2023-2026 статьи/видео разных авторов. Несистематическй обзор некоторых аспектов жизни/работы японской цивилизации
04.08.2026 Безумная новая политика Токио: захват власти и экономический коллапс. Паскаль Лоттаз и Ая Икегаме
По ту сторону | Мировая политика в переводах
13.11.2025 «Железная леди» - самурай в стиле хэви–металл. Овчинский В.С.
Что ждать миру от нового премьер–министра Японии
20.06.2024 Япония – страна «заходящей иены» и «закатывающейся экономики». Катасонов В.Ю.
В банке и правительстве судорожно, но безуспешно ищут выход из финансового тупика
31-2.12.2023 Японская экономика: рекордно высокий долг и рекордно дешёвые деньги. Катасонов В.Ю.
Иллюзорное благополучие поддерживается за счёт наращивания долгов
31-1.12.2023 Японский капитализм терпит крах. Хроника пикирующей пирамиды. Катасонов В.Ю.
Как «экономическое чудо» обросло непомерными долгами
18.02.2023 Милитаризация Японии под контролем США. Владимир Овчинский
Силы самообороны или силы агрессии
08.01.2023 Скрытый клинок японского менталитета. Дмитрий Перетолчин
Япония озадачивает мир. Она стала крупной мировой державой, но ведет себя совсем не так, как подобает державе такого ранга в глазах большей части остального мира, иногда даже кажется, что она вообще не желает принадлежать к мировому сообществу. Ищем объяснение устройства японской политико-корпоративной системы в истории эпохи Мэйдзи и проводим сложные параллели с современной Россией. В гостях у Дмитрия Перетолчина российский востоковед, сотрудник Центра японских исследований Института востоковедения РАН Александр Куланов.
17.12.2022 Япония наращивает претензии к России, Китаю и Северной Корее. Павленко В.Б.
В Японии обнародована новая Стратегическая концепция, явно написанная под диктовку Вашингтона. Конечной целью документа, предъявляющего целый список претензий России, Китаю и КНДР, служит «сборка» вокруг Японии региональных сателлитов США для их интеграции в новую военную организацию — аналог восточного НАТО.
29.05.2015 Загадка власти в Японии. Даниил Серебряный
Реферативное изложение книги: Карел ван Вольферен. Загадка власти в Японии: народ и политика в безгосударственной нации. Wolferen Karel Van. The Enigma of Japanese Power: People and Politics in a Stateless Nation. L.: Macmillan, 1989. 496 p.
В книге выявляется уникальность исторически сложившейся политической системы Японии, оказывающей решающее влияние на поведение ее граждан, на их отношение к государству, семье, религии и культуре. Показано, как под прикрытием демократических институтов власти действует самая жесткая система подавления личности, в которую вовлечены все общественные группы – от высших до маргинальных. Такая система, лишенная внутренней оппозиции, немало способствовала впечатляющему экономическому росту Японии в течение почти 40 лет, но в конечном счете поставила страну в парадоксальное положение: претендуя на руководящую роль в мировой экономике, Япония не может ее выполнять из-за неспособности интегрироваться в мировое сообщество.
04.08.2026 Безумная новая политика Токио: захват власти и экономический коллапс.
|
|
Паскаль Лоттаз и Ая Икегаме
13.11.2025 «Железная леди» - самурай в стиле хэви–металл.
Что ждать миру от нового премьер–министра Японии
Новый премьер – министр Японии Санаэ Такаити правит своей страной меньше месяца, но уже приковала внимание всего мира к своей персоне и судьбе Японии.
У Такаити очень яркая биография. После Университета Кобэ она отправилась в США, где работала помощником конгрессмена от Демократической партии США Патриции Шредер.
После возвращения в Японию работала телеведущей.
В 1993 году впервые была избрана в Палату представителей в качестве независимого кандидата.
В 1996 году вступила в Либерально – демократическую партию.
В 2014 году назначена министром внутренних дел и коммуникаций в кабинете Синдзо Абэ.
В 2022 году Фумио Кисида назначил её министром экономической безопасности.
4 октября 2025 года избрана председателем Либерально – демократической партии.
И 25 октября 2025 года стала премьер – министром Японии.
Идеал политика для Такаити – «железная леди» Маргарет Тэтчер.
Любимая музыка – хэви–металл. Она сама профессионально пела и играла на барабанах (и делает это до сих пор).
Стратегический поворот Японии?
«Когда новый премьер-министр Японии Санаэ Такаити объявила, что Токио проинформирует Дональда Трампа о своем намерении «наращивать свою военную мощь и совершенствовать стратегию безопасности», это послание было адресовано далеко за пределы Вашингтона» - пишет индийский политолог Соумья Ранджан Гахир на бельгийском сайте Modern Diplomasy в статье «Такаити знаменует собой поворот Японии к стратегической зрелости» (12.11.2025).
«Это стало сигналом о приходе лидера, готового изменить идентичность Японии, превратив её из державы, скованной пацифизмом, в державу, руководствующуюся принципом готовности. Согласно последним сообщениям, правительство Такаити намерено ускорить пятилетнее наращивание военного потенциала Японии и показать Трампу серьёзность намерений страны укрепить свою оборонную позицию».
Для страны, построившей свою послевоенную репутацию на сдержанности, это знаменует собой решающий момент. В условиях расширения военного влияния Китая, постоянных испытаний ракет Северной Кореей и сохраняющихся сомнений в долгосрочной надёжности американских обязательств стратегическая двусмысленность больше не кажется безопасной.
«Нормализация» военной ситуации и суверенитет
Подъём Такаити в Либерально-демократической партии (ЛДП) не произошёл на пустом месте. Она вышла из самого консервативного крыла партии, долгое время связанного с бывшим премьер-министром Синдзо Абэ. Она унаследовала его программу пересмотра конституции и «нормализации» военной ситуации, но добавила к ней более чёткую и чёткую формулировку суверенитета. Если предыдущие лидеры часто прибегали к эвфемизмам, то она уверенно утверждает, что «государство, неспособное защитить себя, не может называть себя по-настоящему независимым».
Её первые политические шаги соответствуют этой риторике. В своём первом выступлении в парламенте Такаити пообещала достичь уровня расходов на оборону около 2% ВВП в 2025 финансовом году, на два года раньше срока, установленного предыдущей администрацией в 2027 году.
Она поддержала расширение так называемых возможностей «ответного удара» – систем большой дальности, которые позволят Японии отреагировать в случае неминуемого ракетного нападения, – и подтвердила приверженность Токио принципу свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона (FOIP) вместе с такими партнёрами, как Индия и Австралия.
Критики видят в этом постепенное разрушение моральной дистанции, которую Япония когда-то держала от жёсткой силы. Сторонники же видят в этом лишь запоздалое признание того, что региональная обстановка изменилась до неузнаваемости.
Логика готовности
Такаити преподносит готовность не как провокацию, а как благоразумие. Её публичный образ – чёткий, дисциплинированный и невозмутимый – подкрепляет это послание. Есть определённая ирония в том, что первая женщина-премьер-министр Японии продвигает самую настойчивую повестку дня в сфере безопасности. Однако именно поэтому её восхождение так важно: она превращает символизм в стратегию.
Её мировоззрение напрямую основано на решении Абэ, принятом в 2014 году, переосмыслить статью 9 Конституции, допускающую ограниченную коллективную самооборону и позволяющую Японии оказывать помощь союзникам, подвергшимся нападению. С тех пор сменявшие друг друга правительства расширяли роль и возможности Сил самообороны (ССО) и углубляли связи в сфере безопасности с другими демократическими странами. Стратегия национальной безопасности (СНБ), представленная в 2022 году тогдашним премьер-министром Фумио Кисидой, официально признавала необходимость «способностей ответного удара» и более широкого понимания национальной безопасности. Задача Такаити — превратить эти документы в практическую политику.
Она дала понять, что её повестка дня в области безопасности будет тесно связана с экономической безопасностью. На практике это означает согласование оборонного планирования с инвестициями в полупроводники, киберустойчивость и передовые технологии, такие как искусственный интеллект, – направления, уже признанные в Токио стратегическими, а не чисто коммерческими. Идея ясна: в доктрине Такаити национальная безопасность начинается задолго до поля боя, в цепочках поставок, центрах обработки данных и промышленной политике.
Японское общество перестраивается
Недавние опросы общественного мнения свидетельствуют о росте беспокойства по поводу региональной безопасности, несмотря на то, что многие граждане по-прежнему опасаются повышения налогов для финансирования обороны. Молодые японцы, в частности, чаще рассматривают конфликт в регионе как реальный риск, а не как далёкое воспоминание. Для них пацифизм — это скорее не моральная идентичность, а скорее правовая база, которая, возможно, нуждается в обновлении.
Этот культурный сдвиг, от самоограничения к осторожной самостоятельности, даёт Такаити простор для маневра. Но её мандат не безграничен. Она возглавляет страну, по-прежнему зависящую от Соединённых Штатов в плане высококлассной разведки и расширенного ядерного сдерживания.
Поэтому её проект заключается не в разрыве связей, а в их восстановлении: в обеспечении того, чтобы Япония могла твердо стоять на ногах, не выходя из альянса, десятилетиями обеспечивавшего её безопасность. Её любимая фраза о том, что Япония должна действовать как «ответственный союзник», отражает это тщательно продуманное уравнение: государство, достаточно сильное, чтобы вносить свой вклад, но при этом достаточно мудрое, чтобы понимать, что одной лишь силы редко бывает достаточно.
В то время как Япония при Такаити перестраивает границы между пацифизмом и властью, центральным вопросом остаётся: является ли это становлением более зрелой стратегической автономии или первым проявлением более жёсткого, более идеологизированного национализма? Ответ определит не только будущее Японии, но и баланс сил во всём Индо-Тихоокеанском регионе.
В основе обновлённой политики безопасности Японии лежит союз с Соединёнными Штатами – структура, которая с 1951 года одновременно гарантировала и ограничивала японский суверенитет. Цель премьер-министра Санаэ Такаити – не ослабить эту связь, а переосмыслить её как партнёрство между равными. Её план проинформировать Дональда Трампа об ускоренном наращивании обороноспособности Японии был продуманным дипломатическим ходом: сигналом о том, что Токио останется надёжным союзником, независимо от политических настроений Вашингтона.
Это страховка, а не бунт. Непредсказуемость политики США в период предыдущего президентства Трампа продемонстрировала зависимость Японии от доброй воли Америки. Расширяя систему противоракетной обороны, киберпотенциал и систему морского наблюдения, Такаити стремится стабилизировать альянс посредством укрепления доверия. Её послание ясно: Япония никогда больше не будет младшим партнёром, которому придётся выбирать между лояльностью и самосохранением.
Баланс силы и восприятия
Такаити также признаёт, что сила требует пристального внимания. Историческая память всё ещё влияет на отношение Восточной Азии к перевооружению Японии, и даже незначительные жесты могут возродить подозрения в регионе. Поэтому её администрация делает акцент на прозрачности. Действующая Стратегия национальной безопасности, которую её правительство готовится обновить к 2026 году, по-прежнему описывает оборонную политику Японии как «исключительно ориентированную на оборону». Встраивание сдерживания в более широкую концепцию всеобъемлющей безопасности, охватывающую цепочки поставок, энергетическую устойчивость и передовые технологии, позволило Токио расширить свой потенциал, не отказываясь от своей пацифистской позиции.
Внутри страны такая позиция способствовала снижению напряженности. Новая коалиция с Японской инновационной партией предоставляет Такаити больше свободы в вопросах оборонного законодательства, в то время как общественные дебаты сместились с вопроса о том, следует ли Японии перевооружаться, на вопрос о том, как это следует делать ответственно. Опрос, проведенный МИД в 2024 году, выявил растущую поддержку укрепления Сил самообороны, в то время как в сообщении «Рейтерс» (вражье сми) со ссылкой на опрос «Иомиури» отмечалось общественное сопротивление повышению налогов на оборону. Эта тенденция свидетельствует о прагматичном консенсусе: Япония поддерживает боеготовность, но на своих финансовых условиях.
Индо-Тихоокеанская сеть
Токио выстраивает сеть пересекающихся партнёрств. Соглашения о взаимном доступе теперь связывают Японию с Австралией, Великобританией и Филиппинами, а сотрудничество в области безопасности и технологий с Индией и Вьетнамом расширяет сотрудничество в области морского наблюдения, полупроводников и критической инфраструктуры. Эти связи придают конкретную форму концепции свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона (FOIP), превращая её из лозунга в оперативную систему обеспечения региональной стабильности.
Благодаря этой сети Такаити позиционирует Японию как посредника в обеспечении коллективной безопасности, а не потенциального гегемона. Этот подход контрастирует с транзакционным национализмом, часто ассоциируемым с дипломатией эпохи Трампа. Если популизм рассматривает альянсы как издержки, то Такаити представляет их как общие инвестиции. Её доктрина утверждает, что автономия и выравнивание дополняют друг друга: автономия даёт рычаги воздействия, а выравнивание умножает влияние.
Таким образом, «трансформация Японии при Такаити – это скорее эволюция, чем разрыв. Пацифистский идеал, сформировавший её послевоенную дипломатию, сохраняется, но теперь он сосуществует с убеждением, что мир требует возможностей».
«Если её правительство сохранит прозрачность за рубежом и умеренность внутри страны, Япония может стать надёжным якорем Индо-Тихоокеанского региона, демократией, способной к сдерживанию без доминирования. Если напористая риторика опередит осторожную дипломатию, это грозит возрождением той самой неуверенности, которую Токио стремится утихомирить.
Сейчас Япония находится в ключевом промежуточном положении: между автономией и зависимостью, благоразумием и амбициями. Её траектория при Такаити открывает более широкую истину для региона: сдерживание и дипломатия не обязательно должны быть противоположностями, и что стратегическая автономия, смягчённая ответственностью, всё ещё может быть языком мира».
Япония и ядерное оружие
«Рейтерс» (12.11.2025) пишет, что отношение к ядерному оружию в Японии меняется.
Санаэ Такаити в первые же дни своего пребывания на посту премьера Японии намекнула на возможное изменение десятилетних принципов страны, не связанных с ядерным оружием, что породило предположения о том, что она может попытаться пересмотреть запрет на ввоз такого оружия на свою территорию.
10 ноября 2025 года в парламенте Такаити заявила, что «не может сказать, будут ли эти три принципа — не обладать, не производить и не ввозить ядерное оружие на свою территорию — сохранены в предстоящем пересмотре стратегии безопасности Японии».
«Я не могу сделать однозначного заявления или сказать, что это будет написано именно так», — сказала она, отвечая на вопрос оппозиционного депутата. Она добавила, что на данный момент правительство по-прежнему придерживается этих принципов как своего рода политического ориентира.
Ее прошлые высказывания и отказ выполнять обещание, которого придерживалась японская администрация с 1967 года, породили вероятность того, что она попытается пересмотреть третий принцип, запрещающий попадание ядерного оружия на территорию Японии.
В книге, изданной в 2024 году, ещё до вступления в должность, она назвала этот принцип нереалистичным, поскольку Соединённым Штатам, возможно, придётся разместить ядерное оружие в Японии для сдерживания соперников. Япония, как и соседняя Южная Корея, находится под защитой так называемого ядерного зонтика Вашингтона.
По данным расследования «Рейтерс», опубликованного в августе 2025 года, в Японии растёт политическая и общественная готовность ослабить это обещание, хотя эта тема остается табу в единственной стране, пострадавшей от атомной бомбардировки.
Некоторые законодатели правящей Либерально-демократической партии Такаити заявили, что США следует разрешить доставить ядерное оружие в Японию на подводных лодках или других платформах для усиления сдерживания в условиях расширения Китаем своего ядерного арсенала.
Ее новый партнер по коалиции, Японская инновационная партия, ранее также выступала за пересмотр Японией этих трёх принципов.
Антиядерные группы в Японии решительно выступают против подобных шагов, заявляя, что Токио морально обязан противостоять ядерному оружию, в том числе его присутствию на японской территории, из-за ужасов бомбардировок Хиросимы и Нагасаки в конце Второй мировой войны.
Но по мере того, как эти воспоминания меркнут, а региональные угрозы нарастают, опросы общественного мнения демонстрируют растущую открытость к обсуждению альтернативных вариантов ядерного оружия.
Главный вопрос для Японии - как будут развиваться отношения с Китаем
Первым серьёзным дипломатическим испытанием для Такаити стал Китай. В конце октября 2025 года, в кулуарах саммита АТЭС, она встретилась с председателем Си Цзиньпином, и оба договорились о развитии «конструктивных и стабильных отношений». Для лидера, которого часто изображают как воинствующего лидера, этот жест стал первым признаком выверенного прагматизма.
В экономическом плане Китай остаётся крупнейшим торговым партнёром Японии. В стратегическом плане он также является главным источником напряжённости.
Формула Такаити – твёрдость без агрессии, взаимодействие без зависимости – направлена на сдерживание соперничества при сохранении диалога. Именно дипломатия превращает потенциал в авторитет: сдерживание, подкреплённое коммуникацией.
Тайвань – остров преткновения
Всего две недели назад новый премьер-министр Японии Санаэ Такаити пожимала руку китайскому лидеру Си Цзиньпину. Теперь же отношения между двумя азиатскими странами резко ухудшились из-за усиления националистической риторики в Китае.
Такаити оказалась втянута в растущую ссору с Пекином из-за Тайваня, который правящая Коммунистическая партия Китая считает своим, и красной линии, которую она предупредила другие страны не пересекать.
Скандал начался, когда 7 ноября Такаити заявила японскому парламенту, что нападение Китая на Тайвань, который находится всего в 100 километрах от японской территории, будет считаться «ситуацией, угрожающей существованию Японии», и может спровоцировать военный ответ со стороны Токио.
Пекин не исключает применения силы для взятия острова под контроль и в последние годы увеличил частоту и сложность своих военных учений вокруг Тайваня.
Предыдущие японские лидеры избегали обсуждения Тайваня в контексте военного ответа. Вашингтон же намеренно не даёт чётких ответов на гипотетическое вторжение, что известно как «стратегическая двусмысленность».
Обсуждение щекотливого вопроса обороны Тайваня уже вызывало споры с Пекином у других мировых лидеров. Бывший президент США Джо Байден во время своего пребывания у власти спровоцировал дипломатическую панику, неоднократно заявляя, что Соединённые Штаты готовы к военному вмешательству в случае нападения Китая на Тайвань. Это вынуждало Белый дом неоднократно отказываться от своих слов и каждый раз вызывало гнев в Пекине.
Замечания Такаити вызвали ещё более бурную реакцию.
«Грязную шею, которая в это влезает, нужно отрубить», — написал генеральный консул Китая в Осаке Сюэ Цзянь в сообщении в «Икс», которое впоследствии было удалено.
По данным «Рейтерс», с тех пор ситуация обострилась: Япония раскритиковала «крайне неуместный» пост Сюэ, а Тайвань выразил обеспокоенность по поводу «угрожающих» высказываний Сюэ.
Тем временем Пекин отстаивает свою позицию и комментарии Сюэ.
Представитель МИД Китая 10 ноября обвинил Японию в «грубом вмешательстве во внутренние дела Китая», заявив, что пост Сюэ был всего лишь ответом на «ошибочные и опасные замечания» Такаити.
Для некоторых противоречия отсылают к китайской дипломатии «волчьих воинов» — агрессивному стилю внешней политики, который появился в начале 2020-х годов. В рамках этого стиля китайские официальные лица часто использовали платформы социальных сетей, чтобы напрямую — и часто красочно — отвечать на любую критику Китая. Однако с тех пор эта тактика была сдержана, поскольку Пекин стремился вернуть утраченное расположение западных стран.
А в Китае, где уже наблюдается значительный всплеск антияпонских настроений, государственные СМИ и другие видные деятели на этой неделе ещё больше подогрели возмущение заявлением Такаити.
Газета «Жэньминь жибао», осудила Такаичи за «безрассудную болтовню» и предупредила: «Никто не должен питать иллюзий, что можно пересечь черту в тайваньском вопросе, не поплатившись за это».
В аккаунте государственной телекомпании CCTV в социальных сетях появился вопрос: «Ее что, лягнул по голове осел?»
Ху Сицзинь, китайский эксперт и бывший главный редактор государственного таблоида «Глобал таймс», выступил с более жёстким предупреждением, повторив угрозы дипломата Сюэ.
«Китайский боевой клинок, предназначенный для обезглавливания захватчиков, заточен до предела», — написал он 11 ноября. «Если японский милитаризм пожелает прийти в Тайваньский пролив, чтобы принести себя в жертву на наших клинках, мы выполним его желание».
Такаити заявила 10 ноября, что её комментарии были «гипотетическими», и что она воздержится от подобных заявлений в парламенте в будущем. Однако премьер-министр балансирует на грани, которую приходилось балансировать каждому японскому лидеру.
Китай остаётся крупнейшим торговым партнёром Японии, и Такаити унаследовала страну, переживающую растущие экономические трудности. В то же время, Такаити известна своими жёсткими консервативными взглядами, как и её наставник, бывший премьер-министр Синдзо Абэ. Она выступала за укрепление обороноспособности Японии и критиковала растущее военное присутствие Пекина в регионе.
Эта непростая ситуация в отношениях стала очевидной, когда Такаити встретился с Си Цзиньпином на саммите Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) в конце октября. Два лидера договорились о развитии «стратегических взаимовыгодных отношений», заявила впоследствии Такаити. Однако она также подняла перед Си Цзиньпином острый вопрос о деятельности Китая в Восточно-Китайском море, в том числе вокруг островов, на которые претендуют обе страны.
Ещё до вступления в должность позиция Такаити по Тайваню была чёткой. Ранее в 2025 году она посетила остров и призвала к сотрудничеству по «военным проблемам», что Пекин тогда осудил. Во время саммита АТЭС она также встретилась с представителем Тайваня, что вновь вызвало гнев Китая.
Нынешняя ссора произошла в год, когда отношения между Японией и Китаем и без того напряженные, отчасти из-за колониального и военного прошлого Токио.
В сентябре 2025 года исполнилось 80 лет со дня окончания Второй мировой войны, и Пекин отметил это событие масштабным военным парадом. Между двумя странами существует давняя историческая вражда. Китай был важнейшим партнёром союзников, противостоя полномасштабному вторжению Японии, завершившемуся лишь формальной капитуляцией Токио в 1945 году.
Шрамы той эпохи глубоки. Японские императорские войска убили более 200 000 безоружных мужчин и мирных жителей, а также изнасиловали и подвергли пыткам десятки тысяч женщин и девочек. Это событие известно как Нанкинская резня – одно из самых ужасающих военных злодеяний XX века.
В преддверии парада китайские официальные лица усилили свою риторику, обвинив Японию в искажении истории. Масла в огонь подлил и тот факт, что в этом году Китай выпустил как минимум четыре фильма о Второй мировой войне, в том числе повествующие о Нанкинской резне и затоплении японского судна.
Опасаясь всплеска антияпонских настроений перед парадом, посольство Японии в Пекине предупредило своих граждан проявлять осторожность и избегать громко говорить по-японски в общественных местах — возможно, памятуя о том, что в последние годы в Китае участились случаи жестоких нападений на граждан Японии.
Эта сложная история затрагивает и Тайвань.
Остров когда-то был японской колонией, которую Китайская империя уступила Японии. После поражения Японии во Второй мировой войне правящие в Китае националисты взяли Тайвань под свой контроль, а затем, несколько лет спустя, бежали на остров и перенесли туда свою резиденцию после поражения в кровопролитной гражданской войне от Коммунистической партии Китая (КПК).
Сегодня КПК рассматривает этот самоуправляемый остров как свою территорию, хотя никогда не контролировала его, и поклялась захватить его силой, если это будет необходимо. Лидеры партии и государственные СМИ неоднократно заявляли, что окончание Второй мировой войны ознаменовало возвращение острова под власть Китая и освобождение от японской оккупации – точку зрения, на которую ссылались на этой неделе китайские официальные лица, критикуя Такаити.
«Япония несет историческую ответственность перед китайским народом в вопросе Тайваня, поскольку за 50 лет колониального правления на Тайване она совершила немыслимые преступления», — заявил в среду Чэнь Биньхуа, представитель Управления по делам Тайваня КНР, отвечая на вопрос о комментариях Такаити.
«Восемьдесят лет назад мы разгромили японских агрессоров, восстановили Тайвань и положили конец их оккупации и разграблению», — сказал он.
«Если кто-то снова попытается бросить вызов основным интересам Китая» или помешать воссоединению с Тайванем, заявил Чэнь, Пекин «никогда этого не примет и не потерпит».
***
Как поведет себя «железная леди» - самурай по отношению к Курильским островам – тоже вопрос весьма щекотливый и опасный с точки зрения развития отношений между Россией и Японией. Предыдущие ее высказывания были либо двусмысленными, либо прямо агрессивно – враждебными для России.
Скоро позиция прояснится.
Овчинский В.С.
https://zavtra.ru/blogs/zheleznaya_ledi_-_samuraj_v_stile_hevimetall
20.06.2024 Япония – страна «заходящей иены» и «закатывающейся экономики».
В банке и правительстве судорожно, но безуспешно ищут выход из финансового тупика
Известно, что в разгар мирового финансового кризиса 2008-2009 гг. центральные банки ведущих стран мира начали проводить денежно-кредитную политику, которая получила название «количественное смягчение». Для того чтобы смягчить кризис и преодолеть его последствия. Суть таких «количественных смягчений» заключалась в увеличении денежной массы и снижении ключевой ставки ЦБ. Эти меры должны были сделать деньги более доступными и дешевыми для экономики.
Увеличение денежной массы достигалось путем покупки центробанками государственных долговых бумаг (преимущественно казначейских облигаций), что приводило к наращиванию их активов. Ведущие центробанки мира (ФРС США, Европейский центральный банк, Банк Англии, Банк Японии) за несколько лет увеличили свои активы в несколько раз. Что касается ключевой ставки, то некоторые ЦБ не просто ее уменьшили, они сделали ее отрицательной (чего ранее никогда не случалось). Отрицательную ключевую ставку на некоторое время установили центробанки Дании, Швеции, Швейцарии.
Через несколько лет после окончания мирового финансового кризиса центробанки стали сворачивать политику «количественных смягчений». Тем более что в некоторых странах обозначилась угроза разгона инфляции. А для борьбы с ней требовались уже «количественные ужесточения» – сжатие денежной массы и повышение ключевой ставки. Правда, «количественные ужесточения» были прерваны в 2020 году в связи с так называемой «пандемией ковида», которая спровоцировала экономическую рецессию в большинстве стран мира. Но в 2022 году обозначился новый вал инфляции в мировой экономике (его связывали с начавшимися антироссийскими санкциями) и почти все ведущие ЦБ вновь вернулись к «количественным ужесточениям». В июле 2022 года ЦБ Дании перевел ключевую из отрицательной зоны в положительную. Банк Швеции сделал это еще раньше – 1 января 2020 года. Национальный банк Швейцарии из отрицательной зоны вынырнул в положительную только в сентябре 2022 года. ЕЦБ поднял ключевую ставку с нулевой отметки до значения 0,50% в июле 2022 года. И т. д.
Все ведущие ЦБ действовали достаточно синхронно. За исключением одного. Речь идет о Банке Японии. Для справки: этот центробанк входит в четверку ведущих ЦБ мира. На начало лета этого года величина активов ЦБ, входящих в топ-4, была следующей (трлн долл.): ФРС США – 7,2; ЕЦБ – 7,1; НБК (Народный банк Китая) – 6,0; Банк Японии – 4,9. Если соотносить величину активов ЦБ с размерами ВВП страны, то Банк Японии – единственный, у которого эти активы больше, чем ВВП (величина последнего по паритету покупательной способности иены к доллару США в 2023 году равнялась 4,2 трлн долларов). А у США, например, активы ФРС составили менее 28%. У Китая пропорция еще более скромная. А вот у Японии – более 100%! Это означает особую значимость центробанка для экономики страны Восходящего солнца. Особая значимость ЦБ для экономики Японии проявляется даже в том, что высший орган управления в Банке Японии называется Политическим советом (состоит из 9 человек во главе с председателем и его двумя заместителями).
Итак, Банк Японии уже долгие годы проводит курс на «количественные смягчения». И до самого последнего времени никаких признаков перехода Банка Японии на рельсы количественного ужесточения не было.
Хотя экономисты пишут и говорят, что «количественные смягчения» – новое явление в политике центробанков, которое было порождено мировым финансовым кризисом 2008-2009 гг., однако, как оказывается, Банк Японии такими «смягчениями» начал заниматься задолго до указанного кризиса. Еще более четверти века назад, в феврале 1999 года, Банк Японии без особой шумихи опустил ключевую ставку с 0,50% до нулевой отметки. Кажется, до того момента таких прецедентов в деятельности центробанков не было. Нулевая ключевая ставка выглядела как некий абсурд, это противоречило тогдашним учебникам экономики.
Но Банк Японии в очередной раз удивил весь мир, когда в августе 2016 года нулевую ключевую ставку опустил до отметки минус 0,10%. И Банк Японии оказался рекордсменом среди ЦБ по времени, в течение которого он держал ключевую ставку в отрицательной зоне. Она была выведена оттуда лишь в марте нынешнего года. Получается без малого восемь лет. Банк Японии приучил жить экономику страны в условиях полного денежного «расслабления».
Такое «расслабление» возымело сильно негативное влияние на экономику Японии. Некогда Страна восходящего солнца продемонстрировала всему миру «экономическое чудо». Разрушенная Второй мировой войной экономика Японии восстала из пепла. В 70-е годы она в капиталистическом мире стала второй экономикой после США. До конца прошлого столетия ее приводили как пример страны с высокой динамикой экономического развития. По данным МВФ, доля Японии в мировом ВВП в 1980 году равнялась 7,95%. В 1991 она достигла 9,08%. Это было пиковое значение.
