К числу наиболее жестких критических аргументов, показывающих ограниченность (а то и вообще неадекватность) формационного подхода как методологии исследования закономерностей исторического процесса, относится указание на принципиальное отличие друг от друга различных добуржуазных обществ, своеобразие которых столь велико, что не позволяет использовать для их исследования формационный подход, описывающий (по мнению этих критиков) лишь европейский путь развития, да и то очень грубо.
Однако давайте посмотрим на марксистские исследования добур-жуазных способов производства. Подчеркнем: не на работы единственно
^ экономического факультета МГУ. В 1960-1970-е годы эти положения были выдвинуты и аргументированы в работах Н.А. Цаголова, В.Н. Черковца, Н.В. Хессина, В.В. Куликова и др. авторов. Мы также немало сил отдали анализу этих проблем в своих работах 1980-х годов, в частности написанных тогда кандидатских и докторских диссертациях (см.: Бузгалин А., Колганов А. Планомерность в системе экономических отношений социализма. М., 1983; Бузгалин А Взаимосвязь противоречий коренных производственных отношений социализма // Вопросы экономики. 1986. № 10; Бузгалин А В поисках путей к «царству свободы» // Общественные науки и современность. 1989. № 5).
Карла Маркса, а на 150 лет исследований добуржуазных систем общественного производства, исследований, проводившихся с позиций марксистской методологии и теории.
Здесь всякому грамотному марксисту на ум приходит прежде всего долгая международная дискуссия о т. н. «азиатском способе производства», шедшая в среде марксистов особенно интенсивно в середине ХХ века и не прекращающаяся до сих пор1. На наш взгляд, несмотря на ее неза-
1 Подчеркнем: тезис о т. н. «азиатском способе производства» никак не отрицает продуктивности марксистской методологии решения проблем философии истории, с чем согласны в своем большинстве представляющие марксистскую сторону участники дискуссии на эту тему (о западных дискуссиях см., в частности: Lawrence K. The Asiatic mode of production: sources, development and critique in the writings of Karl Marx, Assen: Van Gorcum, 1975; McFarlane B., Cooper S., Jaksic M. The Asiatic Mode of Production - A New Phoenix // Journal of Contemporary Asia № 35 (4). 2005. Р. 499-536).
Эта точка зрения господствовала и среди ученых СССР, где дискуссия о т. н. «азиатском способе производства» шла достаточно активно, но как бы на периферии общественной мысли, хотя для критически мыслящих марксистов она была одним из наиболее значимых вопросов философии истории и политической экономии. Тезисы о наличии «поголовного рабства», азиатской деспотии (интегрирующей в синкретичном единстве экономическое, политическое и духовное подчинение индивида иерархически организованной тотальности-государству), «рентного способа эксплуатации», принципиальной несводимости добуржуазного Востока к лекалам добуржуазного Запада активно обсуждались в СССР (эти дискуссии хорошо освещены в ряде работ Р.М. Нуреева, который предложил авторскую версию обобщения этих положений и даже поддержал широко распространенную на Западе - и, на наш взгляд, малодоказательную, базирующуюся на внешней, как у ежа и половой щетки, абстрактной общности - идею о наличии прямой параллели между азиатскими деспотиями и строем СССР; см.: Нуреев Р.М. Экономический строй докапиталистических формаций. Душанбе: Дониш, 1989; Он же. Азиатский способ производства как экономическая система // Феномен восточного деспотизма: структура управления и власти. М.: Наука, 1993); Степин В.С. Цивилизация и культура. СПб., 2011 и др.
Данная дискуссия активно велась и в странах «Мировой социалистической системы» (укажем на работу: Текеи Ф. К теории общественных формаций. Проблемы анализа общественных форм в теоретическом наследии К. Маркса. М., 1975). Есть немало работ (к сожалению, мало нам мало знакомых), по-священых специфике добуржуазных систем и их трансформации в капитализм, и у зарубежных марксистов.
