» частями созданного продукта проводилась внеэкономическим, волевым способом. Эта внеэкономичность определялась несколькими факторами: силовой «сделочной позицией» господ, соотношением сил «верхов» и «низов», обычаем, минимумом выживания при ведении данного типа хозяйства и отношением трудящихся к власти, обусловленное тем, насколько она уважает их право на существование (в крестьянских обществах – это «моральная экономика крестьянина», строящаяся на иных принципах, чем политэкономия капитализма). Иными словами, в реальности различие между необходимым и прибавочным трудом не столько определяется узкопроизводственным образом, сколько является проекцией соотношения социальных (классовых) сил и обычаями, учитывающими «моральную экономику». Маркс, однако, упирал на экономически-производственный характер данного различия и тем самым нарушал свой метод, свои методологические принципы.
Ещё один вопрос. Суть в следующем. Согласно схеме Маркса, переход от одной формации к другой происходил в результате того, что производительные силы перерастали производственные отношения, происходила социальная революция – переход к новой формации. Однако если бы всё это было действительно так, то уровень развития производительных сил новой формации уже в самом начале её существования должен был превосходить уровень развития производительных сил старой формации на её поздней стадии. В истории всё обстояло с точностью наоборот. Феодализм достиг уровня развития производства поздней античности только в XI – начале XII в.; капитализм достиг уровня развития производства позднего («высокого») феодализма (середина XIII – середина XIV в.) только в начале XVIII в. Налицо нечто противоположное тому, о чём писал Маркс. Вслед за кризисом старой формации наступал не взлёт, а упадок в течение нескольких веков; упрощение, варваризация, архаизация социальных отношений как средство и форма адаптации к кризису. И только потом, на основе новых социальных (производственных) отношений, новых форм социального контроля оформлялась новая система производства.
Как мог Маркс – блестящий ум и отменный знаток истории – упустить из виду этот факт? В принципе в рамках его теории эта загадка разрешима. Дело в том, что Маркс не сводил производительные силы к вещественным факторам, «железкам»; он писал о естественных производительных силах, о социальных и духовных производительных силах, причём субординация не укладывается в примитивную схему «базис – надстройка», а носит вариативный характер. Производственные отношения выступают как производная форма социальных производительных сил и межсистемные («межформационные») сдвиги – это сдвиги прежде всего в конструкции и комбинации этого типа сил. Однако сам Маркс нигде и никогда этот свой методологический принцип не применил, оперируя производительными силами как чем-то вещественным – всё то же противоречие метода и системы.
9
В работах Маркса, как мы видим, нередко присутствует то же противоречие между методом и системой, отмеченное исследователями, например, в работах Гегеля. В методологии Маркса акцентируется роль внеэкономических факторов в качестве определяющих социальную суть того или иного общества как системы. Общество в целом и есть совокупный процесс общественного производства. Как подчёркивал сам Маркс, специфика любого совокупного процесса определяется фазой распределения факторов производства, предшествующей действительному процессу производства. Это распределение носит внеэкономический характер, и даже капиталистическому накоплению (и производству) предшествует, как показал Маркс в 24-й главе I тома «Капитала», первоначальное накопление, т.е. силовой передел (огораживания, в ходе которых крестьян сгоняли с земли; пиратство и т.п.). И это естественно: в соответствии с диалектикой, будь то гегелевская или материалистическая, в основе любой системы лежат внесистемные предпосылки; как любил говорить Гегель, когда вещь начинается, её ещё нет. В системе же Маркса внеэкономические факторы отступают на второй план даже в том случае, если речь идёт о производственных внеэкономических факторах.
Методологическую суть социальной теории как научной программы Маркса В.В. Крылов сформулировал следующим образом:
– во-первых, характером производительных сил (т.е. структурой всего общества, обусловленной его отношением к природе) объясняет структуру производственных отношений (т.е. структуру всего общества, обусловленную отношением людей друг к другу);
– во-вторых, отношениями распределения факторов производства объясняет отношения распределения продуктов труда;
– в-третьих, в пределах собственности на факторы труда из отношений по поводу средств труда выводит отношения по поводу рабочей силы;
– в-четвёртых, характером присваиваемого объекта обусловливает и определяет характеристику самого присваивающего и неприсваивающего субъекта.
Внимательный анализ этих принципов позволяет понять, что экономику Маркс методологически рассматривал как элемент целого. В то же время, поскольку в центре его внимания был капитализм как система, в которой производственные отношения носят экономический характер (и это при том, что в случае тех зон за пределами Запада, где капиталу не противостоял наёмный труд, капитал вырождался в ту или иную форму богатства, а сам капитализм создаёт от себя докапиталистические уклады, которых до него в этих зонах не существовало – плантационное рабство, латифундии и т.п.), в своей системе он акцентировал их значение, нередко перенося это на принципиально иные ситуации. И тем не менее, капиталоцентризма у Маркса не так много, отдельные случаи корректируются его методом.
Принципы историзма и системности, а также Марксов метод восхождения от абстрактного к конкретному позволяют создавать модели не только современного Марксу капиталистического общества и не только его более поздних форм, но также докапиталистических социумов и общества системного антикапитализма – СССР. Другое дело, что западные советологи, советские истматчики и постсоветские политологи, социологи и экономисты компрадорского типа не просто не использовали такую возможность, но принципиально от неё отказались. А ведь Маркс удивительно точно предсказал ряд тенденций развития капитализма на его поздней стадии. Только один пример. Маркс писал, что по мере всё большего охвата мира капитализмом экономические кризисы будут становиться всё более частыми и сильными, пока не сольются в один всемирный кризис. Мы это видим воочию. В условиях глобализации происходит не просто учащение и усиление кризисов, сама глобализация – это перманентный терминальный кризис капитализма.
Во второй половине ХХ в. было немало «спецов», поспешивших пнуть Маркса за его тезис о нарастании относительного и абсолютного обнищания в условиях капитализма. В качестве контрпримера приводили Запад 1945–1975 гг., т.е. большей части второй половины ХХ в. Фальшивка здесь заключается в следующем.
Начну с того, что мерить абсолютное и относительное обнищание трудящихся, ограничиваясь ядром капсистемы, т.е. зоной, куда притекает, перекачивается прибыль – грубая ошибка. Данный вопрос должен ставиться и исследоваться в масштабах мировой системы капитализма в целом, т.е. включая те зоны – а их большинство, – откуда прибыль изымается. Капитализм – это не только США, ФРГ, Люксембург и Швеция, это также Гаити и Колумбия, Нигер и Конго, Бангладеш и Филиппины, т.е. не только ядро, но также периферия и полупериферия. При таком подходе оценка, данная Марксом, оказывается верна. Это что касается проблемы пространства. Теперь о времени.
Выставлять период 1945–1975 гг. и вообще второй половины ХХ в. в качестве нормы состояния капиталистической системы, как это делали и делают на Западе пропагандисты-апологеты капитализма, а у нас – сначала перестроечная шпана, а затем её малообразованные постсоветские последыши – в лучшем случае грубая ошибка, в худшем – фальсификация и ложь.
«Славное тридцатилетие», как называли французы отрезок истории Запада между 1945 и 1975 гг., ставшее периодом быстрого экономического роста, расцвета среднего слоя и подъёма «welfare state» (государства всеобщего социального обеспечения) было не нормой, а отклонением от нормального развития капитализма, краткосрочным исключением из долгосрочного правила. Об этом уже немало написано, одна из последних работ – научный бестселлер одного из крупнейших специалистов по проблеме мирового социально-экономического неравенства Т. Пикетти «Капитал в XXI веке». Пикетти убедительно показал, что «славное тридцатилетие» было исключительным периодом в истории капитализма, когда экономическое неравенство в ядре капиталистической системы несколько снизилось, а с конца 1970-х годов по мере развёртывания неолиберальной контрреволюции стало расти, постоянно ускоряясь. С начала XXI в. рост неравенства приобрёл галопирующий характер: богатые богатеют, бедные беднеют во всём мире. Формируется общество, которое социологи охарактеризовали «20:80»: 20% богатых и сверхбогатых, 80% бедных и нищих – и никакого среднего слоя.