А дальше началась пробуксовка. Темпы экономического развития Японии стали стремительно падать, причем они были уже даже ниже среднемировых. Вот данные по доле Японии в мировом ВВП (%): 2000 г. – 6,84; 2010 г. – 5,02; 2020 г. – 3,98; 2023 г. – 3,70. Согласно прогнозу МВФ, доля Японии в 2029 году сократится до 3,21%. Эти цифры свидетельствуют об экономическом закате Страны восходящего солнца. И чтобы остановить или хотя бы затормозить этот закат, Банк Японии еще в 90-е годы прошлого столетия стал тихой сапой проводить денежно-кредитную политику, которая позднее была названа «количественными смягчениями».
Банк Японии тянул до последнего, не желая прерывать затянувшийся на 25-30 лет период «денежного расслабления». Это было смертельно опасно для Японии. «Денежное расслабление» Японии сопровождалось стремительным ростом государственного долга Страны восходящего солнца. Рост госдолга – оборотная сторона процесса наращивания активов Банка Японии и денежной массы. В результате страна «экономического чуда» также прославилась тем, что у нее образовался рекордно высокий уровень долга. Величина государственного долга Японии по отношению к ее ВВП составила (%): 1990 г. – 63,0; 2000 г. – 135,6; 2010 г. – 205,9; 2020 г. – 258,7; 2022 г. – 261,3. Для сравнения отмечу, что в США в 2022 году государственный долг составил 121,4% ВВП. А в Европе самый высокий относительный уровень государственного долга у Греции, в 2022 году он равнялся 177,4% ВВП. А у следующей за ней Италии – 144,4% ВВП.
Ведущие ЦБ (ФРС США, ЕЦБ, Банк Англии и др.) заявили, что будут сокращать денежную массу и свои активы путём продажи находящихся на их балансах казначейских бумаг. Кое-что делается. Но очень медленно. А вот Банк Японии (в отличие от других ЦБ) пока никаких серьезных и конкретных заявлений насчет «разгрузки» своего баланса от казначейских бумаг вообще не делает. До сих пор ЦБ Японии такие бумаги не продает, а продолжает скупать (чистые закупки бумаг остаются на уровне 38 млрд долл. в месяц).
Японские казначейские бумаги в активах Банка Японии в настоящее время занимают 78%. Их чисто символическая доходность не позволяла бы держаться этому центробанку на плаву, он был бы хронически убыточным. Спасают его находящиеся на балансе американские казначейские бумаги, позволяющие Банку Японии, образно говоря, «поддерживать штаны».
Понятно, что государственный долг надо обслуживать, т. е. платить по нему проценты держателям казначейских бумаг. Расходная часть государственного бюджета Японии на 2024 года запланирована в размере 112,57 трлн иен (763,2 млрд долл. США). При этом расходы на оборону (которые в бюджетах многих стран являются главной статьей бюджетных расходов) должны составить 7,94 трлн иен (53,8 млрд долл.). Но главной статьей японского бюджета является не оборона, а обслуживание государственного долга. На эти цели запланированы расходы в размере 27,1 трлн иен (190 млрд долл.), что станет самым высоким показателем за всю историю. На процентные расходы (т. е. расходы по обслуживанию госдолга) приходится четверть (24,9%) расходной части японского государственного бюджета. Процентные расходы больше расходов на оборону более чем в 3,5 раза!
Для сравнения отмечу, что процентные расходы растут и в бюджетах многих других стран. Например, в США в текущем финансовом году, как отмечают эксперты, они впервые сравняются с расходами на оборону и даже немного их превзойдут. Но ведь процентные ставки по казначейским бумагам США привязываются к ключевой ставке ФРС США, а она там сегодня 5,5%. А в Японии, как я отметил выше, только три месяца назад (в марте 2024 года) впервые ключевую ставку повысили с минус 0,10% до плюс 0,10%. Кстати, это вообще первое повышение ключевой ставки начиная с 2007 года. Такого затяжного денежного «расслабления» (17 лет) не знает ни один ЦБ мира.
Проценты по казначейским бумагам Японии чисто символические, они не превышают одного процента (по десятилетним бумагам – 0,9%). В отличие от казначейских бумаг США, доходность которых находится сегодня в диапазоне 4,5-5,0 процентов. Почувствуйте разницу. Нетрудно подсчитать, что если бы доходность японских казначейских бумаг находилась на уровне американских, то Стране восходящего солнца не хватило бы и всего бюджета для обслуживания своего государственного долга.
Вот почему Банк Японии так упорно не желал идти в ногу с другими ведущими центробанками, которые переходили от «мягкой» («голубиной») денежно-кредитной политики к «жесткой» («ястребиной»). Но и до бесконечности продолжать «мягкую» политику Банк Японии также не может. Пока другие ЦБ проводили «мягкую» политику, японская иена чувствовала себя вполне неплохо: ее курс по отношению к другим валютам оставался достаточно комфортным для экономики Страны восходящего солнца. А вот когда ФРС США, ЕЦБ, Банк Англии стали ужесточать свою политику, то это привело к снижению курса иены. Более высокая ключевая ставка в стране по сравнению с ключевыми ставками в других странах привлекает капитал в такую страну и повышает курс валюты такой страны. И, наоборот, более низкая по сравнению с другими странами ключевая ставка оказывает понижательное влияние на курс валюты такой страны. Японская иена еще в 2021 году имела курс по отношению к доллару: 105 иен за доллар США. А в настоящее время курс уже 158 иен за доллар США. За три года японская иена ослабла по отношению к американскому доллару примерно в полтора раза!
А, может быть, Токио к этому и стремится, специально ослабляет иену для того, что стимулировать свой экспорт? Такая версия не проходит. Во-первых, слишком уже значительное («избыточное») ослабление, если его рассматривать как способ стимулирования экспорта. Вот, Китай, например, в плановом порядке снижает курс своего юаня (прежде всего, по отношению к доллару США), но очень «небольшими порциями». Во-вторых, у Японии дефицитный торговый баланс, т. е. импорт существенно превышает экспорт. А в этом случае потерь от снижения курса национальной валюты больше, чем выигрыша.
Следует напомнить, что японская иена – резервная валюта. Во-первых, таков ее международно-правовой статус. Она включена Международным валютным фондом в так называемую «корзину СДР» (другими валютами, включенными в «корзину» и имеющими официальный статус «резервных», являются доллар США, евро, британский фунт и китайский юань). Во-вторых, ее охотно накапливали в своих международных резервах многие страны. Охотно до тех пор, пока у иены был растущий или стабильный курс. Но сейчас он стал падающий (не только по отношению к доллару США, но также к евро и даже юаню). Такую «падающую» валюту накапливать нет смысла. Иена будет терять свою привлекательность как международная валюта со всеми отсюда вытекающими последствиями для Страны восходящего солнца. Также «падающая» иена удорожает для японских компаний импорт, способствуя росту дефицита торгового баланса Японии.
Та ситуация, в которую попала Япония и которую я обрисовал, является тупиковой и для Банка Японии, и для всей Страны восходящего солнца. В Банке Японии и правительстве страны судорожно ищут выход из этого тупика. Но выхода не просматривается. Японию без натяжки можно назвать страной «заходящей иены» и «закатывающейся экономики».
Катасонов В.Ю.
31-2.12.2023 Японская экономика: рекордно высокий долг и рекордно дешёвые деньги
Иллюзорное благополучие поддерживается за счёт наращивания долгов
В СМИ о японской экономике говорят и пишут намного меньше, чем об экономиках США, Евросоюза, Китая и даже Индии. Она находится как бы в тени. А между тем в рейтингах страновых экономик она находится в верхних строчках. По показателю реального валового внутреннего продукта (т. е. рассчитанного с учетом паритета покупательной способности валют) Япония занимает четвертое место после Китая, США и Индии. В прошлом году доля Японии в мировом ВВП, по оценкам Всемирного банка, равнялась 3,47%, а по оценкам МВФ – 3,75%. По экспорту товаров Япония в 2022 году занимала четвертое место в мире после Китая, США и Германии (ее доля в мировом экспорте – 3,71%). По международным (золотовалютным) резервам Япония находится устойчиво на втором месте после Китая, и т. д.
Видимо, пониженный интерес к стране Восходящего солнца объясняется тем, что в ее экономике не наблюдается таких драматических катаклизмов, которые случаются с экономиками США, Евросоюза и даже Китая. Японская экономика, если так можно выразиться, тихо стагнирует. Некогда она была в центре всеобщего внимания. Это было во времена так называемого «японского экономического чуда», которое продолжалось с 1955 по 1973 г., когда в отдельные годы темпы экономического развития страны превышали 10 процентов в год.
А с начала 1990-х годов Япония вошла в полосу экономической стагнации, которая длится и по сей день. По оценкам МВФ, своего пикового положения в мировой экономике Япония достигла в 1991 году, когда ее доля в мировом ВВП составила 9,13%. А в прошлом году, как я отметил выше, она составила лишь 3,75%. По итогам 2023 года, согласно предварительным оценкам, этот показатель опустится до 3,72%. В 2028 году, по прогнозу МВФ, он опустится до 3,29%. Вот такая пикирующая динамика страны, которая некогда удивляла мир своими экономическими «чудесами». Если образно выразиться, то японская экономика тихо, без особых катаклизмов умирает. И эта относительная тишина создает иллюзию того, что в Японии (в отличие от многих других стран) царит некое благополучие. Мне это напоминает тишину реанимационной палаты.
Как мне представляется, главной причиной такого относительного и иллюзорного благополучия является то, что Япония больше, чем многие другие страны пользовалась таким «наркотиком», как долг, причем во все возрастающих дозах. Японская экономика последние три десятилетия накапливала долги и сегодня по многим видам долгов занимает высокие строчки мировых рейтингов.
Так, в рейтинге стран по внешнему долгу Япония находится на третьем месте после США и Великобритании. У США величина внешнего долга в 2023 году составила 32,9 трлн долл., у Великобритании – 8,7 трлн долл., у Японии – 4,34 трлн долл. За ней следовали (трлн долл.): Нидерланды – 3,79; Франция – 3,28; Ирландия – 3,26; Италия – 3,10.
Ещё более заметно доминирование Японии по относительным показателям разных видов долга (в процентах к ВВП). Страна Восходящего солнца давно уже держит первое место в рейтинге по относительной величине государственного долга. По оценкам МВФ, в 2022 году величина общего государственного долга Японии (долг центрального правительства плюс долги местных органов власти) составил 261,29% ВВП. При этом долг центрального правительства составлял 214,27%; долг местных органов государственной власти – 47,02%.
Следующая за Японией Греция имела показатель государственного долга, равный 177,43% ВВП. Далее следовали Венесуэла (157,81%), Италия (144,41%), США (121,38%), Франция (111,67%).
Долг частного сектора (представляющий собой сумму долга сектора домашних хозяйств и сектора нефинансовых корпораций) Японии в 2022 году составил 186,12% ВВП. Здесь Япония входит лишь в первую десятку стран, впереди нее находятся (% ВВП): Швейцария – 271,39; Швеция — 242,74; Франция – 228,11; Канада – 215,89; Бельгия – 195,77; Китай – 195,03; Норвегия – 191,2. Для справки: у США этот показатель равняется 152,5%.
В долге частного сектора Японии в 2022 году на сектор домашних хозяйств пришлось 68,16%, а на сектор нефинансовых корпораций – 117,97% ВВП. Если по относительному уровню долга домашних хозяйств Япония на фоне других стран выглядит достаточно скромно, то по уровню долга нефинансовых корпораций она находится в группе стран-лидеров. Впереди нее лишь семь стран (% ВВП): Франция – 161,96; Швеция – 154,51; Ирландия – 147,92; Швейцария – 143,09; Нидерланды – 136,8; Бельгия – 135,40; Китай – 133,58.
А если мы будем сравнивать страны по уровню общего долга, включающего государственный долг и долг частного сектора (сектор домашних хозяйств и сектор нефинансовых корпораций), то увидим, что Япония оказывается «впереди планеты всей». Ее суммарный долг в 2022 году составил 447,41% ВВП. У тех стран, которые имеют большой частный долг, как правило, не очень значительный государственный долг. А у стран с высоким уровнем государственного долга уровни частного долга достаточно умеренные.
Назову страны с наиболее высокими уровнями суммарного долга в 2022 году (% ВВП): Греция – 369,84; Франция – 339,78; Канада – 322,48; Швейцария – 310,51; Бельгия – 301,04; Италия – 291,98; Швеция – 274,43; США – 273,80.
Наверное, в приведенный список следует включить также Китай. Однако по Поднебесной нет полной информации в базе данных МВФ. В ней имеются цифры только по частному долгу Китая. Согласно некоторым источникам, суммарный долг Китая в этом году достиг значения 308% ВВП.
Итак, Япония полвека назад была «впереди планеты всей» по темпам экономического роста. Теперь она «впереди планеты всей» по величине суммарного долга. При этом в отличие от ряда стран, которым удалось стабилизировать в последние годы уровень общего долга (среди них Германия, Испания, Голландия, Австрия), Япония продолжает его наращивать. Так, в 2012 году общий долг японской экономики равнялся 387,15% ВВП. За десятилетие прирост составил 60,26 процентных пунктов.
Итак, запредельный уровень общего долга можно назвать важнейшей отличительной особенностью японской экономики. Ее можно назвать одной стороной медали. А другой стороной медали можно назвать особую политику Банка Японии. Причем в прошлом десятилетии никакой «особости» Центрального банка страны Восходящего солнца не просматривалось. Эта «особость» проявилась лишь в настоящее время. Я имею в виду политику ЦБ в части, касающейся ключевой ставки.
В прошлом десятилетии все ведущие центробанки мира проводили так называемую «голубиную» (или «мягкую») денежно-кредитную политику (ДКП), которая выражалась в быстром наращивании денежной массы и значительном снижении ключевой ставки. Многие ЦБ тогда не только понизили ключевые ставки, но даже увели их в отрицательную зону. Так, Банк Швеции держал ключевую ставку в минусе с начала 2015 г. до конца 2019 года. Национальный банк Швейцарии опустил ключевую ставку ниже нуля и держал ее в минусовой зоне аж до осени 2022 года. При этом более семи лет ставка находилась на очень низкой отметке – минус 0,75%. В минусовой зоне держал ключевые ставки также ЦБ Дании. Европейский центральный банк, ФРС США, Банк Англии опускали ключевые ставки до нулевых или почти нулевых отметок.
А что Банк Японии? Он, оказывается, еще задолго до того, как ведущие центробанки стали проводить «мягкую» ДКП, уже опустил ключевую ставку до нулевой отметки. Это произошло аж 12 февраля 1999 года. Т. е. почти четверть века назад. И примерно за десять лет до того, как ведущие ЦБ мира стали резко понижать ключевые ставки. Правда, почему-то мало кто обращал внимание на тогдашнюю «особость» политики Банка Японии.
А 29 января 2016 года он опустил ключевую ставку до значения минус 0,10%. Тогда это не вызывало особого удивления, поскольку примерно такой же политики придерживались и другие ЦБ.
Но сегодня уже все ведущие ЦБ стали с весны прошлого года проводить «жесткую», или «ястребиную», ДКП, что проявилось в резком повышении ключевых ставок. У многих ключевые ставки уже поднялись до отметки в четыре-пять процентов и даже выше. Например, у ФРС – 5,25-5,50; у ЕЦБ – 4,50; у Банка Англии – 5,25; у Банка Швеции – 4,00.
И лишь один ЦБ остается в минусовой зоне. Это Банк Японии. Его ключевая ставка по-прежнему находится на отметке минус 0,10%. Т. е. скоро уже будет восемь лет, как ЦБ Японии заморозил ключевую ставку на этой отметке. Считается, что ключевая ставка является инструментом ДКП, с помощью которого ЦБ оперативно реагирует на изменения экономической конъюнктуры. А у Банка Японии этот инструмент практически не работает.
Прикасаться к этому инструменту Банк Японии просто боится. По вполне понятной причине. Размораживать ключевую ставку, замершей на отметке минус 0,10 процентов вроде бы надо. Но любое, даже самое незначительное повышение ключевой ставки грозит тем, что резко вырастут процентные ставки по всем займам и кредитам. А сегодня они находятся на рекордно низких отметках (если сравнивать с другими экономически развитыми странами). Так, в октябре средняя ставка по банковским кредитам находилась на уровне всего в 1,5% годовых. Для сравнения: у большинства экономически развитых стран эти ставки находятся в диапазоне от 4 до 8 процентов годовых. Конкретно по странам (%): Ирландия – 4,15; Нидерланды – 4,22; Франция – 4,53; Испания – 5,00; Бельгия – 5,52; Австрия – 5,58; зона евро – 5,62; Италия – 5,93; Великобритания – 6,25; Германия – 6,35; Канада – 7,20; Финляндия – 7,92. Впрочем, в группе экономически развитых стран есть страны, у которых процентные ставки по банковским кредитам выше 8 процентов (%): США – 8,50; Австралия – 10,69; Новая Зеландия – 12,63.
Примерно также соотносятся процентные ставки по казначейским бумагам Японии и других стран. И тем не менее расходы на обслуживание государственного долга давно уже стали главной статьей государственного бюджета Японии. В государственном бюджете страны на 2022 г. расходы на обслуживание долгов составили четверть расходной части бюджета. Ни одна из экономически развитых стран и близко пока не приближается к Японии по указанному показателю. Сегодня, между прочим, СМИ много внимания уделяют росту процентных расходов (т. е. расходов на уплату процентов по госдолгу) в федеральном бюджете США. В уходящем году их доля превысила 12% всех бюджетных расходов. Очень много! Но все равное примерно вдвое меньше, чем в бюджете Японии.
Любое неосторожное движение Банка Японии (т. е. даже незначительное повышение ключевой ставки, даже хотя бы до нулевого значения) грозит самой настоящей катастрофой для экономики страны Восходящего солнца. Впрочем, даже если Банк Японии будет фанатично держать ключевую ставку на отметке минус 0,10%, катастрофа все равно неизбежна. Потому что японская экономика без такого «наркотика», как наращивание долгов, существовать не может. В какой-то момент времени «спокойная стагнация» экономики страны Восходящего солнца сменится глубочайшим кризисом. И Япония опять окажется в центре мирового внимания.
Катасонов В.Ю.
31-1.12.2023 Японский капитализм терпит крах. Хроника пикирующей пирамиды
На фото: министр финансов Японии Сюнъити Судзуки (в центре) (Фото: AP Photo/Ajit Solanki/TASS)
Как «экономическое чудо» обросло непомерными долгами
Автор «Капитала» в третьем томе своего произведения полтора столетия назад сформулировал важный закон капитализма — закон тенденции нормы прибыли к снижению. Рано или поздно норма прибыли должна прийти к нулевому значению, что будет означать смерть капитализма.
Одним из индикаторов нормы прибыли является величина ссудного процента. В случае, если значение процентной ставки по кредитам и займам достигает нулевой отметки, возможна смерть капитализма. Правда, если пребывание ссудного процента на нулевой отметке через короткий срок времени заканчивается и процент начинает расти, «пациент» после пребывания в состоянии «клинической смерти» может опять ожить. А вот затяжное пребывание в коматозном состоянии (когда процентная ставка долго сохраняется на нулевой отметке) означает полную и окончательную «смерть».
Экономики западных стран достаточно долго имели чисто символические процентные ставки по кредитам и ссудам.
Это было обусловлено тем, что Центробанки для выхода из мирового финансового кризиса 2008−2009 гг. вынуждены были опустить ключевые ставки до нулевых или даже отрицательных значений. Что тут же привело к снижению процентных ставок на денежных и финансовых рынках до значений, которые порой были ниже одного процента годовых. Все прошлое десятилетие и начало нынешнего западная капиталистическая экономика пребывала в состоянии комы (профессиональные экономисты называли это «затяжной депрессией»).
И лишь весной прошлого года под флагом борьбы с инфляцией Центробанки начали повышать ключевые ставки. Так, ФРС США многие годы держала ключевую ставку на отметке 0−0,25%, ЕЦБ — на нулевой отметке. А в 2022—2023 гг. они стали регулярно повышать ключевую ставку.
И сегодня у Федрезерва она уже находится на отметке 5,25−5,50%. А у ЕЦБ — на отметке 4,50%. У Национального банка Швейцарии «качели» ключевой ставки со значения минус 0,75% пошли в плюсовую зону, и сегодня ставка увеличилась до 1,75%. У Банка Швеции ключевая ставка была минус 0,50%, потом качнулась в сторону повышения и сегодня равняется плюс 4,0%. У Банка Дании диапазон «качелей» таков: было минус 0,45%, стало плюс 3,75%.
Позволит ли резкое (и, судя по всему, не завершившееся еще) повышение ключевых ставок Центробанков вывести западный капитализм из состояния «комы» — большой вопрос.
По крайней мере, на данный момент экономически развитые страны пребывают в состоянии экономической депрессии (или стагнации). И есть все признаки того, что вместо экономического оживления произойдет переход в состояние рецессии (спада). Уж больно долго было пребывание в коматозном состоянии, ключевые ставки находились на уровне плинтуса примерно 14 лет!
Однако есть одна крупная капиталистическая экономика, которая находится в коматозном состоянии гораздо дольше. Речь о Японии. Некогда Страна восходящего солнца находилась в центре мирового внимания. Это было во времена так называемого японского экономического чуда.
Оно длилось с 1955 по 1973 гг. Среднегодовые темпы прироста ВВП на этом отрезке времени составляли целых 10 процентов! Потом стали снижаться. А в самом начале 1990-х в Японии разразился жесточайший кризис. Потом он перешел в депрессию. Которая длится по сей день. Депрессивная экономика Японии перестала всех интересовать. О ней редко говорят и пишут, все внимание переключено на США, Евросоюз, Китай, Индию.
А экономика Страны восходящего солнца уже давно тает. По оценкам МВФ, своего пикового положения Япония достигла в 1991 г., когда ее доля в мировом ВВП составила 9,13%. А в прошлом году она составила лишь 3,75%. По итогам 2023-го, согласно предварительным оценкам, этот показатель опустится до 3,72%. В 2028 г. по прогнозу МВФ будет уже 3,29%. Вот такая пикирующая динамика страны, которая некогда удивляла мир своими экономическими «чудесами».
Примечательно, что Япония начала пытаться выйти из состояния экономической депрессии путем понижения ключевой ставки ЦБ еще в 90-е. В 1995 г. она была опущена до 0,50%, в 1998 г. — до 0,25%. А 12 февраля 1999 г. Банк Японии установил ключевую ставку на нулевой отметке. Такого до этого не делал ни один Центробанк мира.
Для сравнения: в 1990-е ключевая ставка Федерального Резерва находилась в районе 5 процентов.
Япония превратилась в своего рода экспериментальную площадку, на которой апробировали такой новый инструмент, как нулевая ключевая ставка. А Банк Японии пошел еще дальше: 29 января 2016 г. опустил ключевую ставку до значения минус 0,10%. Правда, тогда это не вызывало особого удивления, поскольку в это же время понизили ключевые ставки до отрицательных значений Центробанки Швейцарии, Швеции и Дании.
Но все Центробанки с весны прошлого года стали энергично поднимать ключевые ставки. У многих они уже добрались до отметки в 4−5 процентов и даже выше. Например, у ФРС — 5,25−5,50; у ЕЦБ — 4,50; у Банка Англии — 5,25; у Банка Швеции — 4,00.
Особняком держится Банк Японии. У него ключевая ставка по-прежнему на отметке минус 0,10%. Скоро будет семь лет, как она «замерзла» на этом уровне. А в целом на этом или чуть выше нуля уровне ключевая ставка Банка Японии находится уже три десятилетия! Получается, что экономика страны уже три десятилетия живет с помощью не просто дешевых, а почти бесплатных денег! Своеобразный и пока еще плохо осмысленный феномен, которому можно дать условное название: «денежный социализм».
Власти Японии и финансовая олигархия страны были бы рады отказаться от «денежного социализма». Но это невозможно, т.к. грозит крахом не только экономике, но и всем основам государства.
Сегодня экономика Японии в мировых рейтингах по величине реального (т.е. рассчитанного с учетом паритета покупательной способности национальной валюты) ВВП занимает четвертое место — после Китая, США, Индии. Но есть ряд показателей, по которым Страна восходящего солнца находится на первом месте. Или в верхней части мировых рейтингов. Показатели, скажем прямо, не очень приятные. Речь идет об относительной величине долга (в процентах к ВВП).
Япония впереди планеты всей по относительному уровню государственного долга. По данным МВФ, в 2022 г. величина общего государственного долга Японии составила 261,29% ВВП (долг центрального правительства — 214,27%; долг местных органов государственной власти — 47,02%). Для сравнения: следующая за Японией Греция имела показатель государственного долга, равный 177,43% ВВП. Далее шли Венесуэла (157,81%), Италия (144,41%), США (121,38%), Франция (111,67%).
Долг японского частного сектора (представляющий собой сумму долгов сектора домашних хозяйств и сектора нефинансовых корпораций) в 2022 г. составил 186,12% ВВП. Здесь Япония входит лишь в первую десятку стран, впереди нее находятся (% ВВП): Швейцария — 271,39; Швеция — 242,74; Франция — 228,11; Канада — 215,89; Бельгия — 195,77; Китай — 195,03; Норвегия — 191,2. Для справки: у США этот показатель равняется 152,5%.
Но если суммировать государственный долг и долг частного сектора экономики, то у Японии этот показатель оказывается равным 447,41% ВВП. По величине общего долга Страна восходящего солнца также оказывается впереди планеты всей.
Приведу данные по величине общего долга стран, следующих за Японией (% ВВП): Греция — 369,84; Франция — 339,78; Канада — 322,48; Швейцария — 310,51; Бельгия — 301,04; Италия — 291,98; Швеция — 274,43; США — 273,80.
Достаточно высокий показатель общего долга у Китая, но в базе данных МВФ информации по этой стране нет. Чтобы не перегружать статью цифрами, просто отмечу, что по относительному уровню общего долга Япония держит лидерство в мире еще с прошлого века.
Теперь читателю, вероятно, понятно, почему три десятилетия Банк Японии держит ключевую ставку на уровне плинтуса. Даже если поднять ее до 1 процента годовых, это приведет к страшнейшему долговому кризису, который может вообще пошатнуть основы японского государства.
У большинства экономически развитых стран средние ставки по банковским кредитам находятся в диапазоне от 4 до 8 процентов годовых. На сегодня они таковы (%): Ирландия — 4,15; Нидерланды — 4,22; Франция — 4,53; Испания — 5,00; Бельгия — 5,52; Австрия — 5,58; зона евро — 5,62; Италия — 5,93; Великобритания — 6,25; Германия — 6,35; Канада — 7,20; Финляндия — 7,92. А у ряда стран ставки даже выше 8 процентов (%): США — 8,50; Австралия — 10,69; Новая Зеландия — 12,63. У вот у Японии рекордно низкие средние процентные ставки по банковским кредитам: в октябре 2023 г. они были равны 1,5% годовых.
Еще более символическими являются процентные ставки по госдолгу. Чистые размещения вне выкупа Банка Японии по краткосрочному и среднесрочному долгу проходили по средневзвешенным ставкам всего 0,09% и 0,18% соответственно в среднем за последние три года.
Несмотря на такие символические процентные ставки, расходы на обслуживание государственного долга давно уже стали главной статьей государственного бюджета Японии. В ее бюджете на 2022 г. обслуживание долгов составляло четверть расходной части.
Сегодня много разговоров о том, что в федеральном бюджете США быстро растут процентные расходы (оплата процентов по госдолгу). Согласно последним данным, они уже составляют около 12 процентов всех бюджетных расходов, что очень беспокоит власти США. А в Японии этот показатель в два раза выше.
Без «наркотика» в виде новых доз государственного и частного долга Страна восходящего солнца существовать не может. Между прочим, новые долги в немалой степени образуются за счет займов и кредитов для покрытия старых долгов.
Долговая пирамида Японии самая высокая в мире и растет быстрее, чем в других странах.
Думаю, что Банк Японии будет и дальше держать ключевую ставку на отметке минус 0,10%. Но вряд ли это спасет Японию. Капитализм в Стране восходящего солнца полностью исчерпал свой потенциал.
Катасонов В.Ю.
https://svpressa.ru/economy/article/399857/
18.02.2023 Милитаризация Японии под контролем США
Силы самообороны или силы агрессии
Япония под «неусыпным оком» США использует все инциденты в регионе для наращивания своей военной мощи.
Япония подключилась к войне с китайскими шарами
Япония сообщила, что три неопознанных объекта в форме воздушных шаров, обнаруженных над Японией в период с 2019 по 2021 год, теперь считаются китайскими «воздушными шарами-шпионами». Это первый раз, когда Япония объявила о наблюдениях. Министерство обороны заявляет, что оно провело «свежий анализ» объектов после того, как Соединённые Штаты использовали истребители F-22, чтобы сбить четыре воздушных объекта, один из которых, как было подтверждено, был воздушным шаром из Китая, в последние недели.
Япония и Южная Корея, союзники США, заявляют, что поддерживают решение США сбить воздушные объекты.
Правительство Японии осудило вторжение в ее воздушное пространство как «неприемлемое» и потребовало от Китая подтвердить факты и предотвратить повторение инцидента. Министерство иностранных дел Китая возражало против заявления Японии о том, что воздушный шар-шпион «предположительно был из Китая».
