2023 статьи: октябрь - декабрь
24.12.2023 Русский коммунизм — это вера в восхождение человека.
В русских всё еще верят. Русские всё еще могут сказать новое слово
17.12.2023 Русский котел закипел, какие взрывы планируются в России?
Нас не устраивает то, что они — эти так называемые белые герои Гражданской войны — в большей или меньшей степени всегда слишком прочно строили отношения с иноземцами
08.12.2023 Пик напряженности придется на 2027 год, нужно готовиться
Американская империя будет маневрировать, она будет временами отпрыгивать. А вот когда она рухнет, — а это не сейчас — то перед тем, как она рухнет, она устроит глобальный «бенц», и, прежде всего, разборку с нами
04.12.2023 Фармацевтия становится мировым диктатором, а медицина — ее служанкой.
Пока здесь, в России, не захотят жить опять по-крупному, не будут и рожать
26.11.2023 Си Цзиньпину нужно только одно — пудрить американцам мозги
...мы слишком долго надеялись на какой-то другой мир, где «минует нас чаша сия». Не минует! Надо испить чашу этой реальности и сделать так, чтобы ты стал от этого крепче
21.11.2023 Холуи и лизоблюды будут выть, как всё хорошо, а когда придет буря, исчезнут
Мы находимся в очень ответственном моменте. Если эта власть — со всеми ее прибабахами — не победит, то ее крушение повлечет гибель страны
17.11.2023 Ситуация подошла к точке, где будет разворачиваться Армагеддон?
Нельзя разобрать, кто более жесток в этой ситуации. Когда жесток исламист — это одно, а когда жестоким становится потребитель — это еще хуже
07.11.2023 Поздравительное слово в честь 106-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции
Ценность 7 ноября 1917 года выходит за все рамки, связанные с нашей страной и даже с победой в Великой Отечественной войне. Эта ценность абсолютна, ибо внутри нее есть светское
05.11.2023 События в Дагестане — только начало. Россию готовы поджечь
Нужно помнить, что этот запасный путь в достаточно короткие исторические сроки — за несколько лет — станет основным. И тогда мы выстоим и спасем не только себя, но и какие-то гуманистические идеалы
30.10.2023 Кто создавал ХАМАС? Не вы?
... это начало вспыхивания великой цепи, которая нужна тем, кто хочет привести этот мир в окончательно расчеловеченное состояние
23.10.2023 Израиль будет сметен халифатом, его сольют западные кураторы
Я верю, что интуиция жизни возобладает. И мне хочется, чтобы она возобладала у тех, кто находится у руля
16.10.2023 В чем огромный просчет России с Карабахом?
Такой наглой очевидности, такого количества доказанных фактов того, что это просто агент противоположной стороны, как в случае Пашиняна, — не было
07.10.2023 1993 и 2023 — преступление и наказание
Отказ от законного, спокойного участия в своей судьбе — в апреле ли 93-го или когда решалось, быть или не быть пенсионной реформе, — это и есть самое страшное внутреннее состояние
01.10.2023 Карабахский колокол
В стране есть влиятельная прозападная группа. Это она упивается курятником или ВИП-лагерем смерти. Это ее невроз благополучия порождает нынешнюю действительность, являющуюся кровавым прологом к катастрофе
Русский коммунизм — это вера в восхождение человека.
В русских всё еще верят. Русские всё еще могут сказать новое слово
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №565 24 декабря 2023
Павел Голубятников. Дети в саду. 1928
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 15 декабря 2023 года
Анна Шафран: Мы на прошлой программе с Вами условились поговорить на тему того, как — именно таким образом Вы сформулировали вопрос — как на Западе ненавидят русских. Собственно, это был один из тезисов Вашей прошлой программы. Вы сами предложили этот тезис развить и поподробнее на эту тему поговорить. Мне кажется, действительно интересно именно в такой постановке. Давайте попробуем сделать это.
Сергей Кургинян: Давайте. Есть вещи, которые достаточно очевидны и весьма серьезны. Они заключаются в том, что вот это самое «как», то есть технология, отрабатывалось давно, и теперь образцы этой технологии начинают тиражироваться за пределами тех регионов, где она отрабатывалась.
Ну, например, Прибалтика: там вопрос о людях второго сорта, о том, что к ним надо относиться как к живущим в субкультуре гетто, о культуре отмены как раз адресован к русским. Их как бы нет, их можно не рассматривать как равных всем остальным, они ущемлены в правах и так далее. Это всё в Прибалтике отрабатывалось, мы это давно знаем и знаем, что Запад всегда смотрел совершенно спокойно, как нарушались права русских и в Прибалтике, и на территориях других постсоветских государств, не только Украины.
Меир Аксельрод. Ворота гетто. 1951–1969
Это было именно нарушение тех самых прав человека, по поводу которых, прошу прощения за выражение, писают кипятком, когда они хоть чуть-чуть нарушаются где-нибудь еще. Я хочу обратить Ваше внимание на некие очевидные факты, очень травмирующие современное — кстати, и патриотическое — сознание.
В частности, все-таки хотелось бы задаться вопросом, кто является главным спонсором пропалестинских митингов.
Анна Шафран: Кто же?
Сергей Кургинян: Фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ). Значит, вопросы сложные. Но если бы нечто сходное с тем общественным негодованием — а оно далеко не беспочвенно — по поводу творящегося в Газе происходило по поводу творившегося в Донецке начиная с 2014 года, то история Украины развернулась бы в другую сторону.
Сергей Кургинян: Да. Значит, даже несмотря на всю исламофобию, исламизм и терроризм — палестинцы более приемлемы для Запада, чем русские на Украине.
Анна Шафран: Как интересно!..
Сергей Кургинян: С палестинцами нельзя делать то, что можно делать с русскими. Неужели русские этого не слышат, не видят?! Я говорю это вовсе не для того, чтобы сказать, что Израиль вел оптимальную политику в вопросе о палестинцах. Я в Израиле много раз говорил о том, что они ведут себя очень глупо, в том числе по отношению к Ирану, вообще не имеют стратегии. Я говорю это для того, чтобы показать, что, казалось бы, уж Палестина — это же не часть европейского мира, но по отношению к палестинцам каких-то вещей делать нельзя, а по отношению к сербам — можно!.. Бомбить Газу нельзя, а бомбить Белград можно. И никто не пикнул, когда его бомбили, в том числе урановыми боеголовками, после которых число случаев онкологических заболеваний повысилось в три раза.
А сейчас главный «изгой человечества» — русские. Если этот процесс до СВО носил мягко неопределенный характер, то теперь он носит характер определенный до боли. И единственные, кто это не видят, — это наши. Наши же и не видят! И выводов из этого не делают, зачем всё делается! Эта культура отмены по отношению к русским — она какие цели преследует?
Нас выводят за скобки буквально, практически. Русских-то бомбить можно! Русский язык на Украине можно запретить? Можно! А вы попробуйте что-нибудь подобное сделать где-нибудь в исламском мире. Который, казалось бы, враг Запада. Поэтому сразу возникают два вопроса.
Такой ли он враг? Или он инструмент? Devil for dirty job, как говорится, — «дьявол для грязной работы». Это первый вопрос.
И второй. Кто сейчас выведен за скобки и демонизирован до предела с юридическими последствиями? Юридическими! Сколько этих случаев дискриминации в Европе? До какой степени дискриминирован русский язык? В какой степени целые общности по их этнической или национальной идентификации могут быть сделаны общностями второго сорта? Какие именно, по сути нацистские, меры обращения с населением в конце XX–XXI веке (я это называю геттовизацией) были применены в Прибалтике и сейчас тиражируются дальше, например в Чехии? Конкретно, по актам, по принимаемым законам, по формам действия. Нельзя не видеть совершенно вопиющие вещи.
Кто-нибудь такие санкции применял в период ирано-иракской войны, как применили по отношению к русско-украинскому конфликту, называемому СВО? Кого прежде настолько демонизировали? Ирак, Иран? Индия с Пакистаном воевали — была очень сходная ситуация с этой: распад Британской империи, неправильные границы, этнические и конфессиональные конфликты. Кто-нибудь кому-нибудь что-нибудь вменял? Пакистану, Индии? Это безумие суперсанкций было применено только к этому конфликту.
Было кем-то сказано, что каждый раз, когда мы начинаем восхищаться Достоевским, нам на голову сыпятся ракеты. Значит, надо прекратить восхищаться Достоевским. А как можно прекратить восхищаться Достоевским, Чайковским? Только запретив. А как называется этот запрет, он же цензура — вопиющая, противоречащая правам человека, якобы основному из того, что есть на Западе? Называется «культура отмены». Сказать, что мы вводим цензуру, — нельзя, а сказать, что мы вводим культуру отмены, — можно.
По сути, вводится суперцензура по отношению к русским, называемая культурой отмены. А у нас между тем говорится: да никакой культуры отмены нет — дескать, вот у нас прошел фестиваль, а у нас прошло вот это, а у нас прошло вот то, а какие-то консервативные группы что-то блеют, а где-то еще что-то защищают… Ну опомнитесь, люди!
Но начинается всё не с этого. Мы разоружались идеологически в одностороннем порядке, мы осудили идеологию. Кто сказал вообще о смерти идеологии? Мы сказали, что у нас идеологии не будет никакой, — и, в конце концов, я меньше всего хочу, чтобы сейчас снова ввели каким-то документом какую-нибудь идеологию. Это будет тоже курам на смех.
Но кто действительно-то ввел снова идеологию? Американцы! Они ввели ее в одностороннем порядке, назвав борьбой демократии с авторитаризмом, и заявили, что в России авторитаризм и еще в Китае — где они хотят, там и авторитаризм. Они это сделали зачем-то? Они это сделали на уровне двухпартийного консенсуса ядра американской элиты, а это серьезное дело. Ровно такое же серьезное дело — это культура отмены по отношению к русским. Когда русских так принижают, — а это делается в предвоенных ситуациях, — то это будет иметь последствия. Практически русофобия идет семимильными шагами, и говорить только о маркизе де Кюстине или о ком-нибудь еще в ситуации, когда на Западе каждый месяц принимаются какие-нибудь новые антирусские санкции, бессмысленно. С практической точки зрения, мы должны говорить о другом и ставить вопиющие вопросы.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, а что должно случиться, для того чтобы вот это явление — русофобия — было наконец признано и постулировано, что «вот, оно есть»? Если провести аналогию со Второй мировой войной, Великой Отечественной войной — вот есть же холокост по итогам. Их убивали, были концентрационные лагеря. Вы сказали, что таких беспрецедентных мер, как против русских, не было и нет нигде; более того, это уже носит юридические, правовые последствия. Казалось бы, чего же более. Или чего-то все-таки не хватает?
Сергей Кургинян: Я еще раз настаиваю на том, что люди должны видеть практическую реальность. Практическую. И когда они из чисто человеческих правильных чувств начинают присоединяться к голосам тех, кто говорит о том, как бомбят палестинцев, — я совершенно не против такого протеста. Но они должны одновременно с этим подумать, что коллективный вопль о бедных палестинцах не имеет ничего общего с замалчиванием преступлений бандеровского режима против Донецка.
То есть русских детей убивать можно, а любых других — нельзя. Это крайнее, я подчеркиваю снова: это крайнее!
Теперь второй вопрос. Когда это делается так? Это никогда не делается просто так. Перед тем как Гитлер начинал сжигать в концлагерях миллионы евреев, было объявлено, «кто такие» евреи. Была сформулирована гностическая идеология, почему евреи плохие. Они плохие, потому что, согласно гностикам, осужденным всеми христианскими соборами, творцом мира был злой Бог, или, точнее, Демиург, который «сотворил эту ужасную концентрационную вселенную». А евреи в ней — големы этого самого злого бога Яхве, который поддерживает этот чудовищный мир, эту всю космическую псевдогармонию, она же концентрационная вселенная, вампирическая цивилизация форм. И поэтому, если не уничтожить евреев, нельзя космическую борьбу развернуть со злым Демиургом.
Это гностическое учение, идущее с глубокой древности, развернутое потом богумилами, манихеями и прочими, — оно было взято на вооружение Гитлером и его оккультными группами. Потом исходя из этого сказали, что «евреи всегда антинациональны», потом начали громить еврейские магазины, потом заставили надевать желтые звезды, потом начали применять специальные законы, а потом начали жечь — это этапы.
Анна Шафран: Ну так вот, очень не хотелось бы, чтобы мы подошли примерно к такому же этапу.
Сергей Кургинян: Да. Какова же единственная возможность к нему не подойти? Прежде всего, это надо осознать. Второе, надо исследовать достаточно глубокие причины. Осознать можно только на основе практических фактов. Вот мое сопоставление с Газой является практикой. Мое сопоставление с индо-пакистанской или ирано-иракской войной — это практика. Эта практика должна войти в мозг. Должны понять, что ведут себя нетипично, по-другому. Не так, как ведут себя с другими. Значит, избирательно ненавидят, практически вводят законы соответствующие, тиражируют практики, сквозь пальцы смотрят на нарушение прав человека. Это первый этап, поймите.
Второй этап. Посмотрите на это исторически, как это делается: сначала это делается метафизически, потом идеологически, потом политически, потом административно, потом репрессивно.
Анна Шафран: Можно, Сергей Ервандович, на предмет метафизической стороны вопроса Вас спросить? Это жутко интересно. Какова же метафизика и подоплека в отношении русских?
Сергей Кургинян: Хорошо. Вот тут всё сразу приходит в очень ясную точку.
Существовали крестовые походы — за Гроб Господень, за утверждение христианства на Святой земле, за то, чтобы там было христианское королевство Готфрида Бульонского и других, и так далее. И крестоносцы шли с этим, и жертвовали собой, и принимали аскезу, и создавали ордена и прочее.
А почему они разграбили Византию? С какого ляду они поперли защищать христианство и вдруг повернули на эту несчастную Византию и начали ее грабить? Что случилось-то? Какая ненависть вдруг выхлестнулась? Что за сгусток невероятно парадоксальной энергии на своих был брошен в тот момент, когда на самом деле они должны были идти на чужих? Им было где воевать, у них была цель. Они вместо этого начали двигаться на эту самую Византию.
Практический пример чего? А очень простой вещи. Так же, как крестовые походы против православной Руси в эпоху Александра Невского. Пример того, что свой, который исповедует нечто для тебя неприемлемое, — хуже чужого.
А теперь я вам скажу то, что говорится редко, но что мне рассказывала Валерия Ильинична Новодворская, которая любила мой театр и иногда говорила что-нибудь практически значимое.
Она говорила, что присутствовала при беседах, на которых наша высшая диссидентская элита — наша! — предупреждала, что если Китай будет воевать с Советским Союзом, то надо поддерживать Китай. Эта же элита всё время говорила, как она ненавидит коммунизм. Один из главных «светочей» нашего диссидентства заявлял, что Советский Союз и Россия — это булыжник, лежащий на пути мировой цивилизации. Его надо откинуть, и что дальше с ним будет — совершенно не важно.
Значит, не только на Западе всё время ставился знак равенства между коммунизмом и русскими. Лозунг Kill a Commie for mommy («убей коммуниста ради мамы») на самом деле значил «убей русских». И всех называли русскими. Это происходило и у нас, и там. Это был единый консенсус. Когда национальные группы — не важно, таджикские, армянские или другие — когда они восставали против русской империи во имя создания своих клоповников, которыми потом они же и ужаснулись, какое этому оправдание было? Пусть хотя бы будут клоповники, зато на своем языке будем разговаривать. Потом стало понятно, что если исчезает империя, то исчезают и эти анклавы — Армения и все прочие. Тут же! Но это было хоть как-то оправдано «Декларацией о порабощенных народах».
Но когда речь шла о русских, то оправдания не было вообще! Русские антисоветские эмигрантские силы, полностью пристегнутые к ЦРУ, много раз обращались к президентам Соединенных Штатов с тем, чтобы русский народ тоже включить в число порабощенных коммунизмом. А им каждый раз говорили «нет», потому что на самом деле все порабощены не коммунизмом, а русскими. Говорим «коммунизм» — подразумеваем русских.
Анна Шафран: Продолжая эту мысль, Сергей Ервандович, Вы говорите, не коммунизм — русские мешают. Почему мешают, в частности, Тютчев же мысль озвучивал, и не только он, относительно того, что Россия постоянно является альтернативой Западу или альтернативной западной цивилизацией.
Сергей Кургинян: Я много раз говорил, что Тютчев — гений, и великолепно образованный человек, и невероятно интеллектуальный, притом что еще поэтически гениальный. Он сказал: «Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: / У ней особенная стать — / В Россию можно только верить». Пушкин был невероятно умен, но, видимо, Тютчев из наших самый умный. Уж он-то умом бы мог понять, но он говорил, что Россия настолько безмерна, что ее умом нельзя понимать — обычным, рациональным.
Почему киты нашей демократии и прав человека, а также освобождения от коммунистического ига говорили, что надо поддержать маоцзэдуновский Китай? Потому что Китай чужой, это конфуцианская цивилизация. Индия чужая, Африка чужая. А тут — свои, христиане. Но другие, православные. Марксизм, борьба с отчуждением и так далее — это ведь западная идея. Но другая, не буржуазная.
Всё время — свои, но другие! И это вызывает метафизическую ненависть. Вот этот «бронепоезд на запасном пути», это ощущение того, что невозможно превратить до конца христианскую цивилизацию в то антихристианское, во что хочется, потому что рядом торчат «эти».
И в конечном итоге, действительно, невозможно это русское двинуть путем той рационализации, которая синонимична смерти. Превратить человека в машину русские не дают, избавить человека от души не дают.
Теперь о культуре. У нас есть известный, очень неплохой писатель Иван Бунин, который с ума великого сказал, что он бы хотел подредактировать «Войну и мир» Толстого, резко сократить, чтобы придать ему бо́льшую эстетическую ценность. И вроде того, что если бы сам Толстой так сделал, он мог бы — ну это я уже от себя добавляю — получить премию Гонкуров. Но Толстой не хотел получить премию Гонкуров, Толстой хотел проповедовать!
Вы возьмите любого русского гения, и вы увидите, что это проповедник: они спасают мир, «красота спасет мир». Достоевский — сплошная проповедь, Толстой — проповедь, Пушкин тоже проповедь, Лермотов — проповедь. Даже Чехов, с его огромной скромностью, — всё равно проповедь. Вся русская литература проповедническая, она не литература в этом смысле. Потому что Россия, будучи частью Запада, прошла не только мимо флорентийской унии, когда начались расколы, она прошла мимо так называемого времени разделения всего бытия на эстетическое, гносеологическое и этическое — прекрасное, истинное и справедливое. Это разделение, произошедшее в V веке в греческой античности, Россия в сущности не приняла. Потому что русские всегда считали, что Бог одновременно умен, прекрасен и справедлив и разделить это всё на три части невозможно.
Крах мифа с созданием этого очень далеко идущего разделения русской душе был чужд, так же как освобождение здешнего материального мира от присутствия Бога. Мир не может быть богооставленным для русского, его присутствие в мире — это березовая роща, пронизанная светом! Имманентное находится в трансцендентном, а трансцендентное в имманентном.
И наконец, русские не могут принять того типа интеллектуализма, который развивается на Западе, согласно которому есть или иррациональное (эмоция), или разум. Русские — это «эмоциональная мысль», это соединение эмоции и разума, это свойство языка, это свойство ментальности, его нельзя отменить! Между прочим, матрица, создающая всё время конфликт между русскими и евреями (согласно которой русские — это как бы умно́е чувство, а евреи — это эмоциональная мысль), — это не западная матрица. Евреи — такой же не западный народ, как русские. Пока они евреи. Они мыслят всё равно в другой матрице — подымающей человека. Как говорил Хомяков, историческое человечество началось тремя идеями: иранским зороастризмом, Иудеей пророков и русским православием.
Дальше возникает вопрос о конфликте между Римом и Грецией. Когда мы говорим, что Запад един, мы попадаем в ловушку. Что именно писали римские легионы, стирая в пыль и посыпая солью греческие города, а не только Карфаген. Греческие! Что они писали? «Месть за Трою!» Значит, Рим идентифицирует себя с Троей, и в этом смысле нет более непримиримого конфликта, чем конфликт между греческой античностью и римской.
И русские, естественно, уже в варианте Византии, которой они преемствовали, встали на сторону Греции, греческой античности. Но и это не последний рубеж истории. Вот этот Рим — он же пахнет Кибелой: Черный камень, перенесенный из Трои, Эней, который молился этой самой Кибеле… — у Рима внутри очень много этой тьмы, он заряжен ею с очень древних времен. Это древнейшие метаисторические дела, которые помнят на каком-то архетипическом, почти иррациональном уровне.
И вроде скажут, да кого сейчас интересуют троянцы или что-нибудь еще? Во-первых, такие вещи элиту интересовали всегда, на то она и настоящая элита, а во-вторых, это сидит в архетипе, внутри. И в XXI веке это выхлестывается в конфликте цивилизации любви и цивилизации смерти. И «цивилизация смерти, она же Запад» — кто это сказал?
Иоанн Павел II, бывший умнейшим человеком и яростным католиком, соответственно, русофобом и в конечном итоге антикоммунистом — он сделал очень много для краха коммунизма в Польше, а значит, для краха всего коммунистического лагеря — он в итоге что сказал? Что «мы метили в эту ненавидимую нами субстанцию, а на обломках ее построили цивилизацию смерти». Это он, ужаснувшись, сказал, что вдруг, оказывается, достаточно разрушить Россию, коммунизм, что кажется несущественным слагаемым человечества, — чтобы человечество сразу из цивилизации любви, жизни, истории перешло в цивилизацию смерти.
Марианна Стоукс. Смерть и дева. 1908
А дальше эта западная цивилизация, наконец, проговорила — после краха коммунизма и, как им казалось, России — то, что она боялась проговорить.
Не только «конец истории». А что такое конец истории? Мессия не придет, второго пришествия не будет. Что такое конец истории — это неогегельянская формулировка, адресующая к определенной формуле существования человечества, к доминированию власти, голого господства господина над рабом. Это конец истории. Но они же сказали «конец проекта гуманизм». Гуманизм, который всем осточертел как банальное слово, которое все шили куда угодно. Но это не банальное слово, а суть человеческого существования. Вы отказываетесь от гуманизма — вам конец в эпоху искусственного интеллекта, вакцинации, корректировки генома: всё равно — что человек, что клоп.
А чтобы этого не было, чтобы человек не был «квинтэссенцией праха», он должен восходить, должна быть надежда на это высокое восхождение. Так ее трактовали большевики или иначе, но русские услышали это слово надежды. И в момент, когда цивилизация смерти — вот эта западная, цивилизация Модерна — рухнула окончательно в итоге Первой мировой войны, вдруг обнажилось, что она не дает даже мира и благосостояния, которые обещает, а несет только кровь и ужас.
Это взятие русскими большевизма на свои знамена было вовсе не таким атеистическим, как казалось. Поскольку оно было связано с верой в историю и с восхождением Человека, и было сказано об этом новом человеке и так далее.
Недавно патриарх, к моему огромному удовольствию, наконец, сказал, что самая большая опасность для православия существовала в эпоху Александра I и князя Голицына. А кто восстановил патриархию, а значит, и какой-то статус православия? Кто перенес столицу из прозападного города Петербурга в Москву? И кто в итоге заговорил о Новом человеке? «Не хлебом единым» и так далее? Большевики на другом языке заговорили о том же самом! И оказались единственными защитниками гуманизма. Притом что произошедшее в 1917 году, конечно, носило на себе все черты катастрофы. Но то, что вышло из этой катастрофы, стало единственным носителем гуманизма.