Главной причиной того, что в послевоенный период буржуины решили немного поделиться со средним слоем и верхушкой рабочего класса было существование СССР, системного антикапитализма, который вплоть до конца 1960-х годов воспринимался в мире в качестве успешной альтернативы капитализму. В связи с этим верхушке капсистемы приходилось отклонять развитие последней от нормы – «железной пяты» – в социалистическую сторону. А пропагандистски этот отклоняющийся, девиантный капитализм с квазисоциалистической социальной косметикой выставлялся как норма, как демократический гуманный строй, противостоящий «советской тоталитарной системе». С конца 1970-х годов по мере, с одной стороны, ослабления СССР, а с другой стороны, давления на истеблишмент квазисоциалистической бюрократии welfare state левых партий и профсоюзов, за которыми стояли определённые сегменты среднего слоя и рабочего класса, буржуазная верхушка перешла в контрнаступление как внутри своих стран (неолиберальная контрреволюция), так и на международной арене (рейгановское наступление на СССР, нацеленное на перехват исторической инициативы у Советского Союза). После разрушения СССР, когда верхушке буржуинов уже не надо было откупаться от своих «мидлов» и «пролов», капитализм вернулся к своей «железопятной» норме неравенства. Это и показал Пикетти, доказав своим исследованием правоту Маркса.
10
Маркс не любил Россию – это факт. Причём не только как царизм и самодержавие – в этом пытаются убеждать его вульгарные апологеты, – но и как страну славян. И Маркс, и Энгельс относились к славянам как к менее развитому, менее историчному народу, чем западноевропейцы, прежде всего немцы. Ну что же, более или менее скрытый расизм по отношению к славянам, к русским всегда был характерен для части западных мыслителей. Нас в данном контексте это не должно волновать: зафиксировали и запомнили хорошенько. К Марксу, его теории, к марксизму нужно подходить инструментально. Во-первых, как к недостроенной конструкции социального знания альтернативного буржуазному. Во-вторых, как к идейно-информационному, а ещё точнее – психоисторическому оружию в борьбе с Западом. Когда-то Константин Леонтьев заметил, что чехи – это то оружие, которое славяне отбили у немцев и против них же повернули. Так же нужно использовать созданный на Западе марксизм. Только нужно поставить его с ног на голову, т.е. проделать то, что в своё время сделал Ленин. Эта задача тем более своевременна, что наступает Время Маркса.
Объятый кризисом современный мир словно рвёт на части и выбрасывает одновременно в несколько различных эпох. Одна из них – «эпоха революций» (1789–1848), сформировавшая Маркса и марксизм. Тогда основная масса низов ещё не превратилась в рабочий класс, а представляла собой «опасные классы». Сегодня бóльшая часть низов в капсистеме – это уже не рабочий класс, а прекариат («хрупкий класс») и маргиналы – круг истории повернулся на 180º: 2018 г. оказался ближе к 1818-му, чем к 1918-му! Рассасывается и средний слой, подъём которого начался в середине XIX в., аккурат во время написания «Капитала». Верхи капсистемы переживают кризис, зеркальный правда уже не Времени Маркса, а Времени Босха, Брейгеля-старшего и Дюрера: «Большие рыбы пожирают малых», «Рыцарь, смерть и дьявол».
Совмещение времён Маркса и Босха наводит на интересные мысли: хронолинейка, линейное время капитализма с его прогрессом сворачивается в хронолист Мёбиуса, в цикл – и мы попадаем в мир Тойнби, Вико и ибн-Хальдуна. Кстати, анализ последних четырёх фаз поколений деградации правящих верхушек арабских политий, воспроизведённый по-своему Т. Манном в романе «Будденброки», весьма пригодится в анализе деградации и подверженности психическим эпидемиям правящих верхушек нынешнего Запада. Ибн-Хальдун также писал о переселении племён бедуинов, резавших старую, разжиревшую и разложившуюся элиту. А разве не новое переселение народов – целых кланов с Ближнего Востока и из Африки в Западную Европу мы видим сегодня? Они прибывают и превращаются в то, что Тойнби называл «внутренним пролетариатом», но пролетариатом не в капиталистическом, а в древнеримском смысле – те, кто существует и плодится, не работая, на подачки государства.
Выходит, весь прогресс буржуазного Запада был всего лишь короткой прямой линией внутри длинного исторического цикла, переходящего на наших глазах в регрессивную фазу; причём в эту фазу одновременно переходят сразу несколько циклов различной длительности, но переходят одновременно, образуя мощнейший, небывалый в истории волновой резонанс.
Как знать, не является ли Маркс последним – светским – пророком линейного Времени авраамических религий, фиксирующим, что время этого Времени подошло к концу, линейка сворачивается и наступает время циклического Времени старых, умудрённых опытом цивилизаций – ведического кластера (нашей древневедической, индийской, древнегреческой и др.) китайской, майя. И не значит ли это, что создавать новое социальное знание, используя в том числе реконструированную теорию Маркса (а опыт В.В. Крылова показал, что оттуда многое можно вытащить, причём огня там больше, чем пепла, нужно только правильно поставленное «сталкерство» в этой «зоне») следует не просто на антикапиталистической основе – похоже, в нынешних обстоятельствах стремительного умирания капитализма это мелкий заплыв, но на нелинейной основе циклических схем, вступающих в сложные диалектические отношения с линейными и превращающими их в свой частный случай? Если это так, то мы должны быть благодарны Марксу и за то, что, с одной стороны, он подвёл нас почти к пределу возможностей качественного развития линейных схем, открывая, сам того не замечая, путь к циклическим; с другой – почти к пределу системного анализа, как бы указывая, что следующий логический шаг – субъектный анализ, разработка знания об исторических субъектах как творцах систем. А это значит, что мы ещё повоюем – за Маркса, с Марксом и посредством Маркса и его теории как психоисторического оружия.
http://zavtra.ru/blogs/karl_marks_200_let_spustya
14.05.2018 Маркс, его идеи, его значение
|
|
Бузгалин А., Куликов Д., Кургинян C., Хазин М. и др. в программе "Вечер с Владимиром Соловьевым" на канале "Россия-1"
04.05.2018 Марксизм и современный мир.
|
|
Что делает идейное наследие Карла Маркса актуальным в наши дни и почему о нём так мало говорят в сегодняшней России? Как развивается современный мир: «по Марксу» или нет? И почему несмотря ни на какие попытки марксизм не удастся предать забвению? На эти и другие вопросы в студии «Точки зрения» отвечают секретарь ЦК КПРФ Михаил КОСТРИКОВ, член Правления «Левого фронта» Максим ШЕВЧЕНКО, режиссер-документалист Константин СЁМИН и академик РАЕН Георгий ЦАГОЛОВ. Ведущий – Владислав ЖУКОВСКИЙ.
02.05.2018 Маркс приближается. Избоский клуб
К 200-летию автора «Капитала».
Андрей ФЕФЕЛОВ.
