В настоящий момент истории мы вплотную подошли к становлению интегральной, а не только региональной евразийской идеи. Нам известно, что в Китае, Индии и Иране уже много лет ведется поиск объединяющих Азию или Евразию общих ценностей; ряд такого рода разработок обнародован[50], процесс диалога и взаимопроникновения идей в этом направлении продолжается.
Россия в лице ее интеллектуального класса, ее мыслителей внесла немалый вклад в подготовку интегральной евразийской геостратегии, основывая ее в первую очередь на российском опыте сожительства народов Евразии. В становлении этого мировоззрения в прошлом можно выделить четыре больших этапа: 1) этап осмысления и утверждения сакрально-эсхатологической миссии Московского государства (доктрины Третьего Рима и империи как Удерживающего); 2) осознание мирового смысла в многолинейности и неодинаковой направленности развития цивилизаций (в доктрине Н.Я. Данилевского); 3) осознание и научная разработка моделей цивилизационного развития в противовес общечеловеческим схемам прогресса (Н.С. Трубецкой и классическое евразийство); 4) программа антиколониализма как реальной освободительной политики и обретения народами бывшей колониальной «периферии» национальной идентичности (советский период).
Новый, пятый, этап развития и оттачивания нашей геостратегии, на который мы выходим в XXI веке — практическое воплощение альтернативного западному и транснациональному мирового порядка как симфонии цивилизаций. Россия выступает на этом этапе уже не как самообороняющаяся цивилизация, не как знаменосец культурной самобытности многих народов или лидер антиколониального движения, но как гармонизирующая сила мирового значения. Чтобы явиться такой силой — России объективно придется объединиться с другими геостратегическими субъектами, готовыми к подобной постановке целей. Нас не должны смущать при этом языковые, культурные и религиозные границы.
В свое время Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, отвечая на письмо 138 исламских богословов о путях сотрудничества двух религий, отметил: «Христиане и мусульмане оказались перед одинаковыми вызовами, на которые невозможно ответить в одиночку. (…) У наших религий есть недруги, которые, с одной стороны, хотели бы столкнуть христиан и мусульман между собой, а с другой — наоборот, привести последователей христианства и ислама к ложному «единству» на основе религиозного и нравственного безразличия, отдающего приоритет чисто мирским интересам. Поэтому как религиозные лидеры мы нужны друг другу, дабы помочь нашим верующим остаться собой в меняющемся мире»[51]. На наш взгляд, трудно не признать справедливость этих слов не только в отношении религиозного, но и добросовестного цивилизационного сотрудничества в Евразии.
На первом этапе становления русской геостратегической мысли произошло своего рода «включение» национального самосознания в режиме имперской миссии, тем самым был дан харизматический источник для продвижения русских первопроходцев и собирателей новых земель по огромным пространствам Евразии. При этом Россия осознавала себя преемницей «переходящей», «транслируемой» во времени и пространстве империи, наследницей Рима и Византии, защитницей высокой культуры от варваризации и хаотизации[52].
На втором этапе Россия произвела мировоззренческие результаты, вне всяких сомнений применимые не только у нас, но и в других культурах. К таким результатам можно отнести саму постановку вопроса о множественности цивилизаций и развитые в этой связи теории. Традиция учения о параллельном развитии множества самостоятельных высоких культур, «культурно-исторических типов», созданного гениальным русским мыслителем, одним из главных родоначальников цивилизационного подхода к истории Николаем Данилевским, а затем, уже на следующих этапах, развиваемая на русской почве школой евразийцев 10-30-х гг.XX века, Питиримом Сорокиным, Львом Гумилевым, Александром Панариным, оплодотворила собою мировую социальную мысль и социологические науки. Данилевского можно назвать одним из предшественников евразийства. Благодаря его учению русские начали смотреть на Россию как на цивилизацию не европейскую, а континентальную.
На следующем этапе возникло крайне важное для современной геостратегии учение об антизападной контрэлите, развитое отцом-основателем евразийства, крупнейшим языковедом своего времени Николаем Трубецким. Его подходы предвосхитили учения о политическом традиционализме стран-колоний в ходе их деколонизации и обретения национальной независимости в 50-е — 60-е годы ХХ века. То же касается и учения о «зависимом развитии» в странах мировой периферии. Созданная евразийцами-классиками модель мироустройства способна сегодня стать авторитетной методологией международных дел и международного сотрудничества на исходе новой «холодной войны», в де-американизированном мире[53].