В постсоветской России эта дискуссия была продолжена (см.: Семенов Ю.И. Политарный («азиатский») способ производства: сущность и место в истории человечества и России. М., 2008). Более того, она нашла несколько неожиданное продолжение в гипотезе о существовании двух матриц национальных экономик (аналогия западного и азиатского способов производства). Эта гипотеза развивается в работах таких авторов, как: Бессонова О.Э. Раздаток: институциональная теория хозяйственного развития России. Новосибирск, 1999; Она же. Раздаточная экономика России: Эволюция через трансформации. ^
вершенность, она все же дала определенные результаты, значимые для марксистской теории добуржуазных обществ.
Среди них, в частности, выводы о (i) сращенности различных форм общественных отношений (производственные отношения, формы насилия и неэкономического принуждения, социальные взаимодействия, государство) на ранних этапах развития общественно-экономической формации; (2) сильной детерминации форм социально-экономической организации производительными силами, которые, в свою очередь, на ранних этапах развития были жестко зависимы от особенностей природной среды, что едва ли не наиболее ярко проявило себя в условиях систем, основанных на ирригационном земледелии; (3) высокой степени устойчивости, инерционности таких систем и т.п. Неслучайно, что эти выводы сделаны многими сторонниками и марксизма, и цивилизационного подхода: и те, и другие базируются на одних и тех же, по большому счету, исторических источниках. Но объяснение причин и закономерностей этих феноменов, выводы для будущего у сторонников разных подходов существенно различаются.
В рамках марксистской теории можно показать, что феномен (i) фиксируется как закономерность раннего этапа развития социальноэкономической формации. С точки зрения историко-генетического подхода такой синкретизм будущих многообразных форм есть норма, а не исключение. Так, молодой побег есть синкретичное единство будущего многообразия элементов дерева (в ростке яблони еще нет ни ствола, ни листьев, ни плодов, которые появятся позже, но от этого этот росток не перестает быть яблоней). Ранний капитализм не содержит в себе сложных производных форм капитала, но это капитализм. Подобно этому и ранние общества в синкретичном, слитом в единый феномен, содержат в себе формы будущей сложной структуры обществ. В результате азиат-
^ М., 2004; Кирдина С.Г. Институциональные матрицы и развитие России. М., 2000. На наш взгляд, выделение этих «матриц», так же как и параллели азиатского способа производства и советской плановой экономики, базируются на, как уже было отмечено, не более чем внешнем сходстве, связанном главным образом с наличием единой государственной бюрократии, выполняющей определенные хозяйственные функции, и отсутствием товарного хозяйства. Такие абстрактные обобщения мало что дают науке. Другое дело, что в социально-экономической системе СССР, действительно, было немало черт сохранявшихся от Российской империи добуржуаз-ных отношений (от натурального хозяйства и рудиментов общины до элементов внеэкономического принуждения и позднефеодальной иерархии). Подчеркнем: спор об этих исторических аспектах сугубо актуален, ибо выводит на современные проблемы выбора путей развития нашей страны и ее экономики (см.: Шевченко В.Н. Модернизация российского общества или особый путь развития? // Современное государство, социум, человек: российская специфика. М.: ИФ РАН, 20i0. С. i02-i54).
ская деспотия становится синкретичной формой и производственных отношений (преимущественно основанный на традиции способ координации, базирующийся тем не менее на общественном разделении и кооперации труда, присвоение прибавочного продукта государством-державой и личная зависимость работника от этого же субъекта, который одновременно выступает и в роли протонадстройки). Точно так же на этом этапе в общественном сознании, неизбежно имеющем господствующую форму религии, синкретично сращены образование, наука, искусство, мораль и собственно религия. Таким образом специфические черты азиатских деспотий получают вполне рациональное историкоматериалистическое диалектическое (в частности, акцентирующее специфику генезиса) объяснение, не требующее апелляций к трансцендентальным, вытекающим то ли из неких непознаваемых религиозных оснований, в которые можно «только верить», то ли к особенностям «крови» (последнее делает, в частности, В.Д. Соловей160).