Китай также неоднократно призывал Японию не следовать утверждению США о том, что Китай посылает воздушные шары-разведчики по всему миру. Представитель министерства иностранных дел Ван Вэньбинь заявил, что Китай надеется, что Япония займет «объективную и справедливую позицию» и не поднимет «ажиотаж, как Соединенные Штаты».
В нижней палате парламента Японии разгорелись ожесточенные дебаты по поводу контрмер на случай, если иностранный объект, похожий на воздушный шар, снова нарушит воздушное пространство Японии. В Минобороны пояснили, что в настоящее время Силы самообороны Японии (SDF) могут на законных основаниях применять оружие только для сбивания самолетов, нарушающих воздушное пространство Японии, в случаях самообороны или экстренной эвакуации. Закон не распространяется на аэростаты наблюдения.
В настоящее время Япония рассматривает возможность изменения закона, чтобы позволить силам национальной обороны использовать оружие для сбивания беспилотных аэростатов, если это считается защитой жизни или имущества граждан, или если существует риск того, что объект может помешать безопасному полетам различных летательных средств.
Главный секретарь кабинета министров Японии Мацуно Хирокадзу заявил, что Япония будет полагаться на свои национальные вооруженные силы в ответ на вторжение воздушных объектов в соответствии с внутренним законодательством. Он отверг идею призвать американских военных в Японии сбить разведывательный шар.
Японский протокол для самолетов вторжения в настоящее время требует от SDF предупредить самолет-нарушитель либо покинуть территорию, либо совершить посадку. Поскольку воздушные шары-шпионы обычно беспилотные, эти процессы будут пересмотрены.
Некоторые эксперты в области обороны призывают к предотвращению как к наиболее рентабельному решению, а не к рассмотрению способов сбивать такие воздушные шары с помощью нынешнего оборонительного арсенала SDF.
Заместитель госсекретаря США Венди Шерман и заместитель министра иностранных дел Японии Мори Такео провели переговоры в Вашингтоне, округ Колумбия, где они оба согласились, что присутствие китайских аэростатов наблюдения над Японией и Соединёнными Штатами является источником провокации, нарушения суверенитета и международного права.
Такая реакция Японии объяснима. Она укладывается в русло принятых США и Японией совместных документов в области безопасности.
США готовят Японию к войнам
Из «Совместного заявления Консультативного комитета по безопасности США и Японии 2023 г. («2 + 2»), 11 января 2023 г.»:
«Государственный секретарь Блинкен, министр обороны Остин, министр иностранных дел Хаяси и министр обороны Хамада (совместно именуемые «министрами») созвали американо-японский консультативный комитет по безопасности (SCC) в Вашингтоне, округ Колумбия, 11 января 2023.
Признавая сближение новых стратегий национальной безопасности и обороны своих стран с укреплением сдерживания на комплексной основе, министры представили видение модернизированного Североатлантического союза, способного одержать победу в новую эру стратегического соперничества. . .
. . . Япония подтвердила свою решимость в соответствии со своими новыми стратегиями коренным образом укрепить свой оборонный потенциал, включая контрудары, за счет значительного увеличения своего оборонного бюджета. Япония также подтвердила свою решимость возглавить собственную оборону и расширить свою роль в сотрудничестве с Соединёнными Штатами и другими партнерами, чтобы активно участвовать в поддержании мира и стабильности в регионе. Соединённые Штаты заявили о своей решительной поддержке обновленной политики Японии в области национальной безопасности как важного изменения, укрепляющего сдерживание Североатлантического союза.
Соединённые Штаты выразили свою решимость оптимизировать свои силы в Индо-Тихоокеанском регионе, в том числе в Японии, путем передового развертывания более универсальных, устойчивых и мобильных сил и средств. Япония поддержала план США по оптимизации военного положения и приветствовала их твердую приверженность сохранению сильного присутствия в регионе. . .
. . . Министры согласились с тем, что внешняя политика Китая направлена на изменение международного порядка в свою пользу и использование для этой цели растущей политической, экономической, военной и технологической мощи Китая. Такое поведение вызывает серьезную обеспокоенность Североатлантического союза и всего международного сообщества и представляет собой серьезнейшую стратегическую проблему в Индо-Тихоокеанском регионе и за его пределами.
Министры вновь заявили о своем решительном неприятии интенсивных попыток Китая в одностороннем порядке изменить статус-кво силой в Восточно-Китайском море, в том числе посредством действий, направленных на подрыв давней японской администрации островов Сэнкаку. Соединенные Штаты подтвердили, что статья V японо-американского договора о безопасности применяется к островам Сэнкаку. Министры осудили опасные и провокационные военные действия Китая вокруг Японии, в том числе запуск китайских баллистических ракет в августе 2022 года, в ходе которого несколько ракет приземлились в водах вблизи японских островов Сакисима. Они поделились своей сохраняющейся обеспокоенностью по поводу продолжающегося и ускоряющегося расширения Китаем своего ядерного арсенала, который также характеризуется отсутствием прозрачности. . .
. . . Министры заявили, что их основные позиции по Тайваню остаются неизменными, и подтвердили важность поддержания мира и стабильности по обе стороны Тайваньского пролива как неотъемлемого элемента безопасности и процветания международного сообщества. Они призвали к мирному решению проблем по обе стороны пролива. Они выразили серьезную обеспокоенность состоянием автономии и свобод Гонконга, а также вопросами прав человека, в том числе в Синьцзян-Уйгурском автономном районе.
Министры решительно осудили беспрецедентное количество незаконных и безрассудных запусков баллистических ракет Северной Кореей за последний год, в том числе залповых ракет класса межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и баллистической ракеты, пролетевшей над Японией. Они выразили серьезную озабоченность по поводу заявленной Северной Кореей политики максимально быстрого наращивания своего ядерного арсенала как в количественном, так и в качественном отношении, и подтвердили свою приверженность полной денуклеаризации Северной Кореи. Министры призвали Северную Корею соблюдать свои обязательства по резолюциям Совета Безопасности ООН и подтвердили необходимость немедленного решения вопроса о похищениях. Министры также обязались углублять сотрудничество между Соединёнными Штатами, Японией и Республикой Корея . . .
. . . Министры вновь подчеркнули необходимость дальнейшего усиления двусторонней координации через Координационный механизм Альянса, чтобы своевременно и комплексно справляться со всем спектром возможных ситуаций. В этом контексте Соединённые Штаты приветствовали решение Японии о создании постоянной совместной штаб-квартиры. Они взяли на себя обязательство изучить более эффективные отношения командования и управления Североатлантического союза для повышения оперативной совместимости и оперативности. . .
. . . Министры подчеркнули исключительную важность совместных усилий в мирное время для сдерживания вооруженного нападения на Японию и дестабилизирующих действий в регионе. Они решили углубить двустороннюю координацию, в том числе в области разведки, наблюдения и рекогносцировки (ISR) и гибких вариантов сдерживания. Они приветствовали развёртывание США беспилотных летательных аппаратов MQ-9 на авиабазе Каноя и запуск Двусторонней группы анализа информации для расширения обмена разведданными. . .
. . . Министры подчеркнули важность гибкого использования воздушных и морских портов для обеспечения устойчивости оборонных средств и их оперативной эффективности в нештатной ситуации. Соответственно, они решили работать вместе, проводя учения и планируя такое использование. . .
. . . Министры согласились с тем, что усилия Североатлантического союза в соответствии с новыми стратегическими документами должны быть сосредоточены на таких областях задач, как интегрированная противовоздушная и противоракетная оборона, противовоздушная и противолодочная борьба, противоминная борьба, десантные и воздушно-десантные операции, разведка, наблюдение, разведка и наведение на цель (ISRT), логистика и мобильность. Они решили углубить двустороннее сотрудничество в целях эффективного использования контрударных возможностей Японии в тесной координации с Соединёнными Штатами. Министры приветствовали неуклонный прогресс в двустороннем планировании на случай непредвиденных обстоятельств, а также в реалистичной подготовке и учениях, таких как «Острый меч-23», «Решительный дракон-22», «Восточный щит-22» и тренировка на малых высотах MV-22.
Министры подчеркнули исключительную важность укрепления междисциплинарных возможностей, в частности интеграции наземных, морских, воздушных, космических, кибернетических, электромагнитных и других областей. . .
Признавая растущую важность космического пространства для мира, безопасности и процветания Североатлантического союза, министры подтвердили свою приверженность углублению сотрудничества в области космического потенциала для укрепления обеспечения миссии, оперативной совместимости и оперативного сотрудничества, в том числе путем расширения сотрудничество в области осведомленности о космической области после ввода в действие японской системы осведомленности о космической ситуации, запланированной на 2023 год.
Министры считают, что атаки в космосе, из космоса или внутри него представляют явный вызов безопасности Североатлантического союза, и подтвердили, что такие атаки при определенных обстоятельствах могут привести к применению статьи V японо-американского договора о безопасности. Министры также подтвердили, что решение о том, когда такое нападение приведет к применению статьи V, будет приниматься в каждом конкретном случае и путем тесных консультаций между Японией и Соединёнными Штатами, как это было бы в случае любая другая угроза.
Министры подчеркнули основополагающее значение кибербезопасности и информационной безопасности для Североатлантического союза. Они приветствовали создание Командования киберзащиты JSDF в марте 2022 года и согласились активизировать сотрудничество для противодействия все более изощренным и постоянным киберугрозам. Соединённые Штаты приветствовали инициативы Японии по укреплению своей национальной позиции в области кибербезопасности, такие как создание новой организации для координации общегосударственной политики кибербезопасности и внедрение системы управления рисками . . .
. . . Министры также подчеркнули, что устойчивые, разнообразные и надёжные цепочки поставок оборонного оборудования необходимы для обеспечения национальной безопасности.
В связи с этим министры приветствовали подписание Меморандума о взаимопонимании в отношении проектов исследований, разработок, испытаний и оценки и обеспечения безопасности поставок, а также существенный прогресс в области взаимного правительственного обеспечения качества.
Благодаря этим достижениям, а также устойчивому прогрессу в оборонном научно-техническом сотрудничестве, включая обсуждение совместных исследовательских проектов по высокомощным микроволнам и автономным системам, министры согласились и дальше продвигать свои усилия по совместным исследованиям и разработкам оборонной техники. Основываясь на результатах совместного анализа противогиперзвуковых технологий, министры договорились начать совместные исследования важных элементов, включая передовые материалы и гиперзвуковые испытательные стенды. Министры также договорились начать обсуждение потенциальной совместной разработки будущего перехватчика. Министры также разделили важность углубления технологического сотрудничества с единомышленниками и партнерами, которое дополняет двусторонние усилия. . .
. . . Министры подтвердили необходимость оптимизации группировки сил Североатлантического союза на основе усовершенствованных оперативных концепций и расширенных возможностей для решения растущих проблем безопасности в регионе, в том числе для защиты юго-западных островов Японии.
Столкнувшись с жёсткой конкуренцией, они подтвердили, что передовую позицию сил США в Японии следует модернизировать, чтобы укрепить потенциал сдерживания и реагирования Североатлантического союза путем размещения более универсальных, устойчивых и мобильных сил с улучшенными средствами разведки, наблюдения и рекогносцировки, противокорабельными и противокорабельными средствами и транспортными возможностями.
В соответствии с такой политикой японо-американская дорожная карта по реализации перегруппировки, скорректированная SCC 27 апреля 2012 г., будет скорректирована таким образом, чтобы штаб 3-й дивизии морской пехоты и 12-й полк морской пехоты остались на Окинаве. К 2025 году 12-й полк морской пехоты будет преобразован в 12-й прибрежный полк морской пехоты. . .».
Япония: преобразования Сухопутных сил самообороны
Три стратегических документа Японии , обнародованные в конце 2022 года, отмечены нехарактерно тревожным тоном. Эти документы являются ответом Японии на ухудшение региональной и глобальной ситуации в области безопасности. Два из этих документов — Стратегия национальной обороны Японии и Программа наращивания обороны — устанавливают цели для будущих возможностей и потенциала Сил самообороны Японии для решения возникающих перспектив безопасности (см. более подробно).
Сухопутный компонент Сил самообороны Японии, Сухопутные силы самообороны, представляет собой службу, которая в ближайшее десятилетие претерпит наиболее значительные преобразования по сравнению с остальной частью японских вооружённых сил.
В свете оперативных проблем, которые необходимо решить Силам самообороны Японии и вооруженным силам США, новые Сухопутные силы самообороны могут сыграть ключевую роль в обеспечении не только собственных совместных операций Японии, но и двусторонних операций с вооруженными силами США вдоль побережья первой цепи островов. В то время как морские и воздушные силы подвержены угрозе дальних ударов, сухопутные силы могут продолжать действовать в районах, находящихся в пределах досягаемости противником ракет большей дальности, и использовать наземную инфраструктуру для защиты японского побережья и, потенциально, для работы с Соединёнными Штатами.
Роль сухопутных войск Японии имеет решающее значение для будущего страны и японо-американского альянса, но ее часто упускают из виду в пользу военно-воздушных и морских сил страны.
Как пишет военный атташе посольства Японии в Вашингтоне Юсукэ Кавати в статье в War On Rocks (14.02.2023), «заново открытое значение японских сухопутных войск ставит перед японскими и американскими военными ряд проблем, которые они должны решать вместе, чтобы реагировать на непредвиденные обстоятельства». Одной из таких задач является полная интеграция обеих вооруженных сил, чтобы синхронизировать их ситуационную осведомленность и усилить смертоносное и нелетальное воздействие, которое они приносят.
Ожидается, что «Сухопутные силы самообороны, будучи сухопутным компонентом объединенных сил Японии, поймут новую реальность и затем оптимизируют свою архитектуру, чтобы наилучшим образом поддерживать совместные и двусторонние операции с Соединёнными Штатами».
Основываясь на выявленных пробелах в своих текущих возможностях и возможностях, Управление наземного штаба определило четыре направления усилий по его трансформационной модернизации.
Во-первых, наземная служба продолжит укреплять возможности междоменных операций в наземных, морских, воздушных, космических, кибер- и электромагнитных областях. Он расширит возможности своей кибер-электромагнитной деятельности и создаст новые подразделения радиоэлектронной борьбы, особенно вдоль островов Рюкю.
Когнитивная область также определяется как критическая, когда будет внедряться искусственный интеллект для достижения доминирования в принятии решений. Эти усилия будут включать в себя увеличение инвестиций в наземные системы противовоздушной обороны как часть японской интегрированной сети противовоздушной и противоракетной обороны и увеличение количества зенитной артиллерии с нынешних семи групп до восьми.
Во-вторых, ракетный арсенал Японии будет значительно расширен. Сухопутные силы самообороны увеличат свою зенитно-ракетную артиллерию с пяти полков до семи, оснастив их обновленной версией противокорабельной ракеты Тип-12 с увеличенной дальностью действия. Также будут созданы два новых батальона, которые будут нести на вооружение высокоскоростные планирующие снаряды, а также два других подразделения, вооруженных гиперзвуковыми крылатыми ракетами.
Сухопутные силы самообороны также разместят флот новых беспилотников, чтобы укрепить свою собственную цепь уничтожения с помощью японских функций разведки, наблюдения, разведки и целеуказания. Все это будет означать значительное расширение и углубление возможностей Японии по нанесению ударов по целям вдоль первой цепи островов, что сделает этот район спорной средой» для потенциальных противников.
В-третьих, Сухопутные силы самообороны будут всё быстрее развертываться и перемещаться по критической местности в Восточно-Китайском море. Наземная служба повысит свою мобильность за счет поддержки создания нового объединенного подразделения плавсредств, оснащенного судами тылового обеспечения и вспомогательными десантными средствами, которое будет запущено к концу 2024 года как Морская транспортная группа для перевозки наземных войск.
Потребность в транспортировке также будет снижена за счет создания нового склада на Окинаве для увеличения количества заранее размещённых запасов вместе с совместным или совместным использованием военного склада боеприпасов Кадена США .
Кроме того, 15-я бригада — единственное тактическое соединение на Окинаве — будет преобразована в дивизию.
В-четвёртых, все дивизии и бригады, за исключением 15- й бригады, будут реструктурированы, чтобы стать более способными к развёртыванию и состоять из меньших по размеру самодостаточных укомплектованных полков. Эти подразделения скоро будут иметь свою собственную разведку, огонь, противовоздушную оборону и логистику, рассредоточенные на обширных территориях, чтобы выжить, сражаясь самостоятельно под угрозой дальних высокоточных ударов противника.
Кавати полагает, что потенциальные противники остро осознают ценность, Японии, рассматривая ее как укреплённый барьер, преграждающий выход к океану. Уступка любой части этой территории противникам поставила бы под угрозу все операции японских вооруженных сил, а также лишила бы союзные силы самого ценного преимущества вдоль первой цепи островов. В прошлом американцам не приходилось беспокоиться о контроле над этой территорией. Во время Корейской войны в 1950-х годах Япония выступала в качестве безопасной тыловой базы для сил ООН, действующих на Корейском полуострове. В то время ни у Китая, ни у Северной Кореи не было средств для нанесения ударов по этим районам. Это уже не так, поскольку «вся японская территория находится в пределах досягаемости всех дальнобойных ударных возможностей региональных противников».
Роль Сухопутных сил самообороны заключается в захвате и удержании ключевых территорий. Морские и воздушные силы используются более динамично, иногда маневрируя вперед для нанесения ударов, иногда отходя назад, чтобы свести к минимуму риски для платформ. Сообщается, что потенциальные противники и регулярно отрабатывают ударные операции по японским авиабазам и военно-морским базам. Будучи уязвимыми для начальных залпов ракетных ударов, морские и воздушные силы имеют все основания сохранять свою боевую мощь для решающих столкновений в более поздних фазах боя. Сложный архипелажный рельеф сам по себе предоставляет сухопутным войскам специальные средства для укрытия и маскировки и достаточное пространство для маневра, чтобы рассредоточиться и выжить.
Хотя это верно для любых наземных сил, действующих на первой цепи островов, Сухопутные силы самообороны имеют определенные преимущества благодаря беспрепятственному доступу к существующим гарнизонам, складам, логистическим объектам и другой инфраструктуре, разбросанной по всей стране. За последнее десятилетие созданы новые гарнизоны на островах Рюкю, к северу от Тайваня, а последний гарнизон на острове Исигаки должен быть в готовности в марте 2023 года. Все они могут поддерживать совместные и двусторонние операции в чрезвычайных ситуациях в Восточно-Китайском море.
Удержание морской местности будет не простой задачей. Усвоив болезненные уроки в последние дни войны на Тихом океане, японские военные остро осознают трудности и издержки защиты островов, когда они сталкиваются с превосходством противника в воздухе и на море. Сегодня все области — не только морские и воздушные области — оспариваются из-за технологических достижений в области обнаружения, дальности и летальности.
Пробелы во времени и расстоянии являются фундаментальными проблемами для военной мощи США, проецирующей мощь в западной части Тихого океана. По мнению Кавати, «объединенным силам США придется сражаться первыми, чтобы вступить в бой, в то время как Сухопутным силам самообороны придется сражаться, чтобы остаться в бою».
С учетом этих проблем перед подразделениями Сухопутных сил самообороны ставится задача действовать в ситуациях ниже порога конфликта и в кинетических операциях. Японские военные должны учиться у противников, которые развертывают ракеты наземного базирования для поддержки принудительного поведения своих морских правоохранительных органов.
Если сдерживание не удается и начинаются боевые действия, подразделения Сухопутных сил самообороны в этом районе действуют в качестве резервных сил, в пределах досягаемости вражеских ракет. Они могут оставаться на позициях даже без непосредственного присутствия родственных сил. «Подкрепленные дополнительными сухопутными силами, развернутыми из других мест, японские резервные силы прочно удерживают ключевую морскую местность, поддерживая передний край линии соприкосновения. Такие силы захватывают и сохраняют контроль над вражескими целями с помощью своих собственных датчиков, поддерживая совместное наблюдение и разведку, чтобы помочь японским объединенным силам наносить удары. По указанию они могут проводить операции по пресечению морских и воздушных операций с помощью своих средств дальнего удара и противовоздушной обороны вместе с другими имеющимися в то время совместными средствами. Сухопутные силы самообороны одновременно защищают базовые наземные силы по всей стране не только для себя, но и для родственных служб и войск США дислоцированных в Японии.
Среди ряда функций особенно остро стоит необходимость интеграции командования, управления, связи, компьютеров, разведки, наблюдения и рекогносцировки.
Японские и американские силы готовятся полностью интегрировать свою ситуационную осведомленность, обмениваясь данными. Им следует разработать архитектуру, обеспечивающую такую интеграцию, которая была бы совместима с их соответствующими политиками и правилами и поддерживалась надежными мерами информационной безопасности.
Кроме того, Силы самообороны Японии и вооруженные силы США должны быть готовы к созданию «двусторонних сетей уничтожения», поддерживаемых сетями с искусственным интеллектом, к которым можно было бы подключить все датчики и стрелки обеих сил, автоматически сопоставляя их в любой момент. скорость света. Учитывая относительную боевую мощь в этом районе против японских и американских вооруженных сил, а также отсутствие перспектив вновь добиться господства над своими противниками, они не должны жалеть никаких усилий, чтобы насильственно создать окна возможностей. Кавати пишет, что «обе армии должны увидеть ценность, например, в том, что противокорабельные ракеты Сухопутных сил самообороны Type-12 топят вражеские суда, обнаруженные F-35B Корпуса морской пехоты США, или гиперзвуковые ракеты армии США поражают цели, идентифицированные электронными средствами Сухопутных сил самообороны».
«На уровне обслуживания Сухопутные силы самообороны должны синхронизировать свои институциональные усилия с усилиями своих американских коллег, в частности, с армией и корпусом морской пехоты США. Армия США недавно сформулировала многодоменные операции в качестве своей доктрины. Соответственно, многоцелевая оперативная группа армии может быть использована в качестве ключевого компонента контактного уровня вдоль первой цепи островов. Корпус морской пехоты США, со своей стороны, протестировал концепции экспедиционных передовых базовых операций и резервных сил, преобразовав свою архитектуру на основе Force Design 2030. Уже сейчас 12 -й полк морской пехоты на Окинаве трансформируется в Морской прибрежный полк для проведения экспедиционных передовых базовых операций. И армия США, и Корпус морской пехоты изо всех сил пытались приспособиться к текущей оперативной обстановке. Если все эти подразделения выполняют аналогичные задачи с подразделениями Сухопутных сил самообороны вдоль первой цепи островов, их концепции и доктрины должны быть логически согласованы».
«Синхронизация идей должна включать в себя больше, чем случайное совместное наведение на цель в эпизодических тренировках и упражнениях: она должна углубляться на философский уровень, приводя к синхронизации теорий победы. Затем это даст информацию о лучших решениях относительно того, как разделить обязанности и поддерживать друг друга в различных ситуациях. Например, командные узлы Сухопутных сил самообороны и (передовые) подразделения сухопутных войск США могут лучше интегрировать свои циклы целеуказания, включить их настойчивую целевую деятельность по развитию в устойчивое состояние. Интеллектуальное предприятие также должно возглавлять и поддерживаться: совместные усилия по разработке техники, которая позволила бы добиться большей интеграции. В частности, это должно позволить японским и американским системам генерировать, управлять, обмениваться и использовать данные».
Япония заменит ударные и разведывательные вертолеты флотом беспилотников
Япония заявила, что откажется от своих «устаревших» ударных и наблюдательных вертолетов в пользу беспилотных систем, согласно своим планам наращивания обороны.
Согласно стратегии наращивания обороны Японии, опубликованной министерством обороны в январе 2023 года, они будут заменены беспилотными авиационными системами «атака/полезность», «миниатюрная атака» и «наблюдение».
Существующие вертолеты Сухопутных сил самообороны Японии будут вооружены для поддержания минимально необходимых возможностей. В настоящее время Япония эксплуатирует около 50 ударных вертолетов Bell AH-1 Cobra и 12 ударных вертолетов Boeing AH-64D Apache. Парк вертолетов наблюдения включает 37 вертолетов Kawasaki OH-1.
Первоначально страна планировала приобрести новый ударный вертолет для замены своих AH-1, но впоследствии это предложение было отменено.
Ликвидация ударных и наблюдательных вертолетов приведет к сокращению необходимого личного состава примерно на 1000 человек. Этот план появился на фоне усилий по реорганизации авиационного компонента сил, что включает в себя передачу авиационных средств региональным группам армий вместо нынешней структуры, которая прикрепляет авиационные эскадрильи на уровне дивизии и бригады.
Сухопутные силы самообороны Японии используют вертолеты Boeing CH-47 Chinook, Fuji UH-1 и Sikorsky UH-60. Япония представляет универсальный вертолет Subaru UH-2 для замены своих UH-1, и планирует закупить 77 вертолетов до 2027 года. UH-2 основан на конструкции Bell 412EPI.
В плане наращивания обороны также перечислены другие устаревшие системы, которые страна заменит, в том числе девять эсминцев классов «Асагири», «Хатакадзе» и «Абукума» и учебные корабли Морских сил самообороны Японии. Этот флот заменят двенадцать фрегатов класса «Могами» с меньшими требованиями к экипажу.
Военно-морские силы также будут стремиться сократить запланированное количество морских патрульных самолетов Kawasaki P-1 в пользу беспилотных средств морского наблюдения на большой территории.
Япония обрастает союзниками
Премьер-министр Японии Фумио Кисида и Президент Филиппин Фердинанд Маркос-младший 9 февраля 2023 года обсудили концепцию оборонного пакта, подписав соглашение, которое позволяет Японии развёртывать свои силы для гуманитарных миссий и реагирования на стихийные бедствия на Филиппинах.
За 10 дней до этого события Соединённые Штаты и Филиппины объявили, что силы США получат доступ ещё к четырем базам на островах. Ранее союзники договорились, что американские войска могут получить доступ к пяти филиппинским объектам в рамках Соглашения о расширенном оборонном сотрудничестве.
Сотрудничество в области обороны расширяется на фоне напряженности в отношениях с Пекином в Южно-Китайском море, где у Китая есть территориальные споры со многими его соседями, включая Филиппины.
Филиппинская береговая охрана заявила, что 6 февраля 2023 года китайское судно береговой охраны дважды ударило по филиппинскому судну береговой охраны в Южно-Китайском море «лазерным лучом военного уровня», временно ослепив членов экипажа.
Согласно заявлению, китайское судно опасно маневрировало, чтобы заблокировать патруль филиппинского патрульного корабля BRP Malapascua от приближения к оккупированной филиппинцами Второй отмели Томаса на островах Спратли.
Япония, оккупировавшая Филиппины во время Второй мировой войны, в последние годы отправила туда войска для участия в учениях с американскими и филиппинскими войсками.
По словам Джеффа Кингстона, профессора истории и азиатских исследований Японского кампуса Университета Темпл, Токио пообещал развивать инфраструктуру, чтобы помочь японским военным на Филиппинах.
«Обе страны видят растущую угрозу со стороны Китая на спорных территориях и в водах, и Филиппины стремятся модернизировать свой слабый военный потенциал, в то время как Япония стремится участвовать и формировать формирующуюся архитектуру региональной безопасности», — сказал Кингстон.
По словам Кингстона, комментарии Маркоса будут приветствоваться в Вашингтоне, где более тесное сотрудничество между его союзниками и партнерами по безопасности рассматривается как ключ к сдерживанию Китая.
По словам Джеймса Брауна, эксперта по международным делам из Университета Темпл, Япония, соглашения о взаимном доступе позволяют Токио взаимодействовать с партнерами по безопасности за пределами основного американо-японского альянса.
Япония уже объявила о таких соглашениях с Австралией и Великобританией.
По словам полковника морской пехоты в отставке Гранта Ньюшама, старшего научного сотрудника Японского форума стратегических исследований в Токио, в тайваньском кризисе поддержка Филиппинами США и Японии и предоставление военного доступа является огромным преимуществом.
Морское патрулирование США-Филиппины и США-Япония-Филиппины было бы хорошей идеей, сказал Ньюшем.
Комментарии Маркоса согласуются с траекторией политики безопасности в Маниле и Токио, по словам Брэда Глоссермана, заместителя директора и приглашенного профессора Центра стратегий нормотворчества в Университете Тама в Токио.
По материалам американских и японских англоязычных СМИ
Владимир Овчинский
https://zavtra.ru/blogs/militarizatciya_yaponii_pod_kontrolem_ssha
08.01.2023 Скрытый клинок японского менталитета.
|
|
Япония озадачивает мир. Она стала крупной мировой державой, но ведет себя совсем не так, как подобает державе такого ранга в глазах большей части остального мира, иногда даже кажется, что она вообще не желает принадлежать к мировому сообществу. Ищем объяснение устройства японской политико-корпоративной системы в истории эпохи Мэйдзи и проводим сложные параллели с современной Россией. В гостях у Дмитрия Перетолчина российский востоковед, сотрудник Центра японских исследований Института востоковедения РАН Александр Куланов.
https://vk.com/peretolchin_dmitry
17.12.2022 Япония наращивает претензии к России, Китаю и Северной Корее
Владимир Павленко, 17 декабря 2022, 17:08 — REGNUM На окраинах Евразии продолжает формироваться предвоенная обстановка. Как и в Европе, где Россия противостоит на Украине блоку НАТО, так и на Дальнем Востоке выстраиваются и укрепляются проамериканские альянсы, уточняются задачи сателлитов Вашингтона. Вышла в свет новая Стратегическая концепция Японии, во многом являющаяся аналогом подобной концепции НАТО, принятой в июне мадридским саммитом альянса. В качестве противников документ выбирает Россию, отношение к которой по сравнению с предыдущей стратегической концепцией 2013 года меняется от «партнерства» до вражды, а также Китай и КНДР, подлежащие пресловутому «сдерживанию».