Далее Россия сумела предложить многим народам мира теорию и практику освобождения от колониализма а также стратегию строительства постколониального порядка, в которой существенное место занял модифицированный в СССР опыт русского народничества XIX — начала XX века, но главным образом — русская интерпретация марксизма Лениным а затем развитие этой версии и ее трансформация у Сталина в его учении о «народных демократиях». Следует признать, СССР был во многом «евразийской» практикой, но в то же время в советском менталитете присутствовал и определенный европоцентризм, и это выражалось не только в официальном марксизме, но и во многих проявлениях культуры, науки, образования. Ориентация на Запад как на свое враждебное, но до поры до времени неустранимое альтер-эго, как на субъект спора и соревнования, как на отражение собственного идеала в кривом зеркале, — было глубоко присуще советскому культурно-идеологическому укладу[54].
Крушение СССР и восточного геополитического блока привело к тому, что кривое зеркало обратили в своего рода «икону», которой теперь необходимо было поклоняться. Этот исторический момент был краток, подобен обморочному состоянию, но он выпал на долю нашего поколения. Теперь, с преодолением разрушительного и подавляющего русское самосознание постсоветского псевдоморфоза, Россия окончательно отказывается от европоцентризма и свергает эту еретическую икону со своего аналоя. Новая Россия, Россия XXI века обречена быть евразийской, быть цивилизацией Север, независимо от того, как скоро и в какой степени «нормализуются» ее дипломатические и бытовые взаимоотношения со странами Запада.
Можно сказать, что идея евразийства объединяет все пять перечисленных этапов, при условии, если понимать евразийство не только географически, но и как учение о смысле истории. В действительности глубинный концептуальный смысл евразийства заключен не в привязке к так называемому «месторазвитию», в нашем случае к Северной Евразии, — хотя очевидно, что любая историческая реальность конкретна не только во времени, но и в пространстве. Глубинный смысл евразийства — в подъеме от национального, племенного, регионального начала к континентальному. В этом смысле евразийским было уже и учение старца Филофея о Третьем Риме как царстве, куда сходятся прежние царства — не территориально-пространственно, а в аспекте служения, миссии[55].
Конфликт идеи государства как коллективного субъекта какой-то нации и субъекта-носителя материкового сознания таится в самом отличии Западной Европы от Азии и Евразии. Одна из главных мыслей и идей евразийства — идея материка как масштабного поля деятельности для большой цивилизации, или даже для содружества цивилизаций и культур. Отсюда проистекает и мысль о всеобъемлющем материковом сознании, которую с присущей ему лаконичностью выразил русский поэт Велимир Хлебников: «Я знаю про ум материка, нисколько не похожий на ум островитян. Сын гордой Азии не мирится с полуостровным рассудком европейцев» (Учитель и ученик, 1912)[56].
Полуостровной характер самой Европы неоднократно подмечался русскими. Можно привести в качестве примера высказывание Льва Толстого в «Войне и мире» — о Европе как «маленьком северо-западном уголке большого материка». Другой пример — из «России и Европы» Николая Данилевского, писавшего: «Европы вовсе никакой нет, а есть западный полуостров Азии». И далее, уточняя, что Европы нет как географического феномена, Данилевский дает ей определение: «Европа есть поприще германо-романской цивилизации, ни более, ни менее; или, по употребительному метафорическому способу выражения, Европа есть сама германо-романская цивилизация. Оба эти слова — синонимы».
Таким образом, западная цивилизация признавалась в русской мысли не «венцом творения», а всего лишь частным случаем в череде многочисленных цивилизаций. Мысль простая как все гениальное. Именно это открытие позднее в XX веке породило огромное число последователей в рамках так называемого цивилизационного подхода и теории многолинейной социальной эволюции[57]. Евразийцы лишь положили начало этой перековке умов — с полуостровных рассудочных максим на более широкое, внутренне открытое и отзывчивое, более гармоничное континентальное миросозерцание[58].