Феномен (2) в этом случае также теоретически квалифицируется не как некий вечно-значимый «географический фактор», а как особенность генезиса производительных сил добуржуазных обществ, которые на доиндустриальной стадии действительно в значительной степени зависят от особенностей природной среды. Особенно эта зависимость велика в условиях, когда для общества еще недоступны ни железные орудия труда, ни запряженная лошадью или быками повозка, ни водяная или ветряная мельница. Соответственно, на этом уровне развития производительных сил значимый прибавочный продукт может быть получен лишь на базе общественно-организованного ирригационного земледелия, технология которого едва ли не решающим образом определяет все основные формы общественной организации этих обществ.
Эта ситуация рождает, как мы уже отметили, феномен (3) - крайне инерционную общественную систему, в которой традиции, охраняющие единство социума, оказываются главным атрибутом и социально-экономической организации, и религии, превращаясь в атрибут «восточной цивилизации», ригидность которой, в частности, стала одной из базисных причин того, что страны, принадлежащие к этому типу социумов, «опоздали» к «старту» массового капиталистического развития в Западной Европе и США, превратившись в итоге в мир «периферии».
Сказанное - лишь краткий набор иллюстраций, показывающих, как марксистский подход помогает раскрыть причины и следствия специфических форм развития тех или иных социумов. Для этого необходим «всего лишь» историко-генетический подход, акцентирующий специфику разных стадий генезиса и эволюции общественно-экономической формации и исследующий диалектику прямой и обратной детерминации взаимодействия производительных сил и производственных отношений, базиса и социополитических, а также лежащих в сфере духовного производства и культуры отношений.
И все же, будем самокритичны, в области теории добуржуазных социально-экономических систем мы не найдем столь же целостную и стройную картину, как в «Капитале», раскрывающем анатомию классического капитализма. Но мы найдем очень важные характеристики инвариантов и специфических особенностей добуржуазных способов производства, существенно отличных от простейших схем сталинского истмата с его «пятичленкой».
Прежде чем приступить к поневоле краткой характеристике-напоминанию основных закономерностей этих способов производства, позволим себе методологическую ремарку. В общественных науках многие авторы, абсолютизирующие позитивистскую методологию, часто следуют правилу «искать там, где фонарь, а не там, где потерял»: они исследуют только прежде всего те феномены, где имеются некоторые достоверные данные. Те же сферы, где данные непосредственно недоступны или где их поиск и интерпретация сопряжены с немалыми методологическими и теоретическими затруднениями, эти исследователи предпочитают обходить своим вниманием. Так, в экономической теории современного капитализма это приводит к тому, что все процессы, о которых нельзя найти статистические данные, просто считаются несуществующими. В истории добуржуазных обществ происходит нечто подобное: поскольку подавляющее большинство источников описывает войны, [прото] политические и идеологические феномены и концентрирует свое внимание на представителях элиты, постольку и история предстает как по преимуществу история войн, династических интриг и религиозных процессов161.
Однако есть и другая история. Ей посвящено гораздо меньше работ, а в тех, что написаны, прослеживается сильное влияние (причем подчас стихийное, неосознаное) марксистской методологии. Это история производительных сил и производственных отношений. И вот эта история позволяет выделить ряд существенных моментов, доказывающих правомерность и конструктивность марксистской философии истории.
Расширим приведенный выше перечень выводов, которые мы сделали на основе обобщения дискуссий о т. н. «азиатском способе производства», и предложим читателю авторское видение проблемы.
Во-первъх, марксистская методология (и это важно!) позволяет акцентировать достаточно четко выделяемые историками инварианты, характерные для качественно различных стадий развития производительных сил и производственных отношений: черты первобытнообщинного способа производства, инварианты добуржазных антагонистических систем и капитализма.
В доклассовых обществах (первобытнообщинный способ производства) производительные силы - это везде (в Европе и в Азии, в Австралии и в Америке):
• синкретичность собственно социальных производительных сил и природных сил человека и, соответственно, определяющая зависимость человека от природы;
• отсутствие общественного разделения труда;
• присваивающий тип хозяйства (охота, собирательство.);
• каменные орудия труда.