Друзья, спасибо, что пришли сюда, в это уютное место в центре Москвы, ресторан «Аченти» на Остоженке. Надеюсь, что мы продолжим здесь наши встречи. Сегодня тема обсуждения — 200-летие Карла Маркса. Увы, такие памятные даты, такие юбилеи в нашей стране последнее время не отмечаются, сколь бы значимы они ни были. Год Солженицына — это да, это пожалуйста, а вот столетие Великого Октября — нет, нельзя, «нечего отмечать». Исключение, слава Богу, пока делается для празднования нашей великой Победы 1945 года. Но остальные исторические события, особенно каким-то образом связанные с советским периодом отечественной истории, пытаются представить не важными и даже не бывшими. Образ нашего прошлого размывается, исчезает, заменяется какой-то фейковой историей, из которой вымарываются даже такие грандиозные фигуры, как автор «Капитала» и создатель первого Интернационала. Предлагаю нашими совместными усилиями восстановить справедливость. А то ведь были в нашей стране сотни, тысячи кафедр марксизма, целые армии марксистов, генералы от марксизма, — и всё это исчезло, словно мираж…
Фёдор ГИРЕНОК, доктор философских наук, профессор МГУ им. М.В.Ломоносова.
Маркс – дитя европейской культуры. За ним две с половиной тысячи лет непрерывно возобновляемых усилий по философскому осмыслению мира. Маркс немыслим без Фейербаха, Гегеля, европейских социалистов. В России философия появилась в XIX веке. Но в XIX веке в России появились и марксисты. И первый среди них — Г.В.Плеханов. Но мы не встретим у Плеханова никаких пересечений с русской философией. Как теоретик он вторичен, неоригинален. Были ли у нас оригинальные марксисты? На мой взгляд, не было. У нас были В.Вазюлин и Э.Ильенков. Но Вазюлин всю жизнь исследовал логику построения «Капитала» Маркса. Он не претендовал на оригинальность, на роль русского Альтюссера. Ильенков тоже не Грамши. Я помню, мы, студенты, спрашивали Ильенкова: «Скажите, что вы нового сделали по сравнению с Марксом?» Он отвечал: «Ничего». И это была правда.
У нас было много марксистов по положению, а не по мышлению. Обстановка изменилась — и марксисты все куда-то исчезли. Возможно, притаились. Если завтра власть предъявит запрос на марксистов, то они, возможно, вновь появятся.
Марксизм очень удобен для преподавателей. Чем удобен? Тем, что думать не надо, в нем уже всё придумано. В марксизме удивительно простые правила, следуя которым ты упрощаешь мир и создаешь видимость его понимания. Наука вообще отличается от философии тем, что она упрощает мир, а философия усложняет мышление о мире. Я думаю, многие сегодня тоскуют по трем законам диалектики, по бесконечно движущейся материи и, конечно же, по истории как борьбе классов. Мне кажется, что Маркс был бы хорош для русского сознания в малых дозах. Маркса надо было бы приспосабливать к русской действительности столетиями, а мы его сразу проглотили, ничего не поняли и отравились. Нам бы, дай Бог, справиться с вопросами Чаадаева: кто мы? Откуда мы? Что значит Россия? И что значит быть русскими? А мы стали менять мир, ничего не понимая в нём, даже не зная, какое место мы в нём занимаем.
Маркс — это традиция. И не наша традиция. Русским с Марксом надо работать. Это как иностранный язык учить: все слова другие, грамматика другая, поле смыслов другое.
Европейская культура, можно сказать, Маркса «переварила», как свою неотъемлемую часть. В лице Сартра, Маркузе, Фуко, множества других философов. Он откуда вышел, туда и вернулся. Маркс стал для них уже прошлым, частью истории, а вот в России — он «застрял». Он пока еще наше настоящее. И мы ничего с этим не можем сделать. И, самое главное, — не хотим. Потому что освоение и усвоение Маркса — это огромная работа. В нём полно недосказанного и сверхсказанного. И нам надо учиться его договаривать и улавливать метафизику им сказанного. А мы ни одной версии марксизма ещё не создали. И, видимо, не создадим. Почему? Потому что уже нет того общества, адекватной формой описания которого был «Капитал». Уже умерло трудовое общество, и капитал осуществляет свое движение вне связи с трудом. Теперь не труд определяет организацию общества, а общество определяет место, в котором труд влачит своё жалкое существование. Я вообще не верю в закономерности общественного развития. На мой взгляд, все случайно в мире, заполненном причинами. Нет ничего привлекательного в идее технологического детерминизма. Компьютер не создал новое общество. Общество становится все лучше, все гуманнее, а человек становится все хуже. В нем все больше технического. Кремний грозит заменить углерод. Закончилось время органического. Настало время роботов и искусственного интеллекта. У Маркса была идея о том, что наука становится непосредственной производительной силой. В этой идее главное слово «непосредственной». Что оно значит? Оно значит, что науке не нужен посредник. Не нужен человек. Почему не нужен? Потому что наука – это мощь реализующего себя числа. Для всего есть число, а для человека его нет.
Человек — это ноль. И он зависит от того, основанием чего когда-то был. Вот был у нас такой философ Мераб Мамардашвили, очень одарённый, очень эрудированный. Он, будучи абсолютным, как я теперь понимаю, антикоммунистом, долго и плодотворно сотрудничал в разных коммунистических изданиях. Типологически он равен был Горбачеву, который возглавил коммунистов, зная себя антикоммунистом. И тот, и другой были, по своему существу, провокаторами. Так вот, Мамардашвили однажды захотел обсудить какие-то проблемы европейской философии с Сартром. Но Сартр отклонил его предложение, пояснив, что не видит смысла встречаться с тем, кто не причастен к истории и духу европейской интеллектуальной мысли.
Конечно, мы и сейчас находимся в таком странном положении по отношению к европейской мысли — как туристы где-нибудь в Париже. Ну, вот Эйфелева башня, вот Лувр, вот Версаль — всё понятно, да? Но это не Париж — это его экскурсионная версия.
Вот такую «экскурсионную» демо-версию Маркса мы с радостью и приняли, и начали воплощать в жизнь. Я ведь сам — не просто «бывший марксист», я «Капитал» прочитал ещё в детстве, и не раз — у нас дома других книг просто не было. Ведь всегда же интересно: как мир устроен, почему в нём всё происходит так, а не иначе, а тут — Маркс, гений! И ты начинаешь читать: «товар—деньги—товар», «деньги—товар—деньги». Сначала ничего не понимаешь, конечно. Но понемногу что-то проясняется, какое-то понимание приходит. И ты начинаешь видеть, что, помимо линейного текста, там есть такие подземные ходы, которые связывают между собой, казалось бы, совершенно отдалённые и изолированные друг от друга моменты, начинаешь чувствовать «воздух», которым всё это дышит, начинаешь слышать недоговоренности: подтекст, контекст, гипертекст, антитекст и так далее. Но ведь на языке оригинала, на немецком языке — это вообще совсем другой «Капитал»! Немцы, конечно, могут к нему в любой момент вернуться, могут и не возвращаться — но это их Маркс, а не наш. Мы — не немцы. Мы — русские, вот в чём дело.
Андрей ФУРСОВ, историк.
Не так давно в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» вышла биография Карла Маркса, написанная бывшим главой Европейского банка реконструкции и развития, известным теоретиком глобализма Жаком Аттали. Аттали, оказывается, — «фанат» Маркса: как и Арнольд Тойнби и старший из братьев Даллес, Джон. Аттали восторгается Марксом по одной простой причине — он считает, что Маркс выдвинул замечательную идею мирового правительства. Но реализовывать её, по мнению Аттали, предстоит не пролетариям, а буржуазии. При этом Аттали, будучи диалектиком, полагает, что в процессе этой реализации буржуазия перестанет быть буржуазией, а финансовую рыночную систему сменит глобальная распределительная экономика.
Если посмотреть на динамику ссылок в интернете, то на протяжении последних лет пятнадцати интерес к Марксу резко вырос, и этот рост продолжается — разумеется, нынешний юбилей здесь ни при чём, нынешняя всемирная «марксомания» связана, прежде всего, с кризисом глобальной экономики, кризисом либерального проекта, который, судя по всему, вступает в свою терминальную стадию.