Однако дело состоит не только в разнонаправленности, но и в разнокачественности цивилизаций, и в этом отношении крайне поучительно вспомнить одно пространное высказывание крупного русского мыслителя, современника Трубецкого и Хлебникова, Василия Розанова, еще в 1910 году выделившего тот аспект евразийства, который в самом классическом русском евразийстве не получил достойного развития.
«Сила Азии, — писал он, — что она вообще открыла человечеству порядок божественных вещей. Открыла небо… Даровала Бога…» «Европа — взгляните на глобус — ведь только полуостров Азии, слишком далеко протянувшийся на запад (…) Европа в отношении Азии — это как кисть руки, соединенной с туловищем. (…) Но в кисти руки нет сердца и дыхания». «Европа во всех своих «успехах» не должна, однако, забывать, что она вся состояла бы в своей истории и «цивилизации» из красиво сложенных мелочей, если бы в нее не вошли новым зерном чудовищные (по огромности) мысли и факты, рожденные Азиею… Ее чудеса, ее магия, ее святыни… (…) И как прежде, и в будущем Европа должна быть скромна. Чудеса — не из нее. Кроме технических, — но эти не в счет, как лишь подобия настоящих живых чудес. Родиною настоящих живых чудес была и останется Азия, где есть “тяготы земные”. Европа жила и будет жить и должна жить этим пульсом, идущим в нее из далеких и непонятных стран Азии…»[59]
Действительно, Азия дала все мировые религии, из нее произошли три религиозных силы и сегодня самые влиятельные в мире, если судить по числу последователей, — христианство (33% человечества), ислам (22%), индуизм (13%). Запад в религиозно-мировоззренческом отношении многое принял от Востока, какое-то время удерживал и развивал принятое, но сам он не сподобился породить ничего кроме ересей, сект, расколов церкви, а затем — атеизма, скептицизма, индифферентизма, безрелигиозности. Сегодня таковых — агностиков, религиозно индифферентных — в мире насчитывают уже более 11%[60], больше всего в Северной Европе. (Тоже своего рода новая мировая вера, вступившая в суровую борьбу за души людей.) В соответствие с этой верой безверия, безразличия, теплохладности, в соответствие с холодным расчетом и столь же холодным страхом за свое благополучие Запад уже дарует всем нам от щедрот своих «глобальную мертвечину», черты которой просматриваются в трансчеловеческой (постчеловеческой) и постгендерной мутации, всевозможных «обнулительных» и замешанных на «отрицательном росте» людского населения и производительного хозяйства ловушках и уловках.
Азия — генератор сакрального, перед которым прагматическое, практическое остается на положении второстепенного фактора цивилизации. На большой исторической дистанции прагматические решения и успехи умаляются, исчезают, рассыпаются в пыль и в конечном счете стираются из памяти потомков. Сакральные же достижения, напротив, возрастают, наращивают влияние, становятся основанием для жизни цивилизаций, в том числе и для прагматической деятельности. Запад, Европа в духовном плане всегда выступал как потребитель импульсов идущих из глубины Евразии. Об этом говорит даже само имя «Европа» и «миф о Европе»[61].
Из сказанного вытекает, что транснациональная цивилизация нынешнего мирового гегемона и грядущая цивилизация Третьего полюса предполагают во главе себя два разных и несовместимых образа элит. И вопрос этот оказывается едва ли не самым важным в предстоящей борьбе, поскольку это вопрос о типе и образе человека, как мы его видим в будущем, в результате развития цивилизации.
Один образ — транснациональные элиты, сумевшие сделать глобализацию привлекательным для мирового большинства знаменем, впрочем, соблазнительным только до тех пор, пока народы незападных стран не сталкиваются с изнанкой глобализации, протаскивающей вслед за своими разрекламированными и модными технологиями деструктивный антисистемный «суррогат культуры». В данный момент транснациональные элиты перешли в иное качество, которое можно обозначить как «новое жречество», «клир»[62], характеризующееся довольно-таки впечатляющей бескомпромиссностью, связанной, видимо, с тем, что они ощущают исчерпанность парадигмы развития своего типа, то, что он отжил уже положенный ему век и должен уходить с исторической сцены, но не готовы это рационализировать и не желают с этим смириться. Материк как сущность, противостоящая транснациональным сетям, не может не дать ответ на тот вызов, который несет в себе «новое жречество» как вырождающийся тип элит, стремящихся управлять историей.