Силы самообороны Японии Иван Шилов © ИА REGNUM
Концепция формально не отменяет «мирных» положений Конституции 1947 года, запрещающих Токио вести войну и иметь вооруженные силы, которые заменяются Силами самообороны (ССО). Однако фактически речь идет о двукратном, по стандартам НАТО, до 2%, увеличении военного бюджета, а также о вооружении ССО крылатыми ракетами «Томагавк» американского производства (ранее указывалось, что закуплено будет 800 единиц такого вооружения).
Москве в «вину» Токио ставит ведение СВО на Украине, укрепление стратегического партнерства с Китаем — больше всего японское руководство напрягается из-за совместных военно-морских и военно-воздушных маневров с Пекином, а также неуступчивости России по Курилам, которые в стратконцепции по-прежнему рассматриваются в качестве «оккупированных северных территорий». В документе это связывается со стратегической деятельностью российских ВМС в Охотском море.
Этот момент следует выделить особо, ибо он напрочь выбивает почву из-под спекуляций сторонников «мира с Японией» ценой сдачи Курил. Хорошо известно, что посредине архипелага имеется глубоководный фарватер, по которому российские ПЛА (атомные подводные лодки), дислоцированные вблизи Владивостока, выходят в мировой океан. В этом положении концепции видна «твердая» рука американского командования, которое гораздо сильнее озабочено боевыми возможностями российских ВМС, нежели экономическими интересами Токио в вопросах прибрежного рыболовства около Курил.
Вообще, это уже традиция, что руководящие японские документы пишутся американскими военными; так, кстати, было и с самой «мирной» конституцией, которую готовили в штабе американских ВМС под командованием принимавшего в сентябре 1945 года японскую капитуляцию адмирала Макартура. Безропотно следуя в американском фарватере, японские военные власти не стесняются уточнять, что они-де против любых «превентивных» мер против противника, пока он не напал на сами острова. Но в случае такого нападения, угрожающего существованию Японии, а также (внимание!) при «атаке на дружественную страну», коей в первую очередь являются США, превентивные действия возможны. На языке конкретики это означает, что при обмене ударами между, скажем, Россией и Китаем с одной стороны и США с другой, Япония превратится в часть американской военной машины и, растоптав мирные конституционные положения, «впряжется» за своего «большого брата», невзирая на то, оборонительными будут её действия или агрессивно-наступательными.
Как и в отношении России, непомерно растет объем претензий, предъявленных Японией Китаю и КНДР. Пекин в документе называется «самым большим стратегическим вызовом» — региональным и глобальным, но в конкретике авторы Стратегической концепции виляют, не выкладывая на стол всех аргументов. Вопросы у Токио, помимо альянса с Москвой, к активизации военной деятельности НОАК, что будто бы вредит японской безопасности. Как будто это не Токио нападал 90 лет назад на Китай, чиня невиданные зверства, а наоборот (авторская позиция заключается в том, что у Японии нет ни морального, ни законного права обвинять кого-то в агрессии после того, что «самураи восходящего солнца» сотворили в военные годы). Не обо всем в стратконцепции говорится открыто, кое-что умалчивается.
Так, в понятие «военной деятельности» Китая явно включается развертывание РСД — ракет средней дальности (от 500 до 5 тыс. км); недовольство Токио здесь, скорее всего, связано с опасениями ядерных ударов в случае конфликта по расположенным в Японии военным базам США, включая штаб 7-го флота ВМС США в Йокосуке. Самое «удивительное»: японские претензии к Китаю распространяются на его готовность в случае крайней необходимости силой вернуть «в родную гавань» мятежный Тайвань! Япония, отторгнувшая этот остров у ослабленного Китая, удерживавшая его колонией до 1945 года, поддерживающая все авантюристические действия Вашингтона по накачиванию местных сепаратистов вооружениями и боевой техникой, одобряющая политику «стратегической двусмысленности» США, которая заключается в наводнении Тайваня своими эмиссарами с целью троллинга Пекина и т.д. И вот эта самая Япония вдруг «озаботилась» перспективами принудительной интеграции острова в КНР, условием которой может быть только провозглашение Тайбэем «независимости» от материка? Что получается? США готовятся дать проигравшим выборы тайваньским марионеткам отмашку на такие действия, а Токио они бросают на «амбразуру» неизбежно возникающей при таком раскладе военной конфронтации?
То же и с КНДР. Пхеньян обвиняется в интенсивном развитии ракетно-ядерного щита и расширении перечня состоящих на вооружении стратегических сил и средств (перечисляются МБР — межконтинентальные баллистические ракеты «Хвасон-17», железнодорожные ракетные комплексы, ПЛА и т.д.). Особое недовольство Токио вызывает усиливающаяся частота северокорейских ракетных испытаний. В расчет не берутся ни ответный характер пусков на провокационные учения США и Южной Кореи, ни усиление новым президентом Юга агрессивной риторики в адрес Пхеньяна, ни наличие на полуострове 28-тысячного американского контингента. Всех этих упоминаний стратконцепция лишена, как полностью игнорирует она исторические аспекты, связанные с колониальным владычеством Токио над Корейским полуостровом, как и над Тайванем. Такое впечатление, что альянс с США позволяет японским властям сделать вид, что они «забыли» о бэкграунде своих отношений с соседями, которые занимаются укреплением своей обороноспособности в том числе и по причине глубоко укоренённых опасений реставрации японского фашиствующего милитаризма.
Что происходит и почему такие разительные отличия стратконцепций 2013-го и 2022 годов? Первое: понятен крах надежд возврата Курил через кулуарные договоренности с определенными силами в России. Как в марте заявил российский МИД, Москва прекращает «мирные» переговоры из-за позиции Японии в украинском вопросе, где Токио поддержал антироссийские санкции. Второе: усилия, предпринимаемые Вашингтоном в рамках объявленной Джо Байденом «политики альянсов». «Индо-Тихоокеанская» дуга нестабильности, которой Япония с подачи США стремится охватить побережье Евразии, доведя ее через проливы до Индии и перетащив на свою сторону Дели, это, называя вещи своими именами, проамериканская ось, нацеленная против России и Китая. Ну и, разумеется, против КНДР. Не Москва, Пекин и Пхеньян усиливают в регионе свою военную активность, а США, занявшись блоковым строительством и подтянув к нему в АТР даже Великобританию, меняют региональный баланс, пытаясь заполучить односторонние преимущества. Поскольку три евразийские столицы с этим не согласны и принимают ответные меры, США «свистают наверх» сателлитов, подключая их к своему противостоянию с евразийской «тройкой» и создавая из этого противостояния видимость его «широкой» международной поддержки.
И третье, самое основное. Помимо эрозии японской показной конституционной «миролюбивости», новая стратконцепция содержит и еще один, наиболее опасный, пожалуй, месседж. Все эти Quad, AUKUS и другие альянсы, по-разному тасующие колоду одних и тех же региональных игроков так, как это нужно Пентагону, лишь пролог к финальной части создания в регионе по-настоящему крупного военного блока, подобного НАТО, включающего США и Великобританию. Япония в этой системе потенциальной американской агрессии — такой же неотъемлемый элемент на «западном» фланге этого будущего альянса, как Украина — на «восточном» фланге НАТО. И коль скоро в Европе подобные процессы после мадридского саммита двинулись в сторону «забросов» на интеграцию в альянс Киева (недавняя статья Киссинджера в The Spectator), то и на Востоке следует ожидать тех же самых тенденций в отношении Японии, Южной Кореи и Тайваня. На это и настраивают Токио из Вашингтона, надиктовав японским властям их новую Стратегическую концепцию.
Павленко В.Б.:
https://regnum.ru/news/polit/3762022.html
29.05.2015 Загадка власти в Японии
Реферативное изложение книги: Карел ван Вольферен. Загадка власти в Японии: народ и политика в безгосударственной нации. Wolferen Karel Van. The Enigma of Japanese Power: People and Politics in a Stateless Nation. L.: Macmillan, 1989. 496 p.
В книге выявляется уникальность исторически сложившейся политической системы Японии, оказывающей решающее влияние на поведение ее граждан, на их отношение к государству, семье, религии и культуре. Показано, как под прикрытием демократических институтов власти действует самая жесткая система подавления личности, в которую вовлечены все общественные группы – от высших до маргинальных. Такая система, лишенная внутренней оппозиции, немало способствовала впечатляющему экономическому росту Японии в течение почти 40 лет, но в конечном счете поставила страну в парадоксальное положение: претендуя на руководящую роль в мировой экономике, Япония не может ее выполнять из-за неспособности интегрироваться в мировое сообщество.
Суть японской проблемы [1]
“Япония озадачивает мир. Она стала крупной мировой державой, но ведет себя совсем не так, как подобает державе такого ранга в глазах большей части остального мира; иногда даже кажется, что она вообще не желает принадлежать к мировому сообществу. В то же время внушительное экономическое присутствие Японии стало вызывать опасения как у западных стран, так и у некоторых ее азиатских соседей. Отношения между Японией, с одной стороны, и США и Европой – с другой, чрезвычайно осложнились. В конце 1980-х годов Запад начал сомневаться в Японии как ответственном партнере в политике и торговле. В Японии стало обычным делом для политиков и видных комментаторов заявлять, что их страна пала жертвой недоброжелательства широких международных кругов, и отвергать всякую критику как проявление враждебности к Японии” (с.1).
На протяжении десятилетий Западу советовали проявлять терпение в отношении Японии, ссылаясь на то, что японцы понимают необходимость корректировок и умножают свои усилия в сторону “интернационализации”. Эта цель постоянно провозглашалась в бесчисленных речах, газетных и журнальных статьях, что как будто подтверждало серьезность заявленных намерений. Однако обещанных перемен как не было, так и нет. Тем временем усиление критики и требований, первые ответные меры и другие формы давления со стороны обманувшихся в своих ожиданиях торговых партнеров, особенно США, изменили настроение японских официальных лиц и комментаторов. Их ответы становятся подчеркнуто резкими. Дружеские увещевания набраться терпения сменяются жесткими отповедями: США следует навести порядок в собственном доме, а странам Европы – преодолеть лень и признать, что их представление о себе как о передовых нациях – это болезнь (“advanced nation disease”), в которой невозможно усомниться. В ходе возникшей перепалки каждая из сторон заявляла о своей твердой решимости не допустить экономической войны, но к 1987 г. для многих как на Западе, так и в Японии стало очевидным, что эта война уже в полном разгаре.
“Загадка, которую задает Япония большой части мира, не начинается и не кончается экономическими конфликтами. Но они наиболее уловимы для глаза, так как в них вовлекаются, в сущности, все страны, с которыми имеет дело Япония” (с.1-2). Для большинства наблюдателей японская проблема, как стали всюду именовать эти конфликты, выражается в ежегодно рекордных показателях актива торгового баланса Японии: 44 млрд. долл. – в 1984 г., 56 млрд. – в 1985 г., 93 млрд. долл. – в 1986 г. Этот постоянный рост был приостановлен лишь в 1987 г., когда обменный курс иены почти удвоился, что привело к снижению излишка до 76 млрд. долл.
Но суть японской проблемы не сводится к нарушению баланса ее внешней торговли. Избыточный экспорт в сочетании с недоступностью японского рынка для иностранных товаров подрывает промышленность Запада. Термин “подрывная торговля” (adversarial trade) был введен Питером Драккером (Peter Drucker)[2], чтобы отличить японский метод от конкурентной торговли, при которой страна ввозит те же виды изделий, какие вывозит. ФРГ тоже имеет высокий актив торгового баланса, но она, в отличие от Японии, ведет конкурентную торговлю. Когда японские фирмы прибрали к рукам почти всю торговлю бытовой электроникой и полупроводниками, страны Запада начали опасаться, что они могут подвергнуться постепенной “деиндустриализации”. “Стоит японской промышленности приобрести необходимую технологию, как она тут же оказывается в состоянии соединенными усилиями победить в конкурентной борьбе и вытеснить с рынка любую фирму, создавшую и внедрившую в производство новый продукт” (с.2).
С явным опозданием западные наблюдатели вдруг обнаружили, что Япония добивается успехов вовсе не в той игре, которую предложил ей Запад, и что она вообще не принимает правил этой игры. При таких условиях “соревнование с Японией могло привести систему мировой торговли к тяжелым сбоям и, в конечном счете, к краху всего некоммунистического международного экономического порядка” (с.2).
Неясной оказалась сама цель, к которой стремится Япония. Легко понять, что японцы хотят заработать как можно больше денег, но непонятно, зачем они направляют свои усилия на завоевание все большей части внешнего рынка, если это не ведет ни к росту их благополучия, ни к культурным достижениям. Стоимость жизни по сравнению со средним доходом необычайно высока. Только 1/3 японских домов связана с канализационной сетью. “Пригородные поезда немыслимо переполнены. Дорожная система до нелепости не отвечает своему назначению. Эти и другие черты отсталой инфраструктуры повседневной жизни оставляют рядовых японских горожан за порогом тех удобств, которыми пользуются горожане в менее богатых европейских странах. Процветание торговли и промышленности не сопровождается сколько-нибудь заметным процветанием искусств, как это часто бывало в истории при крупных экономических подъемах. Вряд ли можно сказать, что из нынешней Японии исходит что-то существенное в нематериальной сфере жизни – в серьезной музыке, большой литературе или даже во впечатляющей архитектуре” (с.2-3).
“Вопрос о том, что же побуждает японский народ к нынешней гонке, стал, таким образом, одной из международных головоломок. Ради какой конечной цели они отказываются от жизненных удобств и рискуют навлечь на себя враждебность остального мира?” Обычно ссылаются на то, что японцы отдают предпочтение общественным интересам перед личными. Но неясно, в чем состоят эти общественные интересы и кто определяет их значимость. Обычно внешние наблюдатели сходятся на том, что “этот странный коммунализм – результат политических соглашений, сознательно внедренных в общество правящей элитой более 300 лет назад”, и что суть этих соглашений сводится к тому, что “всякий японец должен принимать как неизбежность, что его умственный и психологический рост ограничивается волей коллектива. А чтобы подсластить пилюлю, эту якобы коллективную волю преподносят как благожелательную, ненасильственную и целиком определяемую уникальной культурой”.
Но это объяснение не отвечает на вопрос, откуда исходит политическая сила. “Власть, которая систематически подавляет индивидуализм в Японии, не опирается на утвердившийся в центре жесткий режим. Япония столь же отличается от коллективистских коммунистических государств Восточной Европы и Азии, сколь и от рыночных государств Запада ” (с.3).
Непонимание на Западе механизмов взаимодействия народа и власти, обеспечивающих устойчивое существование “недиктаторского коллективизма” в Японии, чрезвычайно затрудняет урегулирование отношений с этой страной, необходимость в котором возрастает тем больше, чем сильнее становятся трения в экономических взаимоотношениях с ней. Среди расхожих ошибочных представлений о Японии ван Вольферен выделяет два главных, мешающих странам Запада блокировать японскую “игру не по правилам”. Это – вера в существование ответственного правительства и в то, что эта страна имеет свободную рыночную экономику. Руководители Запада продолжают питать иллюзию, что “Япония – суверенное государство, обладающее, как и всякое другое, центральными органами управления, которые в состоянии определить, что хорошо для их страны, и при этом наделены верховной ответственностью за принятие решений на национальном уровне”. Развеять эту иллюзию очень трудно, так как гораздо удобнее считать, что имеешь дело с правительством, которое, подобно другим, способно изменять политику государства с учетом международных реалий. Тем не менее, пока не будет признана неспособность японского правительства принимать ответственные решения, отношения с этой страной будут ухудшаться и впредь.
Система власти в Японии исторически сложилась так, что здесь нет социальной группы или слоя, стоящего над всеми остальными. Ныне наиболее влиятельные группы включают определенных министерских чиновников, некоторые политические клики и кучки бюрократов-бизнесменов. Есть еще много менее значимых групп, таких как сельскохозяйственные кооперативы, полиция, пресса и гангстеры. Все они – составные части Системы, которую, как подчеркивает автор, ни в коем случае нельзя отождествлять с государством (это различие подробно обосновывается в последующих главах). Упомянутые группы полуавтономны, и ни одна из них в полной мере не господствует над другими. “Каждая наделена дискреционной властью, подрывающей авторитет государства, и ни одна из них не представлена каким-либо центральным руководящим органом”. Важно отличать это положение от тех ситуаций, при которых правительства находятся под давлением групп с разными интересами или неспособны принять решение из-за межведомственных споров. “В данном случае речь идет не о лоббирующих группах, а о структурном феномене, не отраженном в понятийном аппарате нашей политологии. Существует, разумеется, иерархия или, вернее, комплекс взаимно перекрываемых иерархий. Но он не имеет вершины: это усеченная пирамида. Нет верховного института власти, обладающего полномочиями на принятие окончательных решений” (с.5) .
Если официальные руководители Японии проявляют неуступчивость во внешней политике или не выполняют данных обещаний, то это происходит потому, что радикальные перемены в проводимом курсе требуют изменений в тех или иных компонентах Системы, а это вне компетенции правительства. “Внутри страны правительство не имеет свободы маневра, чтобы учесть пожелания или требования извне. Такие уступки делаются всегда с явной неохотой и после бесплодных переговоров, когда разгневанные партнеры прибегают к принудительным мерам. Япония нуждается во внешнем мире для экспорта, чтобы поддерживать свою экономику; но многие японцы, занимающие государственные посты, предпочитают свою традиционную изоляцию, желая, чтобы внешний мир со всеми его политическими сложностями оставил их страну в покое” (с.6).
Другое заблуждение, определившее отношение Запада к Японии вскоре после войны, – это представление о ней как о стране с “капиталистической, свободнорыночной” экономикой. Пример Южной Кореи и Тайваня, во многом повторивших японский опыт (даже в отсутствие ее культурных и психологических особенностей) и ставших индустриальными державами явно не под действием свободных рыночных сил, позволяет по-новому взглянуть на японское “экономическое чудо”. Сила этих стран заключается в союзе бюрократии и промышленников. “Этот вариант оказался не замеченным традиционной политологией и экономической теорией. Красноречивое теоретическое возражение Фридриха фон Хаека против государственного вмешательства в экономику состоит в том, что разработчики планов в центре никогда не могут знать достаточно о чрезвычайно разветвленной социально-экономической жизни, чтобы принимать верные решения. Согласно этой теории планируемая из центра экономика никогда не может достигнуть процветания. Однако если это верно, то каким же образом удалось увеличить свое национальное богатство и экономическую мощь Японии, Южной Корее и Тайваню, правительства которых рассматривают промышленность и торговлю в значительной мере как свое собственное дело?” (с.6-7).
Особенность третьего пути, по которому шли все эти три страны, состоит прежде всего в том, что прямое вмешательство государства в экономику здесь никогда не противопоставлялось частному предпринимательству. При коммунистическом подходе такое предпринимательство приравнивается к первородному греху, при социалистическом (в европейских социально ориентированных государствах) – государственное регулирование сдерживает предпринимательство, а в названной группе стран государство поощряет частный сектор и проявляет к нему особое уважение. Бюрократы никогда не пытаются полностью подчинить себе неправительственные корпорации. Они направляют экономику, используя бизнесменов как поисковые группы. “Они узнают о том, что происходит вдали от центра, ведя постоянное наблюдение за опытом капиталистов, пытающихся найти новые пути для расширения своего бизнеса” (с.7). Эти чиновники совершают, несомненно, много ошибок, но потери с лихвой возмещаются соединением усилий, направленных на промышленное развитие. Экономика процветает, поскольку перспективным отраслям предоставляются налоговые льготы, поощряющие капиталовложения. Отрасли, которым придается стратегическое значение, становятся предметом особой опеки и оберегаются от иностранной конкуренции. Рыночная свобода рассматривается при этом не как главная задача государства, а всего лишь как одно из нескольких возможных средств для достижения наиважнейшей цели – постоянного промышленного роста.
Япония первой встала на этот путь, еще в период Мэйдзи передав государственные предприятия в частные руки (когда правительственные корпорации оказались на грани краха). В дальнейшем она отрабатывала новую модель в Манчжурии, где в 1930-1945 гг. проводила форсированную индустриализацию. В своем послевоенном виде такая модель имеет четко выраженный структурно-протекционистский характер. “Она должна оставаться таковой, если хочет продолжать пользоваться своими доказанными преимуществами. Но остается вопрос, будет ли по-прежнему плодотворным партнерство между бюрократией и бизнесом, когда промышленность насытит внутренний рынок, а внешние рынки станут негостеприимными” (с.7). Другой вопрос касается всего мирового сообщества: сможет ли устоять международная свободная торговля как система, если и впредь она будет подвергаться массированному демпинговому нажиму таких мощных государств, как Япония?
Вопрос о сущности японской политико-экономической системы и о ее принадлежности к “клубу свободнорыночных капиталистических стран” продолжает вызывать много споров. Среди важнейших причин разногласий – использование западными наблюдателями своих понятий и представлений, в которые никак не вписываются японская реальность, традиционное японское восприятие мира, исключающее представление об объективной истине (а следовательно, и о необходимости ее логической проверки) и предполагающее конструирование виртуальной реальности, а также, не в последнюю очередь, мощные финансовые вливания японского правительства в западное японоведение.
Одним из примеров терминологических трудностей служит понятие взаимопонимания, которому японские политики и комментаторы придают особый смысл. “О крайней необходимости взаимопонимания говорят часто и с большим чувством. Но “вакатте кудасаи” означает “пожалуйста, поймите” в смысле “пожалуйста, примите мое объяснение, независимо от того, насколько оно обосновано”. “Понимание” в этом японском контексте – синоним согласия. Истинное “понимание” людей или вещей означает принимать их такими, какие они есть, пока вы недостаточно сильны, чтобы изменить их. Если за вами сила, то другая сторона проявит “понимание” – настолько, чтобы удовлетворить ваши желания. Таким образом, на практике “взаимопонимание” означает, что иностранцы должны принять тот образ Японии, какой рисуют для них ее представители. На тех же иностранцев, которые продолжают возражать против японских методов торговли, несмотря на многочисленные объяснения японцев, смотрят как на людей, проявляющих полную неспособность к пониманию” (с.10-11).
Важную роль в закреплении положительного образа Японии и ее системы играют иностранцы, особенно представители западной академической науки. Ни одна страна в мире не может сравниться с Японией по тем расходам, какие она официально несет на лоббирование в Вашингтоне. Японское правительство и корпорации нанимают лучших юристов и бывших членов президентской администрации, чтобы отстаивать свою позицию. Значительная часть академических исследований, проводимых западными учеными-японоведами, финансируется японскими учреждениями. “Представление о том, что ученые и комментаторы могут сохранять объективность, поскольку их исследования оплачиваются без каких-либо условий, – это по большей части иллюзия, когда деньги приходят из Японии”. Бизнесмены и ученые, критически относящиеся к Японии, знают, с какими трудностями они встретятся, приехав в эту страну, если открыто будут выражать свое мнение. Перед ними попросту закроются многие двери. “Сочетание таких факторов, как финансирование и потребность в доступе, наряду с политической невинностью и сделало многих японистов, имеющих разные ученые степени, невольными апологетами Японии. Об этом постоянно свидетельствуют их публичные выступления и комментарии. Защита Японии стала способом зарабатывать на жизнь для многих настоящих и мнимых специалистов, которые разглагольствуют на широко освещаемых в печати семинарах, в дискуссиях, проводимых группами специально подобранных людей, и на конференциях, организуемых для улучшения “взаимопонимания”. Большинство представителей крупных иностранных корпораций в Японии, а также иностранные консультанты были вынуждены стать частью Японской Системы, чтобы функционировать в ней. Они не могут рисковать отлучением от нее, публично выступая с критическим анализом, а потому являются ненадежными информаторами” (с.13).
Японскую политику обычно представляют (с подачи самих японцев) как продукт специфической культуры, диктующей ей свои требования и нормы. Приоритетная роль этой культуры, не подвергаемая сомнению, отодвигает на задний план влияние политических решений, принимавшихся правящими кругами страны на тех или иных этапах ее исторического развития. А между тем если уж говорить об исторической специфике Японии, то она как раз в том и состоит, что здесь, как ни в какой другой стране мира, политический фактор сыграл решающую роль в формировании особой японской культуры. В любой европейской стране можно найти массу причин для объяснения особенностей ее культуры, экономики или общественной жизни. То же самое относится, например, к Индии. “А где искать корни того, что наиболее существенно в китайской культуре? В государстве или в философии, которая дала его обоснование? Такие вопросы о “яйце и курице” менее применимы к Японии. При взгляде на ее историю становится ясно, что политические решения были главным фактором, определившим развитие японской культуры. Относительная изоляция Японии означала, что правящая элита в своем стремлении укреплять власть могла легко ограничивать проникновение и влияние иностранной культуры. Правители страны могли также проявлять разборчивость в том, что предлагал остальной мир, тщательно отбирая те приемы и подходы, которые наилучшим образом укрепляли их собственные позиции. Такой относительно широкий контроль над культурой означал почти абсолютный контроль над подрывными мыслями” (с.18).
Общеизвестно, что китайские идеи и методы оказали на японскую официальную культуру самое большое влияние по сравнению с другими. Если не говорить о китайской системе письма, стилях и приемах живописи, эти культурные заимствования служили в первую очередь политическим целям. В VI в. японские правители приняли буддизм, объясняя это политическими мотивами. Вскоре по тем же причинам была введена китайская система государственного управления. Затем дипломатические каналы связи с Китаем были закрыты и сознательно не восстанавливались многими поколениями японских правителей вплоть до 1401 г., когда сёгун Асикага Иосимицу установил торговые отношения с минским двором. Несмотря на то что это принесло Иосимицу огромные доходы и многочисленные предметы роскоши, его преемники вновь прервали торговлю с Китаем. В периоды, когда двор и сёгун не поддерживали официальных отношений с Китаем, южные провинции Японии продолжали торговать с ним, благодаря чему культурная изоляция была не полной, но она была достаточной, чтобы оградить от внешнего влияния культуру японской элиты.
С середины XVI в. доступ в Японию получили португальцы, которые привнесли сюда огнестрельное оружие, познания в области медицины и астрономии, часы и свою религию. Однако незадолго до конца столетия им было отказано в гостеприимстве: “Cёгун начал опасаться их как политической пятой колонны, осознав угрозу, создаваемую Господом в заоблачной выси, на которого могли переключить свое чувство преданности его чиновники. Результатом его политической проницательности стала почти полная изоляция, сохранявшаяся до середины X1X в.” (с.19). Новые правители, пришедшие с Реставрацией Мэйдзи в 1868 г., стали поощрять практически любые заимствования, которые считали полезными для новой Японии официальные миссии, направленные в США и Европу. Когда же вслед за этим неизбежно последовало распространение подрывных идей, они увеличили строгости в контроле над мыслями и начали пропагандировать “древнюю традицию”, которую сами же и изготовили из обрывков и кусков прежней политической идеологии, прославляя императора как главу японского “семейного государства”.
До 1945 г. в Японии существовали специальные полицейские силы, задачей которых было искоренение “опасных мыслей”. Офицеры этой полиции после войны стали министрами просвещения, юстиции, труда, внутренних дел и социального обеспечения. В основе сохраняющегося японского национализма и поныне лежат идеи мифов, созданных олигархией Мэйдзи.
“Четырнадцать веков назад японские правители сумели тщательно перебрать все, что мог им предложить Китай, и ограничить внешние культурные влияния почти исключительно такими институтами и верованиями, которые устраивали их. Во второй половине X1X в. они добились такого же успеха в отношении западных влияний. К этому времени, после длившегося веками гражданского противостояния, правители подавили местные буддистские секты, грозившие перевести религиозное соперничество в область политики, и избирательно поощряли или подавляли различные социальные, экономические и культурные тенденции в зависимости от их значения для удержания собственной власти. Правителям удавалось даже повернуть вспять технический прогресс, как это произошло с завезенным португальцами огнестрельным оружием, которое было ими запрещено и забыто. Они сделали это из опасения, что простолюдины, приобретя навыки владения таким оружием, могут обратить его против властей: стрелять из мушкета или ружья куда проще, чем владеть мечом, а тех, кто владеет мечом, легче не подпускать к стенам замка, чем обладателей ружей и пушек”.
На протяжении большого исторического периода рационалистические соображения не могли оказывать какое-либо влияние на власть политической элиты в Японии, так как понятие всеобщей или трансцендентальной истины никогда не допускалось в японскую идеологию. “Правители смогли навязать свой контроль даже в этом; в самом деле, их власть никогда не ограничивалась каким-либо законом. Поэтому не будет преувеличением сказать, что политические меры оказали решающее влияние на определение границ японской религиозной жизни и мысли” (с.19). Японские представления о справедливости и месте закона в жизни общества, сформированные властвующей элитой, сводятся к понятию целесообразности и потому никак не влияют на позицию и поведение властей. То, что считается типичным для японского общества и его культуры, – групповая жизнь, верность своей компании и стремление к согласию, отсутствие индивидуализма, почти полное отсутствие судебных тяжб – возникло в результате политических решений и поддерживается в политических целях.
Приоритет политики явно прослеживается и в стратегии японского бизнеса за рубежом в послевоенный период. Хорошо известно, что для завоевания внешних рынков японские корпорации готовы даже отказываться от нормальной прибыли или действовать в ущерб своим прямым экономическим интересам, т.е. руководствуются, как и при военном овладении территорией, прежде всего политическими мотивами. И в этом нет ничего удивительного, учитывая усилившееся после войны сращивание бизнеса с государственной бюрократией, усиление бюрократического контроля и протекционизма, замену предпринимателей администраторами, имеющими дружеские связи в министерствах. Они покупают на Западе финансовые институты, вкладывают огромные средства не внутри страны, которая и так находится под их контролем, а за рубежом, где все еще имеется возможность расширить свой рынок и потеснить западных конкурентов.