И чем хуже будет ситуация в мире, тем больше будет интерес к Марксу, к Ленину, к Сталину и вообще к «левой» традиции, к серьёзному анализу капитализма как системы. И тот факт, что в России этот интерес до сих пор не оформился, говорит о двух вещах. Во-первых, он говорит о крайнем провинциализме наших властных и интеллектуальных или, вернее, околоинтеллектуальных «элит». А во-вторых — о том, насколько плохо в России представляют себе то, что происходит в мире вообще.
Поэтому очень хорошо, что мы заговорили о Марксе. Маркс — фигура совершенно фантастическая, хотя в частной жизни он, как свидетельствуют многие его современники, был не слишком приятным человеком: завистливый, склочный, интриган, распускал всякие слухи про Бакунина и Герцена, вроде того, что Герцен — шпион русского царя. Понятно, он не мог говорить, что Герцен — шпион Ротшильда, поскольку сам кое-то получал от Ротшильдов… Но Маркс, безусловно, входит в первую десятку, если не в первую пятёрку выдающихся фигур XIX века: Наполеон, Дарвин, Маркс, королева Виктория и Бисмарк. Кстати, интересный факт: Маркс хотел посвятить «Капитал» Дарвину и написал тому письмо. Но Дарвин отказался.
Мы в России перевернули Маркса с ног на голову, но это не важно, это наше право. Главное — было что переворачивать. И очень важно, что Маркс действительно создал одну из трёх великих идеологий.
У нас к самому термину «идеология», я не имею в виду то, что записано у нас в Конституции: мол, у нас запрещена любая государственная идеология, — де-факто она есть, это либеральная идеология. Но сам феномен идеологии — очень интересная вещь. Идеология — это очень молодое явление, которое оформилось в конце XVIII—начале XIX века в связи с Великой Французской революцией.
Первые войны и революции эпохи капитализма, начиная с XVI века, проходили, как правило, под религиозными знамёнами. И вдруг в конце XVIII—начале XIX века возникает феномен идеологии. Сам термин «идеология» придумал Дестют де Траси в 1796 году. Но он называл «идеологией» науку об идеях, а вовсе не какую-то систему идей, как это понимается сегодня.
Почему оформилась идеология? Один из главных психологических результатов Великой французской революции заключался в том, что она показала всем: изменения неизбежны. Вы можете как угодно к ним относиться, но они неизбежны. А сколько вообще типологически качественных отношений может быть по отношению к изменениям?
Первое: нам не нравятся изменения, мы хотим ихо притормозить или законсервировать, — это консерватизм. Второе: нам нравятся изменения, но только постепенные, — это либерализм. Третье: нам нравятся изменения, но только революционные, — это марксизм. Больше никаких других отношений быть не может.
Исторически первой оформившейся идеологией стал консерватизм, затем — либерализм, марксизм оформился последним. И ключевые даты его оформления совпадают с ключевыми датами европейской и мировой истории XIX века.
Год создания и публикации Манифеста коммунистической партии – это время общеевропейской революции 1848 года. Эта революция интересна тем, что ее называют буржуазной, а на самом деле совершали-то её докапиталистические, доиндустриальные трудящиеся.
Год выхода в свет первого тома «Капитала», 1867 год, — это год, когда рабочие в Англии получили право голосовать В этом же году работяги в Англии получают право голосовать на выборах, тогда это называлось там «leap in the dark» — «прыжок в темноту». И только очень умные представители английского истеблишмента понимали, что тем самым они политически «приручают» рабочий класс. И действительно, если посмотреть, чем занимались английские профсоюзы – они боролись за экономические права. В этом отношении очень интересно сравнить рабочие движения в Англии и во Франции. Во Франции рабочая партия создает профсоюзы, а в Англии профсоюзы создают рабочую партию. То есть, инверсия.
В том же 1867 году, который венчает «длинные» 50-е годы XIX века, эта волна изменений докатывается до Востока, до Японии, это «революция Мэйдзи» которую вульгарные марксисты называли буржуазной, хотя там ничего буржуазного не было.
И тем, кто говорит, что Маркс ничего не может объяснить в нашей реальности, я очень рекомендую прочитать 24-ю главу первого тома «Капитала», в русском переводе она называется «Первоначальное накопление капитала», а в английском — «Primitive accumulation». О чем там идет речь? Маркс, как последователь Гегеля, исходил из простой вещи — когда система возникает, то она возникает из внесистемных предпосылок. То есть, если мы создаем логику, логики еще нет, значит — она возникает из каких-то внелогических посылок. Капитализм возник на основе некапиталистических, внекапиталистических и даже антикапиталистических предпосылок, ему предшествует так называемое первоначальное накопление. Что это такое? Это грабеж, это ростовщичество, это огораживание в Англии, когда людей просто сгоняли с земли, заставляя умирать от голода. Это пиратские набеги — например, когда Дрейк прошёл по западному побережью Южной Америки, то привёз в Англию столько золота и серебра, что Англия половиной этих сокровищ заплатила свои государственные долги, а сам Дрейк стал национальным героем, лордом и бог весть кем ещё...
Так вот, процессы первоначального накопления капитала продолжают идти на периферии глобальной капиталистической системы и сегодня, они везде служат «кормом» для современных транснациональных корпораций, будь то Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, наиболее продвинутые части Африки, Бенгалия как часть Индии. И Россия здесь тоже — не исключение. Вот что происходит в постсоветском обществе после 1991 года: параллельно идут два процесса: первоначальное накопление и расширенное воспроизводство капитала, — они сосуществуют, причём первоначальное накопление душит расширенное производство. Оно не дает развиться капитализму на полупериферии и периферии. И это полностью соответствует интересам ядра капиталистической системы.
Но из «primitive accumulation» постоянно рождается капитал, и он начинает взаимодействовать с мировыми капиталами, это борьба не на жизнь, а на смерть, потому что процессы нелинейные, неравновесные, отсюда — и нынешнее противостояние Кремля с «коллективным Западом»… Так что в некоторых моментах Маркс не только актуален, его выводы обладают качествами научного прогноза…
Александр ИВАНОВ, философ, руководитель издательства «Ad Marginem».
Конечно, сегодня Маркс выглядит такой «мёртвой собакой», вокруг которой пляшут и справа, и слева, он является мишенью для всяческого рода упражнений в антикоммунизме. Это факт, с которым ничего не поделаешь. Я думаю, что Маркс тут пострадал, прежде всего, как один из символов, одна из икон нашего советского проекта, советского эксперимента, хотя в отношении Маркса это категорически несправедливо. Маркс не в ответе ни за Ленина, ни за Сталина, ни за Хрущёва, ни за Брежнева, ни за Горбачёва.
Но, главное, такая российская рецепция абсолютно неадекватна общемировому пониманию Маркса как одного из крупнейших мыслителей XIX, XX и вот уже XXI века. Согласно тому консенсусу, который сложился после Второй мировой войны, лицо современной цивилизации определяют три мыслителя: Маркс, Ницше и Фрейд. Почему именно они? Мой ответ довольно прост: и Маркс, и Ницше, и Фрейд — каждый по-своему — работают с тем, что можно назвать разными типами бессознательных действий, рефлексов, процессов, происходящих или в индивидуальной психике, или в социуме, в экономике, например. Одна из важных, ключевых фраз «Капитала»: «Они не сознают это, но они это делают». Принципиальная новизна Маркса как мыслителя, заключается в том, что он анализирует общество, не прибегая к феноменологии, а берёт и его, и человеческое сознание как объекты, включенные в материальные процессы. И в этом смысле он является совершеннейшим новатором, потому что никто так до него общество не рассматривал, любой анализ общества происходил через рецепцию того или иного сознания, восприятия, рефлексии.