Итак, другой образ — это материковые элиты, которые пока еще не сложились, но над обнаружением сущностных черт которых евразийская мысль уже давно работает. Евразия — это материк-матка, матерь для народов и культур, которой никто из ее детей не чужд. В этом ключ к идее Евразии, которая потенциально является идей мировой, мощной и жизненной, и в этом смысле несопоставимой с потугами транснационалов «осчастливить» человека айфоном и спутниковой антенной с доступом к сетям, качественно и эффективно промывающим ему мозги и научающим, что такое его «права».
Совсем другое дело — элиты национальные, выращенные своим народом и представляющие народные интересы. В Индии и Иране национальные элиты формировались в течение всего ХХ века в борьбе с англосаксонским колониализмом. В отличие от них транснационалы — это люди, которые лишь номинально принадлежат своим нациям и народам. Это, как правило, выходцы из особых семей, рано изъятые из народной среды, воспитанные в транснациональных институтах и по особым международным программам. Они оторваны от родной почвы, не имеют настоящей кровной культурной связи с нацией, которую представляют. Это лишь назначенцы, воспитываемые и поставляемые на «места» управляющими элитами. Потому так просто они отказываются от национальных культур, навязывают народам, которыми управляют, чуждую им мульткультутрую-, лгбт-, феминистскую-, мультигендерную- повестки, и вообще оказываются послушными марионетками в чужих руках. Эти «вассалы», «любители нетрадиционных отношений в политике» отвечают за проделываемую ими разрушительную работу не перед своими народами, а перед теми управляющими элитами, которые их назначили и используют в своих целях.
Материковая идея таким образом представляет собой стыковку на более высоком уровне взаимодействующих подлинно национальных элит, а не их подмену и «снятие» в некоей вненациональном, обезличивающем их формате. Материковая идея призвана объединить в рамках исторического общего дела, содружества (и при этом не смешивать, не допустить взаимной коррозии) — глубинные сакральные коды великих цивилизаций. Проводники же глобалистской идеи, понимая свое бессилие что-либо противопоставить этим глубинным кодам по существу, проводят стратегию на игнорирование этих кодов, исключение их из своей повестки и вытеснение их как чего-то «устаревшего», «непрестижного» в своего рода цивилизационные резервации.
Логика евразийства как синтеза культур — «собор вер», «собор народов», каждый из которых не поступается во имя общего согласия и единства какой-то частью своей самобытности, но, напротив, поднимается в русле материкового «общего дела» в направлении к своему-высшему-развитию. Для евразийцев, для материковой элиты представитель той или иной культуры интересен не в качестве отщепенца, приспособившегося к Большой Евразии через жертву своим происхождением, но в качестве самоуглубленного выразителя архетипов культуры, к которой он принадлежит.
Один из главных идеологов классического евразийства Петр Савицкий настаивал на том, что в больших евразийских проектах и империях в прошлом такой подход постепенно вырабатывался, и в этом смысле он не является чем-то абсолютно новым, каким-то утопическим проектом или благопожеланием. К важных чертам евразийского идеала он относил: беспрецедентную терпимость, ненасильственность в плане свободы совести; свободу культурного самосознания как традиционное представление о принадлежности своей общине, группе; братство народов, то есть отсутствие противоположения “высших” и “низших” рас; тяготение друг к другу поверх этнокультурных границ («взаимные притяжения здесь сильнее, чем отталкивания, и потому здесь легко просыпается “воля к общему делу”»[63]).
Сегодня из этих принципов, из духа этого идеала мы можем вывести такие «законоположения» будущей евразийской элиты как: недискриминационное участие народов и государств в проекте Большой Евразии; кооперативный характер взаимодействия (принцип «Не наемники, а соработники»); нравственная синергия (принцип «Не соседи, а собратья»); не столько Конституция Евразии, регламентирующая взаимодействие посредством юридических схем, сколько клятва в верности друг другу в общем деле. Сегодняшняя борьба за свой суверенитет является отчасти реактивной, оперативной борьбой, по той причине, что вызов со стороны транснационалов носит угрожающий характер, идет гонка за первенство и за перехват «систем управления», что и является настоящей целью разрастающейся гибридной войны.