Успехи, которых добилась Япония в своей экспансии, создают, тем не менее, острую проблему для нее самой, поскольку методы, к которым она прибегает, используя свою государственную машину, приводят к конфликтам с другими странами и к изоляции от них. Внутри Японии господствует атмосфера конформизма, подавляющая индивидуальность, в чем автор убедился на собственном опыте 25-летнего пребывания в этой стране. “В системе школьного образования и на работе с японцами обращаются так, как садовник с живой изгородью: регулярная стрижка отсекает все заметные проявления индивидуальности. Совершенно очевидно, что безжалостное отношение политической системы к личности должно тяжело сказываться на психологическом развитии граждан”.
“Я полагаю, – продолжает ван Вольферен, – что все 120 млн. японцев являются личностями. Не все они готовы отстаивать свою индивидуальность: большинство, сформированное такой системой, не хочет этого. Но я встречал очень много людей, желающих, чтобы в них видели особую личность, а не безликого члена группы. Эти самостоятельно мыслящие люди находятся в угнетенном состоянии духа. Во многих случаях они погружаются в собственный внутренний мир. Японская культура – это своего рода гавань, укрывающая от внешнего мира обширный архипелаг таких разобщенных и не нанесенных на карту личных миров. Японцы с выраженной индивидуальностью обычно аполитичны, потому что иначе они бы постоянно обжигались, выражая собственный взгляд на политику властей. Но они все равно японцы, несмотря на свое неприятие конформизма” (с.24). Депрессивное состояние, вызываемое у мыслящих японцев существующей социально-культурной средой, – это, таким образом, и симптом нездорового состояния японской культуры, и самостоятельная проблема, влияющая на перспективы развития страны и ее взаимоотношения с остальным миром.
Неуловимое государство
На первый взгляд, современная Япония вполне отвечает критериям гражданского общества. В ней существуют законы и законодательные органы, парламент, политические партии, профсоюзы, премьер-министр, объединения по интересам и акционеры. “Однако премьер-министра не рассматривают как лидера; профсоюзы устраивают забастовки в обеденные перерывы; законодательная власть на самом деле не выполняет этой функции; акционеры никогда не требуют дивидендов; общества потребителей выступают за протекционизм; законы принимаются только в том случае, если они не противоречат интересам властвующей элиты, а правящая Либерально-демократическая партия (ЛДП) – это на самом деле никакая не партия и вовсе не правящая” (с.25). Терминологическую путаницу вносят сами японские журналисты и ученые, которые в силу воспитания не имеют склонности обнаруживать противоречия и несоответствия в понятиях и суждениях. Они не ставят под сомнение те ярлыки, которыми обозначаются различные институты, каково бы ни было их подлинное содержание. Чтобы разобраться в японской структуре власти, нужно для начала заново переписать весь политический словарь.
Одно из ключевых понятий в этом словаре – государство. Оно предполагает наличие верховного органа власти или правителя, принимающего окончательные решения. По японской конституции это двухпалатный парламент, но он не выполняет такой функции. Так бывает и в других странах, но в Японии, в отличие них, невозможно найти альтернативное учреждение, лицо или группу лиц, которым фактически принадлежит верховная власть. Отпадает и предположение, что государством руководят бюрократия и представители крупного капитала: они не обладают необходимой полнотой власти. “Разобраться в реальном механизме любого государства бывает нелегко, но в Японии это неразрешимая головоломка. Кто кому подчиняется, где центр ответственности, как конкретно принимаются решения – над этими вопросами можно биться до умопомрачения, не получая ответа” (с.26).
Монархическая власть в Японии всегда была чисто номинальной, по крайней мере начиная с ІII в. н. э. (что было отмечено тогдашними китайскими летописцами) и до наших дней. “Бывали слабые короли и в других странах, до того как становление конституционных монархий изменило характер царствования. Но в Японии безвластным был не монарх, а сам институт монархии” (с.27-28). На протяжении столетий власть над страной переходила от одних влиятельных семей к другим, представители которых выступали в роли советников сначала монарха, а затем сёгунов. Никто из реальных властителей никогда не пытался захватить трон, хотя они имели перед собой пример Китая, где предводители успешных восстаний всегда создавали новые династии. Система делегированной власти не приносила славы, так как глава клана, добившегося власти, оставался в тени, но она имела очевидное преимущество для сохранения господствующих позиций. Семья Фудзивара, установившая в X в. такую форму руководства, не была заинтересована в разрушении сложившейся системы, которая обеспечивала ее на протяжении поколений всеми привилегиями верховного правителя, кроме титула. “Если источник реальной власти неясен, то неясно также, как с ним бороться” (с.28).
Еще одна фикция, связанная с институтами государственной власти, – свободное волеизъявление народа, определяющее состав законодательного органа. Отсутствие свободы выбора проявляется хотя бы в том, что на протяжении всего послевоенного периода у власти пребывала лишь одна партия – ЛДП, и по этому признаку японскую систему можно было бы назвать однопартийной. Но и такое определение неверно, так как ЛДП фактически не является партией. Это в первую очередь и главным образом машина для сбора голосов избирателей. Деятели ЛДП обеспечивают себе большинство в парламенте не политическими лозунгами и программой действий в национальном масштабе, а с помощью махинаций и подчеркивая свои связи с правительственными кругами, от которых зависит значительная часть поступлений в местные бюджеты. Наибольшую зависимость от финансовой поддержки центра, представляемого высшей бюрократией, чувствуют жители сельских районов, и именно их голосами в первую очередь манипулирует ЛДП. Наряду с подкупом избирателей особую роль в фальсификации выборов играет нарезка избирательных округов, благодаря которой число мандатов от сельских округов оказывается непропорционально большим по сравнению с численностью их населения: голос одного сельского жителя весит столько же, сколько голоса трех горожан, и потому особой заботой ЛДП на выборах является обеспечение явки к избирательным урнам как можно большего числа сельских жителей. “Как указывал в 1960 г. один из наиболее известных политологов Японии, когда ЛДП завоевывает вдвое больше голосов, чем Социалистическая партия Японии (СПЯ), это не значит, что ее идеи, касающиеся политики благосостояния, оцениваются вдвое выше. Это означает только то, что ее деньги вдвое более весомы, чем одни лишь мнения СПЯ” (с.30).
Фальсификации системы способствуют “оппозиционные” партии, которые вполне довольствуются своим местом вне системы реального управления. СПЯ, вторая по величине партия, легко позволяет ЛДП представлять себя в качестве единственной партии, способной управлять страной. “Ее пропаганда невооруженного нейтралитета и давнишняя антиамериканская позиция как будто специально рассчитаны на то, чтобы оттолкнуть рядового избирателя” (там же). Коммунистическая партия Японии (КПЯ) отталкивает самим своим названием, напоминающим о ее прошлой роли ставленницы Москвы, а небольшая Социал-демократическая партия (СДП) и партия Комейто готовы были бы участвовать в управлении страной, но только в коалиции с ЛДП. Эти партии никогда не пользовались возможностью вступить в коалицию с СПЯ, чтобы создать правительство без участия ЛДП.
Постоянная политическая “оппозиция” в Японии непохожа на оппозицию в западных парламентских демократиях. Она может создавать помехи для принятия законов, которые напоминают свободомыслящим японцам о довоенных методах и ограничениях. Она может приводить в замешательство ЛДП в одной из постоянных комиссий парламента, устраивая обструкции, привлекающие внимание газет. Но она не вступает в схватки с ЛДП при обсуждении важных политических вопросов.
Наличие “оппозиции” в парламенте позволяет ЛДП избежать обвинений в том, что она проводит законы диктаторскими методами. Обструкции, устраиваемые в парламенте, служат впечатляющей демонстрацией символического гнева. Партии меньшинства прибегают к ним в знак протеста против “своеволия” ЛДП, или чтобы привлечь внимание к “политической этике” (вежливый намек на коррупцию среди членов ЛДП), или, от случая к случаю, чтобы показать свое несогласие с национальным бюджетом. В случае бойкота, который парализует работу парламента иногда на две – три недели, ЛДП обычно соглашается на символические уступки по мелким вопросам, практически не оказывающие влияния на проводимую политику. “Коротко говоря, японская парламентская оппозиция подобна хору в классической греческой трагедии. Ее однообразные комментарии о состоянии нации и сетования на грехи ЛДП ритуальны и безвредны” (с.31).
Обычно ЛДП называют правящей партией, но это еще одна терминологическая ошибка. ЛДП очень мало участвует в разработке законов. В некоторых случаях ее влиятельные группы выступают с политическими инициативами, но в основном эта сторона их деятельности имеет второстепенное значение. Границы влияния этой партии лучше всего видны на примере тех политических решений, которые ей не удается принять. Это касается, в частности, необходимости смягчить напряженность в отношениях с другими странами или улучшить внутреннюю инфраструктуру. Некоторые лица или группы внутри этой партии косвенным образом осуществляют власть, но не такую, которую обычно относят к управлению государством. “Все, что отличает парламентариев ЛДП от других японцев, – это личные привилегии и способность передавать государственным чиновникам просьбы о покровительстве от своих лоббирующих сторонников” (с.31).
Казалось бы, при таких условиях особо большой властью должен обладать премьер-министр, который имеет дело со слабым парламентом и к тому же, согласно принятому порядку, занимает пост председателя ЛДП. Однако на деле от премьера мало что зависит. Все, что он может сделать сам, – это роспуск нижней палаты парламента. Если бы он попытался сделать что-то существенно большее, его соперники в ЛДП, объединившись с “оппозиционными” партиями, почти наверняка свалили бы его.
По конституции исполнительная власть возложена на кабинет, но министры кабинета в большинстве своем не руководят теми подразделениями, во главе которых они стоят. Почти ежегодные перестановки в кабинете не дают им времени огромными аккумулированными и дотационными финансовыми ресурсами. разобраться в деталях, чтобы взять под контроль работу чиновников своих ведомств. Если член кабинета пытается воспользоваться теми полномочиями, которыми формально наделен, он почти во всех случаях наталкивается на непреодолимый чиновничий саботаж. Заседания кабинета, за крайне редкими исключениями, представляют собой всего лишь церемониальное мероприятие, продолжающееся от 10 до 15 минут и проводимое с единственной целью утвердить проект решения, согласованный накануне вице-министрами (высшими чиновниками в каждом министерстве) на их собственном совместном заседании. В отличие от того, что принято в европейских странах, кабинет не обсуждает никаких новых мероприятий, о которых не осведомлены чиновники, или мероприятий, не проработанных чиновниками во всех деталях.
Можно ли в таком случае сказать, что власть в японском государстве принадлежит бюрократии? Очень многие наблюдатели поддались искушению сделать именно такой вывод. И в самом деле, в повседневных делах по управлению Японией группы чиновников, особенно из министерств финансов, международной торговли и промышленности, строительства, почты и телекоммуникаций, обладают гораздо большей властью, чем та, которой они формально наделены. “Они сдерживают, контролируют и обеспечивают стимулы для экономики. Они создают почти все законы, что уже нечто как показатель власти. Эти законы почти всегда проштамповываются парламентом, и затем бюрократы используют их, как правило, в качестве средства для достижения собственных целей. Более того, их неформальные полномочия позволяют им осуществлять даже еще больший контроль над теми сферами общественной жизни, за которые они несут ответственность... Таким образом, можно было бы разгадать тайну власти в Японии, определив эту страну как авторитарное бюрократическое государство. Однако стоит лишь попытаться точно указать, кто же из бюрократов фактически находится у власти, как вы снова оказываетесь в дебрях” (с.33). Собираясь для согласования проектов постановлений кабинета, вице-министры не идут на уступки друг другу, если представляемые ими министерства имеют возражения. Обсуждение вопросов, по которым сталкиваются разные мнения, всегда заводит в тупик, так как нет способа преодоления разногласий между министерствами.
Острое соперничество внутри чиновничества с давних пор мешает ему добиться ведущей роли в определении политики Японии. Взаимная ревность и отсутствие четкого разграничения полномочий между министерствами и ведомствами, часто приводящие к громким скандалам, мешают выработке столь нужной единой национальной политики. “Но даже независимо от внутреннего соперничества, юрисдикция бюрократии явно урезана, хотя никто не может точно указать ее границы” (с.35-36).
Остается лишь одна важная группа, отождествляемая с государственной властью и привлекающая особое внимание тех исследователей японской политики, которые придерживаются версии закулисного сговора. Это зайкаи, широкий круг функционеров бизнеса, а особенно те, кто представляет могущественные корпорации. Поскольку Японию знают в окружающем мире главным образом по изделиям ее промышленности и по тому влиянию, которое их экспорт оказывает на экономику других стран, у иностранцев возникает впечатление, что именно капитаны японской индустрии оказывают решающее влияние на принятие политических решений. При таком подходе естественно предположить, что ЛДП и чиновники выступают как доверенные лица зайкаи. Однако это не так. “Верно, что японские корпорации действуют в чрезвычайно благоприятной политической среде, но лишь постольку, поскольку промышленная экспансия остается целью национального развития в глазах чиновников экономических ведомств и ЛДП, и многие из применяемых методов рассматриваются как сами собой разумеющиеся. Но это не превращает президентов и председателей промышленных корпораций в тайных правителей Японии” (с.34).
Считается, что крупнейшие федерации бизнеса, особенно Кэйданрэн, обладают исключительным могуществом. Они действительно очень влиятельны, но эти объединения были созданы не предпринимателями, а представителями чиновничьего аппарата, и одна из главных причин успешного партнерства между бюрократией и людьми бизнеса заключается в том, что и в период формирования таких организаций, и много позже ими руководили чиновники, отвечавшие за мобилизацию экономических ресурсов во время войны, и обюрократившиеся руководители картелей военной поры. В нынешнем мире японского бизнеса, еще более бюрократизированного, чем когда-либо прежде, руководители крупнейших корпораций и их объединений остаются очень влиятельными людьми. “Они повышают репутацию своих фирм, разглагольствуя с важным видом о том, что желательно для общества, и занимаясь банальными рассуждениями о задачах и будущей роли Японии в мире. Но они не способны направить Японию к новым приоритетам, более согласующимся с этими задачами и с этой международной ролью” (с.35).
Конечно, различные группы бизнесменов и отдельные крупные корпорации занимаются систематическим подкупом членов ЛДП в парламенте, добиваясь привилегий и влияния на прохождение законов. Но это не дает возможности существенно влиять на политику в целом, тем более что неформальный бюрократический контроль над бизнесом простирается очень далеко. Даже в чисто экономической сфере зайкаи очень зависим от министерств, поскольку он нуждается в защите своих предприятий от иностранной конкуренции на внутреннем рынке, а также в руководстве и координации при освоении новых видов производства.
Таким образом, каждая из трех групп (правительство, бюрократия, зайкаи) “может иногда проявлять удивительную силу, а временами – неожиданную слабость. Невозможно создать стройное уравнение, точно указывающее, как они соотносятся друг с другом в дележе власти. Существенно то, что ни одну из них нельзя воспринимать как вершину иерархии власти в Японии” (там же).
Но какое же место в таком случае занимает японское государство? Не идет ли речь о его угасании? На самом деле вопрос должен быть поставлен иначе: нуждаются ли японцы в государстве? По крайней мере сама японская политическая элита на протяжении веков не видела необходимости в государственной власти, хотя так было не всегда. В середине VII в. правители Ямато, навязывая свою власть вождям других кланов, пытались создать централизованное государство по китайскому образцу. Но это “государство” просуществовало недолго. Губернаторы провинций, присланные из столицы, через некоторое время стали оставаться на своих постах пожизненно и передавать власть по наследству. После разрыва связей с Китаем японские властители перестали ощущать потребность в государстве. Даже семья Фудзивара, добившаяся большой власти в более позднее время, никогда не держала под своим контролем всю страну.
Самая большая возможность для создания государства, оказавшаяся упущенной, представилась после решающей Секигахарской битвы в 1600 г., положившей конец гражданской войне, которая продолжалась с перерывами около 300 лет. Заручившись лояльностью всех уцелевших военачальников, участвовавших в сражениях, Токугава Иэясу стал сёгуном, и начался длительный период относительного мира, названный его именем. Но этот мир не был результатом достижения политического единства. Наоборот, политическое единство было принесено в жертву миру. И сёгуны, и вассалы были озабочены сохранением того, чем они владели, для своих наследников. Идея централизованного государства, подразумевающая ограничение власти вассалов, создавала угрозу новой вспышки междоусобиц и гражданской войны.
Сёгунат Токугавы контролировал лишь около 1/4 японской территории, опираясь на вассалов, находившихся в разных формах зависимости от него (включая родственные связи), и стараясь воспрепятствовать сплочению потенциально опасных автономных и полуавтономных властителей, именуемых тозама (“внешние вассалы”), которых насчитывалось около 80. Некоторые из наиболее крупных владений тозама были фактически независимыми государствами, если не считать ограничений в их отношениях с другими вассалами сёгуна. В конечном счете нескольким из них удалось вступить в коалицию и свергнуть Токугаву, но к этому времени Япония уже превратилась в очень сложное политическое образование, не являющееся государством с институтом центральной власти. Задача создания государства не была актуальной для японцев, которые, в отличие от китайцев, на протяжении столетий не опасались вторжений чужеземцев: за всю историю Японии отмечены лишь две попытки вторжения, предпринятые монголами в 1274 и 1281 гг.
Длительная изоляция Японии от внешнего мира, столь сильно повлиявшая на ее политическую систему, была нарушена во второй половине XIX в. В 1853-1854 гг. США, пользуясь неспособностью сёгуна оказать военное сопротивление, заставили его путем ультиматума вступить с ними в торговые и дипломатические отношения. В дальнейшем такого же признания в качестве торговых и политических партнеров добились Великобритания, Россия и Нидерланды, и это знаменовало конец японской политики самоизоляции. “Наконец-то Японию заставили столкнуться с беспокойным сообществом мировых держав, а тем самым и с необходимостью проведения внешней политики” (с. 37).
Олигархия Мэйдзи, вставшая у власти в 1868 г. (прежде всего вследствие унизительного краха политики самоизоляции страны), была одержима идеей создать сильное государство. В течение трех лет после свержения сёгуната Токугавы она упразднила феодальные владения, объяснив это тем, что, как говорилось в имперском указе, “для поддержания равенства в отношениях с иностранными государствами слова должны иметь на деле тот смысл, который они обозначают, и правительство страны должно стать единственным носителем власти”. Важность указа определялась тем, что некоторые из наиболее влиятельных феодалов сами устанавливали отношения с иностранными державами и даже объявляли войны по собственному усмотрению.
Первые попытки создать государство выглядели чрезвычайно успешными, что наглядно продемонстрировала русско-японская война. Но система централизованного правления оказалась недостаточно устойчивой, чтобы пережить своих создателей. Уже следующее поколение лидеров оказалось неспособным вырабатывать единую линию поведения. Руководители таких важнейших ведомств, как “наймусё”[3], армия, военно-морской флот, министерство иностранных дел, министерство финансов, Тайный совет и др., отстаивали не столько интересы государства, которое они, казалось бы, должны были представлять, сколько интересы собственных ведомств и не могли достигнуть согласия между собой. Зачастую они даже не разговаривали друг с другом. “Сегодня всякий, кто крепок задним умом, может обнаружить, что реформаторы Мэйдзи при всех своих достижениях виноваты в создании проблемы руководства, которая не решена в Японии до сих пор. При внимательном взгляде складывается впечатление, что государство, которое они создали, чуть ли не специально было задумано так, чтобы не пережить своих создателей. Чтобы поддерживать его как единое целое, требовались их постоянные личные усилия, так как выработанные ими правила не уточняли, кто за что должен отвечать. Олигархическое правление с самого начала подразумевало лишь временное устройство, на смену которому должна была прийти хорошо скоординированная система, сочетающая японские и европейские институты. Но вполне объяснимая боязнь ослабления собственной власти побудила политических архитекторов современной Японии пренебречь вопросом политической подотчетности, необходимой для такой координации” (с.38).
С течением времени различные органы государства, путая узковедомственные интересы с национальными, стали проявлять чувство автономии наподобие той, которой обладали упраздненные феоды периода Токугавы. В первые два десятилетия XX в. первоначальные олигархи еще оставались цементирующей силой в качестве genro, “старших государственных мужей”, но к тому времени, когда они сошли со сцены, японские руководители, каждый из которых ссылался на полномочия от императора, “энергично тянули страну в разных направлениях”.
В 30-х годах власть стала постепенно переходить к военным. Но даже когда это произошло, никто не знал, кто же стоял во главе всех вооруженных сил. Командующие армией и флотом формально подчинялись императору, а между собой даже не советовались. В самой армии и флоте, не имевших между собой никаких контактов, происходили внутренние раздоры. Распад центральной политической власти, начавшийся в первые годы ХХ в. и завершившийся в 30-х годах полной утратой чьей-либо персональной ответственности за страну, позволил фанатичной части среднего офицерского звена “захватить” нацию. В сентябре 1931 г. подразделения Квантунской армии напали на китайский гарнизон в Мукдене, начав тем самым завоевание Манчжурии. Правительство в Токио никак не прореагировало на этот акт грубого неповиновения, и армия поняла, что она вполне может действовать как ей заблагорассудится. В результате она по собственной инициативе образовала марионеточное государство Манчжоуго. “Акции устрашения, к которым затем обратились фанатичные офицеры, направили Японию на путь, который должен был привести к Пирл-Харбору, а оттуда к Хиросиме” (с.39).
Напасть на страну, обладающую десятикратно превосходящей индустриальной мощью, было заведомо самоубийственным шагом, и такое решение не могло быть принято, если бы у страны было единое высшее руководство. Неожиданное нападение на США, вовлекшее эту страну во вторую мировую войну, было прямым следствием соперничества между армией и флотом. Армия, толкнув страну на путь войны, считала само собой разумеющимся, что военно-морской флот не допустит американского вторжения на Японские острова. Флотское же руководство, со своей стороны, не верило в возможность победы, однако держало свое мнение при себе, опасаясь обвинений в непатриотизме.
Сама по себе война мало способствовала сплочению политических сил. Она, несомненно, усилила власть бюрократов, но эта власть не сосредоточилась в руках одного человека или учреждения. Кабинет оставался собранием автономных министерств и ведомств, каждое из которых ревностно защищало свои права и привилегии. Премьер-министр никогда не был главным руководителем: он был главным координатором, задача которого состояла в том, чтобы обеспечить единую политическую линию кабинета. Он не мог ни приказывать министрам, ни заменять их по своему усмотрению. Сместить министра было непростым делом: для этого требовалось одновременно и уговаривать его, и оказывать на него давление.
После военного разгрома Японии американские оккупационные власти, взявшие на себя управление страной, поставили своей главной задачей демонтировать остатки того, что, по всеобщему убеждению, было диктаторским режимом, наподобие режимов Гитлера и Муссолини. Никому не приходило в голову, что Япония напала на западных союзников именно потому, что у нее не было сильного центрального руководства. Что касается самих японцев, то их внутренние проблемы никак не поощряли их возобновить эксперименты по созданию централизованного государства в духе Мэйдзи. Более того, в отличие от эпохи Мэйдзи, когда главной проблемой страны были контакты с другими странами и обеспечение ее безопасности, теперь такую заботу взяли на себя США. Япония стала полностью зависимой от США не только в отношении своей безопасности, но также в конечном счете и в области дипломатии. “В сущности, США обеспечили дипломатический щит, прикрываясь которым Япония с помощью неомеркантилистской торговой практики построила свою огромную послевоенную экономическую машину... Особые отношения Японии с США обеспечили нечто большее, чем дипломатическую помощь, взаимную торговлю и гарантированную военную защиту. Они позволили Японии иметь дело с другими странами на основе чисто экономических приоритетов, не задумываясь о политических последствиях”.
В самой Японии сложившийся порядок вещей, при котором нет единой направляющей силы, спаянной политической волей, не порождает особых проблем. Все те, кто имеет какое-то отношение к дележу власти (чиновники, парламентарии, бизнесмены и промышленные магнаты), несмотря на большое соперничество, имеют тесно переплетающиеся интересы и зависят друг от друга. “Никто не является главным, но каждый так или иначе может воздействовать на кого-то еще, что позволяет обеспечить надлежащее состояние дел” (с.41).
В дополнение к триаде чиновник – ЛДП – бизнес имеются несколько других влиятельных групп, действующих в полуавтономном режиме. Пресса – одна из них. Крупнейшие ежедневные газеты, имеющие гигантские тиражи, воспроизводят одни и те же подходы и занимают очень сходные позиции по всем злободневным вопросам. Тем самым они оказывают большое влияние на формирование однородного общественного мнения. Другая влиятельная организация – Национальная федерация сельскохозяйственных кооперативов, руководящая множеством местных кооперативов, региональными федерациями и специальными организациями бизнеса. Она очень тесно связана с министерством сельского хозяйства. Министерство в сотрудничестве с ЛДП удерживает цену на рис, выращиваемый в стране, на уровне, который примерно впятеро выше, чем на мировом рынке. В обмен на эту услугу кандидаты ЛДП получают почти безоговорочную поддержку во многих сельских районах.
Есть и другие организации, контроль над которыми со стороны бюрократии весьма ограничен. Гангстерские синдикаты практически безнаказанно занимаются масштабным рэкетом в зонах отдыха, причем полиция заинтересована в их существовании, чтобы держать преступность под организованным контролем. Сама же полиция представляет еще одну полуавтономную организацию, имеющую очень широкие полномочия. Японские государственные прокуроры самостоятельно решают, зачастую по произвольным основаниям, когда и кого не подвергать преследованию.
Таким образом, в Японии не удается обнаружить государство как вполне устойчивое образование с иерархически организованной властью. Само это понятие имеет для японцев иной смысл, чем для людей Запада. Поэтому во избежание путаницы лучше употреблять понятие “система”, подразумевающее “некий набор связей и отношений, обеспечивающих достаточно предсказуемые результаты, между участниками социополитических процессов”. Этот термин обозначает “нечто, не являющееся ни государством, ни обществом, но тем не менее определяющее, как строится жизнь японцев и кто кому повинуется” (с.43-44).
Для внутренних целей Система, не имеющая ядра, работает достаточно успешно, несмотря даже на то, что социальные сбои, обнаруживаемые в некоторых ее зонах, остаются не устраненными из-за отсутствия решительных целенаправленных действий. Послевоенная промышленная перестройка была очевидной необходимостью и не нуждалась в сильном политическом центре. В ходе этой перестройки естественно возникло убеждение, что неограниченный промышленный рост является приоритетом для всей нации. Бюрократия взяла на себя осуществление этой политики в ущерб другим потенциально важным направлениям. Существовавшая de facto однопартийная система гарантировала отсутствие помех со стороны парламента. В основном Япония продолжает и поныне проводить все ту же политику, которая была начата в 50-е годы. “Сильные соперники, каждый из которых считал себя проводником “имперской воли”, больше не тянут Японию в разных направлениях, как они это делали в первые десятилетия нынешнего столетия. Сегодня проблема состоит в том, что Японию слишком сильно тянут в одном направлении, и это происходит из-за отсутствия механизма установления новых приоритетов” (c.48).
Если говорить о влиянии Системы на положение страны в мировом сообществе, то она стала явным анахронизмом. Она могла годиться для бедной и изолированной Японии, но не для страны, глубоко вовлеченной в международные связи, ибо не может дать ей “эффективные средства установления modus vivendi с потенциально очень враждебным миром. В Системе обнаруживается ряд парадоксов. Она не имеет сильного руководства, но создает за рубежом впечатление, что это мощный гигант, целенаправленно добивающийся мирового экономического господства. Она не имеет политического центра, однако внутри страны ей почти всегда удается наставить на путь истинный противодействующие группы. Система неуловима. Она ускользает от глаз западных людей, желающих иметь с ней дело. Японцы, участвующие в ней, не в состоянии постичь ее концептуальную суть, тем более изменить ее. Она существует, но большинство ее участников не замечают этого; она не имеет ни внешнего облика, ни формы, не говоря уже о законодательном ее закреплении” (с.49).
Железные объятия
Отсутствие вершины во властных структурах, нейтрализующей действие центробежных сил, связанных с противоречивыми интересами ведомств и групп, не вызывает тем не менее анархии в обществе. Поддерживаемый в нем порядок и дисциплинированность японцев выражены настолько, что возникает мысль о существовании какой-то другой политической силы, поддерживающей единство нации. Эту силу, цементирующую общество и лишающую его инициативы (оборотная сторона дисциплины), автор образно называет “железными объятиями” (an inescapable embrace) Системы.
Японцев сызмала воспитывают в сознании, что их жизнь во многом устраивается другими. Почти всем совместным мероприятиям, будь то школьные вечера или осмотр цветущих вишен, предшествует такая кропотливая подготовка, и сценарий их проведения соблюдается столь неукоснительно, что внешний наблюдатель видит прежде всего их заорганизованность, убивающую всякое веселье. “То, что верно в отношении отдельно взятого японца, – что он ведет себя так, будто постоянно в точности знает, какое пространство ему предназначено, – в общем верно и в отношении японских организаций” (с.51). Стойкая оппозиция к существующему социально-политическому устройству очень редка. Японские учреждения и организации стремятся повысить свою значимость только в том случае, если это оказывается самым надежным средством сохранить свое место в иерархии. Но ни одна из организаций, за исключением отдельных очень мелких и маргинальных, радикально настроенных групп, не выказывает ни малейшей заинтересованности в нарушении сложившегося порядка.