Фильм «Цирк» не так прост, как это кажется. Надо помнить, каким был тогдашний Запад, в котором, помимо сегрегации и всего остального, на многих ресторанах еще были таблички «евреям и собакам вход воспрещен». И это происходило в стране, власти которой называли Zionist Occupation Government» — там якобы одни евреи господствуют. Рузвельт впервые пустил их в политику. Это был очень специфический нацистский мир. И вдруг по другую сторону этого мира, который уже катился к нацизму — и Алексей Толстой очень хорошо понимал, как именно, — задолго до Гитлера, вдруг появилась коммунистическая альтернатива, которая разгромила нацизм. И все понимали, что это сделали русские.
Значит, вот эта война, целью которой была защита гуманизма, была столкновением с началом действительно фундаментально антигуманистическим, то есть гностическим. Основанным на идее многоэтажного человечества, на непроходимых барьерах между людьми высшими (собственно людьми, пневматиками), средними (психиками) и недочеловеками (которые назывались «физиками») за столетия до фашизма. И это было то, что Гитлер взял на вооружение. Вот к этому единству человечества и всему, связанному с антигностическими представлениями, дорогу проложил коммунизм и русские. И это русские всё время говорят о полноте, целостности и симфонии, ставя всё это действительно во главу угла. И это русский поэт Тютчев, великий мыслитель, в ответ на заявление Бисмарка: «Государство строится железом и кровью», — сказал: «А мы попробуем любовью». И это русский кавказец по фамилии Сталин сказал, что «Эта штука — поэма Горького „Девушка и Смерть“ — посильнее Фауста Гёте». Не просто потому, что ему Горький нравился, — он обосновал это тем, что «любовь побеждает смерть». И этот кусок его высказывания привычно вычеркивается для того, чтобы превратить Сталина в идиота. А он кем только ни был, но явно не идиотом. Между прочим, еще и талантливым грузинским начинающим поэтом.
Так вот, что апостол Павел, что в этом смысле Сталин говорят о цивилизации любви, территории любви: «а мы попробуем любовью».
Русские — прекрасный державостроительный народ. Он строит державы, как никто. Это народ — созидатель государства. Но это одна сторона медали, а вторая заключается в том, что он дважды в XX веке разрушил государство: империю и Советский Союз. Почему? А потому что как только оно безлюбое, то уже не нужно. Могли бы наши понять сейчас, что всё дело в любви. Что, как только теряется любовь, возникает смерть. Всё!
Поэтому русских ненавидят за то, что они несут с собой. Они несут с собой вот это умно́е чувство. Между прочим, высшим проявлением которого является исихазм. Умно́е чувство. Это ощущение божественного преображения, обо́женья. Это очень далеко идущая православная идея. Русские несут с собой идею целостности, идею отсутствия разделения на этику, эстетику и гносеологию, идею синтеза. Идею того, что трансцендентное проникает в имманентное, Бог проникает в природу. «Не то, что мните вы, природа: / Не слепок, не бездушный лик…» — тот же самый Тютчев пишет. Они несут с собой идею возвышения человека, то есть надежду на то, что человек не будет превращен в зверя или в машину. Что есть невероятные возможности собственно человеческого восхождения, что он есть религиозный венец творения, и так далее и тому подобное. Они несут в себе огромное количество мощных метафизических идей внутри западных, в том смысле, что и это исторические идеи. Это историческое человечество.
Я с глубоким уважением отношусь к Китаю и к Индии, к любым культурам, но там слишком много цикличного. Там всё движется по кругу. Историческую направленность действительно создала надежда на второе пришествие, или на мессию.
И, конечно, в этом смысле есть правота в том, что Россия доопределилась православием как альтернативным христианством. Язычество-то было везде, а православие… Но история еще сложнее, русские еще глубже! И в этом смысле нас ненавидят как единственную альтернативу смерти в объятиях западной цивилизации. Нас ненавидят потому, что единственное, подлинное, что должны производить русские, — это не нефть и даже не космос, хотя то и другое нужно. «Профессия» русских — производство смыслов для человечества.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, Вы сейчас так популярно изложили всю подоплеку вопроса…
Сергей Кургинян: Метафизически.
Анна Шафран: Да, чем русские так мешают. Тут задаешься вопросом: как же так нам повезло, что из нас не удалось выкорчевать всё это? Тоже, кстати, интересно.
Сергей Кургинян: Вот это очень важный вопрос. Но только перед тем, как на него ответить, скажу, что нас ненавидят метафизически, историософски — мы альтернатива, понимаете, — геополитически, геоэкономически — слишком много ресурсов и всего прочего, — собственно политически и административно.
Анна Шафран: А сейчас все эти факторы вошли в работу, да?
Сергей Кургинян: Сошлись, да. В СВО они все сошлись. И главное, что нужно понять в этом. Во-первых, что Россию 30 лет от всего этого «освобождали». Ее от собственной самости освобождали. Сергей Евгеньевич Нарышкин справедливо назвал это «либеральным дурманом». Освобождали от собственной идентичности, от способа жить «не хлебом единым», от очень многого! И что коренится-то в конечном итоге и в вере, и в языке, и в историческом пути, и во всем остальном. И теперь ее привели к самому далекому от этого всего виду.
И в этом виде она оказалась единственной бросившей вызов американцам сущностью. Не Китай, не кто-то еще — а Россия бросила вызов американцам, цивилизации смерти, этому Четвертому Риму. Россия в нынешнем своем виде.
Сейчас надо понять, что она по-прежнему находится в нем. И что освободиться от «либерального дурмана», конечно, надо. Но вопрос: как? Если руководители наших вузов до сих пор требуют от наших ученых-гуманитариев, чтобы они получали высокое цитирование в Америке, иначе не повысят зарплату! Мы продолжаем по инерции всё это воспроизводить, и не только это. И с этим очень аккуратно надо завязывать. Тут нельзя вместе с водой выплеснуть и ребенка, тут нельзя перейти в другую крайность. Это первое.
И второе. Воевать будет эта страна, эта! Она никак не вернется в свое прошлое за один год. Нельзя то, что делали 30 лет, изменить одномоментно. Но можно сделать несколько вещей.
Можно создать профессиональную трехмиллионную армию: меньше нельзя для будущего, если я прав в том, как именно нас ненавидят. Можно этой армии дать соответствующую экономику. Можно дать ей нужное оружие, и можно развить хотя бы станкостроение и еще 3–4 отрасли. Это можно сделать за оставшиеся нам 5–7 лет. Эта ненависть обернется страшными вещами для русских, если мы не продемонстрируем несокрушимую силу и самодостаточность — и идеологическую, и материальную. Это то, что касается практики.
А теперь то, что касается теории. Вот у нас университет имени Михаила Васильевича Ломоносова. И то, что Михаил Васильевич Ломоносов — великий ученый и наше всё, мы же не отвергаем. Ну почему тогда никто ни слова не говорит о ломоносовской теории русского народа? Ну почему?
Леонтий Миропольский. Михаил Ломоносов. 1787
Скажите мне, почему вольтеровская концепция истории Руси, написанная Вольтером по справкам Ломоносова, которые Ломоносов написал для Вольтера по приказу императрицы, оказалась по сути безальтернативной? Почему безальтернативной оказалась именно норманнская теория происхождения Руси? И почему совсем выведена за скобки ломоносовская теория происхождения Руси?
Ну скажите, что ломоносовская теория — это гипотеза. Или что это слишком смелая концепция. Но все же Ломоносов не заурядный профессор! Это русская звезда, это русский гений! Так почему его теорию надо было так замалчивать? Почему нет дискуссии, в которой она бы фигурировала на общих правах с норманнской? Ведь именно о праве на дискуссию я говорил во время ковида, я говорил тогда: «Вы устройте дискуссию Зверева и Гинцбурга — и вы уже спасете авторитет науки». То же самое и по вопросу о Руси. Вы устройте дискуссию концепции Ломоносова и норманнской теории!
А в основе ломоносовской теории — Пафлагония как исток дальнейшего движения будущих русов в Венецию, потом на Балтию. И в этом смысле русские — это вообще странный народ. И если вы посмотрите на Пафлагонию, то увидите, что это часть хребта, идущего сейчас под водой — куда? В Крым. И кто такие в этом смысле русские, и почему Блок написал «Скифов»? Я не говорю, что русские — это скифы, но ведь и не вполне славяне. Это действительно загадочное нечто, загадочный сплав. Он несет эту загадочность в языке, в мышлении, в подходах ко всему. И тут вопрос совершенно не в том, кто либерален, а кто нет. Все русские, посмотрите, мыслят иначе. У них есть бесконечная, неукротимая воля к целостности.
Я когда-то в споре с очень интересным еврейским организатором междисциплинарных колледжей показывал, как нужно десять дисциплин соединять в мультидисциплинарный контур. Он посмотрел и сказал: «Да, но это только русские могут делать». Я подумал сначала, что это чуть ли не издевка, а потом понял, что это совсем другое. В русских всё еще верят. Русские всё еще могут сказать новое слово. Только не надо скромничать, говорить, что мы «за всё нормальное».
И, конечно, господа, товарищи, братья и сестры, вы поймите, что, во-первых, мультиполярный мир будет не скоро. Ну не скоро! Американцы, во-первых, совсем не сдались. Это всё временные трудности — и будет финансирование Украины, и всё прочее. А главное в том, что они без боя не уйдут. Поэтому путь к мультиполярному миру очень непрост. Это первое.
Хосе Давид Альфаро Сикейрос. Фрагмент фрески «Портрет буржуазии». 1950–1951
Второе. Когда он возникнет, будет еще больше резни, а вовсе не гармония.
И третье. По ту сторону очень необходимого краха империи смерти, Четвертого Рима — лежит не благо, а война! Поэтому только сила и самобытность России могут спасти ее от абсолютного уничтожения. Ведь она ненавистна — фундаментально и комплексно — очень сильным врагам, вовсе не собирающимся уходить с мировой арены.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту беседу.
https://rossaprimavera.ru/article/24c2be30
Русский котел закипел, какие взрывы планируются в России?
Нас не устраивает то, что они — эти так называемые белые герои Гражданской войны — в большей или меньшей степени всегда слишком прочно строили отношения с иноземцами
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №564 / 17 декабря 2023
Эдвард Бёрн-Джонс. Этюд для «Спящих рыцарей». Около 1870
10 декабря 2023 года. Предназначение. Выпуск № 25
Вступительную часть этого выпуска я хотел бы посвятить идеологическим проблемам, причем именно тем, которые актуальны сейчас в связи с принципиально новой исторической ситуацией, созданной специальной военной операцией на Украине. А потом, конечно же, надо обсудить и Украину, и Израиль, и очень многое другое.
Вот эту вступительную часть я начну следующим сообщением, я просто его зачту:
России нужно «до конца пробудиться от либерального „дурмана“ 1990-х годов», заявил директор службы внешней разведки Сергей Евгеньевич Нарышкин в статье для журнала «Разведчик».
«Убежден, — сказал Сергей Евгеньевич, — что нам тоже нужно до конца пробудиться от либерального „дурмана“ 1990-х и вернуться к истокам. У нас свой путь. Россия — самобытная страна-цивилизация с тысячелетней историей, которую нельзя забывать и уж тем более предавать», — считает Нарышкин.
Глава СВР отметил, что «по этой причине нами принято решение… установить на территории штаб-квартиры СВР России в Ясенево памятник… Феликсу Дзержинскому…»
Далее — оценка Дзержинского Сергеем Евгеньевичем, цитирую: «…символу целустремленности, — это о Дзержинском, — бескорыстия, решительности, герою, до конца остававшемуся преданным идее построения нового, справедливого мира», — сказал Нарышкин.
Памятник Ф. Э. Дзержинскому, установленный на территории штаб-квартиры СВР России. Изображение: Фото: пресс-бюро СВР России
«Памятник Дзержинскому у штаб-квартиры СВР был установлен 11 сентября этого года, в 2021 году монумент основателю ВЧК хотели установить на прошлом месте — Лубянской площади, где он находился с 1958 года по 1991 год, пока не был перенесен в парк Музеон» — и, как мы помним, просто свергнут в рамках мятежа, приведшего к распаду Советского Союза в 1991 году.
«Тогда москвичам (имеется в виду, в 2021 году. — С. К.) предложили выбрать между памятником Дзержинскому и памятником князю Александру Невскому, в итоге власти Москвы прервали голосование, ни один из памятников установлен не был».
Так вот, по мне, хоть памятник Дзержинскому, хоть памятник Александру Невскому — вообще без разговоров: и тот, и другой имеют свои заслуги в нашей истории. Спорить (мне, по крайней мере) не приходится с оценкой Сергеем Евгеньевичем качеств Феликса Эдмундовича Дзержинского. Который при этом был, как известно, тем не менее создателем ВЧК — организации весьма и весьма жестокой по определению, она и не могла быть другой: шла Гражданская война и так далее.
Создатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский
Ну так вот, памятник поставлен, оценки Феликсу Эдмундовичу даны, и я считаю это официальными оценками, никак не противоречащими каким-то другим, в которых говорится о героизме, которому надо учиться на примере предсоветской истории, безусловно, весьма противоречивой — во-первых, и во-вторых, трудно совместимой с историей советской, потому что был революционный перелом. Но в рамках этого революционного перелома нашлись возможности какого-то синтеза, и, конечно, этот синтез в полную меру был осуществлен уже Сталиным в эпоху относительного устаканивания революционных бурь. И, как писал по этому поводу Сергей Есенин, говоря о смерти Ленина:
А те, кого оставил он,
Страну в бушующем разливе
Должны заковывать в бетон.
Для них не скажешь:
«Ленин умер!»
Их смерть к тоске не привела.
Еще суровей и угрюмей
Они творят его дела…
Значит, в рамках этого «заковывания в бетон», которое мы справедливо считаем временем Сталина, нашелся же какой-то синтез? Возникли военные ордена Александра Невского, Суворова, Кутузова, Нахимова, Ушакова и так далее. Возник целый пантеон русских героев царской России, возник образ Петра Великого как строителя державы и образ Александра Невского, запечатленный в замечательном фильме Эйзенштейна. Никто же не зацикливался только на революционных героях.
А почему? Потому что иначе — нельзя. Когда строят государство, это государство должно выстаивать. Надо искать этот синтез — и Сергей Евгеньевич Нарышкин справедливо говорит о том, что мы сейчас должны его искать, что только либеральное безумство, как он там сказал, «либеральный дурман», от которого надо освободиться, мог вбить в голову людей возможность расплеваться с целым историческим периодом, или — я когда-то говорил, когда этот «либеральный дурман» был наиболее силен, — создать черную дыру на месте советской истории, дыру интервалом в 70 лет. А дальше как жить-то? Непонятно!
Сейчас, в условиях СВО, возникает какая-то логика исторической жизни. И в ее рамках ни в коем случае нельзя противопоставлять досоветский период советскому, с позиции досоветского периода охаивать советский или, наоборот, с позиции советского охаивать досоветский. Нам нужен синтез, и он-то и является идеологией, и он-то и является путем к действительно глубокому примирению. Потому что сказать, что два эти периода, советский и досоветский, можно совсем уж мирно состыковать, — это значит выдавать желаемое за действительное.
И когда говорят об идеологии, о том, какие нам нужны или не нужны идеологические модели некоего изощренного типа, то это всё, граждане, товарищи и господа, — дело хорошее, но сомнительное по причине того, что идеология — это не документ, написанный рукой человека. Это скрижали, высеченные на граните истории, это совсем другое.
А вот то, что мы не можем жить с переломанным хребтом, потому что переломанный хребет — это бесхребетная Россия, совершенно точно. А нам нужно этот хребет восстановить, и сейчас задача — склеить эти позвонки. Как говорил Мандельштам:
Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
Вот это — во как нужно! Это должно быть сделано бережно, тактично по отношению к людям, являющимся твоими согражданами и иначе, чем ты, относящимся к тем или иным периодам великой русской истории. Которая с точки зрения ее героизма, подвига и постижения смыслов есть единое целое, и которую нельзя дробить на идеологические сегменты, потому что при любом таком дроблении она исчезает целиком. Это кому-то кажется, будто при таком дроблении история получает «белый» крен или «красный» крен — ничего такого происходить не может.
И между прочим, с бо́льшими или меньшими издержками, чуть более точно или менее точно, это было осуществлено — или точнее, эти попытки начались — уже в эпоху либерального дурмана, она же эпоха 1990-х. И, конечно, главным органом, где это происходило, была газета «Завтра», и вел эту линию ее главный редактор Александр Андреевич Проханов, он всё время стоял именно на этой позиции. Я очень благодарен за участие в работе этой газеты. Участие это было небесконфликтным, я полемизировал с чем-то из того, что там происходило, но я считаю это огромной исторической заслугой газеты Проханова, горжусь тем, что в ее работе участвовал.
Так не пора ли превратить опыт оппозиционной газеты, еще его доосмыслив и еще бережнее относясь к чему-то, в некий этап государственной жизни — этап глубочайшего патриотического примирения? Я всю жизнь исходил из этого и постоянно подчеркивал, что цепляться за отдельные крохи в пределах отстаивания каких-то красных моментов или полемики по отношению к белым моментам я не буду. Всё, что мне нужно — и, как я считаю, насущно нужно нашему обществу, — это именно примирение и синтез. Это очень непростая, очень тонкая, очень деликатная процедура.
И то, что сказано Сергеем Евгеньевичем, с моей точки зрения, следует всячески приветствовать. Это очень точные, очень умные слова. У меня по отношению к ним есть только один вопрос, и в связи с ним я хочу — отнюдь не для того, чтобы хоть в какой-то степени проблематизировать сказанное — рассказать одну притчу.
Притча эта такова. Волки стали очень сильно обижать зайчиков. Совсем сильно — рвать их на части. Они, я не знаю, оголодали, или атмосферные явления такие вдруг возникли, но факт, что зайчикам стало совсем плохо. И они испытали острую потребность в том, чтобы решить проблему своей идеологии. Как им быть с волками (если здесь под волками иметь в виду западного врага, который недавно был «партнером»)? И поскольку это была сложнейшая задача и они не понимали, что им делать, они отправили делегацию к самому мудрому существу в лесу — к Филину. И Филин этим посланцам сказал: «Я знаю, что надо делать. Вам надо превратиться в ежиков. Надо стать ежиками. У ежиков колючки, волки не смогут вас есть, если у вас будут колючки, — и вы спасетесь». Посланцы зайчиков, будучи страшно обрадованы таким гениальным решением Филина, пошли назад к племени.
Собрался совет племени. Все выслушали, восхитились, но потом один из критически настроенных зайчиков сказал: «А как это сделать? Вот Филин всё правильно говорит, я тоже очень хочу превратиться в ежика, но как это сделать?»
Посланцы оторопели, потому что они же не спросили об этом Филина, им пришлось идти второй раз. Они пришли к Филину и сказали: «Филин, прости нас, что мы тебя снова беспокоим, но тут возник у племени вопрос. Мы полностью согласны с твоей рекомендацией, что нужно сделать именно это. Но только вопрос: как это сделать, как?»
На что Филин ответил: «Я стратег и вопросами тактики не занимаюсь».
Я очень рад, я говорю искренне, что прозвучало это выступление Сергея Евгеньевича Нарышкина. Я очень рад тому, что поставлен памятник Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому именно в силу необходимости некоего синтеза, равновесия разных слагаемых российской истории, именно для достижения того, что именуется патриотическим консенсусом, — а это насущная задача. Я только спрашиваю: как пробуждаться от либерального дурмана?
Я лично, в общем-то, никогда этот дурман не потреблял. И меня всё время проклинали те, кто его создавал, — господа Сванидзе, Млечин и другие. Но я говорю в целом о народе, обо всем обществе: как пробудиться от либерального дурмана, который клубился и впитывался обществом на протяжении 30 лет и даже более? Я полностью согласен, что от него надо пробудиться. Вопрос лишь о том, как.
И ровно в той степени, в какой этот баланс патриотический, патриотический консенсус, этот синтез, не побоюсь этого слова, красного и белого периодов и всей российской истории — необходим. А он ведь не сводится только к синтезу коммунистической России с империей Романовых. А империя Романовых и Московское царство? Петербург и Москва? А языческий и православный периоды в истории? Ведь всё это есть некий метатекст, в котором русская душа нечто сотворяет, необходимое и ей, и миру.
Значит, это-то необходимо безусловно, этот синтез остро необходим. И то, что сказано Сергеем Евгеньевичем, — есть скромная, но весомая лепта в этот синтез. Пробудиться от либерального дурмана надо, Нарышкин в этом прав, но как от него пробуждаться? Это отдельный вопрос. В какой мере от него пробуждаться? И все-таки этот либеральный дурман, он же не существует сам по себе. У него есть источники, у него есть матрицы, у него есть формы развертывания, у него есть свой, прошу прощения, яд, у него есть своя навязчивость, есть способность впитываться. Как от него пробуждаться-то, если он продолжает насаждаться, хоть и в меньшей степени, чем прежде, но вполне себе по инерции-то сильно. Как преодолеть либеральную инерцию, если она раскручивалась на протяжении тридцати с лишним лет, и можно ли ее «мухой» преодолеть? Постановлением или, не знаю, статьей в Конституции? Ведь есть общественное сознание, есть его инерционность, есть разные образы, уже в этом сознании укорененные.
В одном из моих спектаклей про это сказано, что вот Блок говорит:
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен…
— но что эти «случайные черты» нельзя стереть обыкновенным ластиком. Стирание — это же очень мощные и развернутые процедуры, которые тоже требуют технологии, субъекта, общественного консенсуса, какого-то разговора о том, почему это было, чем это было вызвано и почему возникло трагическое осознание необходимости избытия либерального дурмана у людей, которые в той или иной степени им были затронуты в предыдущие периоды.
В самом начале 2000-х годов у меня была встреча с тогдашними звездами политической экспертизы, особо близкими к власти, в тот момент прямо укорененными во власть (подчеркиваю — в начале 2000-х). И один из этих людей, когда я в этом узком круге сказал, что мы не имеем права размножать горячие точки, переносить их в Поволжье и так далее, потому что тогда страна рухнет, и что Чечни нам достаточно, и нужно быть осторожными — в ответ на это (будучи в государственной должности тогда!) мне сказал: «И пусть будет больше горячих точек, мы в них сожжем всю русскую пассионарную сволочь». Я отвечаю за точность цитаты. Потом этот человек был изгнан с официальной должности, потом у его опекуна были очень крупные неприятности, ему пришлось осваивать профессию швеи-мотористки и так далее. Но я же это помню. Как писал Александр Блок:
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.
Это было? Оно же почему-то было, оно почему-то и чем-то было порождено. И это же надо не просто пробудиться. Между прочим, мы имеем и сейчас государственные университеты, в которых требуют, чтобы сотрудники этих университетов — гуманитарные, идеологические работники — как можно больше печатались в американских и в целом западных журналах, и в зависимости от того, как часто они там печатаются, они получают разную зарплату. Это мы так будем пробуждаться от либерального дурмана, от которого надо пробудиться? А студентов этих университетов, которые всё про это знают, мы как потом будем от либерального дурмана освобождать?
Дальше очень важный вопрос о том, как полемика между людьми, которые абсолютизируют отдельные периоды российской истории, должна проходить, можно ли так это всё абсолютизировать и какой тон при этом надо выбрать. Достоевским когда-то было сказано: «Мы два существа и сошлись в беспредельности… в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий!»
