В связи с вышесказанным миссия проекта «Аркаим-XXI» выходит за рамки приземленных соображений — это миссия спасения самой жизни и человека как хрупкого духовно-телесного существа, подвергаемого атаке трех новейших цветных революций — зеленой (агрессивный по отношению к человеку энвайронментализм), радужной (столь же агрессивный к семье и продолжению рода постгендеризм), бесцветной с едва уловимым оттенком «цвета металлик» («алгоритмическое общество», агрессивное к человеку как он есть с тем чтобы втиснуть его в рамки «новой природы»: трансчеловеческой, биороботизированной, подчиненной цифровой реальности).
Мироощущение элит глобализации складывалось постепенно и проходило много фазисов своего развития — от пиратско-работоргового до современного, достаточно респектабельного и теоретически изощренного. Выступающего под догматическими личинами демократии, прав человека, международного права, «порядка основанного на правилах» и т.п. Это мировоззрение или идеология глобализации как неизбежного и неустранимого, «благотворного» финала исторического процесса, яснее всего может быть проиллюстрировано на теориях «срединной цивилизации» или «центральной цивилизации».
Вопрос о «срединной цивилизации» как методе и предпосылке глобалистского «прогрессизма» не рядовой, а базовый вопрос для понимания сути современного транснационального доминирования. В лице этой теории произошло возрождение на новом уровне жесткого линейного подхода к «прогрессу» как к сквозной тенденции в истории человечества. Причем сделано это было с большим мастерством — особые цивилизации не отрицаются, но они сбрасываются со счетов в свете безапелляционной, не допускающей возражений веры в конечное мессианское торжество нивелирующей их глобализации. При этом проецируется эта вера не только в будущее, но и в прошлое, где, якобы, на каждом историческом этапе такое торжество уже происходило, в виде так называемой материально-технической конвергенции различных обществ.
В достаточно целостном виде это представление изложено было уже в работе Уильяма Мак-Нила «Восхождение Запада» (1963), в которой он выдвигал в центр своего рассмотрения понятие «контакты между цивилизациями, существовавшими в одно и то же время». В таких контактах он видел главный двигатель развития культур и основание для их взаимопроникновения. Мак-Нил считал современную глобальную цивилизацию с западной культурой в ее центре наследницей многотысячелетней «экуменической всемирной системы, объединяющей все больше людей по разные стороны культурных границ». По его мнению, уже в 1700—1500 гг. до н. э. на Среднем Востоке возникла эта «транснациональная система космополитического типа», включившая ряд империй — Египетскую, Хеттскую, Ассирийскую, Вавилонскую и Персидскую[69].
Подход Мак-Нила оказал существенное влияние на школу «мир-системного анализа» в ее позднем развитии, хотя представители этой школы не были единогласны в том, что касается трактовки проблемы цивилизации. Взгляды Мак-Нила были воспроизведены и развиты одним из авторитетов следующего поколения мир-системщиков Дэвидом Уилкинсоном: он называет эту систему «срединной» или «центральной» цивилизацией, которая постепенно поглощает все мировые культуры. Уилкинсон именует цивилизациями и локальные системы, однако все они неизбежно конвергируются с центральной цивилизацией, ядро которой мигрирует (в настоящий момент оно расположено на Западе, в Северной Атлантике, но не в буквальном географическом смысле, а в смысле происхождения транснациональных сетей)[70].
Таким образом, мы имеем дело с концепцией некоего «блуждающего центра» или «блуждающего антицентра» (именно так это должно видеться в континентальной оптике, в которой всегда есть абсолютно реальные и укорененные в конкретной почве ядра, «сакральные центры»).
В этой теории поражает, во-первых, то, что Индия и Китай почему-то не вписались в очаг мировой цивилизации на заре его развития, хотя они не уступали ближневосточному «плодородному полумесяцу» по уровню «цивилизованности». Возможно, не вписались они именно потому, что в дальнейшем не принимали участие в поддержании «блуждающего центра», который стал постепенно мигрировать на запад, в область Средиземноморья, а затем в Западную Европу, и, наконец, за океан (путешествие мифологической финикийской царевны Европы, о котором мы уже упоминали)[71].
Кстати говоря, открытие Аркаима и в целом демонстрирующей высочайшее научное и техническое развитие для своей эпохи Синташтинской культуры, к которой принадлежит Аркаим, — является еще одним убедительным опровержением единственности и безальтернативности того самого переднеазиатского «космополитического» очага, о котором писал Мак-Нил и его сторонники. (Именно на Южном Урале, в ту же эпоху, когда существовала Шумерская цивилизация, по всей видимости, была изобретена колесница, там мы видим следы высокоразвитой металлургии, передовой для своей эпохи обсерватории и мн. др. приметы высокоорганизованной культуры — подробнее об этом см. главу 9.)