Производственные отношения в этих сообществах характеризуются тем, что, как уже было замечено, они синкретично, неразделимо сращены с остальными общественными отношениями, и в них господствуют дарообмен (а рынок, кажущийся вечным и естественным, отсутствует), примитивный коллективизм, уравнительное распределение и т.п. Воспроизводство в основном зависит от природного цикла, а заметный прогресс наблюдается лишь на протяжении многих тысячелетий.
«Надстройка» этих миров также синкретична, и в ее рамках сплетены вместе идеология, культура, религия и т.д. и т.п.
Приходящие на смену первобытнообщинному способу производства социально-экономические системы, основанные на личной зависимости, имеют несомненную значимую специфику в разных социовременных и социопространственных сферах своего бытия. Более того, они очень долго и нелинейно вырастают из бесконечно-длительного и очень прочно держащего человека патриархального мира родовых общин и - позднее
- племен и их союзов. Столь же долго и нелинейно они трансформируются в капиталистическую систему.
Авторы этих строк хорошо знакомы с тем, что отличает экономику Древнего Египта, Римской империи или Китая династии Цинь друг от друга и от западноевропейской общественно-экономической системы средневековья, равно как и то, что все эти общества многоукладны. Но это нормально для любого способа производства, и в наибольшей степени
- для добуржуазных систем. Последнее важно подчеркнуть: в добуржу-азных системах принципиально велика зависимость от природной среды всей системы производства: и производительных сил, и обусловливаемых ими производственных отношений.
Более того, даже такой великий уравнитель всех и всяческих особенностей, как капитализм, в реальных условиях также был существенно различен в разных пространственно-временных условиях: в Нидерландах XVI века и США ХХ в., в Китае начала XXI в. и России конца XIX в. Но точно так же, как все национально-исторические особенности капитализма не отменяют методологической и теоретической плодотворности абстракции «рыночная экономика» (в марксистской интерпретации ее место занимает во многом иная, гораздо более строгая система категорий, характеризующих капиталистический способ производства), точно так же могут быть выделены и закономерности производительных сил и производственных отношений постпервобытной, но добуржуазной системы.
У этой системы пока еще нет единого общепризнанного в марксизме имени. Более того, идет спор о том, можно ли всю эту эпоху отнести к разным фазам и пространственным проявлениям одного способа производства, или необходимо выделение нескольких систем. Все это, несомненно, большой «провал» марксистской философии истории. Но эта наша общая недоработка не отменяет того, что мы можем выделить и значимые differentiae specificae этой экономической системы, которую мы склонны считать единым способом производства, проходящим различные фазы своего развития и имеющим существенные простран ствен-ные вариации, во многом задаваемые спецификой природной среды как одной из главных детерминант производительных сил на доинду-стриальной фазе их развития.
Возьмем в данном случае в качестве объекта исследования экономики, существовавшие в Европе и Азии с момента окончательного упрочения государства и до момента буржуазных революций.
Производительные силы этих систем будут характеризоваться:
• переходом к производящему хозяйству, обеспечивающему в общем и целом независимое от природы создание материальных благ;
• наличием общественного разделения труда и основных отраслей общественного производства, в частности выделением умственного труда и духовного производства;
• устойчивым производством в массовом масштабе прибавочного продукта;
• господством ручного труда, включающего развитое и систематическое производство орудий труда, превращающееся в особую отрасль;
• господством металлических орудий труда;
• массовым использованием механизмов (от простейших - рычаг, ворот, колесо, повозка, до более сложных - мельница и т.д.);
• наличием инфраструктуры: деревни и города, дороги, средства связи и т.п.