Вместе с тем, Маркс не только писал в анкете своей дочери, что его любимый девиз — «всё подвергай сомнению». Он и был воплощением такого предельного критицизма в мышлении и действии. Ещё в «Немецкой идеологии», а это работа 1845 года, в главе, посвященной Фейербаху, он предъявляет тому упрёк в его понимании роли природы в современной культуре и социуме. Маркс пишет примерно следующее: где Фейербах находит такую природу, не тронутую человеческим трудом, не втянутую в общественные отношения? Возможно, где-то на коралловых островах, вблизи Австралии или Новой Зеландии. Больше такой природы нигде нет. Любая природа, по Марксу, есть что-то искусственно сконструированное, искусственно воссозданное через человеческий труд и через систему материальных отношений. Это мощнейший тезис! Что он означает? Он означает, что всё, любой тип отношений (любовь, ненависть, приязнь, неприязнь, память, дружба и так далее), любой фрагмент реальности — являются не природными, неизменными субстанциями, от века присущими человеку или обществу, а искусственно сконструированными, историческими объектами. Тотальность Марксова историзма лежит именно в плоскости его критики доктрины «естественного состояния», его политизации природы. А всё то, что хочет себя представить в качестве естественного и сознательно идёт на этот подлог, Маркс называет «идеологией», то есть ложным сознанием. Смысл «идеологии» — это попытка представить нечто произведенное и в этом смысле искусственное в качестве чего-то естественного и вневременного. К примеру, фраза типа «русскому народу всегда присуще» — и дальше идёт набор тезисов. Маркс говорит – ничего подобного, это когда-то было создано в чьих-то интересах, определенным способом, и так далее. То есть, никакие апелляции к естественному состоянию, к естественной сущности и в этом смысле к «природе» любого объекта, согласно Марксу, невозможны. И всё, что он видел вокруг себя — скажем, товар, этот вроде бы неделимый атом капиталистического мира, — он подверг критической деконструкции.
Например, второй, третий, четвертый том «Капитала» — их практически никто не читает — посвящены как раз критике теорий прибавочной стоимости: начиная от Адама Смита и дальше. В чем обвиняет Маркс своих предшественников? Он обвиняет их в упрощении. Одно из самых частотных слов в этих томах «Капитала» — «вульгарный». Вульгарность, по Марксу, заключается как раз в том, что эти экономисты приписывают чему-то, что создано исторически, через действия людей, статус естественного, натурального, природного. Например, идея Смита, которая лежит в основе всех экономических теорий, начиная от XVIII века и вплоть до наших дней, — это теория естественного обмена. Вы производите, допустим, молоко, я произвожу шерсть, мы естественным образом обмениваемся друг с другом, потом в процессе и для удобства таких обменов возникают деньги — вот экономика, согласно Смиту. Маркс пишет, что естественность данных процессов — выдумка Смита, обман.
Современный левый антрополог и экономист Дэвид Гребер в своей книге «Долг» иллюстрирует эту мысль Маркса следующим образом: например, два миллиардера, сидя за столом, не говорят друг другу: «Пожалуйста, подай мне чай, я тебе заплачу 10 тысяч долларов!», а совершают эти и массу других действий исходя не из логики товарного обмена, а исходя из логики бытового, повседневного коммунизма. То есть масса отношений между людьми реализуется вне системы обмена, которую Смит выдаёт за естественную, универсальную и базовую систему отношений между людьми. Короче говоря, в случае с Марксом мы имеем дело со жгучими, очень актуальными и, кстати, до сих пор неразрешёнными проблемами.
И я хотел завершить своё выступление расшифровкой исходного тезиса. Мне кажется, сегодня всем нам очень важно разделять то, что можно назвать «историческим Марксом», — и нынешнее восприятие этой фигуры: идеологическое, в общественном сознании и так далее. Это особенно важно, поскольку Россия — страна, где хранятся рукописи Маркса. И эта часть мирового культурного наследия сейчас закрыта для изучения, для обсуждения, для дискуссий. Её необходимо открыть ещё и потому, что исторический Маркс – Маркс, как ученик Гегеля, Маркс, который разделял вместе с немецкой философией все иллюзии своего времени, включая иллюзию прогресса, истории как процесса, имеющего некую цель, — не был всеведущим богом. Соответственно, его нельзя воспринимать в качестве «плохого бога» или воплощения вселенского Зла. Он о другом. И актуален именно в этом другом, а не в идеологии «марксизма-ленинизма». Маркс вообще был против идеологий, и ещё при жизни отмечал, что он — не «марксист». Он — Маркс, и адаптация его идей сегодня и завтра, конечно, неминуемо должна быть связана с критикой Маркса, что невозможно без полного доступа к его творческому наследию, без актуализации его идей и концептов.
При этом, полагаю, надо понимать, что Маркс полностью и осознанно отрицает важную для классической традиционной философии категорию трансцендентного. Это серьёзная граница и для марксизма, и для самого Маркса, которая делает его учёным, делает его рациональным мыслителем, но исключает, как мне кажется, возможно, очень многие пути к пониманию того, что такое настоящая справедливость. Потому что, конечно, без признания трансцендентного мы к справедливости: ни высшей, ни социальной, ни классовой, ни какой-либо ещё, — приблизиться не можем.
Владимир ВИННИКОВ, культуролог.
Я бы выстроил несколько иной, чем предложенные Андреем Ильичом и Александром Терентьевичем, ряд фигур для понимания феномена Маркса. Основанный не на условном исторически-синхронном, а на системном подходе, на вкладе в изучение и понимание разных форм развития нашего мира. По-моему, вклад Маркса в понимание общества «масштабируется» с такими людьми, как Дарвин в биологии, Менделеев в химии, Ньютон в физике и Евклид в геометрии. Все мы, хотим того или не хотим, живём сегодня — хотя бы отчасти — в мире Маркса: точно так же, как живём в мире Евклида и в мире Ньютона. Сегодня мы знаем, что это — не единственно возможный и даже, вероятно, не самый лучший из возможных миров, но и этот мир для нас пока великоват, почти не освоен, он ещё «пуст», а не «полон». Поэтому в нашем «марксовском» понимании и восприятии общества ещё нет аналога ни неевклидовых геометрий, ни квантово-релятивистской физики. Мы не вышли «за границу» Маркса, потому что не дошли до неё.
Иное дело, что открытые Марксом закономерности были весьма успешно использованы против его теоретических выводов — как сила тяготения успешно преодолевается при помощи не только подъёмной силы аппаратов легче воздуха, но и при помощи подъёмной силы самолётного крыла или лопастей ветролётов. В результате современный мир вновь самозабвенно поклоняется аватару древнего кумира — Золотого Тельца, не только презрев заповеди священных книг прошлого, но и отрицая творческую богоподобную суть человека — ту самую, выявлению и развитию которой посвятил свою не слишком долгую земную жизнь Карл Маркс. Показав и доказав, что любое присвоение есть обратная сторона отчуждения, он, словно ветхозаветный Моисей, разбил Золотого Тельца и сделал явным тайное: из чего тот сделан, из чьего пота, слёз и крови. И чем больше «пролетариат» преобразуется сегодня в никому не нужную «биомассу» «прекариата», тем важнее и значимее становятся мысли человека, о котором мы сегодня говорим.
Маркс для нас интересен сегодня — и, наверное, будет интересен всегда —сразу в трёх своих ипостасях: как философ, как учёный и как революционер. Ни одну из этих его ипостасей нельзя отрицать или сводить к нулю, но нельзя и преувеличивать что-то одно в ущерб другим.
Философию Маркса, вышедшую из немецкой классической философии, принято называть диалектической, хотя она, по сути своей, уже не двоична (διαλεκτική — «двоесказание»), а троична, и этим, на мой взгляд, объясняется тот парадокс, что наиболее плодотворным оказалось наследие Маркса не в двоичной «западной», а в троичных русской и китайской цивилизациях. В этой связи есть такая нетривиальная задача, как совмещение триадной китайской логики с троической русской — это очень большая работа, и она слава Богу, уже ведётся, но до окончательного результата там ещё далеко. Важно, что категории мышления Маркса — не абстрактно-парные, не просто «отчуждение/присвоение», «производство/потребление» и так далее, — там всегда присутствует «третья сторона», субъект, через который эти категории актуализируются.