Движение «Суть времени», Родительское Всероссийское Сопротивление, Александровская коммуна — всё то, что как-то соотносит себя с моей идеологией и даже с моими подходами к управлению, никогда не будет срываться на лай в адрес людей, которые абсолютизируют не те периоды российской истории, которые нам кажутся наиболее созвучными современности, или абсолютизируют не те моменты в пределах этих периодов истории. Это не всегда присуще тем, кто с нами полемизирует, но мы всегда в этом случае стремимся просто добиться какого-нибудь результата, а потом начать это обсуждать.
Так вот, как выяснилось на днях, «причиной сноса памятника Черному барону Врангелю стали нарушения при его установке, сообщила администрация города Ростов-на-Дону». 30 ноября это передает издание «Ростов Газета», а я цитирую. Далее говорится: «Со ссылкой на ответ горадминистрации, издание сообщает, что установка памятника Петру Врангелю не была согласована в специальной межведомственной комиссии и поэтому памятник был снесен».
Черный барон — это не ругательная кличка, это то, как его называли отнюдь не только те, кто с ним боролся, но и его соратники. Он любил черный цвет.
«Памятник Черному барону, установленный 7 ноября на территории Второго Донского Императора Николая II кадетского корпуса, был демонтирован 29 ноября. Это учебное заведение входит в структуру Донского государственного технического университета. Установка памятника вызвала многочисленные протесты общественности…»
Да, вызвала. Да, как мы понимаем, имеет место учет, в том числе, этих протестов, а также каких-то других соображений. Мы меньше всего собираемся тут выпячивать свою роль. Я не об этом. Я о том, как же нам быть, дорогие господа и товарищи, с такими вот героями? Что нас, в сущности, в них не устраивает? Нас в них не устраивает то, что они обзывали красных «сволочью» и хотели их расстреливать?
Отвечаю. Нет, на данном периоде нашей истории нас не устраивает не это. Нас не устраивает то, что они — эти так называемые белые герои Гражданской войны — в большей или меньшей степени всегда слишком прочно строили отношения с иноземцами. Причем строили их не двусмысленно-конспиративным путем: «а вот большевики… пломбированный вагон… кто был шпионом, кто не был…» — это всё вещи гадательные. А когда интервенция Антанты прямо провозглашалась спасительной и в рамках этой интервенции прямо говорилось о расчленении России — вот тут другой вопрос.
Мы с мучительным трудом разбирались с нацистским коллаборационизмом. Мы говорили еще тогда, когда это не было так актуально, как сейчас, что нельзя тех, кто сотрудничал с нацистами — бандеровцев и других, — превозносить, потому что это будет иметь сокрушительные последствия. И что если это относится к Бандере, то это же должно относиться к прославлению генерала Власова, фон Паннвица и многих других. А такие перекосы были. Желание поднимать на щит этих людей — было. Памятники им устанавливались. Краснов сотрудничал с нацистами и так далее.
Но возникает вопрос, что речь же не только о сотрудничестве с нацизмом, которое особо омерзительно (Деникин, например, отказывался), а обо всяческом коллаборационизме — он не может восхваляться в условиях, когда ведется СВО, и эта СВО не на год и не на два, как сейчас, а на десятилетия. Когда так резко поменялся вектор, должен быть отвергнут всяческий коллаборационизм!
А могло ли его не быть у тех, кто в Гражданскую войну боролся с большевиками? Не могло не быть, если в их число не вводить весьма уважаемого мною генерала Корнилова, который был убит раньше, чем сотрудничество с иноземцами оформилось. Не могло этого не быть. Все эти люди должны были опереться на иноземцев. Это трагическое обстоятельство. И это обстоятельство, в силу которого подлинно патриотическая элита России — при любых мировоззренческих своих представлениях — отвергла, отторгла, не поддержала или не так поддержала, как могла, тех, кто, исповедуя определенные идеологии, одновременно с этим демонстрировал прямой и очевидный союз с иноземцами, стремившимися к далеко идущим целям по расчленению России. И это происходит не первый раз в мировой истории.
Ровно то же самое происходило в эпоху Французской революции. Французский революционный патриотизм (а в этом смысле слово «патриотизм» и было по сути изобретено в ходе Великой Французской революции — в смысле, запущено в большой идеологический оборот) вызвал глубокий отклик во французской душе. А все, кто ездил в обозах герцога Брауншвейгского или вместе с пруссаками под Вальми шел воевать с французскими войсками, — все эти люди оказались отторгнуты французским народом и объявлены справедливо агентами Питта (был такой политический деятель в Великобритании, который особенно активно боролся с Францией), агентами Брауншвейгского, австрияков и бог знает кого еще.
Может быть, какая-то часть французской дореволюционной элиты хотела бы поддержать реставрационные движения и идею великого французского роялизма, олицетворяемого образом Жанны д’Арк, боровшейся с британскими захватчиками. Но только они видели рядом с роялистами британских офицеров, которые командовали этими роялистами. И вот тогда французский народ долбанул по полной по этому. А когда, наконец, реставрация была навязана, произошла серия революций с тем, чтобы изгнать эту реставрационную компоненту из французской жизни. Не потому, что кому-то не нравился французский королевский дореспубликанский период истории, а потому, что вот это было неприемлемо.
Один из людей, который собирал офицеров царского разведуправления, призывая их в Красную Армию, моим родственникам говорил, что князьям и прочим, воюющим на белой стороне, уже Россия не нужна, им нужны их поместья, и плевать, как именно она будет расчленена. А этому Троцкому, рассуждал он с кривой усмешкой, Россия зачем-то нужна: «Он говорит, что для мировой революции. И ему нужна армия. Господа, так давайте построим Троцкому армию, если она ему так нужна и он ее так хочет». Дальше он завершал свою мысль так: «А когда будет армия — не будет Троцкого». Он в чем-то был не прав? Я имею в виду Бонч-Бруевича, не того, который был предельно близок Ленину, а его брата, в основном занимавшегося разведкой. Так как мы к этому-то всему будем относиться? Это же вопрос.
Дело же не в том, какие идеи Врангель исповедовал: был ли он русским патриотом, любил ли он Россию — вопрос в том, с кем и как он сотрудничал и мог ли он не сотрудничать? Колчак был офицером какой армии, помимо русской?
Теперь мы говорим о Бандере и нацистах. Мы же должны обязательно обернуться на себя, и мы уже обернулись и будем оборачиваться дальше — это исторически необходимо.
Тогда возникает вопрос: но ведь до черта же в этом дореволюционном периоде, в периоде величия Российской империи имен ужасно важных, трепетных для русского сердца и не имеющих на себе отпечатка этого проблематичного коллаборационизма, вызванного трагическими обстоятельствами, трагической слабостью собственного реставрационного движения и необходимостью опереться на иноземную помощь. Трагичностью участи иммигранта! У нас, что, нет адмирала Ушакова, адмирала Нахимова, адмирала Корнилова? Суворова у нас нет, Кутузова, Александра Невского? Да кого угодно еще — Скобелева, хоть бы и Потемкина. У нас же этих самых героев досоветского периода, которые дороги чьему-то сердцу, очень много — таких, которые в коллаборационизме не замешаны.
Повторяю, это вопрос невероятно сложный и деликатный. И мы не можем начинать по этому вопросу конспирологические копания с очень сомнительным душком. А вот когда рядом идут японские войска и атаман Семёнов и ясно, кто кем управляет, — вот это коллаборационизм. Когда высаживаются иноземные десанты с тем, чтобы взять под контроль наши территории, и рядом с ними на подхвате находятся представители так называемого патриотического движения, — это коллаборационизм. Не буду говорить о Гитлере, ибо это предельное выражение коллаборационизма. Но у нас же есть патриотические движения, отчасти вышедшие из советского подполья, а отчасти не вышедшие, которые продолжают считать своим героем генерала Власова. Как нам с этим быть в новой исторической ситуации? У нас нет сейчас и не может быть разрыва идеологии и истории. Это первое.
И второе. В пределах этого синтеза у нас есть ясный приоритет. Всё свое, всё на себя опирающееся, всё верящее в свой народ и желающее разделить с ним любую участь, включая трагическую (Ахматова: «Я была тогда с моим народом…») — всё должно быть признано своим! А всё, что хотело опереться на иноземные штыки в период, когда эти штыки готовятся атаковать нас и уже атакуют, должно быть признано чужим. Всё!
Это тончайшая работа, деликатная, она находится по ту сторону лая, оскорблений, по ту сторону банальности, по ту сторону любой предвзятости. И она требует своего осуществления. С чем, как я считаю, мы очень сильно опаздываем, и избавляться мы от этих опозданий будем мелкими, но существенными вкладами отдельных людей. Я считаю, что Сергей Евгеньевич этим своим выступлением внес такой вклад. А то, что администрация Ростовской области что-то там с этим памятником Врангелю сделала — по тем или иным причинам, не буду даже обсуждать, по каким, — мне кажется тоже совершенно продуктивным, потому что: почему бы не Суворов, не Скобелев? Да мало ли еще кто? Но не Маннергейм!
И причина одна: не ценности, а автохтонность или зависимость, работа на других. Русская политическая эмиграция после 1917 года, после конца Гражданской войны, либо работала на противника, либо пила горькую и водила такси в Париже. Либо это всё загибалось (если вывести за скобки отдельных богатых представителей тех или иных домов, которые просто совсем интегрировались в Запад, респектабельно), или начинало вербоваться в немецкую, французскую, английскую разведку. Прочитайте соответствующие мемуары.
Это несомненный факт жизни эмиграции. А что ей было делать? Общий враг, «против кого мы будем теперь дружить». И она же понимала, эта русская эмиграция, что им, в отличие от украинской и иных, даже клочка не выделено. Она же не дура была, она читала Декларацию о порабощенных народах, продиктованную украинцами Рейгану и другим. Она же прочитала, что там написано. Кем порабощены народы? Там русского порабощенного большевиками народа не было: «русский народ поработил все остальные». И мы видим теперь, как это происходит. Так что удел русского эмигранта был особенно горьким.
Поэтому сейчас с каждым месяцем назревает актуальность очень точных, скрупулезных, тактичных действий, без всякого умолчания: «Да, было это! Это было так потому-то и потому-то, а сейчас будет вот так. Ибо это нужно истории, нашему народу, нашей исторической судьбе в общей геополитической ситуации, и это правда, и мы ее признаем».
Этот вопрос находится в очень прочной связке с другим вопросом — о том, как у нас сейчас идут действия, что у нас будет завтра, что же именно происходит с этим русско-украинским конфликтом, именуемым СВО.
Я хочу здесь подчеркнуть, что в происходящем на украинском театре военных действий есть несомненность одного факта, который надо признать и власти, и оппозиции, и людям с самыми разными мировоззрениями: что там российской властью сделано реально лучшее из того, что может быть реализовано в стране, созданной в том числе на основе этого самого либерального дурмана, который ведь распространялся не только на идеологию, историю, но и на всё прочее: на экономику, здравоохранение, образование, культуру. Вот в этой стране, которая создана была вовсе не для того, что сейчас осуществляется, а для мирного благоденствия в лоне, так сказать, мирных западных стран. Вот по отношению к этой созданной стране (а она создавалась долго, и другой-то нет) властью было реализовано лучшее на украинском театре военных действий, что только могло быть. Потому что созданное, в том числе и с этим либеральным дурманом, было создано не для того, чтобы так себя вести на Украине и в мире, хотя это поведение является единственным исторически спасительным для России. Каким-то чудом и, конечно, огромным усилием существующей системы управления, власти, бюрократии и прочего оказалось сделано то, что сейчас мы имеем на Украине. Могло быть гораздо хуже, гораздо хуже! И это надо признать.
Рис. 1
Но созданное имеет свои ограничения. Вот досюда (пунктирная линия, рис. 1) — это называется насыщение — это можно довести, а вот прорваться уже сюда, вот на этот уровень — так нельзя (сплошная линия, рис. 1). Я знаю западных экспертов, которые прямо связаны с ядром политической власти (западной власти, я имею в виду). И эта связь не отменяется с их статусом — как говорят, что отставных спецслужбистов не бывает, вот ровно так же отставных руководителей газеты «Нью-Йорк Таймс» тоже не бывает. И когда некий Гевен, бывший редактор «Нью-Йорк Таймс», пишет, что Японии нужно ядерное оружие немедленно, срочно и в предельном количестве, что все эти разговоры о том, что Япония — «символ мира», должны быть полностью отменены, то Гевен знает, что говорит, а какие-нибудь соседние фигуры не знают или могут говорить всё что угодно. А ядерное оружие у Японии, которое должно столь срочно появиться, — может ли появиться так, что его не будет и у Германии?
Мы всё время обсуждаем тактические вопросы нашей сегодняшней жизни, и мы не можем их не обсуждать. Я каждое утро читаю, какие еще лесопосадки взяли на глубину в 500 метров наши героические войска и где они отступили. Но мы же понимаем, что это всё вместе называется позиционной войной, то есть войной на выживание, войной на истощение, и что она уже по факту состоялась. Нам очень повезло в этой позиционной войне, и мы полностью использовали свое везение. Я имею в виду не только Израиль и отвлечение внимания Запада, я имею в виду, прошу прощения, некий специфический украинский идиотизм. Оговорюсь, что, с моей точки зрения, украинские войска воюют не ахти как, но и не плохо. Они, конечно, воюют хуже, чем ХАМАС или пуштуны, но это большая армия, которая как-то воюет и как-то управляется, что в сегодняшнем мире вполне себе впечатляет.
Поэтому я имею в виду не этот аспект, я имею в виду «клоуна» и его команду. Они совершили чудовищную ошибку, они очень подставились — это называется головокружение от успехов. Они дали завышенные обещания, выманивая под эти обещания хрен что. А как за это придется потом расплачиваться? А никак. Это логика мошенников, наперсточников: «где я, а где завтра?» У них не было мысли «а что будет, когда мы это не выполним?» Прошу прощения, это типичное элитно-украинское — пообещать, а выполнил или не выполнил… Взять — а потом будь что будет. Я не говорю, что это не присуще всей постсоветской элите, но данной элите это присуще особо: хапнуть — и хоть трава не расти. Потом Залужный начинает говорить, что надо переходить к позиционной войне. Почему-то. А почему он говорит это постфактум? Возникает мнение у вполне себе антирусских военных руководителей Запада: «Почему он раньше нам это не сказал? Почему он нам не сказал, например, что „не поставите в четыре раза больше, я не пойду в контрнаступ, я не буду класть людей так“?»
Почему он не перевел тогда (когда писали все кипятком от этой Украины) стрелку на Запад и не сказал им: «А еще давайте, а еще давайте, а еще давайте!»? Почему он теперь говорит — то ли говорит, то ли нет — о каких-то 100 миллиардах? А что бы было раньше не сказать? Не для того, чтобы получить, а для того, чтобы не расплачиваться за невыполненные обещания. Почему опережающим образом было не перевести стрелку на Запад, пока у тебя был репутационный потенциал — и потом сказать: «Ну вот!» Или: а что «мы не пошли в этот контрнаступ»? К чему было класть эту сотню тысяч людей, немыслимое количество техники с тем, чтобы очевидным образом провалиться?
И теперь все начинают говорить… Эта плотина — «не сметь говорить, что украинцы провалились» — прорвана информационно, и начинается вал сообщений: «Провалились, провалились, провалились, провалились, провалились!» А им-то крыть нечем, потому что это они обещали черт-те что. Сейчас их высокие фигуры говорят, что в 2024 году они Крым отвоюют. Это с ума надо сойти!
Я бы не стал в этих условиях говорить о том, что Запад откажет в поддержке. Это временные дела. Они могут длиться какой-то интервал времени, и, возможно, этот интервал времени надо еще интенсивнее использовать. Но стратегически этого не будет. И стратегически вопрос-то совсем не в том, как нам воспользоваться этими частными успехами, порожденными отчасти безумно сложными ситуациями на Западе, отчасти Израилем, а отчасти вот этой украинской неготовностью думать о завтрашнем дне. Умеров сказал, что «в 2024 году русские уйдут из Крыма», да? Посмотрим!
Есть еще одна черта, на которую мы можем рассчитывать, — это украинская амбициозность. Это чтобы при такой заднице, в которой оказались, при такой степени зависимости от Запада начать так ссориться с Польшей! Ради кого, под кого ложатся-то? Под Германию? Она под Америкой лежит. А Америка хочет на Польшу опереться, а не на Германию. Это видно. Это надо так уметь. Это значит не понимать, что Польша — один из краеугольных камней новой Европы, которую затачивают против России. С ней-то надо дружить. И что Венгрия, хоть и скромный член этого сообщества, но все равно уже член. Вопросы решаются консенсусом, она может очень многому помешать. Ну вот вам венгерская блокада агросектора, вот вам польская блокада. Вот вам вообще судьба этого украинского агросектора, вот вам вообще проблема этого вписывания. Да, она будет решена — рано или поздно, не мытьем, так катаньем.
Но украинская амбициозность и вот это «вы нам всем обязаны, а ну-ка, гады!» — есть фактор, способствующий нашей победе. Мы это должны понимать. И этот украинский начавшийся кипиш: «А кто будет следующий: Ермак, Залужный, Стефанчук, останется ли Зеленский?» — это тоже фактор, но всё это есть частности, о которых мы любим говорить, а есть же и не частности.
Мария Захарова совершенно справедливо говорит, что нас не устраивает корейский сценарий. А нам его кто-то предлагает? И что такое корейский сценарий? Это разделение Кореи, при котором происходит затухание конфликта, его переход из острой военной стадии к стадии разведопераций, идеологической полемики, предуготовлений для будущих войн. Вы можете себе представить такое на Украине? Да, нас это не устраивает, но это и невозможно. Если вы просто называете «корейским фактором» то, что где-то остановится, так это одно. А если вы называете ту низкую температуру конфликта, которой удалось добиться переговорами между США и СССР в Корее, так их не будет. Украина — полная заложница западной политической конъюнктуры. Она будет сложной, и это осложнит ситуацию так же, как «базар» из Польши и всё прочее.
Не так просто конфисковать российские активы, согласен, — но их же конфискуют. У кого-то есть ощущение, что их когда-нибудь не конфискуют? У кого-то есть ощущение, что они совсем отступятся от Украины? А зачем им это, я вас умоляю! Какие-то идиоты ситуационные, может быть, и отступятся, а другие-то — нет.
А вот проблема японского ядерного оружия, проблемы Японии как таковой и других центров, которые складываются по нашим границам, существуют.
Поэтому еще и еще раз повторяю: замечательно, что сложившаяся страна, не готовая к тому, что ей было предъявлено, тем не менее выстаивает. Но для того, чтобы это выстаивание носило долговременный стратегический характер, нам нужно — я не буду спорить, нужно ли нам увеличивать время службы в армии для тех, кого призывают. С моей точки зрения, конечно, нужно, но нам не это нужно по-настоящему. Мы этим в имеющейся стране от либерального дурмана за один год не избавимся. Это не дурман, это яд, он уже в крови. Нас посадили на эту иглу. «Нас» — я имею в виду страну. Этот яд впитан, и он продолжает действовать, и либеральная инерция не остановлена.
Нам в этих условиях нужна трехмиллионная профессиональная армия, которой будут платить вдвое хотя бы больше, чем сейчас, и это первое. Она для будущего нужна и для прорыва здесь. Профессиональная, состоящая из людей, идущих на определенный род ратной деятельности с открытыми глазами. И уж раз мы сформировали ту страну, которую сформировали, с золотым тельцом и всем прочим — который оказался не настолько всеобъемлющим, как мы думали, но тем не менее достаточно серьезным — то с соответствующими уровнями оплаты.
Нам нужен военно-промышленный комплекс, соразмерный этой армии. Поскольку создание такой армии сильно нарушит политическое равновесие, нам нужны высшие структуры, которые будут следить за тем, чтобы эта армия из-под политического контроля не выходила, что вот в этом коридоре ей дается всё, а выход за коридор недопустим.
Нам необходимо не только насытить эту армию оружием современного образца и выиграть во всем том, что касается дальнобойности наших орудий, нашего флота и так далее. Нам нужно еще восстановить станкостроение, и нам нужно хотя бы медленно сдвигаться в социальном, культурном и прочих направлениях в сторону, соответствующую этим новым базовым показателям жизни.
Нельзя изменить так, как я говорю, некоторые слагаемые и оставить другие без изменений, но пусть эти изменения будут плавными. Либеральный дурман будет отчасти избываться по принципу, что «как ни пиши, а без персидского порошка не обойтись»— способом отползания «либеральных тараканов» на заранее подготовленные позиции в других странах, а отчасти нашей терпеливой, долгой работой.
Но кто будет вести эту работу, каковы показатели людей, как реально живет российская провинция, что происходит, за счет чего мы как-то справились с колоссальными изменениями, которые произошли в нашем хозяйственном комплексе? Что происходит со средним классом, с мелким предпринимательством? Что происходит с сельским хозяйством, с зерном, которым мы, видите ли, завалены, но с которым всё совсем не так благополучно, как хотят сказать?
А теперь я бы хотел от этого всего перейти к тому стратегическому, что в какой-то степени по одним причинам, а в какой-то степени по другим игнорируется и не обсуждается сейчас. Есть два типа причин, по которым это не обсуждается. Один из них — короткая память, а другой — страшная загруженность ситуационной деятельностью. Вот уж когда актуальна метафора «рабов на галере»… Это такое беличье колесо, такое количество мелких бюрократических действий, такая заорганизованность, от которой нельзя отказаться, потому что отказаться от нее можно только в одном случае: если вы организованы сами изнутри правильным образом, то внешняя организация может быть меньше. А если вы изнутри организованы неправильно, то либо будет внешняя организация, либо — бардак.
Чудовищная бюрократизация сегодняшней страны, никак не сравнимая с бывшей в Советском Союзе, который обвиняли в бюрократизации — в 10–15 раз больше эта бюрократизация, чем была в Советском Союзе, — вот эта чудовищная бюрократизация, она же имеет какое-то объективное основание. Пытаются каким-то способом сделать так, чтобы либо меньше воровали, либо происходило то, что когда-то говорил Городничий в гоголевском «Ревизоре»: «не по чину берешь»— чтобы брали «по чину».
Когда я говорю, что сложившаяся страна выстояла, я же не говорю, что в этой стране нет повальной коррупции, — конечно, есть. Я же не говорю, что в ней не идет социальный отбор, негативный элитный отбор, — конечно, он идет. Я же не говорю, что в ней затухли все процессы деградационного характера, — конечно, они не затухли. Просто, вопреки всему этому, это как-то управляется, это как-то двигается и этого как-то хватает на позиционную войну. А могло бы быть иначе, это могло бы деградировать настолько, что украинцы были бы в Рязани или где-нибудь еще. Так вот этого — не случилось.
Более того, поскольку этот контрнаступ отбили, то те впадают в панику.
Более того, Украина ведет себя как идиотка — эта бандеровская Украина, элитная.
Более того, процессы в мире очень сложные, и это всё позволяет каким-то способом держаться вот здесь (пунктирная линия, рис. 1). Но завтра это всё уйдет, как-то образумится на антирусском направлении — и тогда окажется, что вот без этого никуда, что нужны хотя бы три миллиона профессиональных военных с очевидно хорошей зарплатой — 400–500 тысяч рублей внизу, плюс ВПК совершенно другой, плюс станкостроение. Плюс какие-то новые тенденции по длительному вымыванию либерального дурмана. Плюс идеологический консенсус, о котором я говорил (Рис. 2).
Рис. 2
Вот если бы хотя бы это было, то тактическое выстаивание превратилось бы в стратегическое выстаивание, которого тоже мало. Потому что мир вступает в хаос.