Такая ситуация в значительной степени объясняется отсутствием политического соперничества. В Японии нет институтов (вроде религиозных или клановых организаций, существующих в странах Азии и на Западе), которые могли бы быть альтернативными источниками влияния в противовес сложившейся элите. В результате такого исторического вакуума и рабочее движение не имело перед собой примера, который вдохновлял бы на политические выступления. В стране имеются группы интересов, сельскохозяйственные кооперативы и рабочие профсоюзы, но почти все они поглощены Системой и поставлены на службу ее целям.
Современные политические системы, к которым Япония формально причисляет себя, основаны на представлении, что носителем суверенитета является народ, и фундаментальным принципом этих систем является отделение церкви от государства, ставшее результатом многовекового их противостояния в Европе и некоторых странах за ее пределами. Разумеется, Японская Система не может иметь такой фундамент, поскольку здесь не было и нет самостоятельного религиозного движения. Соперничество между светской властью и религиозными организациями не было характерным и для Китая, где оно в лучшем случае было очень слабым. Но здесь было противостояние другого рода. Китай представлял собой высокоцентрализованное иерархически построенное государство, состоящее из многочисленной бюрократии, руководимой мандаринами. Функции центрального руководства осуществлял император. Но параллельно этой системе существовала совершенно иная социальная организация – семейные кланы и местная знать, представлявшая вершину региональной структуры семейной власти. Напряжение между этими двумя системами всегда было потенциальным источником конфликта.
В Японии же социальная и политическая иерархия существовали не отдельно одна от другой, а в тесном взаимопереплетении. В то время как в Китае именно кровное родство определяло место человека в семье, а сыновняя почтительность была высшей нормой конфуцианской морали (более важной, чем даже политическая лояльность государству или императору), японская семья (иэ) имела политический характер. Главным критерием членства в ней было участие в исполнении обязанностей. Члены семьи не обязательно были связаны кровным родством, и права главы семьи в порядке наследования зачастую переходили к усыновленному лицу. Показательно, что режим Токугавы выделил иэ как основной строительный блок своей политической системы. Фактически она стала корпорацией, члены которой не имели права собственности и были обязаны подчиняться формально признанной власти своего главы. “Такими путями традиционная семья, которая в Китае могла существовать как противовес государству, в Японии была поглощена государством” (с.52).
Любой противник политического status quo в Японии оказывается в затруднении, какие именно институты власти и как надо менять, поскольку власть эта рассеяна и неуловима. Несогласные с режимом быстро обезвреживаются и предаются забвению, а если они слишком шумливы и не позволяют не замечать себя, то они ассимилируются естественным путем как действующая часть Системы. Автор на примере различных групп давления, возникавших в разное время по инициативе граждан (Ассоциация японских домохозяек, 1948; Японская медицинская ассоциация, 1950; движение против загрязнения среды и пр.), показывает, как действуют эти механизмы. Один из испытанных приемов, используемых Системой для обезвреживания оппозиционных организаций (до того, как они превратятся во влиятельную силу), – создание собственных альтернативных “оппозиционных” групп. Успех такой стратегии показан на примере создания японским менеджментом в 50-60-х годах новых рабочих союзов, чтобы перетянуть в них членов прокоммунистических национальных союзов.
Другой пример поглощения Системой потенциально опасной группы – деятельность гигантской организации, именуемой нокио, представляющей собой центральную федерацию сельскохозяйственных кооперативов, которая включает в себя и дочерние, и сестринские организации и специализированные федерации, а также правления местных кооперативов. Эта организация, призванная оказывать всестороннюю помощь японским крестьянам, включая сбыт их продукции и снабжение всеми видами товаров, страхование и защиту их интересов в высших эшелонах власти, концентрирует огромные финансовые ресурсы (активы одного лишь фонда сельской взаимопомощи значительно превышают все активы одной из крупнейших в мире страховых компаний – “Nihon seimei” и впятеро – самой крупной в Японии компании по страхованию имущества “Tokyo marine fire insurance”). Монополизировав по существу все связи крестьян с потребителями их продукции и полностью контролируя доступ к источникам финансирования крестьянских хозяйств, нокио стал мощнейшим механизмом, используемым ЛДП для сбора голосов сельских избирателей.
На первый взгляд, японские крестьяне действительно получают ощутимые выгоды от нокио и имеют все основания считать эту организацию выразительницей своих интересов. Вследствие ее лоббистской деятельности цены на рис в Японии поддерживаются на немыслимо высоком уровне (впятеро выше среднемировых), ложась тяжелым бременем на плечи остального населения страны. Однако на деле такой протекционизм обеспечивает субсидирование не столько крестьянских хозяйств, сколько самого нокио, формально некоммерческой организации, манипулирующей ценами, хозяйством, крестьянами. Доказательством этого служит в первую очередь то, что японское сельское хозяйство остается одним из самых отсталых в мире. Архаичные формы его ведения не вызывают беспокойства властей и спонсоров, а его нерентабельность (несмотря на, казалось бы, крупные вливания дотационных средств) вынуждает крестьян искать побочные заработки вне сельского хозяйства, причем эти заработки оказываются на деле их главным доходом, так как существенно превышают доход от основного занятия.
Японская Система не является вопреки существующим на Западе представлениям ни плюралистической, ни корпоратистской (наподобие нидерландской, шведской или австрийской). Главное ее отличие от каждой из этих моделей состоит в конечном счете в том, что в ней нет механизмов и инструментов для коренного изменения проводимой политики. “Наиболее впечатляющая особенность японской политической системы состоит в том, что она не пытается решать самые актуальные проблемы в областях, где необходимость в координирующей роли правительства считается в других странах самоочевидной” (с.81).
Слуги Системы
“Объятия Системы воистину железные: они простираются до таких институтов – рабочего движения, органов просвещения, прессы, – которые в других недиктаторских обществах зачастую находятся в натянутых, если не открыто враждебных, отношениях с общественно-политическим строем. Мы уже взглянули на прирученные рабочие союзы Японии. Столь же критически важны для выживания Системы японские школы и газеты. Об исключительной широте ее объятий особенно красноречиво говорит включение в нее даже таких элементов, которые в других странах обычно считаются антиобщественными: речь идет о преступных элементах. Может показаться неприличным сваливать в одну кучу школьников, журналистов и гангстеров. Но между японскими школами, газетами и организованной преступностью есть то общее, что они в высшей степени политизированы в качестве слуг Системы. Система настолько нетерпима к настоящей оппозиции, что не может оставить в покое ни одного сколько-нибудь важного общественного института. Институты, достаточно сильные, чтобы время от времени запугивать основные группы администраторов, включаются в иерархию власти в качестве вспомогательных компонентов, находящихся на нижнем уровне. Примером этого служат пресса и, своеобразным образом, преступные синдикаты. А такой относительно слабый институт, как японские школы, может быть полностью подчинен интересам Системы, что и произошло в действительности” (с.82).
“Образование в Японии почти полностью подчинено задаче поддержания иерархии предполагаемых качеств. Школы работают как сортировочная машина и агент по вербовке для заполнения мест в различных взаимопересекающихся иерархиях. Эта функция, преобладающая в школах, которые считаются лучшими в Японии, вытесняет почти все другие задачи и сильно вредит умственному развитию молодежи” (с.82-83).
Японская Система образования завоевала репутацию одной из лучших или даже самой лучшей в мире. Отчасти это объясняется успехами и победами японских школьников на международных математических тестах и предполагаемой связью между качеством образования и экономическими успехами страны. Это мнение подкрепляется также замечаниями специалистов, на которых сильное впечатление производит дисциплина в японских школах, исполнительность матерей и способность учеников усваивать массу фактов. Успехи японских детей на международных письменных тестах не удивительны: именно к таким тестам их готовят все годы от начальной до высшей школы. Но если бы задачей тестов была оценка способности делать заключения, абстрагироваться от фактов, связывать отвлеченные понятия, организовывать свои мысли в виде сочинения или просто способности задавать вопросы, то стало бы сразу ясно, чего не хватает японской системе образования.
Цели японской школы не имеют ничего общего с задачами образования в английском понимании этого слова (развивать способность мыслить, а не просто передавать фактическую информацию). Японская Система образования в целом не только не стремится оттачивать мыслительную способность своих подопечных, но и враждебна этой цели. Любые проявления неординарной мысли, яркой индивидуальности осуждаются и всячески подавляются практически во всех школах: своеобразие ума и характера считается нетерпимым. Детей не обучают логически мыслить и правильно ставить вопросы; их вообще отучают задавать вопросы. Вместо этого упор делается на зубрежке. Детей, которые так успешно решают математические задачи на письменных международных тестах (как и на экзаменах при поступлении в престижные школы), годами натаскивают учителя и частные репетиторы на материалах прошлых тестов. Детей буквально изнуряют ежедневной и многомесячной зубрежкой текстов и правильных ответов, и в этом огромную роль играют их матери, которые чувствуют себя ответственными за будущее детей и считают своей главной заботой их поступление в престижные учебные заведения (хотя в других заведениях качество преподавания зачастую ничуть не хуже). Характерно, что такая гонка начинается еще в дошкольном возрасте, когда мать вступает в борьбу за помещение своего ребенка в престижный детский сад, где будущих воспитанников отбирают также по итогам экзаменов.
Система экзаменов в том виде, как она существует в Японии (автор называет ее “экзаменационным адом”), не способствует умственному развитию детей, а скорее подавляет и губительно действует на их здоровье и психику. Многие родители вполне отдают себе в этом отчет, тем более что они хорошо осведомлены о том, какими средствами учителя поддерживают дисциплину в школах (в большинстве школ учителя почти ежедневно бьют и пинают своих учеников, что подтверждается данными специальных обследований[4]). Но они также понимают, что будущая карьера их ребенка зависит не от умственных способностей и профессиональных знаний как таковых, а от того, удастся ли ему попасть в тот узкий коридор, образуемый престижными школами и университетами, который только и может привести к вершинам успеха. “Относительно гладкий путь наверх от начальной школы до университета обеспечивается определенными дорогими частными заведениями, которые состоят из университетов и “приданных” к ним средних, неполных средних и начальных школ, а иногда и детских садов. Стоит только попасть на эту колею, и экзамены на каждом уровне становятся по большей части облегченными. Это получило название “эскалаторной” системы, и наилучший способ попасть на эскалатор – посещать детский сад, ведущий к школам более высоких ступеней. Вследствие этого существуют знаменитые, чрезвычайно дорогие детские сады, устраивающие собственные приемные экзамены” (с.87).
Японский студент считается вполне успевающим, если ему удается удержать в голове массу фактов, причем никто не требует от него понимания их смысла и значения для правильного восприятия действительности. Если и встречаются студенты, сумевшие подняться на такой уровень, то лишь те, кто дошел до этого исключительно собственным умом. Как отмечает Томас Ролен[5], главная задача японской системы образования – “формирование поколений дисциплинированных работников в техномеритократической системе, которая нуждается в высокосоциализированных индивидах, способных действовать надежно в жестком, иерархичном и тонко настроенном организационном окружении” (с.83).
Путь к вершине будущей карьеры государственного чиновника лежит через Токийский университет – Тодаи, а точнее, через его юридический факультет, выпускники которого имеют наилучший шанс поступить в министерство финансов, представляющее стартовую площадку для попытки добиться поста премьер-министра или сделать иную карьеру в ЛДП. Этот университет поставляет также будущих претендентов на высшие управленческие должности в конгломератах японского бизнеса.
Качество университетского образования никогда не было критерием для продвижения на высшие должности в административном аппарате. Знания, которые приобретают студенты на юридическом факультете Тодаи, обеспечивающем доступ к вершинам административной иерархии, чрезвычайно скудны по сравнению с той подготовкой, которую получают выпускники многих европейских и лучших американских университетов. Дипломы об окончании университета выдаются практически всем прошедшим курс обучения[6]. Студенты, сумевшие показать, что они проявили наибольшее упорство в учебе, имеют больше шансов на устройство в чиновничий аппарат и ведущие деловые фирмы. Но выпускники, которые пробездельничали четыре года в престижном учебном заведении, всегда принимаются на более высокие должности, чем обладатели менее престижных дипломов, какие бы способности они ни проявили. “Для большинства студентов университет означает простую передышку, короткий период веселой жизни, перед тем как войти в регламентированный мир деловых организаций” (с.85).
Японская пресса более независима, чем сфера образования, и на первый взгляд выступает в роли противника Системы. Однако ее демонстративно “антиистеблишментская” позиция выражается лишь в крайне поверхностной критике отдельных явлений. Газеты никогда по-настоящему не воюют с Системой. Изредка они с гневом обрушиваются на некоторые ее элементы, но их запала хватает от силы на несколько недель. Причем во многих случаях такой натиск против одной стороны бывает выгоден другой, конкурирующей стороне. Но важнее всего то, что они не стремятся анализировать Систему, затрагивать такие проблемы, которые позволили бы читателям задаться вопросом о ее характере и о том, куда она их толкает. В этом отношении современные журналисты выглядят менее смелыми, чем их предшественники, работавшие в первых газетах 20-х годов.
В конце XIX в. властителям страны не потребовалось больших усилий, чтобы добиться лояльности газет. Журналистам отводилась важная роль в распространении нового мифа о божественном императоре и националистической идеологии “семейного государства”. В первые три десятилетия ХХ в. контроль над прессой осуществлялся в значительной мере путем самоцензуры, которая была формой перестраховки редакторов ввиду чрезвычайной непоследовательности и капризности официальной цензуры. Зачастую невозможно было предугадать, что именно будет вычеркнуто цензором, так как официальные инструкции были туманными, отвлеченными и двусмысленными. Многие политические события и просто неприятные факты оставлялись без внимания или вообще не упоминались из “патриотических соображений” или под давлением сверху. Это давление осуществлялось не столько с помощью законов или инструкций, сколько путем личных устных предостережений, что до сих пор является излюбленным методом у японской бюрократии в целом: невидимый со стороны контроль, при котором никого нельзя привлечь к ответственности.
Свобода печати все более ограничивалась после 1920 г., но вопреки расхожему мнению нынешних японских интеллектуалов меньше всего это было вызвано ростом милитаризма. Основными причинами были чиновничий контроль и “самоконтроль” средств массовой информации. И по сей день самоцензура остается очень заметной особенностью японской прессы. Журналистов не поощряют проводить собственные расследования и осуждают за попытки освещать какую-либо тему не так, как это делают их коллеги. Однако всегда, когда наружу прорывается и становится достоянием всех СМИ какой-нибудь политический или финансовый скандал, на рядового японца обрушивается лавина информации об этом, так как многие журналисты уже давно знали обо всех подробностях дела и лишь ждали момента, когда можно будет рассказать о нем. Постоянно и по каждому поводу подчеркивая право общественности знать о том, что происходит, редакторы и журналисты сознательно помогают скрывать подробности того, как администраторы на деле управляют Японией, но многие из них сами имеют искаженное представление о Системе, так как специализируются на частностях и отдельных сторонах политической или экономической жизни.
Главный источник силы японской прессы заключается в ее монолитной сплоченности. В первых утренних выпусках пяти крупнейших ежедневных газет (их общий дневной тираж – 39 млн. экз.) выбор новостей и тональность редакционных комментариев могут в чем-то разниться. Но в последнем утреннем выпуске, который расходится в крупных городах, уже нет никаких различий в подходе, если не считать некоторых постоянных разногласий (например, о расходах на оборону). “Редакторы неистово сличают материалы своих и чужих первых утренних выпусков и препарируют их так, чтобы устранить различия. Редкая сенсация обычно приберегается для последнего утреннего выпуска, так как, если сообщить о ней раньше, никто не будет знать, что это сенсация. Передовые статьи газет, появляющихся после важных событий, уклончивы, туманны и двусмысленны и, как правило, не отличимы одна от другой... Все японцы ежедневно читают примерно одно и то же и имеют мнение, формируемое фактически из единственного источника” (с.96).
Одна из главных причин того, что пресса избегает критики пороков Системы, а вместо этого выискивает “козлов отпущения”, на которых набрасывается всегда дружно и яростно, состоит в том, что она видит свою главную функцию в поддержании общественного порядка и охране морали, причем эта ее позиция полностью соответствует ожиданиям общественности. “Как и во многих других случаях явно неразрешимых конфликтов в Японии, их стремятся хотя бы временно погасить путем ритуализованных форм поведения. И вот газеты, руководствуясь традиционной заповедью “наказать одного, чтобы предостеречь сто человек”, периодически развертывают кампании, в ходе которых высвобождается значительная часть энергии возмущения”. Чуть ли не каждый год газеты вдруг “обнаруживают” учителя, который опрометчиво продал амбициозным родителям экзаменационные вопросы. Директора знаменитого универмага облили грязью, когда стало известно, что старинные персидские изделия, продававшиеся в этом магазине, были изготовлены в Иокогаме. Такие специально отобранные “новости” подаются на первых страницах газет неделями и даже месяцами, “и при этом негодующие редакторы втаптывают в грязь и дружно изничтожают тех, кого они объявили виновными, часто еще до того, как будут произведены какие-либо аресты” (с. 98).
Наряду с институтами, которые на Западе принято считать демократическими, Система включает и преступные группы. О них не принято распространяться, ибо их функциональная связь с системой политической власти никак не вписывается в западное понятие демократической системы. “Самый поразительный пример того, как Система использует группы аутсайдеров для своих целей, – это связи между полицией и преступными бандами. В Японии имеется процветающий и весьма романтизированный преступный мир, включающий примерно 100 тысяч гангстеров, именуемых якудза” (с.100). В отличие от американских мафиози, основная часть современных якудза четко отделена от мира респектабельного бизнеса. Свои доходы они черпают преимущественно в нелегальной деятельности и при этом не пытаются скрыть, кто они есть на самом деле, будучи легко отличимыми по темносиним двубортным пиджакам, белым галстукам и темным светозащитным очкам. Их преступный бизнес, основу которого составляет вымогательство, приносит огромные доходы, о чем наглядно свидетельствует хотя бы то, что почти только одни якудза да еще дантисты покупают большие американские автомобили, продаваемые японскими дилерами с очень большой наценкой.
Традиционно гангстеры, поддерживая собственными силами порядок внутри своих синдикатов, помогают полиции бороться с неорганизованной преступностью. При сёгунате Токугавы чиновники, ведавшие поддержанием общественного порядка, проявили себя мастерами прагматического правления: исходя из того, что с преступностью никогда не удастся полностью разделаться, они решили свести к минимуму неорганизованную преступность, используя против нее организованные преступные группы. В те времена преступность сосредоточивалась на Токайдо, знаменитой дороге между Киото и Эдо (ныне Токио), использовавшейся знатными людьми, которые постоянно становились жертвами нападений разбойничьих шаек и прочего сброда. Самым простым решением для сёгунских чиновников было возложить поддержание порядка на этой дороге на группы темных элементов, занимавшихся организацией подпольных азартных игр и проституции.
Якудза прославляются в кинофильмах, где они, подобно американским ковбоям, защищают жертв несправедливости, действуя на грани закона. Однако якудза никогда не изображается как индивидуалист и одиночка. Рядовые японцы по-прежнему верят, что якудза оберегают чтимые обычаи и добродетели (прежде всего групповую солидарность и упрощенно понимаемую верность хозяину), которым угрожают западные влияния. “Фильмы о якудза, подобно самурайским фильмам, романтизируют традиционную мужественность вымышленного военного прошлого. На самом же деле “самурайские герои в некоторых отношениях менее традиционны, меньше воплощают в себе японскую сущность, чем якудза”[7]. В реальной жизни якудза, особенно старшего поколения, считают, что они и в самом деле стоят на страже традиций. “Чисто” японское поведение на экране действительно отражается на поведении представителей организованной преступности, которым нравятся эти фильмы” (с.101).
Якудза привыкли к покровительству высокопоставленных лиц. До и после войны их использовали корпорации для подавления забастовок. Известные крупные фирмы с незапятнанной репутацией не пренебрегают их услугами для шантажистских целей (например, в тех редких случаях, когда их привлекают в качестве ответчиков по судебным искам). Не секрет, что иногда гангстеры выполняют грязную работу за политиков. Премьер-министр Сато Эйсаку имел якудза в качестве телохранителя по вызову, а многие другие политики из предосторожности вызывали якудза на свои собрания. Нет ничего необычного в том, что член кабинета министров присутствует на свадьбе гангстера или посылает ему цветы.
Якудза, не гнушающиеся и убийством тех, кто не внемлет их угрозам, примыкают к крайне правым элементам в политике и представляют себя как единственных истинных патриотов. Широкая сеть сочувствующих крайне правым проникает в СМИ, университеты и ЛДП. Многие из них добиваются с помощью гангстеров влиятельных постов и удостаиваются правительственных наград за заслуги перед страной. Якудза и крайне правые пополняют свои ряды за счет юных правонарушителей, создавая, в частности, пресловутые бозозоку – мотоциклетные банды.
На протяжении этого столетия полиция и корпорации использовали гангстеров для противодействия марксистскому влиянию. В 1960 г., в разгар антиправительственных выступлений левых студенческих и профсоюзных организаций, Кодама Иосио от имени ЛДП договорился с главарями токийских банд об организации 30-тысячной армии якудза и правых в помощь полиции для поддержания порядка во время намеченного визита президента Эйзенхауэра[8]. К тому времени якудза пользовались безграничным доверием властей, и в 1964 г. их численность достигла своего пика – около 200 тыс. человек.
Полиция иногда проводит операции против бандитских шаек, но лишь эпизодически и в тех случаях, когда влияние их становится по ее понятиям чрезмерным (как это было в середине 60-х годов). Обычно она предпочитает договариваться с главарями таких шаек, причем поддерживает с ними настолько тесные отношения, что время от времени даже устраивает встречи с руководством преступных синдикатов на высшем уровне для разграничения территории и установления неформальных правил игры. Но в основе этих отношений лежит не коррупция. Просто полиция убеждена, что статистика преступлений, по которой оценивается ее работа, резко возрастет, если она откажется от сотрудничества с верхушкой криминального мира. Полицейские инспекторы регулярно посещают бандитские штаб-квартиры, чтобы выяснить, кто из членов шаек изгнан из них, и затем приступить к их отлову. Такая практика идет на пользу обеим сторонам, так как позволяет убрать с улиц преступников-одиночек, жаждущих мести. Крупные синдикаты совершенно открыто держат в городах свои конторы, украшенные бандитскими эмблемами.
Администраторы
В Японии имеется четко различимый правящий класс, состоящий из чиновников, высших представителей бизнеса и части ЛДП. Все они, прежде всего, администраторы. Причем в этом классе нет места для честолюбивых политиков. Это, строго говоря, не наследственный класс. Доступ в него довольно открыт, хотя и в меньшей степени, чем в первое десятилетие после второй мировой войны. “Войти в сравнительно обширный администраторский класс Японии можно только по очень узкой лестнице от вершины школьной иерархии. Его раздирают внутренние конфликты, однако перед остальной частью общества он предстает поразительно единым фронтом. А так как его выживание зависит от выживания Системы, его главная цель, не вызывающая разногласий, – это сохранение Системы” (с.109).
Система строится на неформальных отношениях, не закрепленных ни в конституции, ни в каких-либо других законах или письменных инструкциях министерств, ЛДП, корпораций и прочих управленческих структур. Решающее значение на всех уровнях японского общества имеют связи. Успех зависит почти исключительно от знакомств. Связи определяют допуск в желательную школу и устройство на хорошую работу. “Если вы хотите обеспечить себе наилучшее лечение, вам необходимо заручиться особой рекомендацией к популярному врачу. Большинство японцев находятся в этом отношении в большом долгу перед множеством других японцев, а другие, в свою очередь, находятся в долгу перед ними. Одна из главных особенностей японской жизни – беспрестанные взаимные одолжения” (с.110).
В верхних слоях общества личные связи образуют целую сеть особых отношений, возникающих из оказания единичных услуг, школьных уз или совместных занятий или на основе запутанных форм взаимного угодничества. Все они именуются дзиммяку[9], причем распространены несравнимо больше и имеют несоизмеримо большее значение, чем кумовство в западных странах.
Среди чиновников, политиков и бизнесменов важную роль в установлении неформальных связей с элитой играют браки. Деятели ЛДП укрепляют свои позиции, женясь на дочерях старших по возрасту влиятельных политиков, а затем устраивают браки собственных детей с детьми процветающих и влиятельных бизнесменов. Возникающая на этой основе сеть связей называется кэйбацу (группировки семей, породненных браками). Существуют группы свах, специализирующихся на упрочении связей между администраторами. Одна из них – клуб жен членов парламента, созданный женой премьер-министра Икэды и проводящий постоянный обмен информацией о кандидатах для устраиваемых браков. Группа Таканава-каи, включающая около тысячи женщин, окончивших знаменитые университеты, а также высших чиновников из министерства международной торговли и промышленности, министерства финансов и министерства иностранных дел, встречается 6 раз в год на вечеринках, предназначенных для выбора женихов и невест. С помощью одной лишь этой группы созданы сотни высокопоставленных брачных пар.
Без неформальных контактов высшие администраторы не в состоянии успешно выполнять свои функции. Реальная власть высокопоставленного японца зависит от дзиммяку. “Бюрократ без хорошего дзиммяку не может подняться на большие высоты. Министр, у которого нет тщательно разработанного дзиммяку, бесполезен для своего министерства и своей клики внутри ЛДП. Власть японских политиков верхнего эшелона происходит из обширного комплекса сцепленных между собой дзиммяку, скованных личными услугами, деньгами, брачными узами и политической хваткой. На средних ступенях социальной лестницы построение дзиммяку требует времени, энергии, личного обаяния, лести и достаточно здоровой печени, чтобы справиться с большими порциями алкоголя. Ценность служащего для компании в значительной степени определяется его дзиммяку. Эффективность работы по достижению корпоративных целей в большой мере зависит от того, с кем непосредственно могут говорить менеджеры по телефону, чтобы решить нужный вопрос. Для этих администраторов более низкого звена хороший дзиммяку означает хороший доход, большое число людей, находящихся в долгу перед ними, и обеспеченную жизнь после отставки” (с.110-111).
Как уже было отмечено, Япония не соответствует ни плюралистской, ни корпоратистской модели политической системы. Но существует и еще одно определение, часто прилагаемое к Японии, – “административное государство”. Образцом такого государства считается Франция. Если сопоставить обе страны, то станут очевидными коренные различия между ними, не позволяющие объединять их в одну категорию.
Безусловно, между обеими странами есть немало сходных черт. Французская бюрократия, восходящая к абсолютистскому государству ХVI в. и усиленная Наполеоном как механизм формирования национальной политики, уже давно является одной из самых могущественных в мире. Она устойчива и высоко централизована, и никто из руководителей страны не может пренебречь ее устоявшимися мнениями по многим вопросам. Как и в Японии, юрисдикция центральных административных органов распространяется на местное управление – основную часть сферы образования, общественные работы, суды, полицию и другие области, которые в большинстве других западных стран находятся под контролем местных органов власти или в частных руках. Как и Япония, Франция в высокой степени институировала процесс формирования элиты. Другое разительное сходство – явление пантуфляжа, под которым подразумевается постоянное перемещение государственных служащих в частный сектор. Многие французские бюрократы тоже переходят в политику. Они поддерживают важные неформальные отношения друг с другом через границу, разделяющую частный и государственный секторы (эти секторы разделены гораздо менее четко, чем в англосаксонских странах и Германии). Казалось бы, Франция вплотную подошла к созданию класса администраторов, подобного японскому, тем более что в послевоенный период он, как и в Японии, был озабочен в первую очередь созданием наилучших условий для экономического роста.
Однако при более тщательном рассмотрении выявляются существенные различия. Во Франции высокопоставленные чиновники являются выпускниками относительно широкого круга учебных заведений – grandes ;coles. При оценке успехов в обучении может учитываться, как и в Японии, хорошая память, но также и широкое общее образование, способность аргументировать и очень четко формулировать мысли. Высокопоставленные чиновники, прежде чем занять место в одном из министерств, обычно проходят службу в одном из пяти главных grands corps d’;tat (Инспекция финансов, дипломатический корпус, Счетная палата, Государственный совет, Управление дорог и мостов). Они более мобильны, чем японские чиновники, и могут быть временно откомандированы для занятия ведущих постов в других государственных учреждениях и предприятиях, в банках или в частном секторе. Общий подход при подготовке руководящей элиты состоит в том, чтобы человек мог быстро схватывать суть любой проблемы и таким образом был пригоден почти для любого вида административной деятельности. В Японии высокопоставленные чиновники переводятся из подразделения в подразделение для расширения их кругозора, но только в пределах своего министерства, и должны отождествлять себя с ним до такой степени, что это вредит бюрократии в целом.
Точно так же пантуфляж имеет иной смысл, чем амакудари[10]. Если не считать вновь созданных правительственных корпораций и агентств, японские компании и банки открывают свои двери тому или иному чиновнику амакудари лишь с одной целью – обеспечивать гладкие отношения с министерством, из которого он пришел после отставки. Он не участвует в принятии решений и не играет руководящей роли, как это делают французские чиновники, которых именно для этого и приглашают в частный сектор.
Другое важное отличие французской системы – значительная обособленность высокопоставленных чиновников, находящихся под защитой закона и обладающих высоким престижем, от политиков. По существу это две разные профессиональные группы, позиции которых расходятся почти по каждому вопросу и создают постоянную угрозу конфликта между обеими группами.
Участие членов grands corps необходимо при подготовке законов и контроле за их исполнением. Но французский министр представляет собой гораздо более важную фигуру, чем его японский коллега. С другой стороны, французская бюрократия, в отличие от японской, не может воспринимать свою роль как саму собой разумеющуюся. Она испытала превратности политической судьбы, связанные с революциями и массовыми беспорядками, и подвергалась сильным нападкам как элитарный институт до первой мировой войны, в 30-х годах, после второй мировой войны и в 1968 г.