Соответственно, производственные отношения, сохраняя свою сра-щенность с волевыми отношениями, также практически везде будут воспроизводить некоторые инварианты:
• господство натурального хозяйства при фрагментарном, то затухающем, то растущем развитии рынка на периферии экономической жизни и массовом использовании насилия (войны, междоусобицы и т.п.) как способа обмена деятельностью, особенно типичного для межгосударственных взаимодействий;
• выделение отношений присвоения и отчуждения в форме частной, государственной и производных форм собственности (их соотношение существенно разнится для разных этапов развития разных сообществ, но об этом позднее);
• устойчивое присвоение прибавочного продукта слоем собственников на основе отношений личной зависимости (всеобщая зависимость от государства-деспотии, рабство, крепостничество и т.п.); воспроизводство на этой основе социального неравенства;
• возникновение больших общественных групп, устойчиво различающихся по своему положению в общественном производстве и месту в системе разделения труда, отношениях присвоения (лица, стоящие вне отношений личной зависимости, являющиеся ее субъектами или объектами), способах и величине получаемого дохода (протоклассов);
• наличие экономического роста, для которого, однако, характерны чрезвычайно низкие (по современным понятиям) темпы; принципиальная нестабильность экономического роста, приводящего, однако, к итоговому прогрессу, заметному, однако, лишь на протяжении многих сотен (но уже не десятков тысяч, как в первобытном мире) лет.
Выделение этих инвариантов само по себе имеет очень большое методологическое и теоретическое значение. Оно доказывает, что:
• существуют специфические и устойчиво воспроизводимые на протяжении столетий (если не тысячелетий) технологии и отношения общественного производства и потребления, обмена деятельностью, присвоения и отчуждения общественного богатства и его распределения (и перераспределения), характерные для обществ, основанных на личной зависимости;
• основанные на личной зависимости системы долго (тысячелетиями) рождаются в борьбе с родоплеменным строем и опять же долго (но уже «всего лишь» столетия) уходят, высвобождая место капиталистическому строю, причем оба процесса трансформаций идут нелинейно и мучительно, сопровождаясь войнами, революциями и т.д. и т.п.;
• наличие у этих систем устойчиво воспроизводимых качественных отличий от рынка и капитала является достаточным свидетельством того, что не только рынок и капитал есть способы «цивилизованной экономической организации».
Во-вторых, методология марксистской философии истории и, в частности, выделение категорий производительных сил, производственных отношений и т.п., взаимодействующих в рамках единой системы общественного воспроизводства, дает ключ к решению вопроса о том, какой именно является система общественно-экономических отношений в добуржуазных обществах эпохи металла и государств. Был ли это один способ производства, имеющий различные формы в разных исторических и пространственных координатах, или их было несколько и т.п. Иными словами, мы можем, основываясь на данной методологии, показать, чем именно определяются различия внутри этих инвариантов. Почему в одних добуржуазных обществах развивались преимущественно частные формы хозяйствования и присвоения, а в других они имели форму относительно целостных деспотий? Почему столь непростыми оказались траектории развития добуржуазных систем и в Европе, и в Азии: и там, и там не раз формировались экономические структуры, казалось бы, вплотную подходящие к рождению буржуазной общественно-экономической системы (чего стоит хотя бы развитие торговли, денежной системы, орудий труда и инфраструктуры в Древнем Риме или Китае династии Цзинь), однако переход к капиталистической системе так и не совершался.
По этому поводу в работах марксистских историков, политэкономов и социальных философов написано немало содержательных текстов, сформировались определенные школы и т.п., на что мы уже указывали выше. Однако однозначного и четкого решения этой проблемы в современном марксизме пока нет.
Но!
Отсутствие решения не означает неправомерность методологии: в рамках цивилизационного подхода также нет общепринятого ответа на эти вопросы, а разброс позиций гораздо шире, чем в марксизме, однако никто не считает это доказательством неприменимости данной парадигмы.
И главное: у нас есть категориальный аппарат и методология, позволяющая исследовать материальное производство, его технологии и общественные отношения, его социополитические и духовные рефлексии и обратное воздействие последних на производство, и этим мы отличны от сторонников цивилизационного подхода, для подавляющего большинства из которых есть только один способ «цивилизованной» экономической организации - «вечный» и «естественный» рынок.