Во-вторых, в этой теории поражает и само название, которое по существу было украдено у материковых культур. «Срединным царством» называл себя Древний Китай. «Срединной цивилизацией» называл Российскую империю один из главных предтеч евразийства Владимир Ламанский. Если рассматривать даже западную теорию геополитики, то для нее понятие «срединности» ассоциируется с материком, Хартлэндом, «сердцевинной землей» (тоже очень близкий «срединной цивилизации» термин), а вовсе не с ирригационными империями и торгово-колониальными сетями Восточного Средиземноморья.
Конечно же, транснациональная элита неслучайно признала этот термин при описании своих первоистоков. Срединность, центральность они видят не в стержневом пространстве древних цивилизаций, не в континентальном хребте, а в области пограничья, узенькой «береговой зоне», где осуществляется «обмен». Подразумевается, что экономический и технологический обмен более важен и существенен чем само производство, чем сами изобретения. Это взгляд на жизнь от лица человека-посредника, который узурпирует главное место в обществе и подменяет собой человека-визионера, человека-изобретателя, человека-производителя. Не знание и не мастерство, не откровения и не открытия сами по себе, но посредничество, дипломатия, шпионаж, торговля и пиратство — вот настоящий двигатель прогресса и роста[72]. В пределе — это колониальная политика и колониальная война, политика манипуляции, когда протесты разжигаются и режимы ниспровергаются по мановению палочки закулисного дирижера, когда рынки рушатся по замыслу хитрого спекулянта, «алхимика финансов», а ослабленные в результате этого страны подлежат мародерскому разграблению…
Для транснациональной трактовки взаимодействия цивилизаций характерен экономоцентризм. Для континентальной традиционной культуры экономика, хотя и создает материальный базис, но сама как уклад оказывается производной от духовных ядер инфраструктурой социальной системы. Объяснение этого антагонизма в том, что ценности и достижения для транснационалов имеют значение в силу их возможной «капитализации», «монетизации». Все, что не монетизируется, то и не имеет отношения к подлинному прогрессу и развитию.
Таким образом, развитие противопоставляется сакральным ядрам других культур, которые непроницаемы для внешнего наблюдателя, не капитализируются и не подлежат обмену по самой своей природе. Отсюда в подноготной транснациональных сетей и той модернизации, которую они осуществляют — десакрализация осваиваемых ими пространств. Глобализация направлена на другие культуры как на объекты, между тем как они являются субъектами. В этом важнейшая, конститутивная черта элиты глобализма, их кредо, их «религия несправедливости».
Истина, которую старается обойти транснациональная наука, это то, что каждая культура имеет свою традицию-систему, а следовательно каждая порождает свой специфический способ развития. В этом смысле никакой «срединной цивилизации» не существует, есть разные цивилизации, которые так или иначе выражают идею центра. Однако нельзя отрицать, что эта идея единого потока глобализации обладает огромным обаянием. Ее апологеты в странах-объектах выдают ее преимущественно за технологическое опыление, которое чуть ли не бескорыстно выравнивает потенциалы разных культур. Между тем, очевидно, технологии в Новое время всегда и всем давались большой кровью, за них платили высочайшую цену. Поэтому даже технологическая глобализация (не говоря уже о духовной ее составляющей) — это не дар всему человечеству со стороны ученых и инноваторов — а взращивание по всему миру космополитического уклада, который оказывается под плотным контролем того, что Уилкинскон обозначил как «срединная цивилизация».
Главное же в глобализации — экспорт «лидирующего интеллектуально-управленческого класса», через который транснационалы выстраивают параллельно существующим государствам специальные структуры и институты, нацеленные на поэтапный «перехват управления» в странах-мишенях. Экспорт осуществляется в нашу эпоху чаще всего не столько через внедрение своих людей в эти страны, а через «открытую» систему образования и через разветвленную систему как скрытой, так и открытой грантовой поддержки. Наконец, создаваемая мода начинает работать уже помимо инвестиций в космополитический слой, этот слой начинает самовоспроизводиться, и его новые поколения все чаще служат «новой родине» не за страх, а за совесть, из идейных убеждений, а также убеждений и пристрастий «меньшинственного» характера (пресловутый «прогрессизм» — это во многом «гражданская религия» всевозможных меньшинств, которые видят в транснациональных центрах свою защиту и поддержку здесь, где они являются агентами влияния, а также свой идеал, мечтая туда мигрировать).