И теперь чуть-чуть об этом хаосе. О чем говорит реальное развертывание ситуации в секторе Газа? Оно говорит о том, что арабы выдвигают требования США по поводу того, чтобы те регулировали поведение Израиля, и США эти требования выполняют! Израильтяне этого не видят? Давление Белого дома на Израиль нарастает. Оно касается сроков завершения операции. И сколько бы Нетаньяху, который представляет собой, пусть и не безусловный, но этакий ущербно-патриотический тип израильской элиты, в отличие от космополитического, который тоже есть… сколько бы Нетаньяху ни говорил: «Будем проводить, сколько хотим», но давление нарастает по срокам, по интенсивности: «воюйте в белых перчатках!». Представим: городские руины, сидит 30–40 тысяч ХАМАС, еще сколько-то будут подхвачены и инфильтрованы туда. При таком раскладе нужно иметь восьми-девятикратное преимущество, чтобы по-настоящему-то переть рогом. А оно невозможно. Тогда говорят: «У нас техника другая, бомбить будем» — а им говорят: «Не смейте! Гуманитарные ограничения, и побыстрее кончайте!»
Дальше возникают вопросы о послевоенном устройстве, говорится, что ХАМАС должен существовать в некоем подчиненном взаимодействии с ООП, со светским палестинским движением.
Но ХАМАС не может сидеть в подчиненном взаимодействии с ООП ни при какой демократии, потому что большинство будет за ХАМАС. «Место ХАМАС в политической системе?» — «Мы его уничтожим целиком!» — «Вы его целиком не уничтожите!» — вот и идет эта полемика.
Ну, и в пределах всего того, что происходит в Израиле, мы же понимаем, что такое на самом деле требование, так сказать, поумериться? В условиях непогашенной конфронтации вам предлагают снизить обороты. Это значит, пропорционально к тем, с кем вы воюете, им дается карт-бланш. Правильно? Вы погасите конфликт, и не на основе двух государств, а на основе каких-то принципиальных стратегических решений. Но этого же не происходит.
Ну и, наконец, если кто-то не видит, Фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ) что организует? Он организует митинги и протесты в защиту Израиля? Он организует пропалестинские митинги и протесты! Кто-то считает, что Фонд Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ) работает без ЦРУ?
Так вот, мир очень быстро меняется. И люди, которые говорят: «Мы этого не хотим. Мы вот здесь остановимся, на этом насыщении, и всё рано или поздно выведем в шоколад», — заслуживают, с моей точки зрения, двойной оценки.
Им прежде всего надо сказать: «Спасибо вам, что вы досюда довели. Какие вы молодцы, что вы удержали цены на нефть. Какие вы молодцы, что удержали финансовую систему. Какие вы молодцы, что хоть чуть-чуть раскрутили военный промышленный комплекс. Какие вы молодцы, что при всех этих пригорках-ручейках, коррупциях, вялости и хрен знает чем, вы все-таки удержали управляемость войсками. Какие вы молодцы, что при этой дерьмовости, которая неизбежно связана с типом реальности, утверждавшейся в виде этакого благолепия, все-таки вы не рухнули и удержали страну на каком-то плаву. И за это вам спасибо!»
Но нужно сказать и второе: «Опомнитесь! Министры правительства, элита депутатского корпуса, управленческий истеблишмент, политическая власть, опомнитесь! Вы хотите опомниться через четыре года? Мы не будем противостоять вам, мы не будем даже сильно критиковать, просто через эти четыре года беда-то будет у вас с нами одна. Опомнитесь! И при всей своей закрученности, заверченности и всем прочем прислушайтесь к тому, что называется в данном случае не тактическая, а концептуальная сторона вопроса. А она без адресации к истории невозможна».
Михаил Сергеевич Горбачёв покойный очень злился на меня, но почему-то всё время реагировал. Это вопрос давний, вот это «Сергей-Сергей, я твоих советов не принял» и так далее — оно всё время носило такой оживленно настойчивый характер. И он хотел почему-то, чтобы я изнанку того, что он делает, всё время обнажал. Ему от этого было больно, но в каком-то смысле чем-то подживляло. Это, конечно, происходило уже после 1991 года.
И вот на одном из мозговых штурмов или конференций Горбачёвского фонда, куда я был в очередной раз приглашен в качестве этакого enfant terrible, я сумел особо сильно задеть Михаила Сергеевича. А я умел это делать. Я его задел совсем сильно. Он потерял свое ироническое высокомерие нобелевского лауреата и, потеряв его (а шел какой-нибудь конец 1992 года, наверное), он в этом фонде Горбачёва после моего выступления, где я говорил о преступлениях перестройщиков и о чудовищности регресса, мне сказал, цитирую точно: «Умный ты человек, Сергей Ервандович, и в общем-то даже волевой, но когда ты в своем институте еще кропал диссертацию, я уже встретился с 22 очень влиятельными и очень умными людьми, которые мне сказали: „Михаил Сергеевич, Европа мертва, и она будет мертва до тех пор, пока не закипит русский котел“».
Мастерская Давида Тенирса младшего. Ведьмы. XVII век
Я ему говорю: «Вы бы спросили их, а что должно вариться в этом котле — украинский борщ, русские щи или, я не знаю там, шурпа?»
«Ну, это ты уже стебешься, а я тебя предупредил», — сказал мне Михаил Сергеевич.
Так вот, те немногие, кто еще хотят разговаривать о стратегии или думать, перестаньте обсуждать модерн, модерна уже не будет. Давайте поговорим о котле. Вот эта позиционная война в нынешних параметрах — это и есть не что иное, как украинский или русский котел с управляемой температурой. При этом управление температурой — это финансирование, поставки оружия и многое другое.
Русский котел закипел и будет кипеть, но ровно так же уже кипит ближневосточный котел. Если Нетаньяху будет выполнять условия американцев и Фонда Сороса (организация, признанная нежелательной в РФ), который связан с либералами, которые связаны с Байденом, а Байдену надо маневрировать между неконсервативным исламско-негритянским населением и произраильской элитой, которая тоже должна его финансировать (иначе он загремит под фанфары)… Значит, если Нетаньяху будет выполнять эти условия, он просто провалится — и будут новые удары. Значит, температура гуляет. Выполнил условия — не выполнил условия, выполнил — не выполнил… Вот это ближневосточный котел.
Сколько еще должно быть котлов? Вот будет кавказский котел, уже похоже… Сколько еще будет котлов, и в какую систему войдут эти котлы? Они же не модернизацией пахнут, они другим пахнут, совсем другим. Нам навязывают качественно новое устройство мира, и хотим мы или нет, но вопрос не в том, будет он многополярным или однополярным. Это, может быть, и важно, может быть, об этом надо говорить тактически, но ведь не в этом дело. Что такое многополярный мир? Ну, это еще больше конфликтов. Был биполярный мир, советско-американский, как-то он держался, называлось «ялтинские хищники». Но если ядерное оружие у Японии, ядерное оружие у Германии — то «ялтинские хищники» побоку! А кто приходит?
Что в этих котлах вываривается? Какая темная субстанция должна излиться на мир? Зачем эта нацификация Украины? И через нее сколько еще будет нацификаций? Какие ультраправые взрывы планируются в России? А ведь они планируются. И мы же уже понимаем, что они будут ультраправые. У леваков кишка тонка, а если даже они и будут каким-то образом, то на подхвате (вы посмотрите, как это у Пономарёва (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ, настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом (Пономарёв Илья Владимирович) либо касается деятельности иностранного агента (Пономарёв Илья Владимирович)) происходит, у этого бывшего ультралевака, абсолютно извалявшегося в нацистском дерьме). Что будет здесь? Эти первые ласточки «Вагнера» куда на самом деле направлены? Как этого может не быть в нынешних условиях?
На повестке дня стоит системная, глубочайшая дегуманизация мира. Скучное слово «гуманизм» во всей размытости его значений собой что-то знаменовало. Большевики, например, взяли на вооружение, если верить Луначарскому, не модерн с его конвейерами, специализацией и всем прочим, а Ренессанс в его варианте гармоничного человека, гармонии и всего прочего. Сколько бы сомнительно это ни было, это всегда вопросы о человеке. Блок обсуждает, что такое XIX век, и говорит: «Что ж человек?» Потом начинает обсуждать XX-й и говорит, что «тень Люциферова крыла» «еще чернее и огромней». Говорит:
«Что́ ж человек? — За ревом стали,
В огне, в пороховом дыму,
Какие огненные дали
Открылись взору твоему?
О чем — машин немолчный скрежет?
Зачем — пропеллер, воя, режет
Туман холодный — и пустой?»
Это всё зачем? За всеми этими котлами, за всем, что в них вываривается и будет вывариваться еще и в Африке, и в Латинской Америке — повсюду, мы не видим контуры постсовременного мира, который хочет расправиться не с современностью, а прежде всего с гуманизмом? И не во имя торжества каких-то традиционных религий, как кому-то кажется.
Была долгая эпоха Бога — христианского в основном, исламского и других. Ему молились, в него верили, за ним шли, к нему тянулись.
Потом наступила недолгая эпоха разума, прекращенная даже не разочарованием в смертельной антидуховности буржуазного общества (а она есть!). А просто там еще и антиномии Канта, пришедшие уже в математику, потом Гёдель и все прочие. Разум оказался далеко не всесилен… Фрейд и всё остальное…
И тогда последним, за что уцепились, была история: «История, история, наш Бог история!» «Клячу истории загоним», — писал Маяковский. Маркс — это и есть моление на Бога истории. Мы не можем логически разрешить наши противоречия, но мы можем их разрешить диалектически. Когда история кончилась, по другую сторону — что?
Особый мрак вакцинации был в том, что ее результатом оказалось разочарование в науке. Она перестала быть жрецом. Она продемонстрировала свою ангажированность, а другого жреца нет. Америка рухнет нескоро, но когда она рухнет, благоденствие не наступит. Будет еще страшнее. И еще неизвестно, как она будет рушиться. Она захочет поволочь с собой весь мир в бездну. Так что это не начало благолепия многополярного мира. Это начало таких конвульсий, по отношению к которым сегодняшний день будет смотреться очень и очень благополучным.
А потому для начала — хотя бы вот это (рис. 2). И не в каком-то отдаленном будущем, а начиная прямо сейчас. И с прицелом на 27-й год.
Можно сказать, что это пустые умозрения, а мы, дескать, люди практичные. Так уже говорили. Горбачёв говорил «не надо драматизировать», «нам подбрасывают» и всё прочее. Во имя того, чтобы с человечеством и Россией не случился повтор тогдашнего, сосредоточьтесь на стратегическом и — одумайтесь!
https://rossaprimavera.ru/article/740ab1e6
08.12.2023 Пик напряженности придется на 2027 год, нужно готовиться
Американская империя будет маневрировать, она будет временами отпрыгивать. А вот когда она рухнет, — а это не сейчас — то перед тем, как она рухнет, она устроит глобальный «бенц», и, прежде всего, разборку с нами
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №563 / 8 декабря 2023
Адольф Ивон. Цезарь пересекает Рубикон. 1875
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 1 декабря 2023 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, всё отчетливее в последнее время звучит тема заморозки конфликта на Украине, и, судя по всему, наши западные оппоненты фактически признали в текущий момент времени свое поражение на фронте. И идут разного рода обсуждения в западной прессе и даже с разных трибун — каким образом с более-менее приличной фигурой можно выйти из сложившейся на данный момент игры. Хотелось бы сегодня об этом поговорить.
Какие у них планы? Потому что если заморозка, то наверняка планы прежние: набрав силы, вновь оказывать то же самое давление, вряд ли можно предположить, что кто-то собирается сойти с этого однажды обозначенного пути. Короче, всё будет продолжаться в том же духе. Но какой вариант исхода событий устроит нас, с Вашей точки зрения?
Сергей Кургинян: Мне кажется, что все разговоры о том, что на чем-то помирятся, начавшиеся достаточно давно, — это попытка выдать желаемое за действительное. Когда только-только начался конфликт на Украине, эта СВО, наш очень профессиональный министр иностранных дел Сергей Викторович Лавров говорил: «Ну они там, на Западе, перебесятся и успокоятся».
Потом Сергей Викторович резко сменил оценку, потому что он достаточно чутко улавливает то, что идет от его дипломатического противника под названием «Запад». Он сказал: «Никто не перебесится, всё это всерьез и надолго». Но очень многие продолжили говорить, что легко прийти к замирению и после этого опять настанет некая идиллия в отношениях между Западом и Россией.
И даже были попытки — стамбульские и другие, и сейчас про какие-то тогдашние договоренности говорится: «А вот если бы мы их тогда приняли, как бы всё было хорошо».
Что реально знаменовал собой тогдашний Стамбул? Он знаменовал то, что вначале у нас была иллюзия, что мы всё это завершим в течение 15 дней, 20 дней, 30 дней… Что малой кровью на чужой земле всё произойдет. И когда вдруг обнаружилось, что это не так, возникла некая оторопь, и в состоянии этой оторопи многие действительно были готовы на многое — потому, что всё еще не разгорелось. Не было еще пролито море крови, не раскачались все производственные машины в сторону военного существования. И наверное, тогда, в самом начале пути, какой-то тормоз был возможен (я не думаю, что он был бы эффективен), но этого не произошло.
Говорят, что якобы Борис Джонсон помешал этому, и «вот если бы не Джонсон»… «Если бы у моей тети были колеса, была бы не тетя, а дилижанс». Во-первых, кто такой этот Борис Джонсон? Работал там не Борис Джонсон, а Ричард Мур — начальник MI6, а за его спиной стоит действительно правящий класс Запада. И я убежден, что его карьера не кончена, он еще свое возьмет в том или ином виде. А во-вторых, дело же было не в конкретных персонажах, а в том, кому что было интересно. Интересно ли было это останавливать или, наоборот, интересно было это раскачивать? Зачем было Зеленскому и его компании тогда что-нибудь останавливать в условиях, когда весь мир был на их стороне, был такой ажиотаж, и, наконец, почти уходящий какой-то бывший шоумен, ставший нечаянно президентом, превращался в крупную фигуру, ему все аплодировали и так далее? Никто этого там не хотел останавливать.
Эмили Карр. Обрезки (фрагмент). 1939
Потом произошло очень многое — достаточно неприятные события произошли под Харьковом, и уже тем показалось, что они сейчас малой кровью справятся и нас отовсюду выгонят. Потом выяснилось, что Россия — это Россия, и что какие бы отдельные эксцессы ни происходили, а рано или поздно в условиях достаточного упорства верховного главнокомандующего военная машина раскачивается и входит в нормальное состояние. Это состояние никоим образом нельзя считать безупречным, очень много ошибок. Любая война — это сложный проект, внутри которого есть масса косяков, есть медлительность раскачки военно-промышленного комплекса, есть неокончательность работы средств массовой информации и многого другого. Но худо-бедно это всё вошло в какую-то колею.
Когда оно вошло в колею, выяснилась простая вещь: что мобилизационный ресурс России раз в восемь больше, что на самом деле производственная машина работает, что никакого экономического краха не произошло и так далее. Это всё выяснилось, но все ждали пресловутого контрнаступа. И даже когда он проваливался, всё время обсуждали: «А вот здесь он не вполне провалился…», «а сейчас будет еще волна…» — и так далее.
Теперь даже самым тупым, предвзятым и упорным людям придется признать, что те цели, которые Украина поставила перед собой тогда, не были выполнены, они были полностью провалены, а происходит нечто совсем другое.
И вот на фоне того, что медленно и постепенно, с невероятным трудом Запад признает это, начались разговоры: «А что делать?» Тут ведь надо слушать каким-то определенным способом, потому что голоса будут любые. Как это слушает российская элита — оставшаяся от предыдущих тридцати лет прозападного существования России, которое я называю «вхожденческим периодом» («вот мы зайдем в Запад, мы с ним построили отношения!»)? Она слушает это очень просто. Прозападная элита хочет, чтобы мы замирились и всё вернулось назад, чтобы процесс был обратимым. И она улавливает любые сигналы, которые говорят об этом.
А сигналы всегда будут по двум причинам. Во-первых, потому, что такой плюрализм, он моден, он отвечает борьбе политических сил на Западе. И во-вторых, потому, что нам надо дурить мозги. Очень надо. А дурить нам мозги можно только так — всё время говорить: «Господа, это всё не окончательно, это я еще не развелся, а я еще подумаю, а я еще там что-нибудь решу, а я еще как-нибудь смягчу позицию». А когда вхожденческая элита всячески хочет услышать, что процесс обратим, она этот «базар фильтрует» именно таким способом. И тогда оказывается, что главный доминирующий сигнал в преломлении нами того, что происходит на Западе, — он таков.
Но, конечно, можно сделать обратную картину и иначе «фильтровать базар», говоря: «А вот эти, эти и эти говорят, что всё необратимо и что будем воевать». Но нужно же получить какую-то объективность, нужно калибровать оценки, нужно рассмотреть всё множество высказываний, тезисов и так далее. И когда мы это так рассматриваем, мы видим, что Запад перешел Рубикон. Запад считает процесс необратимым, Запад никоим образом и категорически не хочет дать возможность России хоть что-нибудь получить на украинском театре военных действий так, чтобы она могла сказать: «А мы, типа, выиграли, чего-то добились». А теперь получать надо не столько, сколько в Стамбуле: больше ли жертв, меньше…, но мы прекрасно понимаем, что их много. Эти жертвы уже тоже являются экзистенциальным фактором происходящего.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы остановились с Вами на теме жертв, которые уже есть, на теме того, что ситуация радикальным образом изменилась по сравнению с тем, что было год назад или даже больше. Вот теперь та диспозиция, которую мы имеем, и те выходы, которые мы должны получить.
Сергей Кургинян: Да. Поэтому хочется постараться восстановить картину такой, как она есть, по ту сторону отдельных высказываний.
Мне кажется, что на сегодняшний день эта картина почти однозначна (подчеркиваю, почти!). Публикуется карта, на которой показано, какие именно штаты США получили много денег от раскручивания военной кампании. Продолжает раскручиваться военно-промышленный механизм — эта раскрутка означает, что определенные силы будут получать колоссальные деньги на продолжение войны, и они хотят получать эти деньги. Эти силы не только Демократическая партия США контролирует, но еще в большей степени контролирует Республиканская партия. Под идущую войну можно очень сильно изменить все параметры бюджетного финансирования и произвести какие-то необходимые трансформации.
И, наконец, совсем стратегически. Есть такое понятие — «равноденственная буря». Это когда какие-то силы сталкиваются, и внутри этого конфликта начинается глобальное переформатирование всего мирового процесса.
Совершенно очевидным образом то, что происходит на Украине, является вот такой «бурей», которая интересует всех, кто хочет определенным способом дооформить мировой процесс.
Рассмотрим, как именно это делалось. Когда уже пришел Горбачёв и началось это пресловутое «новое мы́шление», которое было не мышлéнием, а «мы́шлением», было сказано, что «Запад — это уже не наш враг», что «мы с ним дружим» и так далее. И следом за этим заявлялось: «Ну, а раз так, то эпоха идеологий кончилась, мы по ту сторону идеологий как таковых». Были книги про смерть идеологии вообще, дескать, идеология — это XX век, а мы движемся в XXI, никаких идеологий не будет, а будет «тишь, гладь, божья благодать», единый западный тренд, все умиротворятся и станут жить по некоему «разумному закону», который есть буржуазный закон, предлагаемый Соединенными Штатами и их союзниками. Называлось это у Фукуямы (был такой не слишком убедительный персонаж, но очень раскрученный) «конец истории».
Достаточно быстро с этим «концом истории» было покончено, сам Фукуяма извинялся и сказал, что «ошибочка вышла». А другой его оппонент, интеллектуал, окормляющий круги Республиканской партии США, консервативных сил, Сэмюэл Хантингтон начал говорить о том, что конфликта идеологий нет, а есть конфликт цивилизаций.
В подтверждение этому конфликту цивилизаций была развернута вся история с атакой на башни, дальнейшей войной с Бен Ладеном и так далее. И на какое-то время Джордж Буш — младший, будучи президентом Соединенных Штатов, заявил, что он crusader, то есть «крестоносец», и он сейчас будет воевать с исламом, и будет натуральный конфликт христианской и исламской цивилизаций.
Тут же папа, Буш-старший, буквально — знаю, что говорю — за эти высказывания набил сыночку морду. Он любил это делать, у него был такой способ обучения строптивого и сильно пьющего сына с помощью рукоприкладства. И сын, прикладывая лед к подбитому глазу, сказал, что он ошибся, что он никакой не crusader, а все пусть воюют с терроризмом. Потом это всё тоже затихло.
Президент США Джордж Буш обращается к спасателям на площадке Всемирного торгового центра
А потом, как я уже много раз говорил, сначала Кондолиза Райс, госсекретарь при этом самом Буше-младшем, а потом сам Буш, а потом все остальные американские политики — сказали, что они меняют свой прежний курс (к вопросу о равноденственной буре) на 180 градусов, что все их прежние союзники теперь враги, а все их прежние враги — это союзники.
Израиль мог бы услышать… К вопросу о том, что если Нетаньяху действительно как-то заигрывал с ХАМАС с тем, чтобы не делать палестинское государство, то тогда атака ХАМАС и всё, что побеждает сейчас в Америке, — работает только на палестинское государство. Не будем обсуждать, нужно оно или нет, но ясно, что израильтян в этом смысле ставят на колени, правильно? Значит, и Израиль тоже не нужен в качестве прежнего союзника, и все эти авторитарные системы не нужны.
И, наконец — о ужас! — выяснилось, что это мы деидеологизировались, это мы сказали, что эпоха идеологий кончилась, это мы сказали, что у нас этого никогда не будет. А кто же сказал, что возникает новое суперидеологическое противостояние, и это новое суперидеологическое противостояние есть, по сути, новая холодная война? Потому что зачем нужен идеологический конфликт, как не для холодной войны? Кто же это сказал, ёлки с дымом?
А это сказал совокупный американский правящий класс, он вернул идеологию в одностороннем порядке. И пока наши отдельные патриоты говорили: «Ну как же без нее? Как без воды: и ни туды и ни сюды», пока кто-то ныл и страдал, а кто-то говорил: «Да вы идиоты, какая идеология, у нас только деньги» — американцы, на которых все равнялись, взяли и заявили: «У нас новая глобальная идеологема конфликта, и это теперь конфликт не коммунизма с капитализмом, а это конфликт демократии с авторитаризмом». Какая разница, собственно говоря, как это называется?
Вопрос же совершенно не в этом. Вопрос, кто вернул идеологию? Американцы, правильно? Они вернули идеологию глобального противостояния. Зачем они ее вернули? Они ее вернули не просто так, они поняли, что без этой идеологии нельзя удержать власть, а когда ты власть не удержишь, то, во-первых, страшно обидно ее потерять, во-вторых, вместе с ней ты потеряешь деньги, вместе с ней ты потеряешь всё. Они заявили, что будут удерживать власть. Других путей, кроме возвращения идеологического конфликта, нет. А идеологический конфликт набирает силу только тогда, когда он переходит в конфликт геополитический. Это всё соусы идеологии — это под каким соусом мы будем есть какие-то блюда, а само мясо, само блюдо — это война.
И эта война началась, ее навязали американцы, навязали грубо и раскрутили.
Дальше, когда мы на это ответили, нас невероятно демонизировали и продолжают так же демонизировать, никто не стал демонизировать меньше. Например, Индия и Пакистан воевали достаточно долго. Иран и Ирак воевали достаточно долго. Были крупные региональные войны… Никто ни одну сторону в подобных конфликтах так не демонизировал, как демонизируют Россию. Почему? Потому что нет конфликта Украины с Россией, есть конфликт Запада с Россией, то есть материализованный конфликт «демократии с авторитаризмом», и на стороне демократии нацистский бандеровский режим. Он является квинтэссенцией демократии!