Маркс, как учёный-экономист, интересен, прежде всего, той теорией стоимости, которая представлена в «Капитале». Что такое стоимость, по Марксу? Может, это какое-то вещество — например, золото? Нет. Энергия? Тоже нет. Время? Да. Но не абстрактное «Время — деньги», не физические часы труда, а «общественно необходимое» и даже «общественно полезное» время. То есть «трудовая» теория стоимости Карла Маркса. это, по сути, шаг к пониманию природы стоимости как информации об информации, которая деформируется и трансформируется в материальном и идеальном коммуникативных «полях» общественного бытия, наполняя их собой. Акт обмена товарами или услугами является частным случаем такого коммуникативного акта как базового «кванта» общественного бытия. Да, у Маркса ещё не было математического и понятийного аппарата для более-менее полного и адекватного описания этих актов, поэтому его «Капитал» так и не был закончен. Подобного аппарата у нас нет даже сейчас, но сам «вектор локации» был найден и задан Марксом правильно. В противном случае все мы сегодня жили бы в совершенно ином мире.
Но если бы Маркс «просто» остановился на исследовании того, как «работает» современное ему человеческое общество, он бы никогда не оказался в подобном «игноре» от власть и собственность имущих, а также от жаждущих всё это иметь. Но вопрос «как?» для него не существовал отдельно от вопросов «почему?» и «зачем?» Маркс работал на уровне не аналогического, не континуального, пространственно-временного, а на высшем уровне каузального, причинно-следственного мышления, причём всегда старался довести свои размышления до конца, до тех пределов, куда хватало его сил и способностей. Поэтому он был не только учёным, но и революционером. Революционером и в сфере знаний, и в сфере действий. Ведь знать — значит уметь…
Александр ПЫЖИКОВ, доктор исторических наук.
Я, естественно, могу сказать о Марксе только с точки зрения его влияния на историю как науку. Маркс ведь не просто указал на то, что хозяйственные отношения и природные условия влияют на развитие человеческих сообществ, он даже не открыл классовую борьбу — всё это сформулировала и доказала уже французская историческая школа, ярким представителем которой был, например, Франсуа Гизо. Нет, Маркс пошел дальше, он показал, как эти процессы взаимодействуют между собой, какие противоречия при этом возникают и каким образом они разрешаются.
Если всё это проецировать на современную ситуацию в России и на перспективы её дальнейшего развития, то мы увидим, что у нас есть определенный хозяйственный уклад: промышленность, сельское хозяйство и соответствующий им уровень урбанизации, который на 1 января 2018 года составил 74,43%, то есть в городах России живёт свыше 109 миллионов человек, при этом в 15 мегаполисах-«миллионниках» — свыше 33 миллионов человек, почти четверть населения страны. Такова не только российская, но и всемирная тенденция, которая идёт ещё, правильно Андрей Ильич говорил, с «долгого» XVI века, то есть почти полтысячи лет. И неизвестно, когда и как всё это закончится.
Но возникает вопрос – а возможна ли при такой структуре общества, при таком хозяйственном укладе, социальная справедливость? Очень многое, весь исторический опыт говорит о том, что это, может быть, невозможно — допустим это хотя бы как версию, как гипотезу. Тогда каким путём идти к этому царству справедливости, на которое нацелены все религии, все чаяния народные, о чём мы говорили уже неоднократно?
И если задуматься над этим, то мы неизбежно придём к выводу, что справедливость в отношениях между людьми, внутри человеческого общества, неразрывно связана с процессами разукрупнения: и городов, и индустриальных объектов, и агропромышленных и сельскохозяйственных монстров, которые сейчас существуют во всех странах, включая Россию. С децентрализацией процессов производства и потребления, что невозможно при нынешней инфраструктуре, при нынешней энергетике, при нынешнем транспорте. Со связью, правда, эти моменты почти решены, но тут возникают уже другие проблемы: «цифрового мира», искусственного интеллекта и так далее…
Так что за эти 170 лет, с момента выхода в свет «Манифеста», мы ушли о Маркса уже очень далеко. Но, в то же время, мы человеческое общество, его историю воспринимаем, осмысляем и оцениваем пока в «марксовой» оптике. И тут я должен одну крамольную вещь сказать, что Марксу каким-то образом, каким-то чудом удалось построить выверенную, научную версию глубоко народного понимания взаимосвязи человека, природы и общества, выраженную через фольклор, в том числе — через сказки. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — это такой момент в освоении теории Маркса на русской почве, о котором всё чаще забывается. А он чрезвычайно важен. То есть тут нет такого «железного» детерминизма, всё взаимосвязано, всё «дышит» — и если человек, если общество «попадают в такт» этому дыханию природы, Земли, космоса, — они могут достигать таких результатов, которые казались недостижимыми и воспринимаются как чудо. А если нет — упускаются, не реализуются вроде бы стопроцентные, тысячепроцентные возможности…
И если об этом говорить, очень похоже на то, что в XVI веке изменилась геофизика Земли, вся наша планета «задышала» по-другому, что и стало одной и главных причин расцвета «европейской» цивилизации, культуры, включая появление Карла Маркса…
Андрей ФЕФЕЛОВ.
Спасибо всем участником нашего форума! Конечно, было бы интересно посмотреть на то, как наследие Маркса соотносится с новой социальностью, с новыми технологиями, количество которых на наших глазах переходит в новое качество, одно из имён которого сегодня — «цифрономика». По сути, мы находимся уже внутри этой цифрономики, которая принципиально несовместима ни с капитализмом классического типа, который был описан Марксом во второй половине XIX века, ни с «глобальным» современным капитализмом». Пока этот «глобальный» капитализм пытается цифрономику подстроить под свои нужды. Но в основе этой «цифрономики» лежит, действительно, полное отрицание капитализма, на смену которому приходит управляемое общество, общество повышенного социального контроля. И, здесь, конечно, фигура Маркса снова выплывает из тумана огромной своей гривой. И невольно вспоминается строчка Андрея Платонова из романа «Чевенгур»: «Далёкий, как Бог Саваоф, со стены глядел Маркс…» Но сегодня, можно сказать, Маркс — приближается…
|
|
В.Винников, Ф.Гиренок, А.Иванов, А.Пыжиков, А.Фефелов и А.Фурсов
http://zavtra.ru/blogs/marks_priblizhaetsya
17.01.2017 Красный проект: что такое коммунизм
Термины
Коммунизм есть общество без эксплуатации человека человеком. Эта формулировка наиболее понятна людям. У неё есть полностью эквивалентный вариант с иной позиции: общественный и экономический строй, основанный на общественной собственности на средства производства.
Достаточно легко показать, что одно из этих утверждений без другого не выполняется, а когда верно одно из этих утверждений, тогда верно и другое. За нас это проделал Маркс и доказал это настолько детально, что мне добавить здесь нечего.
Отмечу лишь интересную особенность: у Маркса отсутствие эксплуатации вытекает из обобществления средств производства (первичны производительные силы), а у Григорьева обобществление средств производства вытекает из отсутствия эксплуатации (первична структура власти). В СССР мы видели, как надстройка-по-Марксу строила под собой необходимый ей базис практически с нуля, поэтому возможно, что правы оба и в разных ситуациях может доминировать то один подход, то другой.
Социализм есть общественный и экономический строй, в качестве цели и идеала которого выдвигается осуществление принципов социальной справедливости, свободы и равенства. Это не-Марксово определение. Это самое общее определение.