В научную элиту стран-мишеней внедряется доктрина интегрализма, которая отбрасывает труднооспоримый тезис о том, что разные традиции-цивилизации в своем становлении имеют разные векторы, движутся в неодинаковом направлении. Интегрализм — глубоко извращенный взгляд на вещи, который умудряются выдавать за что-то самоочевидное. Новое жречество предстает перед нами как высшая стадия развития этого постепенно разраставшегося транснационального спрута. Клиром, жречеством ее делает то, что она:
1. Использует информационные технологии для контроля над психикой масс, для внедрения модели «общества слежки», а в расширенном прочтении — умного супергосударства.
2. Нагнетает нетерпимость к инакомыслию по ряду избранных ключевых вопросов (непогрешимые пастыри), к которым относятся так называемые «глобальные проблемы», а также производные от них кампании, призванные обслуживать решение этих самых «глобальных проблем», курс на устойчивое развитие, нулевой рост, обнуление, сингулярность и т.п.
3. Создает образ постгуманиста, человека в высшей степени интеллигентного, мягкого нравом, терпимого, и в то же время бескомпромиссного по избранной «прогрессивной» повестке — нетерпимого к гомофобам и гендерным реакционерам, демографам-пронаталистам, ковид-диссидентам, экологическим диссидентам, не признающим угрозу климатической катастрофы, «расистам» в их понимании (то есть отрицающим «богоугодность» движений вроде BLM и т.п.)
4. Десакрализует альтернативные источники сакральности, воспитывает в своей пастве враждебность к традиционным религиям, которая часто даже не маскируется (при этом членство в клире осуществляется поверх старых институтов и корпораций, в том числе и церквей, так что в нем могут оказываться и руководители таковых, тайно или явно входящие в «высший круг избранных»).
5. Дискредитирует большинство традиционных ценностей, в том числе ценности сильного государства с прицелом на переход к новой эре — власти корпораций («совет по инклюзивному капитализму» де факто является советом крупных негосударственных институтов и транснациональных корпораций).
6. Проповедует модную «прогрессивную» философию и идеологию, которая постоянно мутирует[73].
Даже одного пункта из этого списка было бы достаточно, чтобы любой человек консервативных взглядов в Евразии или в Америке идентифицировал «клир» как своего непримиримого врага.
***
КНР демонстрирует в лице своих идеологов претензию на перехват глобализации и оттеснение на обочину ее прежних главных лидеров. К примеру, один из влиятельных идеологов «Пояса и Пути», профессор Народного университета Китая Ван Ивэй по этому поводу заявляет, что сама глобализация «представляет собой прогрессивное явление, однако его текущие цели, а также методы, при помощи которых они до последнего времени реализовывались, требуют глубокого реформирования. Считая себя способным и в какой-то степени призванным придать экономической и политической интеграции новый вектор и новый стимул, Китай выражает готовность возглавить процесс глобализации и направить его в правильное, с его точки зрения, русло. Именно в этом и видится его руководителям историческая миссия «Пояса и Пути». Конкретно речь идет об историческом переломе, в ходе которого будет отменена логика возвышения периферийных государств, таких как Португалия, Испания, Голландия и Англия, устанавливавших свое господство посредством колонизации. «Подобная модель, — говорит Ван Ивэй, — была продолжена и Соединенными Штатами Америки после Второй мировой войны. В то же самое время, «Пояс и Путь» подразумевает возрождение древних цивилизаций континента и цивилизаций его великих рек, таким образом, видоизменяя всю современную логику возвышения окраинных государств и корректируя возникшую ситуацию господства моря над сушей и периферии над центром»[74].
В качестве привлекательного образа для других стран КНР предлагает свой лозунг «общества средней зажиточности» и социализма с китайской спецификой — то есть не увлекается построением каких-либо отдаленных утопических или труднодостижимых «образов будущего». Китайцы всего лишь предлагают другим народам Евразии разделить с ними их «образ настоящего»: стабильность и справедливость, как они их понимают.
В этом смысле обращение Китая к другим народам и культурам в чем-то сходно с западным — и там, и там глобализация, и там, и там образ мечты как преимущественно материального благосостояния, и там, и там перспектива технологического прогресса в русле социального программирования и регулирования общества через искусственный интеллект.