Значит, этот процесс был очень нужен. Как говорилось в стихотворении Маяковского: «…если звезды зажигают значит — это кому-нибудь нужно?» Если сначала организуют на пустом месте идеологический глобальный конфликт, потому что все эти авторитарные страны — и Мубарак, и Каддафи и уж тем более Асад — они были лучшими дружбанами Запада. Называлось это «сукин сын, но наш сукин сын. Слава богу, подобные режимы давят исламизм и коммунизм и сидят посередине, в таком умеренном догоняющем национальном модерне».
Ну и хорошо! Саддам Хусейн расправляется и с коммунистами, и с исламистами, Асад расправляется с коммунистами и с исламистами, в Египте расправляются, — и «наш сукин сын» создает этот полуавторитарный режим. И он «наш друг». Так было очень долго.
Потом американцами было сказано, что они повернутся на 180 градусов, и повернулись, и все эти «друзья» стали врагами. Их стали свергать и говорить, что нужна демократия, то есть исламизм. Это же произошло?
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы остановились на том, что де-факто война — это, в общем-то, неотъемлемая часть идеологемы американской, которую они провозгласили вовне.
Сергей Кургинян: Так они эту идеологию снимут или нет? Вот мы с Вами обсуждали неделю назад встречу Си Цзиньпина с Байденом. На ней что, произошло снятие конфликта с Китаем? Нет. Они готовы сказать, что авторитарные страны хорошие, и они к ним относятся терпимо? Нет. Они сами размножают этот конфликт, потому что я убежден, что вся затея с ХАМАС — это спустили зверя с поводка сами американцы, натравив его на Израиль с очень далеко идущими целями. Значит, всё это продолжает раскручиваться полным ходом, в частности потому, что каким-то образом надо сдержать, вцепиться и удержать этого китайского огромного человека, который движется стремительно к первому месту в мире, а вместе с «первым местом в мире» к какому-то властному существованию, которое США не устраивает.
И тут вдруг оказалось, что русские-то самые выгодные с той точки зрения, что с ними можно воевать чужими руками. Ну просто идеальный сценарий! Во-первых, это русские, а их ненавидят всегда, и я могу хоть отдельную передачу посвятить, чтобы объяснить, как именно русских ненавидят на Западе. Во-вторых, они дали повод их ненавидеть. В-третьих, возвращение Украины в состав Российской Федерации, русский мир — это опять империя, а империю нельзя допустить (школа Бжезинского говорит, что это и есть катастрофа Запада). Потом можно Германию и Европу прижать, а это очень нужно. И, наконец, можно на этой периферийной площадке выяснять отношения с Китаем.
Ну поди плохо!
Украинцы готовы класть миллионы людей. Они у них есть, пушечное мясо — прекрасно. Оружие чье? Американское и прочее — так это свои же корпорации раскручиваются. Своих людей не теряют. Военно-промышленный комплекс деньги получает. Идеологема конфликта между демократией и ее врагом восстановилась.
Я хочу еще раз напомнить, что была такая книга очень знаменитого Поппера, которая якобы называлась «Открытое общество», что Запад — это открытое общество, а все остальные — это закрытые общества, с античности и заканчивая Советским Союзом. Но книга-то называлась не так. Книга Поппера называлась не «Открытое общество», она называлась «Открытое общество и его враги». А дальше говорилось, что открытое общество есть особый тип общества, который без врага — как «без воды — и ни туды и ни сюды». Обществу нужен враг, нужен внешний раздражитель, потому что иначе изнутри консолидироваться невозможно.
Дальше русские устроили праздник непослушания, и этот праздник надо свернуть… Сколько замечательных целей можно достигнуть, не воюя самим и раскачивая свой военно-промышленный комплекс, усмиряя Европу и вообще создавая весь новый формат? Кто же от этой конфетки и почему откажется? Потому что провалился контрнаступ? Ну и фиг с ним, прошу прощения. Переходим в оборону!
Еще задолго до провала контрнаступа было сказано: «Будет война на выживание, война на истощение, вечная война». Это непрерывно существующая формула, все стратегические доктрины американские замкнуты на нее. Россия везде обозначена как «враг номер один». Расширяется дальше НАТО: Финляндия, Швеция — против кого? Против России. Идет гонка вооружений — против кого? Против России. Передвигаются новые американские части в Европу — против кого? Против России. Кто же от этого всего «шоколада» возьмет и откажется? Почему?
Отвечаю. Это было бы на сто процентов так, но есть одна оговорка — время мелких людей на Западе. Посмотрите на этих людей. Я не хочу сказать, что Байден выжил из ума. Это очень опытный человек, но он не крупный. И всё, что его окружает, очень не крупное. Поэтому я никогда не могу утверждать на тысячу процентов, что если кому-нибудь из них, например, под ковром не дадут взятку крупную или у них не возникнет какая-нибудь мелкая-мелкая надоба: выборная, или укусить Трампа, или что-нибудь еще сделать, — то там, внутри этой действительно загнивающей мировой империи, не родится какое-нибудь идиотское решение, чтобы что-нибудь как-нибудь заморозить. Но это решение категорически не устраивает Украину, это решение категорически не устраивает военно-промышленный комплекс, и это решение не дает возможности даже переформатировать всё.
Последователь Иеронима Босха. «Видение Тондейла». Конец 1400
Им нужна наша смерть. Она нужна позарез. Всей стратегической элите, всему ядру политического класса Запада нужна эта смерть. И Украине тоже. Она, эта американская система, хочет только этого, потому что тогда она сможет правильно расставить ракетные установки по нашей границе с Китаем, она сможет прижать Китай, она сможет сказать: «Видите, русские возбухнули и получили. Вы тоже хотите? И вы получите!» Она может прервать праздник непослушания и еще сколько-то времени господствовать. Вот что лежит на одной чаше весов.
А на другой может лежать что угодно — взятки, мелкие предвыборные интересы, бог знает что, фигли-мигли — мало ли что там может лежать на другой чаше весов, если на этой чаше весов мелочь, мелкие люди.
Поэтому есть какой-то шанс, очень небольшой, на то, что они под какими-то мотивами абсолютно непрозрачными, под этим ковром, кто-то с кем-то договорившись, что-то в зубы всунув, организуют что-то типа временного соглашения. Есть такой шанс, но, с моей точки зрения, он исчезающе мал.
Но может быть, я заблуждаюсь. Может быть, эти люди уже настолько мелкие, а там внутри кто-то мобилизовал столько «бабок», что они решили, что они это всё возьмут тихо-тихо, слиняют потом и будут отдыхать на своих виллах — и в гробу они видали, что нужно американскому правящему классу.
Только вот я думаю, что в этом случае те, кто решат таким способом, будут не отдыхать у себя на виллах, — они получат пулю в лоб. Они сами и их семьи. Потому что правящий класс, с моей точки зрения, и его ядро существуют. А ему нужно переформатировать мир, ему нужно прекратить праздник непослушания, ему нужно разрушить Россию и господствовать там, и ему нужно добить Китай. Он не может не выполнить эти задачи, иначе он уходит с политической сцены. И он, как мне кажется, всё равно будет определять правила игры, а не эта мелочь, которая даже, может быть, на время, увидев большие-большие бабки, облизнется и скажет: «Ой, давайте» — или: «Ой, у нас на 5% будет больше голосов». Но даже если это будет так, эту мелочь угомонят, украинцам объяснят, что именно они должны делать, и возникнет очень короткая пауза со вторым туром такой же войны или войны еще большей.
Будет ли так? Сколько процентов для меня, что это так? Как я вижу картину, ну это 5–7%, а 95% или 93% в пользу того, что позиционная война (она же война на истощение, она же вечная война) будет продолжена.
И мы видим всё это. Зеленский говорит, как они будут рыть траншеи. Байден говорит, какие именно штаты сколько получат денег. Залужный говорит, что будет вот такая война, потому что именно она нужна. Сама эта война такая и есть, она так и идет.
Поэтому с какого ляду всё кончится? Потому что этого хочется нашим скрытым либералам или нашим скрытым западникам, потому что им так удобнее жить, потому что им дискомфортно иначе? Это серьезный мотив, но вряд ли этот мотив будет доминировать.
Один из протестующих с литовским триколором в руках около советского танка. Вильнюс. Ночь 13 января 1991 года
И наконец, как проигрывались в эпоху перестройки подобного рода финты? Это делал Михаил Сергеевич Горбачёв. Он как делал? Он войска вводил в Литву и тут же выводил. Залезли — ушли. Вот это и есть специальная игра на проигрыш. Всё, что мы видим сейчас, и всё, что мы знаем по двадцати с лишним годам, когда у власти находится не Горбачёв, а Путин — всегда происходило иначе. Начиная Чеченскую войну, Путин доводил ее до конца разумным способом, договариваясь с Ахматом Кадыровым и создавая какие-то сложные конфигурации. Но он же доводил эту войну до конца, до победы.
Всё, что сейчас происходит… «Сейчас будет договорняк», «сейчас приедет Абрамович и всех рассудит»… Всё это выглядит достаточно панически, истерически. Мне кажется, здесь желаемое выдают за действительное, а то действительное, что есть, — это война на выживание, которая будет усилена потом какими-то другими конфликтами. Пик напряженности, с моей точки зрения — примерно 2027 год. Ситуация абсолютно экзистенциальная, и готовиться к той напряженности надо уже сейчас, что, с моей точки зрения, происходит в недостаточной степени. Это моя особая позиция.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, а судьба Украины какова в этих условиях?
Сергей Кургинян: Украина как самостоятельное государство перестала существовать, и это уже совершенно очевидный факт. У Украины есть самостоятельный суверенный бюджет? У Украины есть самостоятельный суверенный военно-промышленный комплекс? У Украины есть право на принятие самостоятельных решений? У Украины нет ощущения вассалитета по отношению к Америке и другим? Украина не хочет оказаться растворенной в какой-то этой единой западной стихии до конца? Украина не холуйствует непрерывно перед Западом? Это факты, мы это видим всё время.
Значит, в момент, когда Украина решилась на этот самоубийственный и братоубийственный конфликт — а ее элита на него решилась, — она пожертвовала своим суверенитетом и своей выгодой, она продала свою территорию, свой экономический потенциал и свое население за право нравиться Западу. Она продала миллионы трупов за это право, она продала хозяйство, она продала свои финансы и свою экономику, и теперь мы лицезреем какого-нибудь господина Ларри Финка или каких-нибудь высоких представителей американской элиты, которые следят за тем, какая будет там экономика.
Украина сказала: «Съешьте нас, пожалуйста, мы хотим уютно разместиться в вашем чреве». Но это то чрево, в котором уютно размещаться невозможно, потому что тут же начинается борьба — кто это схавает? Америка? Через кого, через Польшу? Или Германия через кого-нибудь? Начинается вопрос о том, как именно будут пожирать Украину. Это открытый вопрос. А то, что Украина перестала существовать как суверенное государство, очевидно, иначе откуда были бы эти хныкания: «Дайте нам еще денег на бюджет» — значит, бюджет держится на подачках? «Дайте нам еще танков» — значит, армия держится на подачках? Значит, всё это держится на абсолютно коротком западном поводке. Какова же судьба? Такая, которую хочет Запад, а Запад хочет в таких случаях одного — съесть.
Еще раз хочу обратиться к тем, кто, в отличие от меня, является не человеком светским, а человеком религиозным, и кое-что сказать на религиозном языке. Мои дорогие, когда вы зовете бесов, то вам кажется, что, поскольку вы выполняете их задачи, они вас не уничтожат. А они ненавидят людей вообще и уничтожать начинают тех, кто их позвал. И это так происходит всегда.
Украина позвала это зло, самое разное, нацистское, бандеровское и так далее — она им и будет уничтожена. Просто говорят: «Ты хочешь меня погубить!» — «Я тебя хочу спасти от себя». Вот это внутреннее, неизвестно откуда взявшееся, очень гнилое (более гнилое, чем можно было подумать) нутро, оно позвало международное зло, бесов позвало — а бесы будут кушать не только Россию, а всё подряд. Посмотрите в глаза Нуланд и найдите в них что-нибудь, кроме вожделения грабежа. Ничего другого нет!
Значит, Украину ждет это пожирание — «добрым дядей» и самою собой. И в этом смысле, поскольку всё чаще цитируют Достоевского, то когда Раскольников спросил: «Порфирий Петрович, а кто же убил старуху?» — следователь ответил: «Вы и убили-с».
Вот вы свой народ «и убили-с», и вы будете его добивать до конца. Украина существует под тоталитарной властью бандеровского элитного меньшинства примерно в миллион человек, оно навело там абсолютно тоталитарный порядок и будет сгонять на эту бойню всех — мужчин, женщин, детей. До конца, тотально! С тем, чтобы их продать за определенные деньги этому самому хозяину. Она занимается распродажей народа как главного ресурса, а также чернозема, каких-то остатков промышленности и прочего. Это путь к самоубийству, называть его «самостийностью» — даже не смешно, а стыдно.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, в этой связи получается, что в общем-то вопрос о судьбе нынешнего киевского истеблишмента вообще в принципе несущественный абсолютно именно ввиду того, что путь, которым нынешняя Украина идет, он абсолютно понятен, — это путь суицида, как Вы только что сказали, и в этом смысле, наверное, можно и успокоиться на этот счет с рассуждениями?
Сергей Кургинян: Конечно, в этом смысле мне кажется, что это так, но с одной оговоркой. Когда-то я приезжаю в одну большую страну антиамериканскую, меня высокое должностное лицо берет под локоток, отводит в сторону и шепотом говорит: «Слушай, мы купили такого-то американца крупного, ну на корню купили!».
Я говорю: «Ну хорошо, вы купили одного американца, а их до и больше. Они же могут взять деньги не только у вас. Почему вы считаете, что это он всё решает и что у вас теперь будет западная благодать?»
«Нет, ну ты не понимаешь, мы его совсем купили».
Вот это ситуационное, некрупное, нестратегическое, магическое мышление, оно доминирует в 20-е годы XXI века: кто кого купил, кто где-нибудь на заднем дворе о чем договорился и так далее. Это нельзя игнорировать как факт нашей жизни, ибо люди, которые вошли в мировую политику, на Западе особенно, — мелкие, продажные, регулируемые очень частными и сиюминутными побуждениями и, прошу прощения, мягко говоря, не очень умные.
Что происходит, когда человек не очень умен, а должен банковать? Чем он подменяет ум? Это известно: он подменяет его хитростью. Вот это всё мы видим на существующей поляне. Поскольку поляна такая, прошу прощения, дерьмовая, то на ней возможно многое. По этому поводу в одной, может быть, и не слишком хорошей, но в данном случае полезной для понимания песне говорилось: «Никогда ханжой я не был, слышишь, не был, // Но сейчас поверю я в любую небыль».
Игорь Рубан. Северный Ледовитый океан. На ледоколе в шторм. 1954
Вот это ощущение неустойчивости процесса, в котором мелкие, частные, нестратегические моменты могут сильно менять стратегический рельеф, есть главное свойство современности. Что создает возможность в 3–5% для того, чтобы кто-то кому-то что-то дал, подпихнул, распихнул — и создалась какая-то временная конфигурация, не такая, которую задумал правящий господствующий класс, а другая.
Но нельзя делать ставку на этот фактор, потому что он мал. А каким-то людям, которые этим занимаются, он кажется очень большим, потому что они им занимаются, и потому что они сами давно убеждены в том, что не стратегия и не идеология правят бал, а правит бал мелкая, сиюминутная надоба и денежки, золотой телец. Нельзя на это делать ставку по двум причинам: во-первых, вероятность мала, а во-вторых, даже если это временно победит, и деньги возьмут, и что-то сделают временно, на какой-то короткий период, то это изменится, потому, что есть неизменяемые константы.
Американская империя не умерла, она набухает злом, она разлагается, она смердит, но она существует и она хочет господствовать, и весь мировой процесс будет двигаться в сторону ее воли к господству. Она будет маневрировать, она будет временами отпрыгивать. А вот когда она рухнет, — а это не сейчас — то перед тем, как она рухнет, она устроит глобальный «бенц», и, прежде всего, разборку с нами. Цепляться она будет за власть до конца. А если даже она рухнет, и какая-то часть человечества уцелеет, то после этого начнутся процессы еще более мрачные, а не «счастье многополярного мира». Надо понять это.
Мы входим в очень крупный и неблагополучный период, и задача наша одна — жить по его законам, выстаивать, быть настолько сильными, чтобы никакие вихри не могли поколебать нашу внутреннюю, внешнюю устойчивость, нашу экономику и нашу военно-стратегическую мощь, которая должна удесятериться в ближайшие десять лет.
https://rossaprimavera.ru/article/426fd457
Фармацевтия становится мировым диктатором, а медицина — ее служанкой
Пока здесь, в России, не захотят жить опять по-крупному, не будут и рожать
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №562 / 4 декабря 2023
Густав Климт. Гигиея. Деталь «Медицины»
XVIII конгресс «Здоровье — основа человеческого потенциала», Санкт-Петербург, 23 ноября 2023 года
Сергей Кургинян: В одном из докладов — мне очень понравились все доклады, совершенно не хочу ничему оппонировать, — было сказано: «Входим мы в период смуты или не входим?» Мне кажется, что ситуация намного сложнее. Сложнее — не значит лучше. Я попытаюсь как-то это сейчас на конкретных примерах обосновать.
Был упомянут памятник Сталину, который в Великих Луках поставили, и там возникли проблемы — дескать, этого нельзя было делать. И так уже было. Именно это существовало на протяжении предыдущих десятилетий, и возникала некая линия, скажем так, условно, г-на Сванидзе. Или Млечина. Линия состояла в том, что Сталин и Ленин — «кровавые палачи», а потому им памятников быть не должно. Такая линия существовала на протяжении очень многих лет нашей истории. Мне приходилось ей оппонировать.
Кстати, к затронутой теме о расстрелянных дедах. Вот у меня дед был расстрелян. Он был офицером в Первую мировую, сыном предводителя дворянства, перешел к красным, командовал полком, потом — 1937 год и расстрел. Естественно, это очень сильно прошлось по семье матери и бабушки, и мне было достаточно трудно по-человечески начать что-то защищать и объективировать. Я просто видел, что тут вопрос уже не в семье. Тут вопрос: быть или не быть России? Что десталинизация обернется дерусификацией. То есть это будет крах полный. Я оппонировал всему этому, и большинство поддерживало. При этом господин Сванидзе был в каких-то общественных организациях при президенте типа «права человека». Мы шли в ту же сторону: «кровавые палачи» и так далее. Шли и шли.
А потом возникла СВО. И внезапно мы обнаруживаем — это все знают, — что в супергосударственном месте размещения бывшего первого главного управления КГБ СССР, а ныне службы внешней разведки, с благословения первых лиц, которые не могут это делать без благословения главного лица, установлена уменьшенная копия памятника Дзержинскому. И по этому поводу первые лица говорят, как всё хорошо, и Первый канал телевидения говорит, какой хороший был Феликс Эдмундович Дзержинский. Но, если Феликс Эдмундович Дзержинский был хорошим — Дзержинский очень сложная, талантливая личность (как писал Багрицкий: «О мать революция! Не легка // Трехгранная откровенность штыка» — и так далее) — если он уже хороший, то возникает вопрос: а почему Сталин плохой?
Это вам уже не эпоха Сванидзе. Там всё было ясно: «Плохой и всё, а маргиналы типа Кургиняна говорят, что хороший — точка!» Это совсем другая эпоха, дорогие товарищи-господа. Это эпоха, когда на сугубо официальном уровне, в сугубо официальном месте ставится памятник Дзержинскому. И тогда возникает вопрос: «А что такое, почему нельзя Сталину? А какая разница-то, ёлки с дымом?» Первый вопрос.
И второй. Если Дзержинский такой хороший, как теперь рассказывают — а он, конечно, намного сложнее, очень талантливый человек, очень сложный, — но если он такой хороший, как рассказывает уже официальный канал телевидения, то почему надо делать уменьшенную копию и ставить ее в СВР, если вместо этого можно взять основной памятник и поставить его на Лубянке — и пусть любуется не только Первое главное управление КГБ, но и второе, третье — и все прочие. Почему так-то не сделать?
А потому, что мы находимся не в периоде смуты, а в периоде гибридного существования, когда вот эта линия, которая была, остается, а диаметрально противоположная линия на нее накладывается.
Мы с очевидностью это всё видим. Это абсолютно беспощадная картинка. Внутри этой картинки есть основополагающая вещь, которая до сих пор не признана и без признания которой ничто измениться не может: в России нельзя хотеть удобно жить. Точка. Все эти не только верховные желания: «А у нас будет комфортная страна, у нас будет благополучная страна», — как один из крупных политических наших деятелей всё время говорил, удлиняя букву «р», — «норррмальная страна, норррмальная», — у него при этом слегка зрачок расширяется, — так вот, не будет этого, понимаете? Не потому, что кому-то этого не хочется, а потому что это невозможно. Россия будет или неудобной — совершенно другой, при этом счастливой, — или мертвой. Она жить комфортно не будет. Это очень грустно. Может, и хотелось бы, чтобы она пожила всё-таки комфортно, какой-то «западной» жизнью, слегка скорректировав дикое социальное расслоение и прочее. Но… невозможно, это — невозможно!
То, что было построено под идею комфортности, под все эти замечательные вещи, нашедшие отклик в душах, — ну кому же охота по-другому жить-то, — это вещи, ведущие к уничтожению. Всё. Та формула, по которой существовали при Сталине — это была единственная формула, дающая нам возможность жить и развиваться. Как только эта формула начала меняться, — а хрущевские изменения, они же отвечали некоторым ожиданиям определенных общественных групп, они же не на пустом месте родились, — волюнтаризм Хрущева… волюнтаризм-то волюнтаризмом, а уже хотелось пожить как-то иначе, уже ограничения очень сильно утомляли и номенклатуру, включая Лаврентия Павловича и других, и какие-то группы общества, которые хотели бы чуть-чуть расслабиться после всех этих мобилизационных судорог десятилетиями, а нельзя было — вот такая страна.
И весь этот разговор о том, нужны ли были «пояса безопасности»: это-де русские кормили кого-то… — никого русские не кормили. То есть, конечно, всех кормили — но ради себя. Это были реальные пояса безопасности: весь этот соцлагерь, все эти союзные республики — это были пояса русской безопасности. И, кстати, первый раз об определяющей роли русского народа Сталин сказал не после Великой Отечественной войны, знаменитый тост за русский народ впервые прозвучал за десять лет до нее. Сталин прекрасно понимал, что к чему и где здесь место русского народа — народа-держателя. И в гимне не зря пелось «Союз нерушимый республик свободных // Сплотила навеки Великая Русь» — как ядро.
Является ли это цивилизацией? Есть термин «советская цивилизация». Мне бы хотелось в этом вопросе точных терминов по одной причине: потому что, может быть, всё-таки из того, что во что вошли, придется выбираться. Хочется верить, что придется. А тогда концептуальные вопросы важны.
Теория цивилизаций была разработана Шпенглером, Тойнби, Данилевским у нас. И потом подхвачена человеком с видом скромного бухгалтера, которого звали Сэмюэл Хантингтон. Теория вся построена на том, что цивилизация — это моноконфессиональная структура, в которой конфессия доминирует. Но Россия-то неимоверно сложнее. Она, естественно, является метацивилизацией, и мы не можем этого отменить, так уж этот мир выстроился. Но мне кажется, что в этом есть еще одна очень важная вещь.
Наш великий поэт, дипломат и философ Тютчев, отвечая Бисмарку, сказавшему, что государство строится «железом и кровью», написал: «А мы попробуем любовью». И он же сказал, что «Умом Россию не понять, // Аршином общим не измерить: // У ней особенная стать — // В Россию можно только верить».