Общим знаменателем для всех в Евразии может стать не институционализированная в виде какого-то нового культа, но интуитивно осознаваемое представление о «божественной справедливости» или (если выражаться в духе даосистской и буддистской традиций) «небесной справедливости»[64]. Элиты внутри держав могут быть разнообразны: мы видим, что в Иране сброс зависимости от Запада произошел под руководством теократических элит; где-то аналогичные процессы могут происходить в формате национальной диктатуры, где-то через демократические преобразования, где-то в формате идеократии, то есть установления власти слоя носителей определенной политической идеи. Общая для них материковая элита будет осознавать себя как нечто большее чем «националисты» или «изоляционисты», поскольку они изначально будут ориентироваться на коалицию с другими цивилизациями. В одиночку каждый — проигрывает.
В консервативном ключе этот подход можно трактовать как мета-имперский, то есть речь идет о союзе между империями, подобному тому, что пытались по инициативе России создать в XIX веке в посленаполеоновскую эпоху в рамках «европейского концерта государств» (так называемый «Священный союз»). Дело здесь не в поверхностных символах и внешних формах, а в фундаментальных предметных основах цивилизаций, которые только и являются факторами сотрудничества и борьбы. Имперский характер материковых элит заключается не в их ориентации на символы империи, императора и т.п. второстепенные вещи, а на признание, что в основе бытия человечества лежат традиции-цивилизации со своими сакральными ядрами, и именно они конституируют историю. В этом смысле индийская демократия или иранская теократия вполне могут быть имперскими структурами по выполняемой ими функции, хотя и не называть себя таким образом[65].
Объединение усилий России, Ирана, Индии открывает для них с одной стороны «окно возможностей» для технологического взаимоусиления, совместных инвестиций в наиболее перспективные отрасли развития, а значит и преодоления отставания от фаворитов инновационной гонки. С другой стороны, это объединение не помешает им сохранить и развить на качественно новом уровне драгоценные для каждой из цивилизаций-участников духовные традиции, уникальную самоидентичность, внутреннюю свободу. Этот союз для держав-участников — реальный шанс войти в число мировых лидеров, сформировать глобальный полюс влияния. А для остального мира — это прецедент открытого равноправного союза без ущемления меньших и слабейших участников.
В России все больше осознают, что геостратегия, направленная на коалицию с незападными державами, объективно задает возможность нахождения твердого идеологического фундамента в нашей внешней политике. Такую возможность предоставляет появившаяся некоторое время назад в российском экспертном дискурсе категория традиционных ценностей. На данный момент она завоевала себе место в официальной политике, стала руководством к действию. Такая версия идеологического альянса будет приемлема для традиционалистского Ирана. Для Индии, сохранившей по сей день институции традиционного общества, идеология с опорой на традиционные ценности тоже будет приемлема. Поэтому одним из главных смыслов нашего альянса станет в мировоззренческом смысле защита традиционных ценностей от их разрушения, причем в связи с масштабом существующих ныне вызовов это обращение будет адресовано ко всем без исключения цивилизациям, в том чисел и к консервативной части западных обществ, удельный вес которой велик, но мнения и интересы которой западные элиты «не замечают».
Президент России Путин на Валдайском форуме в октябре 2022 года отметил: «Традиционные ценности – это не какой-то фиксированный свод постулатов, которых надлежит придерживаться всем. Конечно же, нет. Их отличие от так называемых неолиберальных ценностей в том, что в каждом случае они неповторимы, потому что вытекают из традиции конкретного общества, его культуры и исторического опыта. Поэтому традиционные ценности нельзя никому навязать – их необходимо просто уважать, бережно относиться к тому, что выбирал веками каждый народ. Таково наше понимание традиционных ценностей, и этот подход разделяет и принимает большинство человечества».