Два полярных проекта глобализации, крайний Восток и крайний Запад загадочно совпадают в том, что предлагают людям в качестве нового совершенства и объекта вожделений алгоритмическое общество, общество социального кредита. Но если на Западе эти идеи и планы проистекают из их технопоклонства и квазирелигиозной веры трансгуманистов в «чудо сингулярности», то в Китае схожая с этим логика органично вытекает из конфуцианского примата своеобразной «семейной этики» большого социума (искусственный интеллект оказывается программной оболочкой для этики доверия власти и выступает как аналог и воспроизведение на новом уровне благостности всевидящего и всепроникающего государства).
Разительным оказывается это совпадение в том, что касается построения новой цифровой системы управления. Более того, Китай вырывается вперед со своей системой социального кредита (SCS) и пронизывающими все общество рейтингами. Это, с точки зрения современного свободолюбивого человека, весьма несимпатичное мироустройство: с культом полной прозрачности индивида, с засильем информаторов (доносителей), штрафами за «скрытность», картами искренности, работающими по принципу банковской «кредитной истории», черными списками, согласно которым людей, достигших высокого положения могут за какие-то проблемы с Системой своеобразно «ограничивать» (в престижном потреблении, в качественном образовании для их детей и качественной медицине для них и членов их семьи, подвергать бизнес-ограничениям и мелким, но весьма неприятным проблемам в быту, что, конечно, никак не отвечает классическим представлениям о свободном рыночном обществе).
Оказывается, этот «китайский путь» программирования нового общества приходится по душе ведущим западным транснационалам. Не так давно один из главных интеллектуальных лидеров «Великого обнуления» Клаус Шваб заявил, что он весьма восхищен китайской системой управления и считает, что многие страны могли бы перенять ее, поскольку она преобразует мир. Также Шваб расточал похвалы в адрес инициативы Си Цзиньпина о создании «Сообщества единой судьбы человечества», и доктрины «общего процветания», которые могли бы стать основой для объединения мира. Что важно для Шваба? Как выясняется, не европейская культура с ее традициями и привычками, а технология глобализации — Китай вполне подходит на роль главного и последовательного глобализатора.
Эти мысли коррелируют с более ранними высказываниями Дэвида Рокфеллера о необходимости всеми возможными способами преодолеть потенциальный раскол между Востоком и Западом и улучшить отношения с китайским народом, а также выступлениями Джорджа Сороса, в которых тот заявил, что Китай должен стать лидером нового глобального экономического порядка и владеть этим порядком так же, как США «владеют нынешним порядком». Подобные заигрывания, звучащие не из уст политических марионеток (президентов и премьеров западных государств), а от имени реальной властной верхушки транснациональной системы, не могут не настораживать. (Хотя Сорос впоследствии и дезавуировал свои оценки, судя по всему, не увидев со стороны Китая адекватного дружественного движения.)
Если же Западу не удается создать приемлемое для него партнерство с Китаем (а XX съезд КПК с его выносом прозападной партии из руководства страны и последующее подавление протестов — показывают, что этот сценарий не срабатывает), то история переходит к жесткому сценарию противостояния.
***
Это борьба за мировую власть, борьба всерьез, а не просто рыночная конкуренция. Сегодня это борьба в острой фазе разворачивается на пространствах «хартлэнда». В 2013 году Россия сумела блокировать победоносное шествие транснациональных подрывных революций в Сирии, в которой, тем не менее, боевые действия не завершены до сих пор. В 2020 году состоялась еще менее удачная попытка цветной революции в Беларуси, в начале 2022 года — в Казахстане. Теперь Россия на Украине поглощает натиск энергии транснационалов, которые «катятся» на восток, не желая остановиться до тех пор, пока их не сокрушат. Запад никак не может осознать, что Россия уже неоднократно уничтожала его претензии на мировое господство, что это не реакционная «азиатская стихия», а высокая миссия, не позволяющая Западу реализовать его демоническую волю к власти.
Однако, украинский сценарий оказался более сложным, он был задуман как «закладка» на случай невозможности повернуть Россию в нужное русло более стандартными средствами. И это привело к нынешней СВО. Надо сказать, что наши эксперты еще в 2015 году указывали на опасность повторения украинского сценария для России. Так, в работе, прямо посвященной перспективам российско-индийского союза, они писали: «Те, кто полагает, что украинский сценарий в России невозможен, забывают о том, что экономика идёт впереди политики, а в экономическом отношении Россия сегодня следует по стопам Украины с отставанием года на два-три. И если Украина сегодня — это оружие против России, то, передав власть в нашей стране таким же, как и на Украине, марионеткам, США превратят Россию в оружие против Китая»[75].