Когда у нас начались процессы либерализации, некий господин по фамилии Губерман сострил: «Давно пора, тра-та-та-мать, умом Россию понимать». Легко посмотреть на портрет Тютчева и фотографию Губермана и задать себе простой вопрос: «Кто же тут умнее? Не талантливее, не гениальнее, а просто умнее и образованнее — Губерман или Тютчев?» И понятно, что Тютчев в тысячу раз умнее, что его чисто рациональный интеллект намного выше, чем у Губермана. Просто Тютчев понимал, что одним умом ничего понять нельзя.
И это философия жизни — Дильтей и так далее — которая говорит, что объяснить ничего нельзя, а понять можно. Сердцем и умом одновременно. Или, как позволю себе сказать тут, выступая перед научным сообществом, правым и левым полушарием и миндалевидным телом, и еще неизвестно чем, какими структурами мозга — мы всё это схватываем, но мы схватываем это всё вместе. И когда мы схватываем это вместе, то становится ясно, что тютчевские слова «а мы попробуем любовью» имеют фундаментальнейшее значение. Потому что они означают, что русские действительно реально сделали ставку на мир любви. Это и есть их внутренняя идентичность. Это не значит, что не было никаких подавлений, репрессий на окраинах или чего-нибудь еще. Но на самом деле это был мир любви.
И в этом смысле вопрос о демографии простой. Простите, пожалуйста, он всё-таки как-то связан с любовью. Я не спорю, он, конечно, связан и с запретами на аборты. Но он же еще связан с тем, что в результате последних тридцати лет в России — стране любви — установилось фантастически безлюбое существование. Фантастически безлюбое! И сколько ни упирайся с тем фактором, с этим, с десятым… всё это необходимо, как говорят математики, но недостаточно. Верните любовь — будет и демография. Верните убитую, растоптанную, уничтоженную любовь. Которая, как мы все понимаем, абсолютно не тождественна сексу, и, в сущности, секс введен только для того, чтобы эту любовь уничтожать.
Это процесс очень сложный. И когда мы обсуждаем его, так или иначе мы должны как ученые задать себе вопрос: а какая сейчас-то модель человека? Мы-то сами где находимся в вопросе о человеке? Мы лечить хотим кого? Что такое — вот это, которое мы лечим? Оно как устроено?
Дискуссия эта шла с античной эпохи. Тогда уже сравнивали суставы с шарнирами и человека с машиной. Но наряду с механической теорией всегда существовала теория органическая, она материализовывалась в каком-нибудь там «витализме», она пышно расцвела в XVII–XVIII веках, потом быстро свернулась при Дарвине, Спенсере и так далее.
А потом началось что-то другое, что очень трудно сейчас ухватить, потому что медицина существует в значительной степени сама по себе. Даже, скажем так, физиология, которая ближе всего к ней, существует чуть-чуть не вплотную. Дальше какая-нибудь практическая биология, а потом теоретическая. Так вот, когда начинаешь читать статьи по теоретической биологии, то, простите, что энтелехия, что эмерджентность — я не понимаю разницы. Когда мне в очередной раз говорят об эмерджентности, я вспоминаю Аристотеля с энтелехией.
Так всё-таки человек — это органическая система? Описывать человека с помощью аппарата, взятого по большей части из неживого мира, из мира мертвой материи, не значит ли это повторять «гениальное достижение» г-на Сальери, сказавшего: «Музы́ку я разъял, как труп»? Но разъяв-то ее, в отличие от Моцарта, он ничего не получил, получил именно труп. Как быть человеком-то? Иначе говоря, эта чертова жизненная энергия всё-таки существует или нет?
Проблема заключается в том, что с точки зрения теоретической биологии она существует, а при продолжении существования нынешней медицинской практики, так сказать, «мейнстримной», будет фатально уничтожено всё, что связано с жизнью. Это — исступленное желание разъять «музы́ку», сделать из нее «труп», а потом начать всё это собирать. Собирать-то собирают, а ничего не возникает!
А любовь эта самая — где она находится? И что происходит? Вот замечательно только что говорили о витальном потенциале. А это что такое-то?
У меня возникает вопрос: «А может, не рожают, потому что не живут?» Ну не живут, вы посмотрите вокруг! На себя посмотрите, на детей. И всё хуже и хуже с этим, с каждым поколением всё хуже. Я знаю, я работаю с молодежью. Как именно всё происходит в Островском районе Костромской области с медициной — я вам могу рассказать отдельно. Население говорит, что из Островской больницы путь один — на кладбище. Мы уничтожаем провинцию. Уничтожаем! Мы ее спаиваем, разлагаем.
И если раньше многое касалось только мегаполисов, то смартфоны перенесли порнографию во все страты. Порнография — это не раскрепощение секса, это его подавление, и уж тем более подавление любви. Значит, мы хотим двигаться дальше в процессе насаждения всего того, что не позволяет рожать детей, и одновременно бороться за демографию? Мне напоминает это только фразу из поэмы Твардовского «Теркин на том свете»: «Это вроде как машина // Скорой помощи идет, // Сама режет, сама давит, // Сама помощь подает».
Практический вопрос, совсем практический — мне кажется, что феноменология в таких случаях тоже есть научный метод.
Я лично выступил против пенсионной реформы. Я поручил движению собрать миллион подписей против пенсионной реформы, и сделал это не из сентиментальных соображений. Я понимаю, что нужны деньги. Понимаю, что старение идет. Я понимаю всё это. Это не так: «Боже мой, мы сейчас людей затронем, они обидятся». Доверие — это важно. Доверие — это огромный фактор. Но я сделал это из других соображений. Я считал, что это идиотское перекладывание денег из одного кармана в другой, а вовсе не экономия денег!
Потому что мы уничтожили институт бабушек. А теперь я хочу спросить: сколько он стоит? Сколько стоят эти миллионы бабушек, которым, в отличие от нянь, доверяют и при которых рожать будут легче? Потому что будет понятно, кому ребенка передавать. Взяли и уничтожили институт бабушек. Теперь плачут по демографии и собираются строить технологические центры по побуждению женщин к рождению детей. Вы любовь восстановите — и будут дети. Вы доверие восстановите — и будут дети. Вы гомеостаз среды, в которой эти дети должны возникать, восстановите — и будут дети. Иначе их не будет.
Дальше возникает вопрос о том, как это всё происходит с точки зрения конфликтологии, которая не должна превращаться в конспирологию, но всё же существует.
Замечательные конференции, замечательные тезисы. Всё прекрасно. Но простите, пожалуйста, вы верите, что всем нужно здоровье? Вы верите, что все хотят роста народонаселения? Прочитайте еще раз материал Римского клуба. Это давнишняя история, где было прямо сказано, что: «У нас есть две возможности: либо повышение смертности, либо понижение рождаемости». И это говорится всё время!
О чем говорилось на последней ассамблее ВОЗ? О том же самом. Значит, никто не хочет увеличивать население. Никто не знает, что делать, если Индия и Китай честным капиталистическим путем, на основе рынка и глобализма, добьются благосостояния и после этого каждая индийская и китайская семья захочет получить американский достаток: две машины, коттедж, электричество. Это где всё надо брать? И зачем? Всё, что проводится в качестве мегатренда, есть уничтожение здоровья для сокращения населения. Поэтому если мы и существуем, то в борьбе двух тенденций: кто-то хочет это население увеличить, а кто-то — уменьшить. Кто-то хочет здоровья, а кто-то хочет болезней.
Теперь, что такое эти все показатели при существующей системе? Объективно совершенно — я занимался этим два года — могу сообщить результат. Медицина чудовищным образом на Западе — да, в общем-то, и везде — с каждым пятилетием переходит в роль служанки фармацевтии. Это происходит тысячей способов. Она теряет суверенитет. Она пристегивается к фармацевтии.
Фармацевтия — это единственная отрасль, которая немыслимым образом растет. Нет отрасли, в которой взрыв потенциала такой, как у фармацевтии. В XIX веке какие-то там аптекари, а сейчас эти гиганты — ну это же совершенно разные вещи.
Неизвестный автор. Шарлатан, продающий лекарства. XIX век
А что нужно фармацевтии? Ей нужен больной человек! Зачем ей здоровый нужен? Она что с ним будет делать? Без всякой конспирологии: ей нужно, чтобы росло потребление лекарств, и чтобы они усложнялись. Значит, в отличие от человека традиционного общества, где либо он здоров, либо умирает, возникает человек, который и живет, и нездоров, и глотает пригоршнями лекарства. Так это и есть идеальный рыночный субъект фармацевтии, именно он для нее нужен! Он должен жить и больше глотать разных лекарств. Ну это же очевидно! Теперь это самая главная инвестиционная отрасль мира.
Отвечаю за свои слова: фармацевтия является главной инвестиционной отраслью мира, с самыми высокими процентами. Если фармацевтия является такой отраслью, то кто будет ею интересоваться больше всего? Инвестиционные фонды, правильно? Так они ею интересуются! Это BlackRock, The Vanguard Group и State Street — вот эти три инвестиционных фонда. Они говорят, что их суммарная мощность равна примерно $20 трлн. Мне кажется, они приуменьшают вдвое. Этот вот Ларри Финк, который, приехав покупать Украину, сказал: «Заверните мне ее, пожалуйста, целиком. Сколько стоит?»
Эти инвестиционные фонды, являющиеся абсолютно новым субъектом посткапитализма, это не Рокфеллер и не кто-то еще, это совсем другое, с неограниченными возможностями, и они покупают масс-медиа, политику и фармакологию. После того как они покупают масс-медиа, политику и фармакологию, они устраивают COVID. И что происходит? Резко возрастает спрос на лекарства, на эти так называемые вакцины. (Что такое мРНК-вакцины и являются ли они вакцинами, это отдельный вопрос, пусть его обсуждают специалисты. Я много раз цитировал нескольких лауреатов Нобелевской премии, которые говорят, что это всё полное фуфло, никакого отношения даже к вакцинам не имеющее, да и с вакцинами тоже вопрос, и так далее.)
Значит, мы имеем дело с некоторым явлением, — очень мощным, — первой репетицией которого является вакцинация. Я не говорю, что надо погрузиться в дикость и вообще никак не лечить вирусные заболевания — упаси бог. Я вообще не вторгаюсь в прерогативы медицины. Я только задал простой вопрос: почему нельзя вести дискуссию? И чем Зверев хуже Гинцбурга? Я не понимаю, ну пусть мне кто-то объяснит: один заведует институтом, другой тоже, тот академик, другой академик… Говорят, что Зверев больше занимается этими делами, а тот из почвоведения.
Я никого не хочу делать плохим, но спрашиваю, почему на Первом канале телевидения не могла пройти спокойная дискуссия Зверева и Гинцбурга, — а Кургиняна послали бы нафиг? Почему они не могли дискутировать? Откуда взялся тоталитарный запрет на дискуссию? Я не утверждаю, у кого в распоряжении истина, я спрашиваю, почему эту истину перестали искать вместе с народом в дискуссии? Что это за странное проявление демократии? Ну пусть специалисты спорят! Почему зажали рот Левиту — нобелевскому лауреату, вполне себе израильскому, руководителю института? Почему зажали рот еще очень многим? Откуда взялся этот бред с запретами? Что это за репетиция? Чего?!
А теперь мы видим, что происходит на ассамблее ВОЗ! Это прямая заявка на мировую власть. Это подряд вносимые поправки, это концептуальные нулевые и прочие документы. Это не мелочь! Можно три дня обсуждать, как именно они «прут рогом» к власти. Ну, а это же не они прут! Кто они такие? Кто такой этот Гебрейесус — ну кто он такой? Он прыщ на ровном месте! Это прут те, кто купили ВОЗ. Она куплена на корню во имя осуществления некой диктатуры. А в этой диктатуре какое место занимает человек, и как она связана с другими видами диктатуры?
Вам говорят: «Вы развивающаяся страна».
Вам говорят: «Без „зеленой“ экономики ни тпру, ни ну».
Вы не можете развиваться так, как развивались другие страны. Вы не можете повторить их путь развития. Вы должны сходу идти в «зеленую» экономику. Они говорят: «А где деньги?» — Им отвечают: «Займите! Ну, возьмите займы». Они берут займы и оказываются в абсолютном небытии за счет этих займов. Они уничтожены ими. И дальше им диктуют то, что нужно, чтобы понижать численность населения. Чтобы уничтожать это самое здоровье, а вовсе не поднимать его. И это никакая не конспирология. Это уже кричат со всех мировых элитных трибун. Просто это надо увидеть.
И, наконец, если уже говорить о том, какое противостояние было у нас с этим самым Западом: оно же происходило не вокруг отдельных конфессиональных проблем — скажем, исхождения Святого Духа токмо от Отца или и от Сына. Оно происходило вокруг любви и смерти! И когда рухнул Советский Союз, то один из его обрушителей, совсем не глупый человек — папа Иоанн Павел II вдруг сказал: «Мы обрушили Советский Союз и построили цивилизацию смерти».
Так что сейчас конфликты — метафизический, политический и прочие — происходят между цивилизацией любви и цивилизацией смерти.
И вот здесь я опять возвращаюсь к Сталину: в каком-то смысле что Сталин, что апостол Павел. Наши либеральные интеллигенты хотели представить Сталина идиотом. Ну вот уж чего не было, того не было.
Меня потрясало, как я разговаривал с какими-то либеральными вроде бы высоколобыми людьми. Они говорят: «Мы разочаровались в Ленине, потому что оказалось, что он плыл на лодке, видел зайцев и не спасал, а бил веслом». Я говорю: «Милые мои, он не Дед Мазай, он людей убивал, не только зайцев! Он был очень жестким человеком». Но он был человеком, который в 1918 году, когда власть большевиков шаталась как никогда, а сам он был при смерти, отправил последние военные части, сырье и всё остальное — на строительство Волховской электростанции. А потом, когда чуть-чуть оклемался, кончилась Гражданская война — сразу была электрификация. Это были люди, грезившие техническим прогрессом. Они с ума сходили по техническому прогрессу. Ленин, Красин, Кржижановский, Сталин — все в одной команде. Поэтому они могли что-то сделать. Они этого безумно хотели!
Привожу по этому поводу историческую справку. Всё то, или большинство из того, что сделал в итоге Сталин, было разработано в имперскую эпоху начальником главного артиллерийского управления генштаба Российской имперской армии Маниковским. Он говорил о необходимости переходить к революционным моделям, догоняя Запад, и подробно это всё расписал. Но когда он пришел к царю, тот сказал: «Это сумасшедший! Что он имеет в виду, как это может быть?» А большевики взяли на вооружение модели Маниковского, с поправками на Кржижановского, Канторовича и много еще кого. Но они взяли на вооружение эти модели и реализовали их.
Вопрос же не только в том, что рационально делать. Мне всё время, когда я предлагаю оценку ситуации, говорят: «А что делать? Вот Ленин написал работу „Что делать?“. Я говорю: „А вы читали эту работу? Там ни одной строчки про то, что делать, нет. Там написано только, как строить субъект — „Дайте нам организацию революционеров — и мы перевернем Россию!“ — как строить партию. Он грезил созданием субъекта, то есть тем, кто будет делать необходимое, а не что делать. А что делать — он разбирался по ходу». В «Апрельских тезисах» одно, потом другое, а потом третье. Не в этом же дело.
Дело в том, что внутри этого была острота понимания, что либо Россия будет очень-очень-очень сильной, либо она будет уничтожена. И Сталин об этом писал, насчет десяти лет: «Мы должны пробежать путь европейских стран за 10 лет, иначе нас сомнут». Главная ошибка была в том, что потом сказали, что «не сомнут». Что «если станем, как все, станем нормальными, угомонимся, успокоимся и затишимся, то войдем в семью европейских стран, и вместе с ними будем жить припеваючи» — и всё. Это сказали, и что теперь? На протяжении всего этого времени говорилось: «Мы всё купим. Нам главное продать правильные энергоносители — и всё купим». Ну и как? Купили?! Нет, я отдаю должное нашим мастерам, которые мимо всех этих санкций что-то провозят нелегально. Это отдельный вопрос. Но не в нем же дело.
В 2000 году или чуть позже Павловский, Марков — никто, может быть, не помнит, но это были очень известные люди, тогда был апофеоз этих экспертов, — они пригласили меня на высокостатусный мозговой штурм, организованный ими на уровне Кремля. Тема была заявлена учредителями так: «Энергетические войны». Черным по белому. Я заинтересовался, пришел. Как только организаторы этого, подчеркну, очень высокостатусного начинания предложили собравшимся обсудить эту тему, встал очень высокий представитель одной из наших выдающихся крупнейших топливных корпораций — великолепно одетый, плечистый, просто веяло родным комитетом госбезопасности — и сказал: «Какие еще энергетические войны? Вы что, хотите нас рассорить с западными партнерами? Энергетические войны — это возмутительная ахинея!» Значит, он пришел на конференцию, которая так названа, чтобы ее подорвать. «Надо изменить название!» Растерянные организаторы, понимая, что перед ними очень высокое лицо, начали говорить: «Ну мы не знаем… Ну вы тогда скажите, как? Например, „энергетическая конкуренция“? — „Какая конкуренция? Партнерство, сотрудничество!»
Мне надоело, я встаю и говорю: «Скажите, пожалуйста — всё это замечательно, — а как быть с западными странами? Вот я читаю лекции и в Пекине, и в Дели, и в Тель-Авиве, и в Лондоне — и везде речь идет об энергетических войнах. Или вот книги классические: Дэниэла Ергина — „Добыча“ и другие, множество книг по этим войнам. Вы предлагаете их сжечь?» Он говорит: «Так вот вы и читайте лекции в вашем Пекине, в Дели, лучше всего в Тель-Авиве, а не в Москве. А здесь — не надо!» Вы меня услышали? «А здесь не надо!»
Так что, «Северный поток» жив? Мне приснилось, что он взорван? Или нет? Это не энергетическая война? А что это? А теперь надо ждать, когда будет взорван «Южный поток»? Но мы же понимаем, что на самом деле всё в этом смысле является войнами.
Анри Бергсон
И медицина — территория войны, и биология, и наука как таковая, и представление о человеке. Был такой философ — Бергсон, который говорил: «Ну не надо, не надо описывать живое в категориях мертвого. Это бессмысленно». Хорошо, это философия. Был такой Вудрофф, английский юрист, который приехал в Калькутту, — очень честный человек, такой классический, хороший англичанин (это было давно, 100 лет назад), железный, упорный, упрямый, правильный; взял себе индийского гуру, начал делать все упражнения и исследовать всё. И потом опубликовал книгу, ему за это дали рыцарское звание, он стал сэром Артуром Авалоном. Он сказал: «Да всё понятно: нади, жизненные восточные каналы — это нервы, чакры — это плексусы, ну и так далее». И все обрадовались. Только потом этим занялись не юристы, а медики, которым надо было проводить операции без наркоза. И выяснилось, что где-то действительно, может, какой-то один канальчик совпадает с нервом, а соседний — не совпадает. При этом иглоукалывание есть, и лечить приходится, и очень часто.
Значит, смысл заключается в том, что внутри всего этого дела жизнью придется заниматься как жизнью. И пока здесь, в России, не захотят жить опять по-крупному, не будут и рожать. А вот когда захотят и когда вернется любовь, то будет всё: и настоящее противостояние цивилизации смерти, и многое другое. А если этого не будет, на горле у человечества замкнется нечто. И мне кажется, что сейчас самое время обсуждать очень простую и зловещую тему — «дегуманизация медицины». Происходит стремительная дегуманизация медицины. Гуманизм не такое простое понятие.
Получилось каким-то странным способом, что когда «накрылся» Советский Союз, я был в горячих точках и видел, что происходит в Таджикистане в ходе этого распада: маленькие дети с содранной кожей. И то, что мы видим сейчас — последствия того же. Это наша беда. Вышло так, что вместе с коммунизмом — чем бы он на чей взгляд ни был — рухнул гуманизм. И началась стремительная дегуманизация всего. А при дегуманизации ничего, кроме смерти, не будет. И чем выше будет уровень дегуманизации технологий, тем быстрее она будет подбираться.
Потому что, может быть, главное — просто любить жизнь. И с этого всё начинается. С того, что воля к ней есть. На каждом этапе катастрофических процессов — а те процессы, которые сейчас идут, конечно, катастрофичны — на каждом из этих этапов есть возможность всё преодолеть, беда не в этом. Это как с заболеваниями. Беда в другом: что на каждом этапе ухудшения ситуации нужно еще больше воли, чтобы ситуацию преодолеть, — а ее становится всё меньше. Люди умирают от смерти.
Вильгельм Райх
Был такой оппонент Фрейда — Вильгельм Райх, которого осмеивали, он эту жизненную энергию вывел, назвал ее «оргон», что-то мерил. Только вот странно, что его одновременно исключили из международной психоаналитической ассоциации, из компартии Германии, арестовали. И всё бы ничего — сожгли все его книги.
А речь там шла именно о том, что как ты ни «при рогом» и ни отрицай существование жизненной силы, жизненной энергии — а она есть. Ну вот есть и есть, и работает. Так же, как работает и смерть. Кстати, Райх полемизировал с Фрейдом по поводу Танатоса и его поздних работ — «По ту сторону принципа удовольствия» и так далее. И зря полемизировал, потому что есть и то, и другое.
Но главное-то: мы чего хотим? Мы действительно хотим, чтобы росло население, мы хотим, чтобы люди были более здоровыми? Тогда весь тот тренд, который идет с Запада, не имеет к этому никакого отношения. Какая ВОЗ?! Можно дискутировать по отдельным научным вопросам, наука должна развиваться, никто никаких запретов на нее накладывать не должен — только вот Запад их накладывает.
И самое страшное в этой вакцинации было даже не то, сколько народа умерло — авторитет науки рухнул. Наука была тем последним, во что верили. Ну кто-то религиозен, верит в бога, а кто-то нет. И нужен был какой-то общий знаменатель. Наука опозорилась, она политизировалась и стала угождать. В нее поселили страх, и страх что-нибудь не то сказать по этому вопросу был сильнее, чем страх сталинского режима. То, что грядет впереди, ни к какой свободе отношения не имеет. И я хочу в заключение прочитать маленький кусочек из того самого забытого произведения Твардовского «Теркин на том свете», с которого начинал:
Вечный сон. Закон природы.
Видя это всё вокруг,
Своего экскурсовода
Теркин спрашивает вдруг:
— А какая здесь работа,
Чем он занят, наш тот свет?
То ли, се ли — должен кто-то
Делать что-то?
— То-то — нет.
В том-то вся и закавыка
И особый наш уклад,
Что от мала до велика
Все у нас руководят.
— Как же так — без производства,
Возражает новичок, —
Чтобы только руководство?
— Нет, не только. И учет.
В том-то, брат, и суть вопроса,
Что темна для простаков:
Тут ни пашни, ни покоса,
Ни заводов, ни станков.
Нам бы это всё мешало —
Уголь, сталь, зерно, стада…
— Ах, вот так! Тогда, пожалуй,
Ничего. А то беда.
Это вроде как машина
Скорой помощи идет:
Сама режет, сама давит,
Сама помощь подает.
А в конце, когда его экскурсовод, его «Вергилий» в путешествии по тому свету — спрашивает:
Всё же — как решаешь, Теркин?
— Да как есть: решаю жить.