Как показал Маркс, данные принципы в обществе могут реализоваться только при обобществлении средств производства. То есть при коммунизме. Поэтому Маркс в XIX веке утверждал, то социализм есть переходная стадия в ходе которой осуществляется непосредственное построение коммунизма.
В рамках всего цикла заметок социализм от псевдосоциализма будет отделяться простым тестом: может ли данный вариант развития общества привести к коммунизму или нет. Если нет, то перед нами псевдосоциализм, в какие бы нарядные одёжки он ни рядился. Если может — настоящий социализм, как бы он ужасно ни выглядел.
Маркс и марксисты
Пытаясь взять такую высоту, как описание коммунизма, мы должны ответить для себя на очень важный вопрос. Заключается он в следующем. Ни Маркс, ни Троцкий, ни Ленин, ни Люксембург, ни Зиновьев-логик, ни Григорьев не описали коммунизм. Они не только не оставили нам описания, но и прямо указали, что у них его нет. И вопрос этот в том, почему они, титаны мысли, не смогли описать коммунизм и явно не знали, что такое коммунизм, а мы сможем это сделать, хотя мы в лучшем случае подмастерья и ученики.
Вопрос важен, потому что он уберегает от ошибок вследствие гордыни.
Чего не знал Маркс? Маркс не знал, не увидел, что попытка построить социализм обобществив средства капиталистического способа производства приводит к образованию формации с азиатским способом производства. Мы это видели на примере СССР.
Если бы Маркс знал это, то он бы не оставил азиатский способ производства на обочине изложения. Он бы в первую очередь рассмотрел проблемы капиталистического мира и его способа производства, и во вторую всенепременно изложил бы теорию развития азиатского способа производства. Но он этого не сделал. Отсюда мы вынуждены сделать однозначный вывод о том, что он не понимал, как выглядит попытка построить социализм после революции сколько-нибудь подробно и ясно. Именно поэтому описание социалистического государства у него такое расплывчатое и нормативное.
Но тем не менее Маркс смог предположить, что коммунизм неизбежен. Как сработал этот титанический мозг? Почему он смог такое предположить и заявить? Потому что диалектический материализм предполагает определённую идеалистическую схему развития всех процессов: сначала возникает тезис, затем антитезис и это всенепременно приводит к тезису на совершенно новом уровне. Сначала был первобытный коммунизм, затем антикоммунизм в виде триады эксплуатации человека человеком (рабовладение, феодализм и капитализм) и это должно было приводить общество к переходу в коммунизм на совершенно ином уровне — такова логика, которую мы видим у Маркса.
Изложение логики Маркса занимает несколько строк и только вследствие этого оно настолько вульгарно, хотя и без потери сути. Отказ от вульгаризма, даже частичный, потребовал бы раскрытия на десятки страниц. Поэтому я крайне рекомендую прочитать первый том Капитала, затем Науку логики и после этого наново перечитать уже весь Капитал. Лишь это позволит осознать неизбежность коммунизма в Европе в отсутствии СССР на том уровне, который смог достигнуть Маркс, и который однажды перевернул всё раннемарксистское мировозрение Ленина.
После того, как задача построение коммунизма встала в полный рост, — появился предмет приложения сил в виде Советского государства — о коммунизме и пути к нему в виде социализма задумались уже вплотную. Надо было что-то делать на практике. Голыми схемами и предсказаниями уже невозможно было обойтись. Но зияющая высота опять не была взята ни в первые годы, ни в первые пятилетки, ни в последующие десятилетия существования СССР.
Ни десятилетие размышлений Троцкого в изгнании, ни многие десятилетия изучения вопроса логиками типа Зиновьева, ни изучение природы СССР мыслителями типа Семёнова или Васильева — ничего не дало ожидаемые плоды.
Троцкий явно не был мыслителем, хотя был превосходным компилятором и пропагандистом. И мы отнесём его неудачу именно на это качество. Нисколько при этом не принижая практическую роль Троцкого в создании Советского государства и пропаганды идей.
Во времена СССР, уже после начала 30-х, марксизм стал государственной идеологией, а сами марксистские мыслители оказались под запретом на марксистскую мысль. Такой вот диалектический материализм. Скоро мы увидим, что это характерная черта целого ряда лжесоциализмов. Во многом именно это довлело над попытками понять природу коммунизма. И, как мы увидим дальше, если кто и понимал что такое коммунизм и что должно было произойти для этого с СССР, то в ранние периоды он подлежал уничтожению, а в поздние — лечению.
В общем, развитие марксизма в СССР требовало не только интеллектуального подвига, но и некоторой удачи, обеспечивавшей выживание. Например, в случае Васильева и Семёнова это обеспечивалось тем, что они изучали древние народы. В случае Зиновьева сторонними заработками и последующей высылкой из страны. Именно это и довлело над исследователями.
Мы лишены этого давления. Мы имеем возможность заниматься изучением общества открыто и даже безнаказанно писать по этому поводу статьи, которые читают тысячи людей и обсуждают десятки, а то и сотни людей. И у нас есть возможность пользоваться всеми предыдущими наработками. Более того, у нас есть возможность не раболепствовать перед крупнейшим на планете псевдосоциалистическим государством, а с интересом взирать на его обломки и задаваться вопросом о том, как могло такое произойти. Но самое важное, повторюсь, это доступные труды советских марксистов.
Производительная сила и производственные отношения
Форма общественного строя определяется ведущими производительными силами и производственными отношениями в обществе. Для реализации нового общественного строя характерные для него производительные силы должны значительно превосходить производительные силы предыдущего строя и данного превосходства должно хватить для смены в обществе производственных отношений, а значит и политического строя с его элитой.
Примером реализации данной формулы является переход СССР от азиатского способа производства к капиталистическому с распадом политического строя и сменой элиты: сначала в СССР были созданы предприятия, затем эти предприятия стали основной производительной силой, после чего многие из них стали частной собственностью в ходе буржуазной революции 1991 года.
И так, для описания строя мы должны описать эти его базовые характеристики. Производительной силой коммунистического общества является раскрытие талантов трудящихся в их непосредственной трудовой деятельности. Производственными отношениями является сотрудничество тружеников.
Я думаю всем очевидно, что первое эффективнее работы ради зарплаты, а второе — конкуренции за лучшее рабочее место.
В некоторых видах деятельности данный разрыв радикальный. В разработке программного обеспечения производительность работника из под палки и фаната своего дела различается в 10 раз. Измерено Томом ДеМарко в серии исследований работы программистов примерно сотни ведущих компаний США в 1977-82 годах. По моим наблюдениям это верно и для настоящего времени.
Разрыв в эффективности наблюдается даже в такой рутинной деятельности, как работа кассира сетевого супермаркета: у любящих своё дело под конец смены в кассе на 30% больше денег, чем у среднего кассира той же смены.
Статичность коммунистического общества
Коммунизм — общество без внутренних противоречий. Нет денег, потому что не нужны. Нет насилия, потому что оно не поможет ничего добиться. Нет воровства, потому что и так можно взять всё разрешённое, а неразрешённое и сами люди взять не захотят ибо им это не нужно. Собственно и разрешённого нет как категории, потому что не нужно разрешать то, что и так всем ясно. Нет семьи иной, чем соединение любящих друг друга людей. Нет государства, потому что полицейские и чиновники не нужны.
Коммунистическому обществу трудно дать строгое определение, но увидевший описанное выше общество сразу скажет, что это — коммунизм. Или антикоммунизм, если всё это реализовано механистически и на самом деле внутри общества работает механизм принуждения человека выглядеть описанным выше образом. Мы никогда не спутаем Город-Солнце и Скотный двор, как бы организаторы Скотного двора ни стремились вырядить его Городом-Солнце.
Это всё было известно и 170 лет назад. Коллонтай, Чичерин или Арманд сказали бы, что ничего нового для них тут не написали.