В отличие от этих авторов, мы можем раскрыть содержательные отличительные черты этой системы. О специфике производительных сил, способа координации и воспроизводства мы уже писали. Уточним главное: содержание основного производственного отношения (отношения, определяющего специфику присвоения/отчуждения) этого способа производства. Им вслед за Марксом можно считать личную зависимость. Это отношение, в котором синкретично едины, с одной стороны, производственное отношение создания и присвоения прибавочного продукта собственником не только средств производства, но и самого лично зависимого работника, а с другой - внеэкономическое, основанное на насилии, подчинение человека иерархии власти. Это может быть протоформа «всеобщего рабства» в азиатской деспотии, или основанное на частной собственности рабовладение античных государств, или частично снимающая личную зависимость форма крепостничества. Да, они существенно отличны друг от друга и локализованы в разных социумах, но широко использовавший рабовладение капитализм на юге США в первой половине позапрошлого века также мало похож на скандинавский социал-демократический строй конца ХХ столетия, однако в своей сущности они остаются не более чем различными моделями разных стадий развития одного - капиталистического - способа производства.
В-третьих, в рамках марксистской традиции специально акцентируется, что в условиях добуржуазных систем, причем не только доклассовых, общественные отношения во многом остаются синкретичными и лишь постепенно, по мере их развития, нелинейно дивергируют.
Отсюда, кстати, и столь типичный для сторонников цивилизационного подхода интерес к прежде всего добуржуазным системам, где экономика, политика, идеология и религия сращены и в их непосредственном бытии, данном историку по преимуществу в форме текстов, описывающих жизнь «надстройки» (властных отношений, религии.). Во многом в силу этого добуржуазные системы предстают перед нами как прежде всего неэкономические. Последнее становится немалым основанием того, что именно при обращении к добуржуазным формам оказывается столь популярен «цивилизационный» подход. Это касается, кстати, и проблем современного глобального сообщества, где историческое различие сообществ (и личностей) мира «периферии», живущих в добур-жуазном времени, и тех, кто уже давно воспроизводятся в социальном времени позднего капитализма («центра»), выдается за различие цивилизаций.
Этот кунштюк неслучаен: на поверхности явлений здесь наиболее значимо именно различие «восточной» религии и «западной» экономики. Но в сущности различие иное. Это различие, с одной стороны, характерного для во многом все еще добуржуазной «периферии» синкретичного единства всех общественных отношений (внешней формой чего выступают черты «исламской цивилизации», наиболее ярко проявляющие себя в религии) и, с другой стороны, типичного для позднекапиталистического «центра» доминирования экономических рыночно-капиталистических отношений (в частности, «рыночного фундаментализма»), которое выдается за черты «западной цивилизации». В первом случае выделяется специфика наиболее важных для эпохи личной зависимости клановых, семейных, этических параметров; во втором - наиболее важных для капиталистической формации экономических (частная собственность и денежный фетишизм, обусловливающие основные черты homo economicus) и политических (демократия, права личности) параметров.
Сказанное позволяет сделать важные методологические выводы. Обозначим те из них, что будут особенно важны для последующих размышлений.
Так, в добуржуазном мире собственно производственные отношения первоначально сращены с отношениями насилия, и собственно экономические процессы отчуждения и присвоения благ, их правовые, политические и т.п. формы, идеология и т.п. лишь постепенно выделяются как особые, обособленные сферы общественного бытия. Поэтому мы в полной мере отдаем себе отчет в том, что категория «способ производства», равно как и категории производственных отношений и производительных сил и т.д. наиболее полно могут быть раскрыты как теоретическое отображение их наиболее развитого состояния, которого они достигают только в рамках буржуазного способа производства. Однако подобно тому как категория товара, абстрагированная Марксом (и Маршаллом, и др.) на основе исследования развитого капитализма, может использоваться для анализа рынка в добуржуазных системах, так же и категория «способ производства», выделенная на основе исследования развитого состояния общественно-экономической формации (капитализма), может использоваться для анализа добуржуазных систем.