Мысль о стравливании России и Китая, несмотря на то, что в данный момент она кажется нереалистичной, тем не менее, справедлива. Именно на это нацелена гибридная война, развязанная нашими противниками.
В целом, обобщая сказанное, геостратегически для России просматривается три наиболее вероятных сценария:
1. Создается Транскаспийская ось, в которой Россия и ее союзники обеспечивают себе суверенное развитие и усиливают друг друга (именно этот сценарий подробно излагается и отстаивается в нашем докладе);
2. Россия выступает как «прокси» Китая против Запада и Индии (наше подчиненное положение в двухполюсной модели);
3. Россия выступает как «прокси» Запада против Китая и его союзников (также подчиненное положение с вероятностью российско-китайской войны).
Итак, чего бы хотели добиться транснационалы, во главе которых сейчас стоят англосаксонские элиты? Для них из трех сценариев приемлем только третий: ослабив через Украину Россию — подчинить ее себе и сделать своим орудием против Китая. Сделать они это смогут в случае глубокого политического кризиса в России, связанного с перенапряжением всей политической системы — что привело бы к смене режима. Перехват системы управления РФ через притворные патриотические фигуры и лозунги — отработанная технология «цветных революций».
Индию транснационалы также хотели бы использовать против Китая, создавая ему, таким образом, геоэкономический и геополитический противовес, поэтому в игре с Индией Запад использует в основном козыри, связанные с созданием для нее режима наибольшего благоприятствования в области экономических связей и новых технологий. Пытается Запад втянуть Индию и в свои военные проекты в индо-тихоокеанском регионе. Велика вероятность провоцирования горячего конфликта между Индией и Китаем. При этом в сфере военно-технического сотрудничества, а с 2022 года также и в топливно-энергетической сфере и ряде других аспектов торговли, Индия глубоко завязана на Россию, и в случае неудачи транснационалов в РФ, это связка служит объективным препятствием для перетягивания Индии в прозападный блок.
Центральной задачей геостратегии Запада является приближение момента экономического ослабления Китая, сковывания его сил, в том числе блокировка, где это возможно, мегапроекта Нового Шелкового пути. Запад нацелен подорвать те ошеломляющие успехи в мировой торговле, которых достиг Китай, и то огромное влияние, которого он достиг (за последние 20 лет Китай стал приоритетным экономическим партнером практически для всего мира). США в качестве торгового партнера еще сохраняют более сильные позиции, чем Китай, лишь в нескольких странах Европы (Великобритания, Франция, Финляндия, республики Прибалтики) и некоторых странах Латинской Америки. Однако большая часть Южной Америки, Африка, почти вся Азия и большая часть Европы (Германия, Испания, Балканы и Восточная Европа) уже сделали Китай главным экономическим партнером[76].
В целом схватку с США за первенство в мировой торговле Китай на данный момент выигрывает, однако совокупный Запад все еще остается более мощным геоэкономическим субъектом, чем Китай. Таким образом, в области экономических связей биполярный порядок уже в значительной степени сложился. Ему даже придумано имя — Чимерика, новая конструкция, в которой весь мир, так или иначе, оказывается на двойном крючке обоих гегемонов доминирующего Западо-Востока.
Возвращаясь к стратегии транснационалов: сейчас, видя и подразумевая постепенную актуализацию Транскаспийской евразийской оси, они пытаются резко обострить ситуацию не только в России, но и в Иране как необходимых и неустранимых звеньях этой потенциальной конфигурации. Транснационалы хотели бы устроить переворот в Иране, вернув его во времена подобные эпохе последнего шаха М. Резы Пехлеви и его прозападного режима перед революцией 1979 года[77]. Раскачка иранского Азербайджана и иранского Курдистана грозит ввергнуть в хаос весь центральноазиатский регион. Здесь в борьбу неизбежно включится Турция с одной стороны, курдское население Сирии и Ирака с другой. Кто будет контролировать эту зону расширяющегося хаоса, и кто станет главным его выгодоприобретателем, представляется очевидным.