Но, разумеется, решающее значение имеет то, что французская бюрократия служит высокоцентрализованному государству. При всей своей компетентности и опытности для полноценной работы она нуждается в четких директивах правительства. “Власть де Голля или Миттерана не идет ни в какое сравнение с властью любого японского премьер-министра. Другими словами, французские администраторы имеют средства для того, чтобы изменять национальные приоритеты” (с.157).
Единственная главная цель японских администраторов состоит в том, чтобы сохранить Систему. После 1945 г. это достигалось усилиями по обеспечению быстрого экономического роста с упором на промышленную экспансию за счет других задач и мерами по сохранению социального контроля. “Участники Системы продолжают показывать, что, несмотря на свои внутренние конфликты, они отличаются большими успехами в обеих областях” (с.158).
Покорный средний класс
Вся жизнь послевоенной Японии подчинена задаче роста промышленности и торговли. Администраторы, стоящие на вершине взаимосвязанных иерархий промышленных фирм, банков и торговых компаний, озабочены не только проблемами производства и сбыта. Фирмы “частного” сектора на деле выполняют еще одну функцию – политическую. Они играют важную роль как структура власти, контролируя поведение и мысли своих служащих до такой степени, о которой не могут и помышлять фирмы западных стран. Единообразный инструктаж, проводимый японскими компаниями, и их успех в навязывании образа жизни своим служащим в значительной мере объясняют прочность Системы.
“Человеческое наполнение большого твердого ядра Системы обеспечивается тем, что японцы называют сарарииман (Японское произношение английского слова “salaryman”. Это слово, вошедшее в японский язык, далее будет употребляться в привычной русской транскрипции с английского – саларимен. – Реф.). Первоначально этим словом обозначались те, кто получает жалованье, в отличие от зарплаты рабочих и представителей других профессий на нижних ступенях иерархии занятости. Но термин “саларимен”, в отличие от “конторского служащего” или “беловоротничкового работника”, получил и дополнительное значение – это образцовое поведение, к которому надо стремиться. Саларимен имеет настолько предсказуемые интересы и привычки, что у японцев стало обычным говорить о “саларименской культуре”. Выпуск книг и журналов, посвященных главным образом признаваемым вкусам саларимена (включая комиксы, толстые, как телефонные справочники), представляет один из крупнейших в Японии видов индустрии. СМИ доносят культивируемый образ жизни саларимена до каждого уголка Японии” (с.159).
Мир саларименов открыт примерно для одной трети молодых мужчин Японии, прошедшей отбор через систему образования. Но даже преодоление всех школьных барьеров не дает пропуска в ту или иную фирму. Поступление в нее зависит от рекомендаций, даваемых преподавателями, новых экзаменов, устраиваемых самой фирмой, и результатов сыскных действий агентов фирмы. Путем опроса учителей начальной и средней школы, где учился претендент, а также его соседей собираются сведения о его поведении в подростковом возрасте. Многие компании проверяют, не происходит ли поступающий к ним на работу из “нечистой” касты буракумин и не является ли он приверженцем так называемых новых религий.
Жизнь во “взрослом мире” обычно начинается с церемонии, во время который новоиспеченный сотрудник в присутствии персонала (иногда в несколько сотен человек) впервые выслушивает “философию компании” из уст ее президента или другого должностного лица. В скором времени он выучивает ее наизусть, включая короткие лозунги, сопровождающие текст. С этого момента начинается работа по перестройке его сознания, главная цель которой – усвоение новым сотрудником мысли, что он пришел в компанию не просто для того, чтобы зарабатывать на жизнь, а чтобы обрести здесь новый дом и новую семью, более важную, чем его собственная семья. От него требуется неукоснительное, во всех мелочах, соблюдение корпоративной дисциплины и правил особого этикета, подчеркивающего субординацию сотрудников. “Если саларимен не в состоянии проникнуться чувством слияния со своей фирмой или по крайней мере сделать вид, что он целиком поглощен ее интересами, то вряд ли его будут считать достойным и вполне сложившимся членом общества” (с.160).
Некоторые компании имеют соглашения с храмами о физической закалке своих сотрудников. Около 2 тыс. компаний направляют новых сотрудников в казармы Сил самообороны. Большинство компаний решают проблему воспитания новых “членов” более мягкими методами, но все они имеют специальные программы подготовки, рассчитанные на срок от двух месяцев до года. На этот период новобранца могут обязать поселиться в общежитии компании, где он должен вставать до рассвета, выполнять все виды общественных работ и по сигналу быть в постели и тушить свет в 22 часа. Крупные фирмы, имеющие собственные помещения для встреч в зонах отдыха, часто изолируют своих новобранцев на много недель для интенсивного курса мероприятий по обеспечению единства душ, включающего взаимные исповеди и другие действия; некоторые из них фактически являются обрядами очищения и инициации. “Главную цель этих процедур можно сравнить с задачей сержанта на строевых учениях в армии: сломить возможное сопротивление целям организации как единого целого и приучить к безоговорочному повиновению” (с.161).
Принято считать, что такая практика настоятельно важна для нынешних выпускников университетов. И поэтому Никкэйрэн, федерация союзов работодателей, ежегодно организует тренировочную программу для мелких фирм, проводимую в комплексе сооружений, построенных для Олимпийских игр. В конце этой программы новобранцы проходят вокруг стадиона, выстроившись в колонны под эмблемами своих фирм. Представители Никкэйрэн объясняют, что такой вид тренировки для молодых служащих сейчас нужнее, чем когда-либо, из-за урбанизации, материального благополучия и недостатков школьного образования.
Саларимен должен любыми способами демонстрировать преданность своей фирме. Эту преданность он может показать, например, тем, что приходит на работу пешком, когда железная дорога парализована забастовкой, или отказывается от положенного ему отпуска. Но самый распространенный способ – задержка на работе допоздна или совместное с коллегами времяпрепровождение по окончании рабочего дня, что ограничивает пребывание в семье временем от 11 часов вечера до 7 часов утра.
Именно через формирование образа жизни саларименов и через их организации Система осуществляет наиболее действенную экономическую власть над японским населением. Наиболее яркий контраст с другими индустриальными странами представляет отсутствие противостоящей силы со стороны работников, поскольку здесь нет рынка рабочей силы для саларименов.
Большинство саларименов – городские потребители, и именно они благодаря относительно высоким сбережениям, направленным через посредство кэйрэцу в инвестиции, сыграли решающую роль в осуществлении экономического “чуда”. Они же в конце 80-х годов все еще субсидировали экспортные отрасли японской промышленности, систематически лишаясь возможности покупать потенциально дешевые импортные товары и значительно переплачивая (по сравнению с потребителями западных индустриальных стран) почти за все товары повседневного спроса.
Почти во всех других странах возвышение среднего класса коренным образом изменило политические отношения. Но этого нельзя сказать о Японии. Каково бы ни было значение интересов саларименов для выживания Системы, они крайне мало учитываются правящей элитой. Одна из причин острейшего жилищного кризиса в японских городах состоит в том, что ЛДП не усматривает никаких выгод для своих избирательных кампаний в принятии программы жилищного строительства. Все попытки сделать саларименов самостоятельной и активной политической силой, включая создание Партии саларименов, потерпели неудачу. Чтобы стать такой силой, у них не хватает ни времени, ни сил, ни идей, которые отбираются компанией, претендующей на личность саларименов целиком. “Саларименов называют новым средним классом Японии, но этот беловоротничковый класс так никогда и не превратился в буржуазию, которая могла бы создать угрозу традиционному японскому государству” (с.175).
Няньки народа
Отношения в среде саларименов очень напоминают уклад армейской жизни: тот же “боевой дух”, принудительный коллективизм, такое же подавление индивидуальности, а особенно отношение к служащему как к члену “семьи”. “Парадоксально, что единственная в мире страна, где конституция запрещает вступать в войну, официальные представители которой всерьез заявляют, что их общество может научить все страны любить мир, страна, которая формально осуждает применение военной силы, где бы, когда бы и кто бы к ней ни прибегал, сама устроена по образцу военной организации” (с.181). Коллективные тренировки и повседневная муштра, безоговорочное выполнение команд, спартанская дисциплина на занятиях по дзюдо, карате, кендо и айкидо – все это свидетельствует о военизированных методах поддержания общественного порядка. Самоконтроль и выносливость, воспитываемые в японцах как высшие ценности, наряду с верностью, – это тот идеал, которым должны руководствоваться солдаты.
Это неудивительно, если учесть, что в течение длительного исторического периода Японией руководили военные. На протяжении столетий они внушали народу нормы солдатского поведения и приучали его следовать этим нормам. Сёгунат Токугава был военным режимом, и в стране поддерживалось нечто вроде военного положения. Со временем он эволюционировал в бюрократическое правление, имеющее некоторое сходство с тем, которое установилось в послесталинском Советском Союзе. Но его идеалы общественного порядка остались такими же, какие господствуют в казармах и на поле боя.
Ведомства, обеспечивающие силовое поддержание правопорядка, прежде всего полиция и прокуратура, обладают огромным и всепроникающим влиянием, что вообще характерно для полицейского государства, но в Японии деятельность этих ведомств имеет важную особенность. Они выполняют своего рода патерналистскую функцию, проявляя максимум благожелательности и снисходительности к “нарушителям порядка” и привлекая к осведомительской работе самые широкие слои населения. Но эта благожелательность распространяется лишь на тех, кто раскаивается в совершенном или приписываемом ему проступке и признает справедливость существующего общественного порядка.
С самого начала своего формирования в 1870-х годах полицейские силы Японии сознавали, что, в отличие от своих самурайских предшественников, они не могут добиться всеобщего повиновения со стороны гражданского населения, полагаясь только на устрашение. Кавадзи Тосиёси, первый начальник городской полиции Токио и архитектор современной полицейской системы Японии, был под сильным впечатлением от работы парижской полиции, которую он наблюдал во время посещения Европы в 1872 г. Вернувшись в Японию, он использовал при формировании полиции французский образец, но значительно расширил сферу ее деятельности. Место своего ведомства в жизни общества он определил краткой формулой, заявив, что правительство следует рассматривать как родителя, народ – как детей, а полицейских – как нянек при этих детях.
Нынешняя японская полиция осуществляет поголовный надзор за населением, используя для этого квартальных надзирателей (участковых), которые дважды в год посещают каждого обитателя квартала по месту жительства и, пользуясь возможностью, собирают слухи о соседях и сведения о любом случае “необычного поведения”. Сбор таких сведений облегчается системой регистрации жителей и сотрудничеством внимательных соседей, которые охотно делятся с полицией своими наблюдениями. Кроме того, у полиции есть масса других активных добровольных помощников: это и продавцы сигарет, наблюдающие жизнь улицы из окошек своих киосков, и уважаемые граждане вроде врачей и дантистов. В придачу ко всему действуют тысячи добровольных союзов по предотвращению преступности, включающих соседские организации и профессиональные группы, объединенные в федерации.
Полицейские, особенно в городах, ведут себя вполне в духе идей Кавадзи, следя за поведением людей и через оглушительные громкоговорители непрерывно инструктируя их и предупреждая о подстерегающих опасностях, как это делает беспокойная мать, постоянными окриками дергая своих непослушных детей.
По мнению одного из исследователей, изучавшего полицейские методы в Японии и США, Япония – это рай для полицейских, поскольку японское общество само поддерживает порядок. К сказанному можно добавить, что в некотором смысле это и рай для преступников, пойманных полицией, так как на деле лишь немногие из них подвергаются наказанию. С задержанными правонарушителями полиция демонстративно обращается так, как этого требует ее функция няньки. Порой она бывает строга, чтобы дать урок остальным. Но обычно, если правонарушитель просит прощения и обещает исправиться, его отпускают, слегка пожурив за проступок. Даже в тех случаях, когда совершается серьезное преступление и полиция заводит по нему уголовное дело, прокурор, или прокуратор, как его называют в Японии, имеет почти неограниченное право выпустить обвиняемого на свободу. Уголовно-процессуальный кодекс разрешает закрыть дело, учитывая характер и возраст подозреваемого, обстоятельства или ход событий после совершения преступления. Это делает прокурора “истолкователем общественной морали, который решает, кого использовать в качестве примера, кому предоставить еще один шанс и что более всего требуют интересы общества”[11]. За последние десятилетия почти половина всех дел о серьезных нарушениях уголовного кодекса была закрыта, несмотря на имеющиеся доказательства виновности. Даже в случае предания суду и вынесения обвинительного приговора правонарушитель зачастую не подвергается тюремному заключению. В 1986 г. только 3,2% всех приговоров по уголовным делам предусматривали тюремное заключение, причем 57,4% общего числа таких приговоров – с отсрочкой исполнения. Отсрочка исполнения обычно предусматривается даже для тех, кто признан виновным в изнасиловании и приговорен к тюремному заключению на два-три года. Вследствие такой мягкости к преступникам в стране за решеткой находятся всего около 50 тыс. человек (с.187). Такое поведение японских правоохранительных органов объясняется прежде всего их чрезвычайно большими полномочиями, позволяющими применять закон по своему усмотрению и делать упор на “исправление” преступника, а не на его наказание.
Фактически во всех случаях при решении судьбы обвиняемого прокурор придает главное значение его признанию и демонстрации раскаяния. “Полиция и прокуроры любят извинения. Не простое разовое извинение, которое редко бывает достаточным даже при обычном ритуале общения японцев. То, чего ожидают от подозреваемого, – это непрерывный поток извинений, которые своей темпераментностью и обилием должны показать степень “искренности”. Некоторые подозреваемые даже падают на колени. Таким образом, японская правоохранительная система применяет наказание не в соответствии с совершенным преступлением, а в соответствии с поведением обвиняемого после совершенного им преступления. Не нужно думать, что это проявление жалости. Японские бюрократические организации не имеют такой склонности. Решение о том, как поступить с подозреваемым, определяется тем, насколько его символическое поведение позволяет считать его все еще пригодным для общества. И главным критерием для этого служит полное понимание каждым подозреваемым необходимости искупительного ритуала, а также его готовность пройти через этот ритуал” (с.188).
Японцам вообще свойственно извиняться перед окружающими. Порой даже кажется, что само свое присутствие они считают помехой для других. Общие извинения демонстрируют “искренность”. Но в том, что прямо относится к проступку или преступлению, полиция требует по-настоящему глубоких извинений. А чтобы добиться этого, она видит свою главную задачу в том, чтобы подозреваемый сознался. И полиция, и прокуроры считают эту задачу настолько важной, что у них даже не возникает вопрос о конституционном праве гражданина не свидетельствовать против самого себя. Признание своей вины по-прежнему считается первым шагом к возвращению в нормальное общество. И добиваться такого признания обычно не составляет труда, учитывая склонность японцев извиняться за все и перед всеми. Часто они просят прощения за воображаемые прегрешения, чтобы выглядеть “искренними”. Будучи схваченным полицией, что само по себе означает потерю лица, вызывающую всеохватывающее чувство стыда, японец готов тут же признать свою вину, потому что чувство вины гораздо легче перенести: в отличие от стыда, вину можно искупить. Многие, оказавшись в руках полиции, легко сознаются в преступлениях, которых они не совершали, тем более что им обещают снять с них обвинения в случае признания, а при отказе грозят выдвинуть еще более тяжкое обвинение. Собственно, полиции и не важно, кто перед ней – преступник или честный человек: главное – напомнить о своей роли заботливой няньки, которая может быть и строгой, и благожелательной и на которую не принято жаловаться. К тому же система оценки работы полицейских сама по себе способствует их произволу: во многих частях страны им устанавливаются квоты на число выявляемых правонарушений и проводимых задержаний.
Власть над законом
“Хотя Система, может быть, и не является Большим Братом, японцам внушают мысль, что она любит их, требуя взамен общественного послушания. Это означает, помимо прочего, требование не подвергать сомнению, по крайней мере постоянно и систематически, политическую систему. Они должны верить не в то, что сами являются гражданами, наделенными правами, а в великодушие администраторов. Проще говоря, в то время как на Западе власть маскируется иллюзией законности, в Японии она маскируется иллюзией доброжелательности. В западной традиции критический анализ социополитической среды допускается и иногда поощряется, а японская традиция требует эмоционального доверия к ней” (с.202).
Японцев приучают воспринимать как естественный порядок вещей их одностороннюю зависимость от тех, кто стоит выше на социальной лестнице, и в итоге у многих развивается психологическая потребность в этом. Это вполне соответствует привнесенной конфуцианской идеологии, но в Китае философская мысль пыталась найти рациональное обоснование неравенства и преодолеть основное противоречие между необходимостью в иерархической организации общества (выведенной из исторического опыта) и необходимостью смягчить несправедливости, присущие такой системе. В Индии вопрос о том, как соотносятся осуществление власти и повиновение ей, также стал интеллектуальной проблемой, которая была решена путем обращения к религиозной санкции. В Японии же для обоснования неравенства отношений не потребовались ни религия, ни поиски рационального объяснения в виде какой-нибудь теории управления государством. Единственным его оправданием служит ссылка на доброту как неотъемлемое свойство человека.
Отношение к существующему неравенству и необходимости повиновения настолько различно в Японии и западных странах, что их можно рассматривать как два полюса всей человеческой цивилизации. На Западе на протяжении столетий обладателям власти приходилось все больше считаться с законами, над которыми они в конечном счете утратили контроль. В Японии же, по крайней мере до конца периода Токугавы, ее властители изображались как предельное воплощение истины и добродетели.
В Европе противоречие между интересами личности и государства представляло острую общественную проблему уже во времена Сократа, осужденного за то, что он настаивал на превосходстве голоса разума отдельного человека над голосом общества. Ученик Сократа Платон понимал, что стремление человека к власти причиняет много зла, и самой благородной задачей города-государства (полиса) он считал обеспечение законности, чтобы не допускать произвола. Эта идея продолжала жить и после крушения Римской империи, хотя политическая жизнь в Европе представляла собой в то время не меньший хаос и игру без правил, чем в средневековой Японии, которую раздирали бесконечные гражданские войны. “Сохранялась память о том, что законы Римской империи поддерживали порядок в Европе дольше, чем любая империя, возникшая впоследствии”. В Японии же совершилось то, чего избежала Европа: “В древней Японии военачальники Ямато превратили власть в право, а тем самым повиновение – в обязанность, освятив ее ками, синтоистскими духами своих предков и духами природы” (с.203). В течение IV в., когда Ямато завоевали достаточную территорию, чтобы оправдывать название королевства, они расширили свою власть через сеть подлинных и искусственных родственных связей и соорудили синтоистский храм в честь обожествленного предка монаршей семьи, где могли молиться все подданные. С тех пор императоры стали носить титул “имеющего божественное предписание объединить мир”. Ни конфуцианство, проникшее в страну в V в., ни буддизм, пришедший из Кореи в VI в., не ввели каких-либо правил, устанавливающих рамки для осуществления власти.
Важным фактором европейской юридической мысли на ранних ее стадиях было представление о разделении церкви и государства. “Мысль о том, что государство может поддерживать законы, стоящие над деспотичной феодальной властью, существовала в Европе как отголосок смутной памяти о Римской империи. На более поздней стадии университеты вслед за монахами поддержали интеллектуальную традицию, включающую правила и моральные предписания, которые считаются неоспоримыми и имеют безусловную силу в любое время и при любых обстоятельствах в отношении любого лица. Эти правила и предписания были сложным образом связаны с концепцией права” (с.205). В дальнейшем все более укреплялось мнение о том, что власть должна действовать в соответствии с моральными нормами, что привело в конце концов к идее суверенитета народа, естественного права как рациональной основы либерализма, а отсюда и к современным представлениям о международном праве, правах человека и законности как таковой.
Вся японская история, в противоположность европейской, демонстрирует лишь усиление идеологии, в которой правители выступают как воплощение морали. Неоконфуцианские учения, распространившиеся с конца XVII в., внесли свой вклад в укрепление этой идеологии, дав тщательное схоластическое обоснование военной диктатуры, которой они приписывали этическую безупречность, якобы присущую ей по самой природе.
В середине XIX в., когда Япония была вынуждена открыть свои порты для иностранцев, японские законы по существу представляли собой набор правительственных предписаний о социальном поведении и отношениях. Судебная практика, включавшая пытки для получения признаний, которые служили основанием для вынесения обвинительных приговоров, была причиной многочисленных первоначальных трений с западными странами. Именно по этой причине США и европейские державы настояли на предоставлении режима экстратерриториальности для своих граждан в договорах 1858 г. и последующих лет. Отказ иностранцев подчиняться японской юрисдикции в договорных портах побудил олигархию Мэйдзи начать разработку конституции и свода законов. “Почти неприкрытое презрение людей Запада к японской судебной практике усиливало чувство неполноценности и слабости у нового руководства. Поэтому чиновничий аппарат Мэйдзи вел напряженную работу, чтобы убедить западные державы, что в стране вводится современное законодательство” (с.208). В 1880 г. был введен в действие первый Уголовный кодекс, созданный под французским влиянием и с помощью французского советника, а в 1890 г. – первый полный Гражданский кодекс, при разработке которого было отдано предпочтение уже прусскому образцу, менее либеральному, чем английские и французские законы. Принятие Конституции Мэйдзи в 1889 г. сопровождалось большими празднествами. Однако ни этот “подарок от императора”, ни другие законы, созданные по западным образцам, не дали японцам чувства защищенности от произвола властей. В итоге долгой дискуссии, предшествовавшей принятию Конституции, было решено дать людям права и свободы, но лишь при условии, что они никогда не нарушат общественного порядка и не будут нарушать законы, которые как раз ограничивают эти самые права и свободы.
Чувствуя потенциальную опасность нововведений, японские правители быстро приняли предупредительные меры, целью которых было не допустить, чтобы у народа и его интеллектуалов стали возникать “неверные мысли”. Вольное обращение с законом стало еще одним важным средством в руках администраторов для достижения своих целей.
Американская оккупация после второй мировой войны, несомненно, внесла много перемен в японскую жизнь. Ныне лишь немногие японцы боятся вслух выражать свои мысли. И существует довольно распространенное убеждение, что правительство по крайней мере обязано проявлять доброжелательность, а не делать это лишь по собственному усмотрению. Тем не менее общий взгляд на закон остается тем же, что был до 1945 г. Японцы по-прежнему считают закон средством принуждения, которое используется правительством для навязывания своей воли. Чиновники выбирают и применяют законы по собственному усмотрению для достижения своих целей. В тех случаях, когда действия чиновников явно нарушают закон, его приспосабливают к этим действиям путем нового “толкования”. Чтобы облегчить такую процедуру, формулировки многих законов сознательно делают туманными. Профессора юридического факультета Токийского университета, откуда выходят почти все будущие управленцы высшего звена, смотрят на право в основном как на средство в помощь администрации. “Они все еще слепо принимают многовековой постулат, что правительство неоспоримо выше народа, и полагают, что народ по своей природе не может разбираться в политике и потому не должен критиковать деятельность администрации. С другой стороны, население повинуется законам только потому, что этого требует категория людей, у которых всегда есть на это право, а не потому, что это отвечает его потребности в поддержании законности. Для рядового гражданина закон по-прежнему является синонимом мучения или наказания” (с.211).
Указанные различия между японцами и людьми европейской культуры обычно истолковываются как различие между западным индивидуализмом и азиатским общинным духом, побуждающим жертвовать личными интересами во имя своей общины. Однако это неверный подход. В отношении правосознания, веры в свои политические права и гражданского мужества народы таких азиатских стран, как Южная Корея и Филиппины, очень сильно отличаются от японцев.
“Если бы западные страны так же мало опирались на закон, как Япония, их стали бы сотрясать непрерывные социальные волнения, которые могли бы закончиться крахом всей структуры власти. И наоборот, если бы Япония стала использовать законы так, как их используют в западных демократиях, это привело бы к крушению ее нынешней структуры власти. Конституция, являющаяся наследием американской оккупации, не может быть более демократичной. Она содержит больше четких гарантий прав граждан, чем конституции стран Западной Европы и США. Но она никоим образом не отражает японских политических приоритетов” (с.212).
Обращение с реальностью
Расхождение между восприятием того, что происходит, и действительным положением дел свойственно людям вообще, но несходство японцев и людей Запада в этом отношении настолько велико, что уместно говорить о качественных различиях. Дело не только в том, что почти все в Японии не есть то, за что это выдается: разрыв между официально признаваемой и фактической реальностью институирован, поскольку без него невозможно осуществлять власть в том виде, в каком она существует в Японии. Отсутствие потребности в примирении теории и практики дает очевидную выгоду администраторам, заинтересованным в смягчении политического и социального напряжения: противоречие можно смягчить или снять путем мгновенной подмены оснований в рассуждениях, столь характерной для японских методов ведения спора. Это оставляет также поле для маневра, в котором нуждаются японские бюрократы и политики для оправдания или маскировки своих действий. “До тех пор, пока разрыв между официально признанной и подлинной реальностью сохраняется как институт, т. е. воспринимается как сам собой разумеющийся и используется для любых целей, действительные махинации остаются малозаметными, а значит – и заведомо безнаказанными” (с.227).
Японское законодательство обеспечивает бюрократов множеством административных актов, позволяющим оправдывать их действия. Кроме того, опираясь на собственные директивы и инструкции, они могут вообще игнорировать закон и при этом не опасаться обвинений со стороны общественности в его нарушении. Система сильна и проникает повсюду благодаря тому, что она не допускает возможности критического отношения к себе со стороны граждан, которое было бы для нее губительным.
Большой разрыв между теорией и практикой в общественной жизни в значительной мере характерен и для политики большинства самых современных государств. Но в демократических государствах всегда существуют группы граждан, активно выступающих против нарушения политиками провозглашаемых ими же принципов и добивающихся разными путями, в том числе требованиями соблюдать законность, устранения разрыва между словом и делом. В Японии же этого не бывает и не может быть, а это значит, что политики не испытывают никакого общественного давления, чтобы соблюдать верность провозглашаемым принципам или опасаться, что их поймают на слове. “Умственный паралич перед лицом противоречия, и даже неспособность осознать сам факт противоречия, позволяет привилегированным осуществлять власть над непривилегированными. Механизмы повиновения и господства в типично японской среде теснейшим образом связаны с возможностью быть одновременно и неразумным, и внешне разумным. Наиболее ярко это проявляется в том, как наставник в секте дзэн ставит в тупик своего ученика невразумительными объяснениями и как тот в конце концов прекращает попытки понять что-либо и отдается полностью во власть наставника” (с.229).
Большую роль в фабрикации удобной “реальности” играет японская пресса, которая обладает такой способностью прежде всего потому, что всегда единообразно истолковывает происходящие события. В этом отношении она очень напоминает контролируемую прессу в коммунистических странах, с той лишь разницей, что ей гораздо лучше удается убедить иностранных наблюдателей – журналистов, дипломатов и бизнесменов. Поразительно единодушие, которое проявляют японские журналисты при освещении политических событий, в отражении “голоса народа”, в создании убедительной атмосферы изображаемой ими “реальности”. Другая причина доверия к японской прессе – ее кажущаяся независимость от властей, которая проявляется в организуемых ею время от времени громких скандалах, приводящих к отставке того или иного крупного чиновника. Такое поведение прессы, конечно, невыгодно какой-то группе администраторов, но очевидно, что это всегда идет на пользу другим соперничающим с ней группам. При этом от внимания поверхностных наблюдателей ускользает то важное обстоятельство, что журналисты, представляющие разные газеты, всегда дают одинаковое объяснение событиям, подчас лишенное всякой логики и противоречащее реальным фактам. Это происходит благодаря предварительному согласованию позиций, позволяющему не нарушать столь тщательно оберегаемую или конструируемую мнимую реальность, полезную для Системы. Даже самые информированные журналисты, которые могли бы предать огласке многие разоблачительные факты внутренней и внешней политики, не делают этого, если высшие круги предпочитают скрывать их.
Так как японцы сами говорят не то, что на самом деле думают, а то, что следует говорить при данных обстоятельствах[12], они и к иностранцам относятся с большой подозрительностью, не веря в искренность выражаемых ими намерений и в объяснения политики, проводимой их государствами. Они всегда ищут скрытое хоннэ в тех исследованиях и выступлениях иностранцев, где содержится анализ происходящих в Японии процессов или ее отношений с другими странами. Поэтому неудивительно, что японцы постоянно жалуются (как и в довоенное время) на то, что Запад не понимает подлинных намерений Японии и что подлинные мотивы самого Запада гораздо коварнее, чем можно судить по внешним признакам его поведения.
Готовность японцев воспринимать реальность в том виде, в каком она преподносится им властями и прессой, делает их, по выражению автора, идеологическими хамелеонами. “Одна из причин, по которой Япония относительно легко вошла в современный индустриальный мир, в отличие от Китая и других азиатский стран, заключается в самом отсутствии каких-либо твердых принципов, основанных на трансцендентальных представлениях, поскольку такие принципы мешают адаптироваться к крупным переменам. Не было ни интеллектуального, ни морального сопротивления, достаточно сильного, чтобы воспрепятствовать влиянию многих новых идей, в которых страна нуждалась для своей модернизации” (с.242).
Свободные от какой-либо традиции, предписывающей “правдивость перед самим собой”, японцы могут “верить” в одно и делать совершенно другое. Им не представляло особого труда формально принять западные политические институты и идеи, так как не было моральных ограничений для использования чужих идей и верований в качестве орудий для достижения новых целей, соответствующих собственным потребностям Японии.