Вот как только решение «жить» будет принято и будет понятно, какие на той стороне силы смерти — тогда и начнется борьба. А вместе с борьбой женщины начнут рожать. Мне так кажется. Притом что все остальные меры правильные должны быть обязательно применены. Никогда нельзя обойтись без профессионалов. Я бесконечно уважаю и узкий профессионализм, и медицинский профессионализм в целом. Но как только исчезает картина, сборка, исчезает философия, исчезает что-то совсем-совсем крупное — всё начинает распадаться. И человек тоже. А вне этой полноты и жизни ничего не будет, и русские это знают с незапамятных времен. И с незапамятных времен шли этим путем. Их на тридцать лет совратили, предложив другое направление.
Но я верю в то, что всё равно каким-то образом это будет изменено, ведь в конце концов не Китайская Народная Республика с ее гигантскими достижениями в экономике, а вот эта раздолбанная Россия бросила сейчас вызов мировому злу. Ведь по факту — бросила! И пока мы разговариваем, много людей подтверждают этот выбор жизнью, а не словами, — значит, какие-то надежды, безусловно, есть. Это надежда на то, что будет жизнь.
Помните это: «Знамя страны моей мы пронесем через…» — через что? — «Через миры и века». Когда есть «миры и века», когда есть большой смысл человеческой жизни, тогда и рожают — во имя этого смысла. При всех частностях: кто-то «залетел», кто-то хочет «лишнего» беби, кто-то еще чего-то, а магистрально происходит именно так.
Благодарю за внимание.
Модератор Варзин С. А., д. м. н., доцент: Сергей Ервандович, после Вашего выступления хочется посидеть в тишине, как после хорошей гениальной симфонии. Ваш вопрос о падении авторитета науки и падении всего дает ответы, почему это происходит: как только утрачивается правда, исчезает в обществе честность, идет заискивание, говорение того, «чего вам угодно», тут начинаются сбои и все проблемы.
Кто-то сказал, что «мир спасет красота» — да, она ласкает глаз, но мир-то спасет правда. Наша конференция, или сейчас уже конгресс, — в общем-то, согласитесь, на наших сессиях, конференциях звучит правда. Может быть, не всегда, но мы стараемся говорить правду и называть вещи своими именами.
Сергей Кургинян: Это замечательно. Просто замечательно.
Модератор Варзин С. А., д. м. н., доцент: Мы несколько лет назад публиковали нашу резолюцию. И нам надоело говорить о том, что всё плохо. Думаем: ну сколько раз можно говорить, что это плохо, то плохо. А пути какие? И мы увидели всего три пути. Я ничего страшного антигосударственного не говорю, я говорю правду.
Первое. Должна быть радикально изменена идеология общества. Рожают или не рожают, любят или не любят — идеология какая?
Второе. Тот кадровый коллектив, который смотрит в рот своему начальнику и говорит то, что от него хочет начальник, то есть лживая когорта руководителей — она должна быть отправлена в отставку. Должна прийти новая смена кадров. Вот это самые главные моменты, о которых мы уже печатно, публично писали. И самое удивительное: наши посылы вверх остаются безответными. Им всё равно!
Сергей Кургинян: Царствуют технократизм и прагматика. И что такое теперь какой-нибудь директор завода по выпуску медицинской аппаратуры? Раньше это был директор, знавший, что его аппараты будут лечить людей. Теперь это мальчик, который приходит и смотрит IPO. Ему до фени остальное. Он капитализацией занят. Он не аппаратурой занят. Ну, а что касается всего остального, то могу сказать, что мы должны быть счастливы, что у нас хорошие отношения с Белоруссией и поэтому у нас есть шарикоподшипники.
Матвеев В.В., д. т. н., к. э. н., профессор: Уважаемый Сергей Ервандович, Вы в начале своего выступления трижды четко заявили: «Это невозможно… это невозможно… это невозможно». Вопрос к Вам как к кандидату физико-математических наук. Если невозможно, то вероятность равняется нулю. Соответственно, невозможно по каким причинам? По объективным — соотношениям Сатурна с Юпитером, либо это субъективные какие-то факторы. Если субъективные, то, соответственно, Вы полностью отрицаете любое управление социально-экономических систем. Либо это невозможно ввиду низкой квалификации, и 18-й раз проходит конференция-конгресс. Что это такое опять-таки в переводе на научный язык? Это мозговая атака. Собрались ученые, и каждый год мы определяем какие-то новые проблемы и пути их решения.
И вот даже в названии «Здоровье — основа человеческого потенциала» двоеточие и дальше: «проблемы и пути их решения». Если мы заявляем на конференции, или на конгрессе, что это невозможно, тогда, соответственно, наше собрание никчемно. Поэтому здесь вопрос состоит в том, что мы выявляем некоторые противоречия в предметной области и, соответственно, вместе находим их пути решения, в том числе и объединяясь.
Так вот, по каким факторам Вы заявляете, что «невозможно, невозможно, невозможно»?
Сергей Кургинян: Я, честно, не помню, чтобы я такое заявлял. Что именно? Что невозможно? Удобная жизнь? Я сказал, что невозможна удобная жизнь. Три раза. Я же не сказал: «Вообще всё невозможно». Или «данный конгресс невозможен» — тогда зачем я на него приехал? Наверное, я просто не очень четко выразился, извините, пожалуйста. Но я вам сказал о том, что невозможна удобная жизнь. А невозможно она потому, что когда страну все хотят уничтожить, то жить удобно она не может. Она не Дания. Вот что я сказал. И это совершенно не значит, что невозможен конгресс, существование России. Я сказал, что невозможна удобная жизнь. Вы меня не расслышали. Извините.
https://rossaprimavera.ru/article/9284b33b
Си Цзиньпину нужно только одно — пудрить американцам мозги
...мы слишком долго надеялись на какой-то другой мир, где «минует нас чаша сия». Не минует! Надо испить чашу этой реальности и сделать так, чтобы ты стал от этого крепче
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №561 / 26 ноября 2023
Миниатюра XV века к «Истории Рено де Монтобана»
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 17 ноября 2023 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, итак, визит Си Цзиньпина в Америку: прибыл в Сан-Франциско, на полях саммита АТЭС — Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества — встретился с президентом Джо Байденом. Визит Си Цзиньпина вообще в принципе в Штаты: кому сегодня это более выгодно, кому необходимо? И вообще, как складывается вот эта конфигурация «США и Китай»? Хотелось бы получить нашу отечественную интерпретацию из уст мыслителя современности Сергея Кургиняна.
Сергей Кургинян: Я начну издалека и быстро пробегусь по прошлому.
В 1949 году возникла Китайская Народная Республика — коммунистическая, руководимая Мао Цзэдуном и абсолютно братская по отношению к Советскому Союзу, рассматривавшая Советский Союз как старшего брата. Пелась такая песня:
Русский с китайцем братья навек,
Крепнет единство народов и рас.
Плечи расправил простой человек…
<…>
Сталин и Мао слушают нас.
Москва — Пекин.
Москва — Пекин…
Эта дружба продолжалась ровно до тех пор, пока Хрущёв не стал разоблачать культ личности Сталина, а Мао Цзэдун отказался делать то же самое, сказав, что «мы потеряем лицо».
С этого момента «братья навек» начали расходиться и становиться чем-то совсем другим. Это расхождение шло в рамках конфликта радикальной коммунистической идеологии Мао Цзэдуна и гораздо более умеренной идеологии Хрущёва, а потом Брежнева.
На фоне этой напряженности в коммунистическом лагере Киссинджеру, Никсону и остальной американской гоп-компании удалось серьезно продвинуться. В итоге американцы подмяли под себя Китай.
Что Китай предложил тогда миру? Он предложил миллиард чистых, умытых, добросовестных, аккуратных рабочих, готовых работать за 10% той цены, которую требуют рабочие на Западе.
Это дико всех возбудило. Оказалось, что это очень хороший способ заставить Китай работать, в сущности, на американцев — и чуть-чуть на себя. И Китай таким способом работал. Он дружил с Америкой взахлеб все 1980-е годы. Когда случился эксцесс на площади Тяньаньмэнь, китайцы беспощадно его подавили. И стали еще больше «целоваться» с американцами.
Американцам до зарезу было нужно переместить производительные силы в Китай, чтобы начать обогащаться за счет дешевой рабочей силы.
А Китай кланялся, улыбался и говорил: «Да-да, мы на всё готовы ради американского старшего брата, теперь Америка — старший брат, мы с ним будем дружить». Возник термин «Кимерика», то есть соединение Китая и Америки, и на этом пути были определенные продвижения.
Возникает вопрос: почему это всё оказалось теперь фактически подорвано и возможна ли ситуация, когда эти отношения возобновятся? «Милые бранятся — только тешатся» — или нет? Американцы и китайцы будут когда-нибудь дружить или не будут? Что с ними будет теперь?
С точки зрения всех ситуационных параметров, доминирующих в современной прагматической политике, Америка и Китай могут вернуться к нормализации отношений. Они могут вернуться, потому что американцам нужно, чтобы китайцы покупали их облигации, существует огромный долг Америки перед Китаем, и если китайцы начнут с ним как-то не так себя вести, то будет плохо всем — и Китаю, и Америке. Есть очень много параметров, в силу которых это, подчеркиваю, умеренное американо-китайское сближение возможно.
Эти мелкие параметры оказывают очень сильное влияние на современный политический процесс. Люди мелкие, параметры мелкие, одно другому созвучно, и каким-то способом это всё, наверное, могло бы утрястись, если бы не история, если бы не стратегия, если бы не простейшая азбука мировых отношений.
Ради чего американцы должны дружить с Китаем? В чем, в сущности, противоречия между американцами и Китаем? Они только сейчас обнаружили, какой нехороший идеологический строй в Китае? Но они дружили с ним взахлеб десятилетиями, и строй был совершенно такой же. Они что, разорвали отношения или уж как-то слишком бурно реагировали на Тяньаньмэнь? Да ничуть! Они продолжали фактически облизывать Китай и, получая с него гигантский профит, делиться с ним, чем Китай и пользовался.
Так что дело заключается совершенно не в этом, а в том, что Китай великолепно относится к американской глобализации. Китай ничего не хочет, кроме этой американской глобализации. Почему? Потому что он выигрывает в этой глобализации. Она ему ужасно выгодна. Чем глобалистичнее становится мир, тем он одновременно более становится не американоцентричным, а китаецентричным. В этом же дело.
Дело заключается в том, что американцы, открыв рот, в силу своей недальновидности внезапно обнаружили, что их начинает обгонять Китай, что Китай растет быстрее, чем они. У них всё падает, а Китай всё больше и больше растет.
В силу каких причин растет Китай? В силу того, что там централизованное стратегическое управление под руководством неизменяемого субъекта — Китайской компартии. В силу того, что там соответствующая экономика, построенная на этой основе. В силу огромного населения. В силу китайской трудоспособности и талантливости. В силу китайского желания вырваться из нищеты и жить благополучно. В силу того, что Коммунистическая партия Китая, которая, конечно, уже отчасти капиталистическая, а не коммунистическая, тем не менее заботится о социальном процветании китайского народа, в том числе китайских низов. В силу этих всех параметров Китай стремительно растет. Стремительно! А американцы смотрят на то, как этот самый Китай отрывается от них, становясь значимее, чем они.
Китай производит более дешевую продукцию, Китай становится мировой фабрикой, китайская продукция завоевывает мир. Продавая эту всю продукцию, Китай о себе не забывает и накапливает возможности. Накапливая возможности, он сумасшедшим образом инвестирует в собственное развитие и благосостояние, он становится державой номер один. Какие бы в нем сложные процессы ни протекали (любое общество очень сложное), там не протекают такие процессы, как в Америке. Будет ли президент Байден избран через год — вопрос сложный, а что товарищ Си Цзиньпин будет продолжать уверенно руководить Китайской Народной Республикой — это как дважды два четыре, правда? Это же тоже влияет.
Но у американцев есть одна стратегическая максима: никто не имеет права достигнуть позиции, с которой он может бросить вызов американской гегемонии. Никто — ни Европа, ни Китай, ни Индия, — никто. Опасны все, кто могут бросить вызов господству Соединенных Штатов. А Китай уже бросил — значит, он становится опасным. Дальше они могут с ним сюсюкать сколько угодно, целоваться, миловаться, как, повторяю, они целовались и миловались на протяжении десятилетий перед этим. А с какого дуба они упали, вдруг став проклинать этот Китай, называя его коммунистическим, красной угрозой, бог знает еще чем? Что случилось?
А случилось то, что они, раскрыв варежку, вдруг обнаружили, что он их обгоняет. Они, когда по факту это обнаружили, пришли в дикую панику. Они — это правящий политический класс Соединенных Штатов. Это не президент Байден и не президент Трамп — это правящий политический класс Соединенных Штатов. Это сто тысяч семей, или миллион, или пятьдесят тысяч — не имеет значения. Это ядро политического класса, то, что называют Deep State — это настоящий субъект управления американской стратегией.
Он вдруг обнаружил, что Америка теряет господство. А сколько стоит американское господство, по оценке этого ядра политического класса Соединенных Штатов? Оно стоит бесконечно много.
Во-первых, потому что власть стоит больше, чем любые деньги, — она важнее.
Во-вторых, потому, что один печатный станок Федеральной резервной системы стоит безумных денег — десятки триллионов.
Значит, это всё надо выбросить на помойку с тем, чтобы сказать: «Китай будет первым»? Но неустойчивая американская гегемония держится на мифе о том, что «Америка первая». Как только этот миф рухнет, произойдет следующий процесс: Америка отлетит с первого места, на котором она может сама печатать деньги миру и на эти деньги строить авианосцы и прочую военную технику, которая говорит миру: «Если ты эти мои деньги не примешь, то будешь гореть, как Югославия или Ливия». Если этот миф рухнет — где окажется Америка? На втором месте, на третьем, на четвертом?
При существующем раскладе социальных сил внутри Америки, при росте негритянского движения, при конфликте между либералами и консерваторами — она может оказаться отнюдь не на втором месте, а ниже. А американское население очень раскормленное. Не настолько, как это рассказывает Голливуд, но оно достаточно раскормлено и капризно.
Вот помню случай: прилетает наш самолет из Мадейры, и в аэропорту не сразу подают трап. Ну, русские сначала возмущаются, а потом говорят: «А у кого водочка есть?», «А где гитара?» — и когда через 30 минут подают трап, все сокрушаются, что наступившая благодать так быстро кончилась. Если американцам не подадут сразу трап, они будут очень грубо капризничать. Очень грубо, уверяю вас.
А я же не о трапе говорю, а о том, что им вдруг скажут, что они должны жить вдвое хуже. Они обидятся. Начнется дележка оставшихся возможностей, под угрозу встанет просто существование Соединенных Штатов. Поэтому рост китайского экономического могущества для существующих США является экзистенциальной угрозой. Они пытаются этот рост сдержать. Раз они не могут так быстро бежать, как Китай, то они пытаются его за штаны схватить и останавливать всеми способами. Но у них это плохо получается.
В этой ситуации Байден встречается с Си Цзиньпином в Сан-Франциско, который приводят для этого в порядок. Много об этом писали: Сан-Франциско был прекрасным городом, потом стал бомжатником — ну вот теперь его чуть-чуть вычистили. Я был во всех крупных городах Китая и люблю эти города, все, кроме Шанхая. Шанхай очень не люблю, потому что он напоминает Соединенные Штаты. А все остальные города неслыханно поэтичны — именно китайской волей к стилю, чистоте и так далее.
Могу сказать, что в Сан-Франциско китайцы и американцы договорились по одной замечательной позиции, очень важной для человечества и особо важной для определенных частей нашей зоосферы, имеющей судьбоносное значение для панд. Эти медведи очаровательные китайские — их они договорились вместе защищать. И если они выполнят договоренность, что возможно, — то пандам будет хорошо. А почему мы не должны радоваться за панд?
Что касается всего остального, то они не договорились ни о чем.
Пусть кто-нибудь мне скажет, о чем они договорились. Они договорились о том, что Китай сдержит производство компонентов наркотиков, убивающих население в Соединенных Штатах, или что-нибудь еще сделает? Китай сделает всё, что захочет. Триада будет производить столько, сколько ей надо и, делая умильный вид, говорить: «Да мы же всё сократили! Полно, господа. Что вы так нервничаете?»
О чем еще они договорились? О чем? Си Цзиньпин сказал: «Каждый, кто скажет, что Тайвань — отдельное государство, получит в лоб». Байден сказал: «Мы не говорим об этом, мы ничего не говорим». О чем еще они договорились?
Они произнесли много слов. Кто подорвал существовавшее, устойчивое, очень милое сердцу китайского народа и китайской элиты сотрудничество между Китаем и Соединенными Штатами («американец с китайцем — братья навек»). Кто это подорвал? Американцы! Кто заявил о том, что у нас мир снова находится в точке идеологического противостояния диктатур с демократией? Американцы!
Подорвали единство Америки и Китая американцы сами. Причем в одностороннем порядке. Трамп сказал: «Главный враг — Китай». Байден это подтвердил. Под это произведено американцами идеологическое оформление мира. А зачем оформляют мир в виде конфронтации авторитаризмов и демократии? Зачем так оформляют мир? Для холодной войны.
Теперь они сказали: «Холодной войны не будет». Что значит «не будет»? Отменяется формула «свободный мир против авторитаризма» или не отменяется? Это Си Цзиньпин говорит, что «не надо никаких таких формул», «надо дружить». Санкции и этот мир, в котором американцы взорвали любезную их сердцу глобализацию. Все выступали против глобализации — и американцы говорили: «Мы глобалисты, а все остальные — антиглобалисты!» Потом они взяли и этот свой глобалистический мир раздолбали вдребезги. Они это отменяют? Они это могут отменить?
Теперь, почему Си Цзиньпин встречается с Байденом? А зачем ему Трамп? Байден ставит врагом номер один Россию, а врагом номер два — Китай. А Трамп скажет: «Враг номер один — Китай». Зачем это нужно Си Цзиньпину?
Си Цзиньпину нужно только одно — пудрить американцам мозги так, чтобы отставание Америки от Китая стало сокрушительным. И вот когда оно станет сокрушительным — вот тогда открыть карты полностью. Проверили, как работать в режиме острой конфронтации: этим плохо, этим плохо, тут еще — бабах! — Израиль и всё прочее.
А что такое Израиль? Это начало вспухания огромного числа всяких точек — праздника непослушания, — в которых те, кто сложившийся мир строили, с американского же благословения этот сложившийся мир будут разрушать. Вот и всё.
Это кажется, что американцы держатся за сложившийся мир, а негодяи его разрушают. Американцы сами помогают его разрушить, потому что сложившийся мир отменяет американское господство! Сложившийся мир обладает объективной динамикой, отменяющей американское господство. И пофиг дым, сколько раз с кем встречаются, и пофиг дым, сколько раз будут произносить сладкие или горькие слова, и пофиг дым, кто будет — Трамп, Байден, Кеннеди или еще кто угодно. Всё это не так важно, как простая вещь: существующий мир, с благословения американцев складывавшийся, какое-то время в силу своей динамики обеспечивал американское господство, а потом перестал его обеспечивать. А американцам не нужен мир, сложившийся так, чтобы он в силу своей динамики отменял их господство. Им такой мир — не нужен.
Это главная вещь, которую, по-моему, все должны понять: американцы не будут проигрывать, они назначат правила и скажут: «Вот кто по ним выигрывает, — это замечательно, ибо важнее всего правила, можно выиграть и проиграть». Потом, увидев, что сами по этим правилам проигрывают, они эти правила отменят. Вы будете играть в шахматы, и у вас возникнет выгодная композиция против американцев — они возьмут эту доску и ударят вас по голове. Создадут другие правила, потому что — и это очень важно понять — в мире, с точки зрения стратегического управления, а не этого странного г-на Байдена и какого-нибудь Блинкена, есть хозяева игры, игроки и фигуры.
Хозяева игры — американцы, и они свою способность задавать правила и отменять их ни на что не променяют. Англосаксы не сдадутся, не признают поражение. Если, объективно, мир, который они же сами устроили, будет развиваться так, что они начнут проигрывать — они изменят правила! Вот это ужасно важно понять. И это сделает не Байден, не Блинкен, не какой-нибудь там Керри — мало ли кого можно в Америке купить за средние деньги! — от этого стратегия не меняется.
Американцы господствуют над миром за счет бесконечного мухлежа, то есть изменения правил. Янки не может быть честным, он бесчестен фундаментально! Это его генетический политический код. Это гангстерский мир, в нем не проигрывают, в нем меняют правила и всё.
Значит, весь смысл американской политики сейчас — сдвинуть Китай назад и удержать его. А ничего более ненавистного для Китая нет. Глобализация — это путь победы Китая, сегментизация рынков — это проблемы для Китая.
И когда наши говорят, что «мы были такие доверчивые…» — нельзя быть доверчивыми с профессиональными мошенниками!
Вот в каком мире мы живем. И нам надо готовиться быть в нем сильными и понимать, что не международные конференции, не смягчение и ожесточение риторик определяют качество мира, а фундаментальные стратегические интересы тех, кто за любыми сладкими словами скрывает только одно — стремление к доминированию, к победе, к раздавливанию всего во имя собственного самоутверждения!
Это мир XXI века, в который мы вошли. И мы в нем должны искать место. А мы слишком долго надеялись на какой-то другой мир, где «минует нас чаша сия». Не минует! Надо испить чашу этой реальности и сделать так, чтобы ты стал от этого крепче и даже счастливее по ту сторону исчерпанных иллюзий.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот разговор!
https://rossaprimavera.ru/article/e74e8dbe
Холуи и лизоблюды будут выть, как всё хорошо, а когда придет буря, исчезнут
Мы находимся в очень ответственном моменте. Если эта власть — со всеми ее прибабахами — не победит, то ее крушение повлечет гибель страны
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №561 / 21 ноября 2023
Николай Жуков. За Родину! За Сталина!
Передача «Предназначение» № 24 от 14 ноября 2023 года
К сожалению, очень важное для нас слово «экзистенциальный» не имеет сколько-нибудь адекватного перевода на русский язык. Можно, конечно, сказать «судьбоносный» или «проблема жизни и смерти», или как-нибудь еще. Но всё-таки на самом деле при политическом анализе происходящего — если речь идет о стратегическом анализе — лучше использовать это слово «экзистенциальный». И я чуть позже его опять буду расшифровывать, а пока что скажу, что бывает экзистенциальная война, бывает просто война, а бывает стандартная спецоперация.
О том, что события на Украине носят экзистенциальный характер, говорилось уже много раз. У нас происходит какое-то соединение понятий. С одной стороны, об этом экзистенциальном говорится, с другой стороны, это как бы не экзистенциальная война, а экзистенциальная спецоперация. Но это нечто не имеющее аналогов в политической теории, в стратегическом описании процессов. Это некий гибрид. «Что будет, если скрестить ежа с ужом?» — «Будет метр колючей проволоки». Это что-то из этой области скрещивания понятий.
Я не буду особенно на это сетовать, я вообще перестал сетовать на некоторые изъяны происходящего после того, как началось то, что началось, потому что я как раз считаю, что всё, что происходит на Украине, — это экзистенциальная война. И никуда мы от этого не денемся. То есть это война, которую нельзя проиграть так, чтобы остаться живыми. И касается это не каких-нибудь отдельных руководящих фигур, которым тоже хорошо не будет. Это касается всех, каждого, включая тех, кто сетует на безобразие того, что осуществляется.
Это экзистенциальная война. Хотите называть ее спецоперацией? Пожалуйста. Согласитесь тогда, что поскольку вы же говорите о том, что всё носит экзистенциальный характер, то это какая-то экзистенциальная спецоперация. Но если говорить по-другому, то вот это называлось в советскую эпоху «священная война». А по-исламски — «джихад».