Противопоставление со стороны Запада и международных структур прав человека традициям того народа и религии, большого социума, к которому человек принадлежит, — дело в высшей степени лукавое и лицемерное. Вырывая человека с его «правом» из его среды, защитник прав вместо защиты этого человека, закономерно, отказывает ему в его глубинной идентичности и принадлежности к родовому целому. Тем самым подрывают и личность самого человека, и безопасность его культуры. Это бесцеремонное вторжение в чужую жизнь, вмешательство во внутренние дела общин, к которым эти «судьи» не имеют никакого отношения, обращаться к которым со своими требованиями и наставлениями они не имеют морального права. Достаточно посмотреть на иранские события осени 2022 года, когда Запад организовал по всему миру беспрецедентные акции против традиции «хиджаба». Сделано это было по той причине, что «хиджаб» считается одним из трех столпов общества в современной иранской идеологической доктрине. Еще более возмутительными является бесцеремонная критика внешними «экспертами» тысячелетних обычаев, таких как многоженство в исламе, якобы нарушающего права женщин (хотя очевидно, что в исламских общинах сложилась своя правовая система, а значит «права» там таким образом нарушаться не могут).
Один из наших соавторов, член Изборского клуба Вардан Багдасарян уже достаточно давно предложил идею «традиционалистского интернационала» (Традинтерна) как некоего отчасти эпатажного образа новой коалиции консервативных сил на основе их взаимоуважения. При всей кажущейся утопичности и небесспорности использования самого термина «интернационал», эта идея важна для становления настоящей многополярной парадигмы союза континентальных держав в духовной, а не только в экономической или оборонной сферах. И это имеет прямое отношение к вопросу о выработке специфической евразийской элиты — политической, хозяйственной, военной, но и связанной с духовной культурой. Нужно понимать, что такого рода традиционализм, — это, конечно же, не идеология какого-то одного направления, например, «новых правых», Рене Генона или кого-то ещё, а интегральная установка на взаимное уважение и признание разными Традициями-Цивилизациями друг друга.
Традиционные ценности, если понимать их как некий набор или перечень абстрактных постулатов, либо даже как специально разработанный этический кодекс — необходимый, но явно недостаточный формат для учреждения духовной и моральной основы Большой Евразии. Подобно «декларации прав человека», принятой ООН, евразийская декларация стала бы плодом философствования узкой группы лиц, навязывающих сочиненную ими доктрину великим древним цивилизациям, каждая из которых уже давно сказала свое слово по главным вопросам бытия и зафиксировала эти ответы в священных текстах.
Традиции ценны именно в модусе их полноты, как бесконечные «самораспаковывающиеся» архивы духа, заложенные в Библии, Ведах, Коране, а не в модусе извлеченных из них, опустошенных и «высушенных» универсалистских формул. Большое евразийское братство — не юридический договор, а клятва каждого на своем Священном Писании, сила которой зиждется на уважении партнера в его вере и в его совести. Такого рода отношения должны быть освящены и благословлены и религиозными институтами, и государственными структурами. Иными словами это общее соборное дело цивилизаций, и отнестись к этому нужно предельно серьезно, чтобы оно не превратилось в фикцию. Лишь углубленный диалог — на уровне духовных авторитетов и особо значимых мыслителей в каждой традиции — мог бы породить какой-то по-настоящему консолидирующий текст или декларацию.
Одним из объединяющих свойств материковой элиты станет изучение друг друга, языков, культур, исторических и религиозных памятников, психологии и эстетики друг друга, изучение того, как собратья по материку ведут себя в тех или иных ситуациях. Цели этого взаимопроникновения культур далеки от «мультикультурализма» глобализаторов или «изучения туземцев», которое предпринимала Британская империя ради успешного управления и манипуляции. Цели «симфонии традиционных цивилизаций» совершенно иные: это неподдельно заинтересованное изучение, связанное с задачами «общего дела». Ведь каждому народу, как и каждому человеку, Бог и природа уделили свои дарования, а также и свои слабости. И когда мы объединяемся, мы, по евангельскому слову, должны носить тяготы друг друга (Галатам 6, 2), дополняя и компенсируя друг друга примерно так, как взаимодействуют органы в едином организме. Но сам пафос такого мироощущения объясняется именно вдохновляющей и зажигающей людей идеей «общего дела», захватывающей и многообещающей евразийской мечтой, которая в конечном счете коренится в метафизике божественной справедливости.