Параллельно они хотели бы устроить переворот в России, вернув ее во времена подобные ельцинским, пусть и под прикрытием брутального и квази-патриотичного лидера (возможно, военного диктатора). В Индии же, демонстрирующей сегодня слишком высокую степень самостоятельности и даже упрямства, они хотели бы привести к власти более сговорчивое правительство, которое в угоду дружбе с Западом и ненависти к Китаю послушно шло бы в заданном фарватере. В случае начала активного участия Индии в Оси Трех — Запад, безусловно, попытается сорвать это и через подрывные действия в Индии. (Десять лет назад прозападные НКО уже разжигали протесты в индийском обществе, причем, что знаменательно, одной из главных тем протестов было сотрудничество между Индией и РФ в сфере мирного атома. В результате Индия в течение 2011 — 2015 гг. запретила деятельность более 9000 (!) НКО, большинство из которых финансировалось США, а также международными экологическими фондами.)
Весь этот сценарий реконструируется объективным анализом уже идущих процессов. Цель Запада: сформировать коалицию против Китая, втянуть в нее по возможности всех кого получится, в том числе либо Индию, либо Россию, либо обе эти державы — и столкнуть эту коалицию с Китаем. Собственно, другого пути сохранить гегемонию у транснационального «блуждающего центра» сегодня нет, да и не может быть.
Деструктивной характер этого сценария ясен уже многим. В качестве примера можно привести мысли опытного индийского дипломата Канвала Сибала, бывшего секретаря по иностранным делам Индии, побывавшего послом во многих странах, в том числе в Турции, Франции и России. Санкции Запада, рассуждает К. Сибал, «ставят целью стереть Россию с географической карты, но это невозможно. Россия — крупнейшая страна мира. С Россией придётся иметь дело. (…) Запад превратил финансы в оружие, и этот тренд, я думаю, будет иметь долгосрочный эффект. (…) Незападный мир будет снижать зависимость от доллара там, где это возможно. Начинается торговля в национальных валютах, и этот длительный процесс не только пошатнёт доминирование доллара, но скажется на всей американской гегемонии в финансовой сфере. Что, в свою очередь, ведёт к фрагментации международной системы и глобальной экономики. Нет битвы между демократиями и автократиями, как говорит Запад. Это огромное упрощение. Большая часть незападного мира не является автократиями — она просто живёт по своим принципам. Так что корректное описание происходящего — не демократии против автократий, а Запад против остального мира. Западный дискурс о ценностях и порядке, основанном на правилах, звучит всё более и более пусто»[78].
Другой пример — мнение аналитика Майкла Хадсона, профессора-исследователя экономики в Университете Миссури, Канзас-Сити. Хадсон указывает на то, что стратегия американцев не изменилась: она состоит в том, чтобы закабалять через долги страны Глобального Юга и Евразии. Делается это нехитрым способом: заставляя эти страны для погашения все более дорогих займов приватизировать все то, что осталось от их общественного достояния (модель, описанная в знаменитой «Исповеди экономического убийцы» Перкинса). Отпор этой стратегии, с точки зрения Хадсона, мог бы заключаться в строительстве собственной сети институтов: альтернативы «МВФ, Всемирному банку, Международному суду, Всемирной торговой организации и многочисленным агентствам ООН». «Отчужденность и даже презрение американских внешнеполитических стратегов по отношению к другим странам, действующим в своих собственных экономических интересах и согласно своим социальным ценностям, настолько сильны, что они даже не желают обдумывать возможность того, как эти страны разработают собственную альтернативу мировому плану США. Таким образом, вопрос заключается в том, насколько успешно эти другие страны могут развивать свой альтернативный новый экономический порядок и как они могут защитить себя от судьбы, которую Европа только что навязала себе на следующее десятилетие»[79].
Данному посылу наряду с активизацией сотрудничества в рамках ШОС и БРИКС в наибольше степени отвечает как раз конструкция Третьего полюса или центрально-евразийского треугольника. Эта конструкция не просто чревата альтернативными институтами, она по самой своей природе смягчает противоречия на континенте, не отталкивая одних субъектов в противовес другим, но превращая противоречия в своего рода источник для геостратегического развития. К примеру, Россия объективно балансирует противоречия между Индией и Китаем, между Ираном и Израилем. Все три державы потенциальной Оси в своем сближении уже сейчас показывают друг другу, а через свой возможный союз — и другим странам, фундаментальную альтернативу инерционному сценарию сползания к двухполюсной глобализации или глобальному расколу на два лагеря. Конкуренция, соперничество преображаются в соревнование, в гармоничный танец.