Что означает исчезновение денег? Во-первых, достаточное изобилие для того, чтобы не распределять имеющиеся вещи по карточкам в виде банкнот. Владение вещью не ценность, потому что в любой момент любой может заполучить такую же. Или наоборот: крайняя нужда при которой спектр товаров настолько ограничен, что деньги не нужны и каждый следит за каждым, чтобы кто-то не взял лишнего. Во-вторых, исчезновение прибыли. Прибыль сопутствует не столько эксплуатации, сколько развитию экономики и возможности получать дополнительную выгоду по сравнению с другими капиталистами за счёт новых методов, пока их не освоили другие.
Коммунизм, таким образом, есть общество с квазистатичной экономикой без каких-либо существенных перекосов. Это общество с экономикой замкнутого контура Григорьева: рост вследствие роста населения планеты, изменение эффективности только в силу локальных усилий конкретных тружеников, стабильность связей и производственных отношений. Такая квазистатичность и приводит, в итоге, к осознанию людей частью человечества и пониманию, что вот эта квазистатика со всем множеством людей и есть новая единая мыслящая субстанция — человечество.
На исчезновение прибыли в ходе развития капитализма обратил внимание Маркс и именно этот момент является основным признаком того, что капиталистический метод хозяйствования потерял свою актуальность и может быть осуществлён переход к более эффективному на этот момент методу хозяйствования — социализму, а затем и коммунизму. Но вот то, что при коммунизме экономика статична, стало понятно только недавно.
Общественные отношения, отношения людей друг с другом при коммунизме, так же базируются на симбиозе, а не на антагонизме и конфликте интересов. Просто потому что противоречия и конфликты решены. И мы опять получаем квазистатичное состояние. В каком-то смысле за счёт преодоления конфликтов и переход на принципы сотрудничества человеческое общество перестаёт быть суммой отдельных людей, оно становится единым организмом. Организмом, связанным внутри экономикой замкнутого контура.
Трудности литературы
Вот это вот отсутствие конфликтов, вот эта вот пасторальная картинка, вот они-то и мешают изобразить коммунистическое общество в художественных произведениях, нарративе или повествованиях. Рассказ требует конфликта интересов. Именно конфликт интересов создаёт сюжетную линию, позволяет сюжету развиваться и делает фильм или книгу интересными.
Как только мы привносим в изображаемое общество сколько-нибудь сильный конфликт, так сразу этим художественным приёмом мы разрушаем основу общества и вынужденно получаем его отрицание — антикоммунизм, который выглядит как утопия, но раздирается подавляемыми, а не разрешившимися, конфликтами.
Это та трудность, которую ещё предстоит решить и побороть художникам, режиссёрам и писателям. Намётки решения есть — обычно конфликт создаётся между человеком из нашего времени и он каким-то образом попадает в коммунистическое общество: на другую планету, в другое время или в территориально изолированное общество. Даже Стругацким для описания мира Полудня пришлось ввести в этот мир путешествующих людей из более ранних веков и описывать мир их глазами. Гораздо реже используют обратный приём — в наше общество попадает человек из коммунизма. Этот вариант обычно даже хуже предыдущего раскрывает общество, чем предыдущий приём. Классическим произведением с его использованием является «Обитаемый остров».
Какие проблемы придётся решить
Начальный список по результатам предыдущего обсуждения:
— что делать с дефектными особями;
— как контролировать рождаемость — в смысле наследуемых склонностей к болезням;
— как содержать инфраструктуру в обществе без организованного насилия;
— как сохранить систему разделения труда от саморазрушения;
— как сохранить всепланетную сеть распределения товаров;
— как внедрять инновации масштаба предприятия;
— как создавать предприятия, отрасли и новую инфраструктуру без государства;
— как противостоять стихийным бедствиям и бороться с их последствиями;
— как внедрять новые правила общежития;
— как перестраивать глобальную экономику под меняющиеся потребности;
— что делать с климатическим неравенством и имеющимися проблемами расселения;
— как обеспечить увеличение свободы каждого при росте численности населения планеты до предела экологической ниши человечества;
— что делать с пенсионерами и ростом их количества;
— как социалистическое государство может выжить в окружении полуфеодальных.
Способы их решения мы будем обсуждать в отдельной теме — эта заметка и так уже получилась на 7 листов. Маленькое забегание вперёд: для многих из них найдены устойчивые решения, именно поэтому и появилась данная серия заметок.
Примеры обществ
Маркс и Энгельс хорошо знали историю. Настолько хорошо, насколько вообще можно было её знать в их время. Поэтому они в истории человечества нашли период, который и стал прототипом коммунизма и всех будущих фантастических произведений советских и иных фантастов. В этот период не было частной собственности, у человека было достаточно времени для раскрытия талантов, а стариков съедали всем племенем. Это была эпоха мезолита, которая и была названа периодом первобытного коммунизма.
При этом Тойнби и Гумилёв обратили внимание на то, что часть древних народов на самом деле находятся не в первичном состоянии, а вернулись в похожее состояние после того, как прошли фазы активного развития. После завершения активной фазы существования данных народов переход произошёл не в начальное состояние, а в слияние с природой на новом уровне, при котором народ смог полностью вписаться в экосистему и стать её частью. При этом они иногда вписывались в условия крайне неблагоприятные для жизни человека.
То есть это очень напоминает развитие по схеме первобытный коммунизм — не коммунизм — коммунизм более высокой стадии. Только вот феодализма и капитализма у них явно не было. И тем не менее мы вынуждены зафиксировать, что коммунизм они построили, хотя и невероятно низкого уровня с точки зрения имеющихся технологий.
И так, в коммунизме у нас оказываются чукчи, эвенки, некоторые индейские племена и многие другие народы в мемориальной фазе развития по Гумилёву. Выход в коммунизм в них осуществлялся путём консервации общества через первобытный социализм после выдыхания источника внутренних противоречий.
Норвегия, Финляндия, Дания, Канада, Швейцария, Исландия — общества активно идущие в мемориальную фазу через стадию социализма. Они консервируются именно в этом направлении.
На примере этих обществ мы видим, что чем более развит будет капитализм, тем более развитым окажется коммунизм. Одно дело в коммунизм выходить со швейными станками, другое — со сталелитейными и третье — с робототехникой. С первыми планировал строить коммунизм Маркс, со вторыми — Ленин, с третьим — современные мечтатели о всеобщем счастье.
Есть и обратные примеры. Многие индийские народы долины Ганга, китайцы долины Хуанхэ, народы долины Нила, греки, римляне и т. д. прошли полный путь и тем не менее оказались в мемориальной фазе в некоммунистическом типе общества. Индийские народы так вообще замерли на две тысячи лет в кастовой структуре.
Именно последнее для нас должно быть наиболее интересно с точки зрения исторического примера, так как кастовая структура имеет непосредственное отношение к глубокой системе разделения труда, характерной для древней Индии. Именно кастовая структура общества позволила зацементировать и сохранить систему разделения труда. Соответственно, Индия является материализованным примером того, что может произойти в случае отказа от построения коммунистического общества. Да, альтернатива есть и она — такая.
Цена отказа от построения коммунизма
У всего есть цена. За любое действие или бездействие есть плата. В индуистской мифологии эта плата называется кармой. Ценой отказа от построения коммунизма некоторые футурологи считают от 5 до 7 млрд. жертв глобальной войны в ближайшие 20 лет при уходе в новые тёмные века на 300-600 лет.
Так уж сложилось, что на сегодняшний день на планете нет другого глобального проекта, которому для осуществления нужны все люди человечества. И для многих из вас это единственный шанс выжить и прожить свою жизнь не в боли и страданиях войны без конца, а в труде, созидании и простых человеческих радостях.
Неоскиталец [stoik]
http://worldcrisis.ru/crisis/2569557