В цивилизационном плане это означает, что мир народов и культур представляет собой большую семью. Каждому члену семьи есть свое место за столом. Иранский лидер Махмуд Ахмадинежад определил справедливость таким образом: «Справедливость наступает тогда, когда любая вещь соответствует своему предназначению, и все люди получают возможность развиваться и самосовершенствоваться. Второй момент: справедливость — это исходная точка движения к самосовершенствованию. Справедливость — не конечная точка: человеческая жизнь, жизнь всех людей начинается с создания справедливости»[66].
Нынешний премьер-министр Индии Нарендра Моди использовал в своей предвыборной кампании лозунг Рама-Раджьи как «государства всеобщего благосостояния». Однако Рама-Раджья — это сложная и высокая метафизическая категория в ведической традиции, по своей высоте она может быть сопоставлена с «Царствием Божиим» в христианстве. Рама-Раджья удалена от нас во времени в древнюю эпоху, когда в результате битвы Рамы и Равана на Земле восторжествовала справедливость. История демона Раваны и предводительствуемой им расы ракшасов, пожелавших покорить себе весь мир и даже достичь, не имея на то духовного права, «третьего неба», индуистского рая, — по своим деталям и оттенкам напоминает библейский миф об исполинах, беззаконие которых стало основной причиной Великого Потопа[67].
Не так давно индийский министр нефти и газа М. Веераппа Моли, выдающийся поэт, писатель и мыслитель, был награжден престижной премией Муртидэви за свое пятитомное издание «Шри Рамаяна Маханвешанам» («Shri Ramayana Mahanveshanam»). По мнению доктора Мойли, Индии следует обратиться к наследию Рамаяны при строительстве общества, объединяющего многие народы и многие культуры. Как считает Мойли, в центре эпоса находятся три цивилизации или три культуры: культура Ланки с культом потребления, приобретения, удовольствия и власти; культура Айодхьи с культом искусства и научного прогресса, и культура Кишкиндха (племенная первобытная культура). Вначале проявляются трения между этими тремя культурами. Однако после того, как их предводители становятся союзниками Рамы, все три культуры сливаются в одну великую культуру Рамы-Раджьи.
Мечта о высшей справедливости — это мечта о семье культур, между которыми нет вражды, но возникает согласие. Рама-Раджья или Царствие небесное — это для нас запредельные образы-концепты такого единства, где эгоцентризм преодолен. Существует суфийская притча о страшном нашествии саранчи, грозящей сожрать не только посевы, но и все живое на территории, где совместно проживали люди разных религиозных общин. Тогда священники этих общин объединяются в молитве, чтобы Бог избавил их от гибели. При этом их религии не сливаются в одну религию, молитвы не сливаются в одну молитву, каждая остается собой. Есть подобное представление у многих евразийских народов. Известный китаевед В.В. Малявин приводит китайскую поговорку о разных народах и укладах внутри империи: «Губы и зубы не действуют друг для друга, но, если убрать губы, зубам будет холодно». И в другом месте той же книги, обобщая опыт китайских мудрецов, автор отмечает: «В основе всечеловеческой цивилизации или, если угодно, цивилизации всечеловечества может лежать только такое великое действие как самосвидетельствование “сверхвременного соборного тела”»[68].
Проект Аркаим-XXI призывает вывести осознание этих истин на принципиальный уровень, сделать его идеологией Большой Евразии, а впоследствии и заложить его в основу новых международных отношений, нового миропорядка, который придет на смену скатившемуся в глубокий кризис нынешнему миропорядку с ООН, попавшей в зависимость от Западной цивилизации и действующей по ее указке. В нашей понимании сакральной справедливости — она дает ответ на новейшие квази-религии Запада, в которых он сулит человечеству бессмертие, мир, порядок и благоденствие благодаря более «мудрому» чем люди Искусственному Интеллекту. Это ответ на «обнуление» человека как «взламываемого животного» (hackable animal) от лица протоцивилизации, первочеловечества, не желающего превращаться в постчеловечество.