Многие аналитики подмечали важную черту российско-индийской «стратегической взаимности», своего рода симметрию: «Ключевые вызовы, которые стоят перед Индией и Россией, во многом похожи, если не идентичны. (…) И Нью-Дели, и Москва заинтересованы в сохранении отношений со своими друзьями, но ни одна из этих стран не желает превращать существующее сотрудничество в зависимость»[80]. Сходную мысль высказывает бывший посол Индии в РФ П.Ш. Рагхаван в редакционной статье в The Asian Age, в которой он подчеркивает, что у наших стран «взаимно признаваемая геополитическая логика», и очень важно, что наши отношения не омрачает никакая тень конфронтации из прошлого[81] (при том что такие «тени» есть в памяти России и Индии и по отношению к Китаю, и по отношению к Западу).
Подобная же ситуация складывается между Россией и Ираном — и здесь мы видим высокую степень взаимодополнительности держав, своего рода их нужду друг в друге, особенно в том, что касается строительства ключевого инфраструктурного механизма будущей Оси — транспортного коридора «Север–Юг».
Безусловно, возникнет прочная взаимозависимость внутри Оси, но это будет не зависимость от гегемона, существенно более сильного, чем зависимый, а именно взаимозависимость внутри многообразного полифоничного «мира миров», симбиоза братских цивилизаций.
Между Россией и Ираном могут быть определенные трения на почве торговли нефтью и газом, о чем мы уже упоминали в своем докладе. Однако, мы быстро учимся находить взаимоприемлемые решения в этой сфере, не разделяя, а продлевая евразийский экономический континуум.
Безусловно, внутри треугольника существуют противоречия и своего рода риски конфликтов, однако, эти противоречия не являются сущностными. Чаще всего в своей основе они имеют фактор недостаточной интегрированности интересов, низкий уровень взаимодействия. При дальнейшем курсе сближения, углублении взаимопроникновения держав, развитии ими совместных проектов — большая часть противоречий отпадает сама собой. В этом смысле строительство Оси лишь увеличит степень связности и общей пользы от альянса для всех трех участников, даст синергетический эффект.
Это их свойство — взаимодополнительность, взаимоусиление делает возможным формирование ядра новой мир-системы. Причем такая мир-система будет закладывать в мировые отношения более адекватную матрицу согласования интересов и противоречий, чем это есть сейчас и чем это было в эпохи колониализма, Лиги наций, ООН второй половины XX века (эпохи биполярности Запада и СССР с его союзниками).
Говоря об отношениях с третьими странами, Россия как член союза будет, несомненно, способствовать сближению Индии и Ирана со многим государствами Евразийского экономического союза и ОДКБ. Индия является естественным союзником Японии, имея в виду фактор Китая и обоюдную заинтересованность в его сдерживании. Иран предпочитает совмещать партнерство с Индией и Россией с одной стороны, и с Китаем — с другой. Все три державы способствуют урегулированию ситуации в Афганистане, Россия и Иран активно сотрудничают в Сирии. Таким образом, каждый из членов альянса способен не только усиливать партнеров, но и служить в избранной им нише гармонизатором евразийских отношений как целостной системы.
Казалось бы, обстоятельством, до некоторой степени осложняющим сближение России с Индией, является традиционное англосаксонское тяготение, характерное для ряда индийских элит. Однако его можно обратить и на пользу нашему взаимодействию — по точному суждению Андрея Кобякова, высказанному им в уже цитированном докладе «Дракон, орел и медведь», индийские связи с англосаксонским миром могут выступать в качестве балансирующего фактора, столь нужного для «третьей силы», чтобы не скатиться в отрытую конфронтацию с одной из двух сил, которые будут доминировать в обозримом будущем. Кстати, такую же балансирующую роль для Индии в какой-то мере могут играть тесные отношения России и Ирана с Китаем. В сегодняшних обстоятельствах, до создания Оси, это двойное влияние двух гегемонов на нас создает несомненные проблемы, которые, по выражению индийского ученого, вице-президента исследовательского фонда «Observer Research Foundation» Нандана Унникришнана, требуют большого искусства, «умелой навигации» в их разрешении. При создании Оси эти проблемы будут решаться гораздо проще и органичнее для всех сторон. У Китая и США также рассеется неясность, появится определенность.