Способность быстро приспосабливать свой образ мыслей к изменившимся социальным условиям позволяет японцам с поразительной скоростью, по-хамелеонски, изменять свое поведение, когда они оказываются в совершенно новой социальной среде. В своем классическом труде о японском поведении Рут Бенедикт отмечала, что самое резкое отличие японских солдат от западных состояло в том, как они вели себя в качестве военнопленных, охотно сотрудничая с представителями армий союзников. “Они были лучше, чем образцовые пленники. Служащие Старой армии, долгое время бывшие крайними националистами, указывали местоположение складов военного снаряжения, подробно рассказывали о размещении японских вооруженных сил, вели пропаганду в нашу пользу и летали с нашими пилотами на бомбежки, чтобы навести их на военные объекты”[13]. Бывший японский обитатель сибирских лагерей для военнопленных пишет, что ни немцы, ни итальянцы, ни корейцы, ни китайцы, находившиеся в этих лагерях, не проявляли такой “унизительной капитуляции” перед Советами, как его соотечественники. Он говорит о безволии и бесхребетности японских пленных, которые размахивали красными флагами, объявляли Японию вражеской страной и кричали банзай Сталину. Он сравнивает это с оппортунизмом японских интеллектуалов, которые сначала вели себя так, как будто верили, что японский император – живой бог, затем, кланяясь американским оккупационным властям, воспевали демократию, а “почувствовав угрозу со стороны Советского Союза, начали воспевать его как оплот мира во всем мире”[14].
Суммируя, можно указать на главную особенность японской политической культуры: японцам никогда не прививали мысль о том, что сила идеи может не уступать физической силе правительства. Ключом к пониманию отношений власти в Японии является то, что они не регулируются трансцендентальными понятиями. У общественности нет интеллектуальных средств для здравой оценки политических аспектов жизни. Коротко говоря, японская политическая жизнь строится по принципу “кто сильнее, тот и прав” (might is right) под прикрытием уверений в “доброжелательности” и ее символических проявлений (с.244).
Власть под маской культуры
Если учесть, что в Японии нет центра власти, естественно возникает вопрос, каким же образом достигается целостность и согласованное действие механизмов Системы, вовлекающей в свою сеть население и нейтрализующей потенциально опасные оппозиционные группы. “Невозможно представить себе, чтобы страна, не имеющая политического ядра, могла заставить всех своих граждан маршировать под звуки барабана единственного барабанщика. Конечно, такой барабанщик не один. Но тем не менее остается вопрос, каким образом все многочисленные барабанщики, под звуки которых маршируют японцы, воспроизводят один и тот же ритм” (с.245). Отчасти это объясняется активным подавлением личных склонностей японцев во всех социальных ситуациях и на всех уровнях с помощью программы формирования личности по единому образцу, позволяющей обеспечить предсказуемое и дисциплинированное поведение. Даже на отдыхе большинство японцев повинуются беззвучному, но властному голосу, говорящему им, куда пойти и что делать.
Сами японцы в большинстве своем полагают, что определяющее значение в таком поведении имеет специфическая “японская культура”. Однако ссылка на культуру (“мы поступаем так, потому что такова наша культура”) есть не более чем тавтология (“мы поступаем так, потому что мы так поступаем”), хотя сами японцы этого не замечают, как не замечают и того, что такое объяснение служит прикрытием и оправданием систематической эксплуатации, судебных злоупотреблений, организованной преступности, находящейся под покровительством властей, и других форм осуществления бесконтрольной власти. На международной арене ссылки на культуру стали оправданием невыполнения соглашений и взятых на себя обязательств, игнорирования требований торговых партнеров. Множество аспектов политической жизни Японии никогда не подвергалось критическому рассмотрению, ибо с самого начала они объяснялись как “культурно предопределенные”.
Японские руководители и бизнесмены всегда ссылаются на культурную специфику своей страны, чтобы оправдать торговую дискриминацию. Они отказываются признать принцип взаимности в торговле под тем предлогом, что это означало бы принятие Японией иностранных систем, несовместимых с ее культурой. Давление Запада, осуществляемое в этой связи, японцы приравнивают к культурному империализму. Западные страны, особенно США, очень чувствительны к таким аргументам, так как опасаются обвинений в этноцентризме, от которого, по мнению многих, остается всего один шаг до расизма. Японские руководители, со своей стороны, в случае усиления критики их действий извне никогда не пытаются анализировать или оспаривать точку зрения оппонентов. Их реакция, как и реакция японской прессы, всегда бывает одна и та же: усиление работы по разъяснению японской позиции. Такая массированная разъяснительная работа потребовала создания множества государственных и частных “просветительных” агентств и институтов, становления целого направления в японской журналистике и большой индустрии пропагандистских печатных изданий, ориентированных на зарубежного читателя.
Все стороны японской жизни насквозь идеологизированы, чтобы обеспечить устойчивость и непререкаемость существующей власти, но эта важнейшая ее особенность маскируется ссылками на культуру, “японский национальный характер” и “японскость”. При этом пропагандистская машина дружными усилиями внушает японцам мысль не только об уникальности, но и превосходстве японской культуры над всеми остальными.
Институированная и “культурно” санкционированная система многообразных мер, обеспечивающих повиновение и покорность населения, позволила правителям создать и насадить в умах такой образ реальности, который обеспечивает идеальные условия для осуществления авторитарной власти. Понятие бюрократического авторитаризма, пожалуй, более других подходит для определения японского государства. Единственная проблема, которая возникает при этом, состоит в том, что авторитаризм предполагает существование источника сил, которые держат общество под контролем. “В японском случае эти силы исходят отовсюду, причем постоянно воспроизводятся, начиная от самых низов, внутри самого общества. Структура государственной власти и общество (последнее в глазах саларимена – это прежде всего его компания) в общественном сознании свалены в одну кучу и образуют сущность “японской культуры”. Государство, общество и культура, сплавленные воедино, воспринимаются большинством японцев как природное явление, обладающее неотвратимой силой. Японцев заставили считать эту силу благотворной” (с.272).
Присутствие в мире, но не принадлежность к нему
Широко распространено мнение, что в конце 80-х годов японская общественность начала большую общенациональную дискуссию о новой политике ввиду растущих трудностей в отношениях Японии с другими странами. Газеты были полны сообщений о том, что японцы вот-вот приступят к проведению необходимых реформ. Однако это не имеет ничего общего с действительностью. За время своей 15-летней работы в Японии в качестве корреспондента автор не заметил ни “большой”, ни малой дискуссии о проблемах импорта и о повышении ответственности Японии в международных делах. Ошибка проистекает из уверенности, что японцы должны провести реформы, ибо реальность требует этого от них. Такое представление охотно поддерживают японские администраторы, которым приходится вести дела с внешним миром и которые обещали исправить положение, но сами понятия не имеют, что для этого нужно предпринять. Уверенность в том, что все наладится и что перемены не за горами, внушает и японская пресса, привычно исполняющая свою пропагандистскую роль. “Однако постоянное повторение плоской мысли о неких переменах не означает готовности или способности к их осуществлению” (с.408).
Ложное представление о том, что японская общественность или народные избранники обсуждают насущные реформы, вредно не только потому, что создает неоправданные ожидания: оно порождает иллюзию, будто у японцев есть возможность выбора, хотя рядовые японцы не имеют ни малейшего представления о том, что означает выбор между путями развития. В Японии нет места публичным дискуссиям наподобие тех, какие проводятся в странах Европы и Северной Америки между интеллектуалами и политическими деятелями, где сталкиваются вполне определенные и противоположные мнения, результатом чего становятся компромиссы, просвещение населения и, что особенно важно, изменение политики. “Ничего существенного в точном значении этого слова в Японии не обсуждают” (с.409).
“Промышленный рост, в жертву которому были принесены среда обитания, политика жилищного строительства и социальной поддержки населения и который привел к самым высоким в мире ценам на землю (причем без всякого благоустройства, принимаемого как само собой разумеющееся в значительной части Европы и Северной Америки), не был плодом какого-либо соглашения о том, что именно послужит благу народа. Судьбоносный политический маневр, установивший его в качестве национального приоритета, не комментировался в прессе. Никто не предлагал общественности принять участие в выработке политического курса – она вообще так никогда и не узнала, что существовал какой-то выбор” (с.410).
Постоянное лишение людей выбора практически во всех областях жизни составляет один из важнейших элементов устойчивости Системы. У японцев нет выбора в отношении политического представительства: им навязывают ЛДП. У них почти нет выбора в образовании: его главная функция – отбор будущих служащих для учреждений и компаний, и единственный путь наверх проходит через юридический факультет Токийского университета. Представители среднего класса фактически не имеют иной возможности, как до конца оставаться в нанявшей их компании. Японцы не имеют выбора в отношении японских источников новостей и информации. В качестве потребителей на рынке они вынуждены довольствоваться тем, что сочтет нужным поставить сбытовая сеть кэйрэцу, и соглашаться на те цены, которые устанавливает эта сеть.
Невозможно отрицать успехи в подъеме экономики страны, достигнутые за последние десятилетия. Однако эти успехи оплачены очень дорогой для большинства японцев ценой. Помимо подавления индивидуальности и трудности самореализации личности, уровень жизни рядовой семьи остается самым низким среди индустриальных стран, несмотря на то что ВНП Японии на душу населения после ревальвации ее валюты оказался самым высоким в мире. В денежном выражении средний японец зарабатывает примерно столько же, сколько американец, но его реальный доход намного ниже из-за необычайно высоких цен на потребительские товары и услуги (одни лишь продовольственные товары в зависимости от вида здесь в 3-9 раз дороже, чем в США), что обусловлено блокированием импорта, отсутствием конкуренции и неразвитостью социальной инфраструктуры. “К этому можно добавить, помимо прочего, что право пользования перегруженными автострадами обходится в целое состояние, что тарифы за пользование телефоном и коммунальными услугами самые высокие в мире, что непомерно дорогие квартиры необычайно малы и что городская инфраструктура остается в столь же плачевном состоянии, что и в 1960-х годах. Жизнь для рядового японца в 1988 г. была заполнена большим количеством технических новинок сомнительной нужности и значительно больше следовала моде, чем в 1968 г., но ни в коей мере не стала более обеспеченной”. В целом условия жизни рядового японца в 1988 г. были ничуть не лучше, чем в 1966 г., а в некоторых отношениях (например, в том, что касается жилья) – даже хуже. Единственное исключение – возможность дешевого отдыха за границей, появившаяся у многих японцев после того, как была проведена ревальвация иены. “И это всего лишь материальные результаты того, как осуществляется власть в Японии” (с.411).
Нет сомнения, что Система обеспечивает устойчивость и надежность существования большинства японцев, однако как форма правления она никоим образом не может соперничать с современным конституционным государством, обладающим центром ответственности и механизмами согласования интересов без помощи насилия и запугивания. Западные государства ориентированы на достижение консенсуса, т.е. компромисса между сталкивающимися группами, в отличие от Японии, где постоянно говорят о консенсусе, но понимают под ним не соглашение спорящих сторон, а безмолвие народа, лишенного возможности определять свою позицию и принимающего любые действия властей как проявление их “благожелательности”. “Система не терпит независимых граждан с развитым чувством политической ответственности (и это еще одна причина, по которой в стране не бывает подлинных дискуссий), которые были бы способны влиять на политическую жизнь таким образом, чтобы в ней могли участвовать мыслящие и талантливые японцы. И это неизбежно, пусть и неявно, оказывается общей проблемой японских правителей, а также представителей внешнего мира” (там же).
Отсутствие общенациональных дискуссий имеет прямые последствия для других стран. Представление о постоянно возникающем консенсусе предполагает, что система управляема и может существенно изменять политику, если это необходимо. “Однако большой парадокс современной Японии состоит в том, что ее правители, подталкиваемые страхом перед беспорядками, вырастили бесчисленными формами действенного контроля такой политико-экономический организм, который, по существу, вышел из-под контроля: Система в целом движется без руля” (с.411-412).
Ненормальность отношений, существующих между Японией и другими странами, в значительной мере вуалируется теми специфическими отношениями, которые сложились у нее с США. Обе стороны признают особый характер этих отношений, но недостаточно осознают те последствия, которые из них вытекают. История не знает примера того, чтобы одна большая и экономически мощная страна в такой мере зависела от другой страны, не утрачивая своей идентичности. Япония может позволить себе оставаться вне мировой политики благодаря тому щиту, которым ее прикрывают США. “Этот щит обеспечивает нечто гораздо большее, чем военную безопасность и дипломатическую защиту. Япония никогда не смогла бы стать неомеркантилистской экономической державой, если бы не терпимость и покровительство США” (с.415). Как уже было показано, одна из важных особенностей Системы состоит в том, что она не обеспечивает никаких правовых гарантий ни своим гражданам, ни тем более иностранцам. При независимой внешней политике страна должна быть в состоянии выполнять те обязательства, которые берет на себя ее правительство, но Япония не может это сделать и вынуждена полагаться на снисхождение и покровительство США. “Неуклюжесть на международной арене Японской Системы, отгороженной от других стран исключительной связью с США, до сих пор не осмыслена в должной мере. Но события, происходившие в этом столетии, безусловно внушают пессимизм относительно ее способности участвовать в поддержании международных отношений вне этого контекста. Нападение на Пирл-Харбор было самоубийственным. В 1930-х годах, когда военные правители Японии всерьез обдумывали возможности ведения войны одновременно и против США, и против Советского Союза, и против Великобритании, а дипломаты направо и налево разрывали “сердечные отношения”, никто из представителей власти не встал и не сказал, что это безумная политика. Даже когда поражение стало очевидным, Япония не смогла собрать воедино свое руководство, чтобы обеспечить хоть какое-то влияние на условия капитуляции. Рассуждения о готовности Японии прекратить военные действия до Хиросимы не подкрепляются убедительными свидетельствами и обнаруживают непонимание японской политической системы того времени. В них не учитывается тот факт, что в 1945 г. в Японии не было аппарата, который мог бы принять решение о прекращении войны и вступить в мирные переговоры от имени государства. Ни один человек или группа не имела полномочий подготовить приемлемые для всех компонентов политической системы, безголовой даже во время войны, условия капитуляции, которые они могли бы согласовать” (с.416).
Немногочисленные самостоятельные шаги Японии в отношениях с другими странами в послевоенное время представляли собой вынужденную реакцию на внезапное резкое изменение международной обстановки и отражали явную неспособность принимать стратегически осмысленные решения. Примером может служить нефтяной кризис 70-х годов, когда Япония позволила арабскому миру запугать себя, но в ответ на унизительные уступки не получила никаких гарантий в отношении поставок нефти. “Паутина отношений власти в Японии настолько плотно сплетена, что в ней не остается места для учета иностранных интересов... Иностранные факторы обычно игнорируются, даже когда они входят в сферу долгосрочных национальных интересов... Единственное обстоятельство, при котором международные факторы принимаются во внимание, – это fait accompli (свершившийся факт), т.е. событие, всегда застающее страну врасплох. Система может живо реагировать только тогда, когда происходит всеобщее осознание новой реальности, насквозь пронизывающее ее острым ощущением кризиса. ОПЕК создал такую реальность действиями, приведшими к нефтяному кризису, и Япония тут же энергично отреагировала на нее” (с.418).
Ведущие страны Запада ныне остро осознают, что их отношения с Японией не могут оставаться в прежнем состоянии, и требуют от японских руководителей вести себя так, как полагается государственным деятелям. Однако “это та роль, которую они не способны выполнять в силу своего воспитания и образования и, что еще важнее, для которой они не могут собрать необходимую поддержку внутри страны. Иными словами, несмотря на свое высочайшее умение обеспечивать быстрый экономический рост и поддерживать эффективный социальный контроль, они по меркам конца 1980-х годов некомпетентны. Но когда общественность начнет задаваться вопросом, почему другие страны так критично относятся к Японии и почему они так упорны в своих требованиях, японские руководители вряд ли признаются в этой некомпетентности. У них есть в запасе два объяснения. Одно из них состоит в том, что иностранцы не понимают Японии, но оно уже затаскано от чрезмерного употребления в течение десятилетий. Единственное оставшееся объяснение – это то, что мир теперь враждебно настроен к Японии. И в 1980-е годы эта мысль стала все более отчетливо проглядывать между строк заявлений, делаемых руководителями, и часто в неприкрытом виде выражаться в редакционных комментариях СМИ и серьезных статьях журналов, рассчитанных на интеллектуалов” (с.426). Представление о враждебном мире находит в Японии благодатную почву. Оно питается исторически укоренившимся чувством уязвимости страны перед непредсказуемыми внешними силами. Оно в значительной мере отвечает также психологии многих японцев, которые в силу воспитания и под влиянием среды предпочитают не преодолевать социальные трудности, а пассивно принимать их. У японцев есть для этого даже особое выражение: хигайса исику (жертвенное сознание).
Даже минувшая война, развязанная японскими милитаристами, воспринимается в сознании рядового японца как стихийное бедствие, за которое никто не несет ответственности: просто Япония стала жертвой обстоятельств и враждебных сил. Почти все фильмы о тихоокеанской войне показывают страдания, которые выпали на долю японского народа, и многие молодые японцы выражают изумление, когда им говорят, что соседние народы пострадали не меньше, а может быть и больше, от рук японцев. О зверствах, которые японцы творили в оккупированных азиатских странах, всегда умалчивают, и все больше укореняется мысль, что Япония была главной жертвой войны. С конца 60-х годов стали появляться кинофильмы, изображающие американскую оккупацию как самое ужасное испытание. В конце 70-х и начале 80-х годов на экранах стали впервые демонстрироваться фильмы, полностью пересматривающие характер войны: японские солдаты в них представлены дружелюбными, отзывчивыми, доброжелательными к местному населению (например, на Филиппинах), а американские – зверьем, играющим в футбол человеческими черепами.
Грибовидное облако атомного взрыва стало обязательной принадлежностью фильмов о войне, выпускаемых государственными студиями. “Здесь жертвоприношение имеет завершенный вид: атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки. Вера в уникальность японцев получила в этих событиях очень своеобразное подтверждение: японцы не просто пострадали, они пострадали уникально; можно даже говорить о национальном мученичестве.[15] В Японии стало вполне обычным рассматривать сбрасывание атомной бомбы как худший акт войны. Некоторые даже считают это преступлением века. Японцы старшего поколения все еще имеют определенное чувство перспективы, по поводу тех событий. Кто-то из них может вспомнить, что еще до того, как была разрушена Хиросима, генералы сформировали гражданскую милицию из 28 млн. мужчин и женщин в возрасте от 15 до 60 лет, которых обучали приемам владения бамбуковыми копьями для отражения высадки американцев на японские берега. Но японский интеллектуал или политик уже не может безнаказанно заявить, что сброшенные бомбы, возможно, спасли сотни тысяч жизней. И каждый год в августе нация, побуждаемая СМИ, в течение недели предается жалости к самой себе. “Парк мира” и музей в Хиросиме – центр паломничества для многочисленных иностранных антиядерных активистов и пацифистских групп, не дают множеству японских посетителей ни малейшего намека на то, что история началась до ядерной бомбы” (с.427).
Изображая свой народ как жертву всех невзгод, обрушиваемых на него враждебным внешним миром, японские руководители и пресса представляют требования стран Запада как проявление их недоброжелательности и неспособности заставить собственные народы трудиться так же упорно, как это делает японский народ.
Показывая на протяжении всего исследования, как японские руководители следят за исправной работой гигантского контрольного механизма – Системы – по поддержанию порядка среди рядовых японцев, автор отмечает, что в конечном счете сами руководители – тоже жертвы. Это особенно наглядно проявляется, когда им приходится вести переговоры с руководителями других государств. “Они порождены той средой, которую создали их предшественники, и любое обсуждение их положения, отклоняющееся от привычного русла, вызывает раздражение; именно они, стесненные отсутствием воображения, являются подлинными слугами Системы. Они оказываются жертвами самообмана, унаследованного от своих предшественников из сёгуната Токугавы и олигархии Мэйдзи, когда притворяются, будто у них нет власти, и попутно отрицают какую бы то ни было надобность в общепринятых правилах, регулирующих власть, а отсюда и те трудности, с которыми они сталкиваются, становясь официальными руководителями. Администраторы взлелеяли сложные личные связи, основанные на взаимных услугах и одолжениях, и их главной задачей всегда было не допустить, чтобы законы и суды стали высшими регуляторами общества, и сохранять неформальный характер своих связей и тех правил, которыми они руководствуются. Они защищаются изощренным способом, отрицая наличие сил, которые на самом деле управляют Системой, и объясняя все происходящее как результат японской “культуры”. Диапазон их действий ограничен теми представлениями, которые они унаследовали от прежних администраторов, – прусским видением общества, построенного на всеобщей муштре, и неодолимым страхом перед возможным социальным хаосом, предотвратить который и призвана эта муштра. У них нет того преимущества, которым пользуются политики, бюрократы и интеллектуалы в большинстве западных стран, где политическая система весьма отзывчива к рациональным доводам, интеллектуальным предостережениям и настоящим политическим дискуссиям. Некоторые из них, с кем я лично знаком,– добавляет ван Вольферен, – приходят в ужас, осознав, что Система фактически неуправляема” (с.430).
В современном мире Япония оказывается во все большей изоляции. Это определяется совокупностью факторов, включающих нежелание и неспособность разобраться в подлинных механизмах существующей в ней власти, распространенное в стране чувство, что к японцам относятся предвзято и несправедливо, чувство своей уникальности и одновременно непонятости со стороны остального мира и фактическое отсутствие руководства. Эта изоляция еще более усиливается непреодолимой трудностью вхождения Японии в систему единых правовых норм, определяющих отношения между странами мирового сообщества. Эти отношения, особенно в области торговли, строятся по иным правилам, чем те, которые заложены в механизм Японской Системы. Здесь не поощряются и в конечном счете наказываются обман и сокрытие истинных намерений, которые японцы считают нормальным средством общения. Критику такого поведения японцы всегда воспринимают одинаково – как еще одно подтверждение недоброжелательности иностранцев.
Японская Система и международная торговая система (а вернее – “то, что осталось от международной системы свободной торговли”) несовместимы прежде всего потому, что последняя требует соблюдения установленных формальных правил, а это неприемлемо для японских администраторов, поскольку подрывает их собственные неформальные отношения. Применение единых правил для всех участников японского рынка, включая иностранцев, неизбежно приведет к ослаблению и в конечном счете к разрушению Системы, подорвав сложные сети дзиммяку и неформальные процедуры. “Можно заключать сделки с Системой, но введение всеобщих правил внутри Системы не может быть предметом соглашения” (с.431).
Изоляция Системы накладывает свой отпечаток на массовое сознание, и это еще более усиливает изоляцию и вызывает все большее отчуждение японцев от мирового сообщества. Многие иностранные наблюдатели заметили стойкий психологический изоляционизм японцев, представляющий одну из главных проблем в отношениях Японии с другими странами, и объясняют его культурными особенностями. Здесь упускается из виду, что изоляция страны, как и психология изоляционизма, непрерывно стимулируется теми методами, какие используются для поддержания порядка в стране. “Изоляция есть следствие того способа, каким было задержано появление буржуазии; того способа, каким средний класс был включен в иерархию деловых компаний; того способа, каким школьная система не столько готовит для Японии образованных граждан, сколько производит администраторов и саларименов для уготованных им ступеней иерархии, образующей Систему” (там же).
Все это наиболее наглядно иллюстрируется феноменом так называемых вернувшихся юношей (кикоку сидзо) – японских детей, которые некоторое время учились за границей, пока их отцы работали в заморских офисах своих компаний. Образование, полученное за границей (кроме приобретения знаний по техническим и естественнонаучным дисциплинам), обычно служит препятствием для работы в Системе. Поэтому подростки, вернувшиеся на родину и продолжающие здесь свое образование, воспринимаются как неблагополучные дети. Мало того, что их не ценят за объем и новизну тех знаний и опыта, которые они по возвращении привносят в японские средние школы и университеты, они еще и сталкиваются с явной неприязнью окружающих, а в классе их часто изводят насмешками и разными выходками. В результате “в них неизменно поселяется чувство своей испорченности. Проблема настолько серьезна, что пришлось создать особые школы для перековки их в нормальных японцев. Их учителя жалуются, что они задают слишком много вопросов. За явное нежелание бесконечно и везде соблюдать школьные правила их клеймят как потенциальных нарушителей общественного порядка. Их заставляют следить за своей походкой и манерой смеяться, так как по этим признакам их могут тотчас же принять за изгоев в собственной стране. Компании стараются не принимать тех, кто жил за границей, опасаясь, что их поведение может расстроить работу коллектива” (с.432).
Если в каком-либо иностранном городе живет лишь небольшое число японских представителей, то в их психологическом складе невозможно обнаружить хоть что-то, мешающее полностью включиться в нормальные социальные отношения других народов. И только тогда, когда японская община за рубежом разрастается и в ней создается японская школа, ее члены оказываются в острой изоляции и образуют японские клубы. Степень изоляции японцев в этом случае бывает несравнимо больше, чем в общинах американцев или европейцев, поселившихся за границей. Из доверительных бесед с японскими бизнесменами в Юго-Восточной Азии и Европе автор понял, что “многие из них не в состоянии заставить себя испытать сожаление, что усваивают иностранные манеры, или беспокойство, что им больше по душе общение с иностранцами, чем с японцами. Таким образом, поведение японцев за границей определяется давлением на них со стороны их компаний, а не расплывчатыми культурными нормами” (там же).
В заключение ван Вольферен отвечает на вопрос, может ли положение измениться. Теоретически такая возможность есть. Характер Системы, как показано в книге, в конечном счете определяется политическими отношениями. А ничто относящееся к политике не бывает окончательно необратимым. В принципе нет оснований утверждать, что японцы обречены всегда оставаться под политической опекой. Но ближайшее будущее не внушает оптимизма. Отсутствие политических дискуссий о национальных приоритетах, парламентских сдержек и противовесов и правовых рамок для разрешения конфликтов увеличивает постоянный риск усиления японского национализма. Это, в свою очередь, может привести к возрождению экстремистских настроений, направленных на “спасение нации”, что скорее всего вовлечет страну, как и в прошлом, в еще большие неприятности. Необходимо, однако, учитывать и возможность того, что “Японская Система подвергнется еще одной конвульсии, вызванной острым чувством противоборства с враждебным миром. Не исключено, что такой спазм побудит определенную группу захватить власть и замыслить проведение нового курса, последствия которого окажутся совершенно непредсказуемыми” (с.433). Но наиболее вероятно, что Система будет действовать без всякого плана после достижения modus vivendi с западным миром и особенно с США. Это потребует тщательно обдуманной политики со стороны Запада.
Примечания
[1] Опубликовано в: Русский исторический журнал. М., 1999. Т. II, № 1. С. 205–273.
[1] Названия разделов реферата воспроизводят названия соответствующих глав книги. – Прим. реф.
[2] Wall Street j., 1986. – 1 April.
[3] Название “министерство внутренних дел”, как обычно переводят с японского термин “наймусё”, не отражает истинных полномочий этого ведомства, которое временами становилось самым влиятельным компонентом довоенной Японской Системы. – Прим. ван Вольферена.
[4] Газета “Асахи Симбун” в редакционной статье рассказала о случае, как учитель неполной средней школы пришел в семью девочки, которую он застал за курением, и потребовал, чтобы она совершила харакири кухонным ножом. Когда девочка простерлась перед ним на полу, умоляя простить ее, он ударил ее ногой по голове. Не считая этот случай из ряда вон выходящим, газета заключает, что телесные наказания в школах – повседневная практика, хотя печать редко затрагивает эту тему (с.91).
[5] Rohlen Th. Japan’s high school // Univ. of California Press, 1983. – P.209. По мнению ван Вольферена, это одна из лучших книг по Японии, написанных за последние годы.
[6] Автор ссылается, в частности, на собственный четырехлетний опыт преподавания в Университете Васеда на политологическом и экономическом факультетах. Студентам этих факультетов, котирующихся особенно высоко, не приходилось много заниматься. Они прочитывали несколько зачастую малопонятных книжек по своему предмету, из которых обычно мало что оставалось в их памяти. “Мне было дано указание ставить переводные баллы всем студентам, которые регулярно посещали занятия” (с.85).
[7] Buruma I. A Japanese mirror: Heroes and villains in Japanese culture. – Cape, 1984. – P.168.
[8] Визит так и не состоялся из-за непрекращавшихся беспорядков.
[9] “Дзин” – означает “личный”, “мяку” – “жила” (по аналогии с рудной жилой), “так что “дзиммяку” означает жилу, или паутину, личных связей, внедрившихся в общественный строй” (с.110).
[10] Переход японских чиновников в большой бизнес после отставки.
[11] Clifford W. Crime control in Japan. – Lexington Books, 1976.
[12] Японцы четко различают понятия татэмаэ (показные мотивы, официальная трактовка событий, порядок вещей, каким его надо изображать) и хоннэ (подлинные мотивы, наблюдаемая реальность, истина, которую вы знаете или чувствуете).
[13] Benedict R. The chrisanthemum and the sward. – Houghton Mifflin, 1946. – P.41.
[14] Wakatsuki Yasuo. Unpleasant, other side to Japaneese. – Japan Times, 1980, 25 May.
[15] Характерная деталь в подтверждение авторских слов: видимо, для “чистоты” картины в общий список жертв атомной бомбардировки, ежегодно оглашаемый в День Хиросимы, никогда не включают 10 тыс. погибших при той же бомбежке корейцев, насильственно ввезенных в Японию для выполнения тяжелых работ. Это – чужестранцы, и включение их в общий список хиросимских жертв лишило бы смысла утверждение, будто одним лишь японцам довелось испытать ужас атомной бомбежки; к тому же это очень некстати напоминало бы о том, как сами японцы обращались с жителями оккупированных ими стран и каким образом несчастные корейцы оказались на Японских островах. – Прим. реф.
Опубликовано 29th May 2015 пользователем fergus
https://stihi.ru/2004/04/17-640?ysclid=lcp0q9f14n489450002