Итак, если Запад, управляемый транснационалами, ведет мир по дорогам гибридной войны к воспламенению многих очагов хаоса, то у стран будущей Оси имеются и намерения, и возможности другого желательного сценария, который можно обозначить как гармонизация мира. Впервые достаточно ясно об этом сценарии наши коллеги высказались в докладе Изборскому клубу «Встать в полный рост», в котором излагались важные тезисы о преимуществах трехполюсной структуры мира:
«Во-первых, каждая из сторон будет заинтересована в сохранении сложившегося баланса сил, поскольку, в случае его нарушения и исчезновения одной из них, две оставшиеся окажутся в условиях биполярных, конфронтационных отношений. Во-вторых, в случае чрезмерного роста могущества одной из сторон, две другие, объединившись, могут принудить ее к сдерживанию роста до паритетного уровня. В-третьих, такая конфигурация будет самоподдерживающейся системой, в сохранении которой будут заинтересованы все три стороны».
Подчеркнем этот крайне важный тезис — три мировых полюса выступают как самоподдерживающаяся система. Продолжая эту мысль, авторы доклада отмечали, что в случае формирования Оси, создаваемой на основах равноправия участников, к союзу с большой долей вероятности уже в первые же годы образования примкнут другие мощные страны, отказывающиеся от роли сателлитов США или Китая. «Таким образом, — заключают авторы, — именно Россия сегодня является страной, способной бескровно восстановить глобальный баланс сил и спасти мир»[82]. Не только Россия, добавим мы, но также Индия и Иран, которые в этой конфигурации будут не ведомыми, а активными инициаторами гармонизации международных отношений.
Даже сейчас, еще до формирования Оси, при скудости имеющихся возможностей, мы можем видеть признаки стабилизации, к примеру, индо-китайских отношений, проявившейся в текущем году благодаря ШОС. Накануне саммита этой организации, куда отправились лидеры Си Цзиньпинь и Нарендра Моди, в восточном Ладакхе, в зоне «пограничной войны» Индии и Китая 1962 года, завершился процесс отступления войск. По сообщениям СМИ, обе страны официально подтвердили отведение вооруженных сил; также отмечалось, что данная акция является важнейшим шагом на пути мирного урегулирования спорных территорий[83]. Вместе с тем, как мы уже указали выше, разрядка и гармонизация в Евразии дело непростое, поскольку, помимо объективно существующих противоречий и споров, в мире найдется кому подлить масла в огонь, когда эти споры утихают и отступают на второй план.
При формировании треугольника Москва — Дели — Тегеран будет происходить смягчение и угасание конфликтов во многих регионах Евразии, в особенности в зонах геостратегических границ основных сил. На примере России здесь можно сказать, что деструктивные процессы, связанные, в частности, с распадом СССР, подпитывались возникшим в этих зонах своего рода геостратегическим вакуумом. Этой пустотой пользовались транснационалы, пытаясь вклиниться туда, в том числе используя механизмы международных организаций, вплоть до посулов о принятии в Совет Европы или даже в НАТО государств — бывших советских республик. Большое евразийское партнерство лишит эти станы-лимитрофы внешней подпитки, обратит их внимание на ту роль, которую они могли бы сыграть внутри Оси или в партнерстве с ней. Одна из болевых точек Кавказа — армяно-азербайджанский конфликт, вновь разгоревшийся в последнее время. Это поле разногласий также может быть в значительной степени гармонизировано, если кроме России и стран ОДКБ, не проявляющих в этом вопросе инициативы, руку к такой гармонизации приложат Индия и Иран, у которых есть далеко идущие планы в регионе и заинтересованность в его мирном развитии. Проекция «тройной силы» на горячие точки и искусственно создаваемые очаги хаотизации будет гораздо эффективнее проекции «одной силы», причем зачастую эта тройная проекция будет действенна даже без военных рычагов, за счет совокупного дипломатического, политического и финансово-экономического веса стран Оси. И Россия, и Иран имеют сходную структуру интересов на Кавказе, Иран способен играть здесь благотворную роль за счет своих прекрасных отношений с Арменией и в то же время за счет объединяющего его с Азербайджаном шиизма и очень большой внутрииранской азербайджанской диаспоры.
Еще в 2005 году мы акцентировали эту мысль о желательности «геополитики больших скреп»: вместо того чтобы увязнуть в выяснении отношений на постсоветском пространстве, России следовало бы строить осевые союзы с крупными державами, опираясь на которые, можно с легкостью устранить те помехи, что создаются в буферных зонах, на окраинах распавшейся империи[84]. Все эти процессы тления и разложения осколков державы возможны только при отступающей, а не наступающей геостратегии ядра этой державы. В конце концов, США находятся далеко, за океаном, Евросоюз тоже не очень близко, а Индия, Иран и Россия здесь, на осевом Евразийском пространстве. Им, как говорится, и карты в руки в деле примирения враждующих сторон, миротворчества и принуждения к порядку.