Но даже священная война — это еще война, проиграть которую нельзя, ибо навлечешь на себя гнев Господень. А экзистенциальная война — это война, которую можно проиграть, только уничтожив государство и народ: сначала государство, а потом народ.
У каждого из этих разных мероприятий, событий, эксцессов, трагедий, — или как еще хотите это назвать, — есть свой язык, своя логика, своя инфраструктура, своя материальная база, свой принцип мобилизации ресурсов и многое другое. Если это обычная война, то обычным образом под обычную войну всё мобилизуется. Если экзистенциальная, то это сверхмобилизация. Если это операция, то это: мягкая мобилизация, обычная мобилизация, сверхмобилизация.
То, что происходит, находится в гибридном состоянии. Разговаривают на одном языке, определение дают другим образом, ресурсы подтягивают третьим образом и так далее. Мне кажется, что, — оставим даже в стороне официоз, — но как-то между собой-то надо о чем-то договариваться, потому что в зависимости от того, что именно происходит, и от того, какова картина этого происходящего, зависит наше поведение. И в конце концов, государство, этот народ — оно же не официозу принадлежит, оно принадлежит всем, за него все отвечают.
Очень многие это понимают, сводя это понимание к очень важным гуманитарным, волонтерским акциям. Низкий поклон тем, кто их осуществляет, но это, как говорится в математике, необходимо, но недостаточно. Нужно всё-таки определить, что происходит.
Господин Залужный выступил со статьей-манифестом, которая о многом говорит и которая сразу же получила недовольную реакцию на очень многих уровнях, и не только с нашей стороны, но и со стороны хозяев этого процесса, со стороны западных лидирующих структур.
Одни сказали: «Вот, наконец, он признался, что это всё будет такая позиционная война, тупиковые вещи, а если тупиковые вещи — зачем они нам нужны?» Зеленский сказал, что это подкоп под него и никакого такого тупика нет, а разговоры о тупиках означают, что г-н Залужный оказался, как пелось в одной песне, «не отцом, а сукою» — не великим воином, а провокатором. Мы со своей стороны устами достаточно высоких лиц сказали: «Какая тупиковая ситуация, какая позиционная война? Да мы проводим планомерно и разумно свою спецоперацию, все ее задачи будут выполнены», — и так далее.
Но ведь г-н Залужный зачем-то сказал об этом тупике. И он же сказал не только о тупике — он сказал о том, что, с одной стороны, если Запад не состоит из последних тварей и людей, не понимающих свои выгоды, то он будет поддерживать Украину тем больше, чем хуже будет ситуация. А во-вторых, он сказал, что позиционная война — это война нервов и война на то, где дрогнет тыл, где возникнут всякие неприятные события у противника в тылу, а события собственно на фронте — это давление на тыл, и что надо взорвать противника изнутри.
Украина очень давно в лице ее бандеровского руководства обсуждала именно то, что главная надежда на взрыв изнутри. Что надо создать такую военную ситуацию, которая бы подогрела внутреннюю ситуацию, а когда внутренняя ситуация долбанет, тогда будет уже не до войны, и русские всё проиграют, москали развалят страну на части, они завоюют эти части и будет одна великая Украина от моря до моря — еще неизвестно, в каких объемах. Они на это работают, они примерно представляют, что делать, они в этом смысле не дураки.
Поэтому Залужный сказал совсем не о том, что он всё проиграл. Он просто сказал правду, потому что ему каким-то образом надо мобилизовывать своих военных, им надо что-то по этому поводу сказать, дать те или иные надежды, указать на те или иные издержки.
Что касается нас, то мы всю эту довольно сложную украинскую и международную кухню склонны упрощать, как в принципе мы склонны упрощать и всю глобальную кухню. Вот это бы хотелось обсудить. Потому что если ставка делается на некоторую внутреннюю дестабилизацию, то кого, собственно, собираются дестабилизировать? По каким адресам работают? Как мы будем работать в ответ, если это случится? Может ли это случиться? И насколько мы к этому готовы?
Вначале мне хочется всё-таки пару слов сказать об этой самой глобальной ситуации, потому что глобальным фактором является всё, что происходит в Газе.
У нас есть любители всё сводить к простой понятной прагматике: «Почему происходит то-то и то-то?» — «А потому оно происходит, что такой-то хочет денег, и столкнулся с таким-то, который тоже хочет денег. Вот мы и имеем такую катавасию». Этот «экономоцентризм», этот «деньгоцентризм» может сыграть очень плохую службу тем, кто в него поверит.
В политической стратегии и в теории интерпретации это всё называется калибровка, потому что сценарии можно писать самые разные, события можно объяснить самым разным образом. Кто как объяснял начало Первой мировой войны? Объяснений было до фига и больше. Но для того, чтобы эти объяснения стали даже не абсолютно точными, — этого никогда не бывает, — а хоть сколько-нибудь достоверными, проводится проверка качеств людей, которые участвуют в создании этой ситуации. Это и называется калибровка. Это люди — мелкие, крупные, у них одни мотивы, другие, они руководствуются в своих действиях этим или этим, как они понимают обоснованность своих действий.
Ведь одну ошибку сделал Сталин, когда ему говорили, что Гитлер обязательно начнет войну с Советским Союзом, — он как человек достаточно внутренне прагматичный, хотя и очень масштабный, всегда спрашивал тех, кто это говорит: «А зачем? Это Гитлеру зачем? Он чего будет добиваться? Он влезет в эту кашу, памятуя о Наполеоне и всем прочем — ради чего? Что ему нужно? Ему нужно сначала с Англией разобраться, он же оставляет ее в тылу. Ему надо действовать в определенной последовательности, он человек рациональный».
А Гитлер не был рациональным человеком. У Гитлера были совершенно другие мотивы — я здесь не хочу их обсуждать, — от уничтожения евреев и большевистско-еврейской власти до разного рода метафизических мотивов. Но только его мотивом не была эта самая прагматика. И когда ему предлагались некие прагматические решения — скажем так, осенью 1941 года — что «пора остановиться» и «в зиму не надо въезжать с наступлением, потому что будем отброшены», или по Сталинграду, что надо отводить армию, или по другим вопросам — он постоянно говорил, что прагматик не может руководить такой войной, которую мы ведем. «Наша война — экзистенциальная, абсолютная, метафизическая» (конечно, в самом темном смысле).
Поэтому ошибка в калибровке, приписывание Гитлеру рациональных мотивов — а он вполне способен был действовать рационально в каком-то диапазоне — это была ошибка Сталина, потому что он в каком-то смысле свои качества перенес на Гитлера. Он не до конца проработал психологический портрет фигуры, он с трудом понимал, насколько там велик иррациональный тип мотивации. А эта иррациональная мотивация в конечном итоге и повлияла на все трагические события Великой Отечественной войны.
Когда-то была произнесена очень, скажем так, «немарксистская» фраза от лица марксизма, что «идея, овладевшая массами, становится материальной силой». В ней всё довольно сложно: идея (то есть нечто идеалистическое), овладевшая массами (то есть сознанием, а не бытием), становится материальной силой (то есть может, например, превысить интересы этих самых масс). И это действительно так.
Но я сейчас хотел сказать о другом — что мифы, иррациональные конструкции и странные мотивы, овладевшие сознанием элиты, тоже становятся материальной силой. Они способны двигать историю. И мы никогда не знаем, в какой степени факторы тех или иных паранормальных представлений о происходящем и факторы нормальных представлений будут складываться, образуя ту или иную композицию. А нам хотелось бы это понять, потому что от этого зависит точность наших прогнозов, а от них еще зависит стратегия и многое другое.
Я могу ошибаться, могу очень сильно ошибаться. Я действительно с точки зрения калибровки плохо себе представляю степень идиотизма какого-нибудь Блинкена, Салливана и того же Байдена. Я могу себе представить, что этот уровень идиотизма, мелочности очень высок. Я точно знаю, что американская империя — этот Новый Рим — находится в состоянии упадка и загнивания. Но мне почему-то кажется, что если речь идет о глубинном государстве, о настоящих хозяевах процесса — я уже об этом говорил, — то они масштабны. У них тоже очень много поставлено на карту. Предприятие под названием «Соединенные Штаты» стоит очень дорого. Власть над миром стоит дорого. А люди, которые его удерживают, в конечном итоге являются людьми, может быть, с очень странными, но достаточно крупными мотивациями. А мелкие отойдут в сторону, когда начнут включаться крупные.
Если это так, как я считаю, — а я могу ошибаться, повторяю, — и если счет идет не на дурь таких-то, таких-то и таких-то — что, дай бог, может помочь нам в чем-то относительно ненадолго разрулить ситуацию — то война, которая происходит на Украине, будет вечной. Они ее не остановят. Они мобилизуют эти 5–6 миллионов людей, потом подрастут новые, они их будут вести на бойню, они им совершенно не нужны иначе как расходный материал. «Им» — я имею в виду и Зеленского, и его забугорных командиров.
Украина всегда будет подталкивать Запад к наиболее радикальным решениям, потому что им наплевать на эти последствия, им главное — спасти свою шкуру. А им нужно, чтобы Запад как можно более сильно разогрелся по отношению к России, а для этого надо разогревать Россию. Тут очень многое работает одновременно, и вряд ли из этой категории экзистенциальной войны мы выйдем в ближайшие 10 лет. По крайней мере, как мне представляется, нужно исходить из этого.
Как только мы исходим из этого, значит, мы понимаем, что внутри этой композиции в ее украинском варианте решающее значение имеет политическая нестабильность внутри России. Всё остальное — это просто способ удержаться, не дать русскому обществу вкусить какой-то успокоительности победы, держать всё в напряжении и качать, качать, качать в эту сторону — сторону политической нестабильности внутри страны.
И тут эта дагестанская первая ласточка имеет самое серьезное значение, потому что нам надо каким-то способом понять, через каких акторов, через какие слои будет эта внутренняя нестабильность получаться. Потому что одно дело — иметь навальнят, Болотную, каких-то более или менее возбужденных леваков и совсем вялых либералов, которые ходят на площадь высказывать свое недовольство и демонстрировать наклейки на своей одежде. Или говорить о том, что мы все — это «норковая оппозиция», как говорила г-жа Собчак. Одно — это иметь дело с Собчак и ей подобными, а другое — иметь дело с возбужденным, консолидированным, достаточно разогретым сообществом, в большей или меньшей степени ориентирующимся, предположим, на ислам. С какими-то вообще жесткими слоями.
Удавалось ли в новейшей истории эти слои мобилизовать? Да, это удавалось в ходе краха Советского Союза. Я был очевидцем того, как это происходило. Так получилось, что в этот момент я уже был в гуще политического процесса. И я помню, что тогда имело решающее значение. Решающее значение тогда имело слово — сказанное слово. Один — не буду называть — очень хороший и в хозяйственном смысле талантливый советский руководитель приехал в Армению, на этот горячий кавказский узел, и сказал: «Ну как это вы, два мусульманских народа — армяне и азербайджанцы, — поссорились друг с другом? Не надо».
Это был очень качественный технократ. У него за спиной были огромные заслуги. Он был достаточно бескорыстным человеком — но он взорвал в клочки всю ситуацию в Закавказье. Почему? А потому что этот очень качественный технократ из Политбюро привык к ситуации, при которой он говорит (то бишь вещает), а массы, к которым он адресуется, внимают. И между ними существует правильная связь. Значит, он выходит на трибуну, выступает перед съездом или перед хозяйственным активом, или он приезжает на завод, где всё построено. Он говорит: «Бла-бла-бла», — массы сидят, слушают, потом аплодируют, на этом всё кончается.
Но эта процедура говорения носит сугубо незначительный характер. Она как бы дополнительная, а главное происходит в материальной сфере, где строятся объекты, где расходуются ресурсы. Там не было никакого воровства, там просто было особое отношение к этой сфере. Это дело и люди дела, — а это «бла-бла».
Рис. 1
Эта конфигурация (Рис. 1) существовала до тех пор, пока массы не перестали внимать. Он должен был перестать вещать, а он уже не мог — вот этот коллективный «он», очень качественный партийный номенклатурщик с большим хозяйственным опытом, определенными талантами, хороший организатор производства. Он должен был перестать вещать — массы уже перестали внимать — он должен был оказаться перед лицом этих разогретых масс. И в этом разогреве пошли какие-то процессы, которыми он до конца не мог управлять, типа выборов или не выборов. Вот возникли Карабах, Армения, Азербайджан, Фергана, Ош и так далее.
И внутри всего этого начали выдвигаться те, кто мог разговаривать. По этому поводу я всё время вспоминаю две вещи. Одна из них — это штурм вильнюсского телецентра в 1991 году, который обернулся трупами: неизвестно, кто эти трупы обеспечил (точнее, известно, что это был Буткявичюс и другие), — а повесили это на советских солдат. И там сидел нормальный парень из военного отдела пропаганды, и он, в общем-то, нормально говорил в привычном ему стиле, — но его никто не слушал.
А еще более ярким событием, которое я помню, — а говорю я не для того, чтобы предаваться воспоминаниям: я не о вчерашнем дне говорю, а о завтрашнем, — был, конечно, ГКЧП. Это была «гениальная» идея — запустить «Лебединое озеро». То есть вообще не говорить! «Мол, сидите и смотрите, как красиво танцуют лебеди, а мы будем работать». А перед этим на экране вполне себе не худшие люди, и не самые слабые — не так важно, дрожали руки или не дрожали, важно, что они говорить ничего не могли, это было не их, не их стезя, — они проиграли ту пресс-конференцию, потому что ничего не могли на ней сказать. И проиграв ее, они проиграли ГКЧП. А пустив «Лебединое озеро», — они проиграли окончательно.
Теперь я хочу спросить: можете ли вы себе представить, что, получив телевидение, Ленин, или Троцкий, или Свердлов — пустили бы танец маленьких лебедей, «Лебединое озеро». Да они бы говорили с утра до вечера, непрерывно! Потому что они принадлежали к тому разряду политиков, которые прекрасно понимали, что им не вещать надо. Вещать должен был царь, а все — коленопреклоненно слушать до тех пор, пока не рвали на куски. Они должны были эти массы поднимать, и от того, как они будут говорить, зависело всё. У них в руках было только слово.
Рис. 2
Итак, возникает два типа ситуаций. Одни ситуации — это когда всё находится в пределах низких температур (рис. 2). И здесь вожди говорят, а массы внимают. А потом происходит скачок. И уже с этого момента ни о каком «внимательстве» и вещании речи нет. Тебе что-то кричат — ты должен отвечать.
Я помню Карабах. В конце 80-х годов XX века, когда на камвольной фабрике надо было выступать. Там о том, что ты будешь вещать, речи не было — тебя тут же порвут в клочки. Ровно это же происходило в годы Гражданской войны. Это совершенно другой процесс: минус «внимательство и вещание». Эта формула исчезает.
Когда же она исчезает, возникает три компонента этого разговора с массами. Их нужно знать. Первый компонент — это субъект, то есть «кто говорит»: убежденность, доверие, яркость и многое другое. Второй компонент — это лингвистика, «на каком языке говорит». И третий компонент — это инфраструктура, «где говорит»: площадки и всё прочее (Рис. 3). И если произойдет насыщение «внимательства/вещательства» и этот процесс выскочит в горячую зону, то жизнь и смерть, а также стабильность, выигрыш и проигрыш — будут определяться только этим. Понимаете? Только этим!
Рис. 3
Никакого желания учить жить современных управленцев у меня нет. Они что-то делают, и делают не худшим образом. Какое-то количество военной техники производится, как-то эта военная бюрократия сводит концы с концами, и война ни шатко ни валко, но идет — по крайней мере не бегут, как на определенном этапе, а держатся. Техника врага уничтожается, чему-то учатся. Происходит какая-то селекция на людей более-менее готовых и соответствующих этой военной ситуации и на тех, кто уж совсем фишку не рубит. Всё это происходит. Как и то, что магазины полны, что соотношение доллар/рубль, хоть не ахти какое, но держится. Что цена на нефть не падает, как она падала в эпоху Рейгана и Буша, когда Горбачева ставили на колени с помощью этих цен. Что диалоги с какими-то странами ведутся. Всё это хорошо, ребята. Всё хорошо, пока оно «здесь» (в рамках квадрата, рис. 2). А как только оно отсюда уходит, всё то, что здесь работало — отработано. Оно было со знаком плюс, а становится со знаком минус. Вот нельзя уже будет всю эту схему (левая часть, рис. 1) применить. Я не могу сказать, что очень люблю Галича, но не могу не напомнить фразу:
И теперь, когда стали мы первыми,
Нас заела речей маета,
И под всеми словесными перлами
Проступает пятном немота.
Вопрос стоит о цене слова и о когерентности позиции. Нельзя, чтобы одновременно ставился памятник Дзержинскому в бывшем Первом главном управлении КГБ СССР, ныне Службе внешней разведки, — и одновременно какого-то мужика прихватить за то, что он на своей заводской территории поставил памятник Сталину. Либо — либо.
Нельзя говорить одновременно на нескольких языках, потому что, начиная с момента, когда этот перегрев происходит, возникает вопрос о лингвистике, интонации, содержании и всем прочем. Я многое готов отдать, чтобы продержалась вся эта «зона внимания/вещания». Чтобы держалась — и всё. Ну, а если она кончится? Дамы и господа, товарищи, братья и сестры, если она кончится, что будет дальше? На каком языке вы будете говорить? При какой цене слова? Откуда это будет взято? (Рис. 2)
И наконец, может быть, какая-то очень высокая бюрократическая номенклатура, военная или штатская, обладает ценнейшими качествами. Например, — это очень важно, я не шучу, — лояльностью, или управленческой решимостью, или волевым напором, может быть. Но вы тогда не показывайте это публично на заседаниях Совета безопасности и в других местах. Вы это публично не показывайте, не надо. Пусть оно будет за кадром. И тогда возникает вопрос: а, собственно, кто должен начать говорить?
В связи с пригожинским мятежом президент говорил очень убедительно, волево, просто, ясно и глядя в глаза. Путин выдержал. А всё остальное… то ли «мы поддерживаем Путина», то ли «вообще молчим», то ли неизвестно что…
Итак, мы не видим никакой адекватности возможным ситуациям конца «эры внимания/вещания» и перехода в «эру напряженной речи». Мы не видим никого, кто обладает при этом необходимыми качествами. Номенклатура хочет остаться при своих. Она этот язык усвоила намертво. Она будет его использовать вплоть до момента, пока ее не начнут рвать на части. Она в этом смысле фатальна.
Президент России показал какую-то динамику в этом вопросе. По крайней мере во время пригожинского «мероприятия» это было достаточно убедительно, чего нельзя сказать о том, что происходило в связи с Дагестаном. В принципе, он показал, что в каких-то ситуациях он так может. Но на нем свет клином не сошелся. Кто еще? Ну, назовите!
Значит, в этой политической элите все или молчат, или каким-то способом эксцессно высказываются. Те, кто, может быть, меня слышит, вы же понимаете, что этим сыт не будешь?! Вы эти лица видите?! У меня нет никакого желания их дискредитировать. Я говорю только о том, что я профессионально хорошо знаю — о слове, о значении слова в острых ситуациях. Здесь слово (отрезок линии внутри квадрата, рис. 2) — это сопровождение экономических и прочих действий и интриг. А вот здесь, на этом красном отрезке, какая лингвистика? Кто субъект и какая инфраструктура? (Рис. 2)
Вот этот высший уровень — он выводится за скобки. Весь. Когда Путин говорил о пригожинском мятеже — это был плюс. Это многое решило. Это совсем не мелочь, но этим сыт не будешь. А здесь — это минус. Это даже не ноль, это равно минус бесконечность.
Дальше начинаются официальные массмедиа. У тех, кто играл в эту игру, вполне есть и яркость, и какая-то ироничность, и артистизм, и многие другие качества. Но их же нельзя так сладострастно прятать от общества. Потому что если долго, даже здесь, существовать в вещающей/внимающей парадигме, то потом будет поздно — этот уровень тоже уйдет в минус.
Существуют какие-то соцсети. Где мы будем это делать, люди? И о чем мы будем говорить? Вы хотите сказать, что этой ситуации никогда не будет? Что народ всегда будет внимать? А что произошло в Дагестане? А враг — враг, ведущий экзистенциальную войну, понимающий тоже, что с ним будет происходить, — он-то о чем тут думает? Для него-то эта экзистенциальная ситуация существует, у него карта одна — политическая нестабильность внутри. У него нет другой карты. И мы же это проходили!
Значит, если это так, и более или менее надо готовиться к чему-то из этого разряда, то я спрашиваю: эти субъекты доверия, экспрессии и всего прочего — они должны быть такими?! Тут никакие спокойствие, ирония и все остальные замечательные фигли-мигли не проходят. Какова лингвистика? И где это будет сделано, когда телевизионный ящик запалится настолько, что дальше некуда? А за ним следом идущие соцсети — тоже будут находиться в неизвестном состоянии? Ну так и делают кризисы!
Дальше об интерпретациях. Понимаете, в чем дело: вот читаю какие-то умные тексты — помните, такая была призказка — «вумный, как вутка», — много таких умников, которые говорят: «Всё всегда про бабки. И в Газе — про бабки».
Объясняю. Калибровка людей и более или менее внимательный анализ действующих лиц на израильской сцене, в том числе и в бизнесе, свидетельствуют, что если бы евреям нужно было что-нибудь в Газе типа нефти и газа, они бы это купили. И людей бы купили. Это же конкретные люди, тридцать человек максимум. И они ни на какую такую заваруху никогда бы не пошли, они бы это купили запросто.
А в том-то и дело, что есть территория денег, а есть территория, которая называется «не на бабки, а на жизнь» — она-то и есть экзистенциальная. И купить этих шахидов нельзя. Их можно пригнуть огромной силой, американской или иной, завербовать отчасти, но им всё равно надо инкриминировать радикальные действия, иначе они вылетят из обоймы. И они могут просто хотеть умирать или брать эту власть — ХАМАС не должен выиграть сегодня, у него нет этой идеи.
Нетаньяху, или в целом Израиль, проиграть не может по одной причине: проиграл — кончено. А ХАМАС не может проиграть в принципе. Вообще не может! Он ведет другую игру, в ней проигрыша не будет.
Предположим, что мы имеем дело с какими-то совсем экстремистами, сионистами, волевыми кровопийцами — которых нет. Вы меня слышите? Их нет!
Но предположим, что все — они. Вот что они должны хотеть сделать с этой Газой? Они должны хотеть превратить ее в сплошные руины, получить чистую территорию, выдавить эти два миллиона в Египет, который не желает их брать, и в Иорданию, которая уж совсем не желает их брать? Не знаю, как они сюда попадут. Получить пустое пространство, отстроить его заново, и во всё это пространство заселить своих радикалов? Но этой ситуации нет, нет этих людей, калибровки такой нет.
Значит, они просто расковыривают язву, которая становится еще более неприятной.
Теперь, что творят американцы? Они выдвигают израильтянам требования вести войну в белых перчатках, гуманистическим образом. Кто-нибудь так войны выигрывал? Сами американцы их так вели? Американцы в Дрездене жалели мирное население? Они в Токио, Хиросиме и Нагасаки — жалели мирное население? Да они первые специалисты по уничтожению с воздуха мирного населения. Они в Югославии, в европейской стране жалели мирное население? Они где его и когда жалели? У них главная задача — бомбить с воздуха так, чтобы их самих не затронуло. И всё! А израильтянам они выдвигают гуманистическую концепцию белых перчаток? И все вслед за ними — тоже про эти белые перчатки.
Современная война — страшная вещь. Ее лучше не начинать. Но если она начата, то исходить в ней из концепции заботы о мирном населении невозможно. И это знает каждый военный! Можно не переходить грань садизма, можно не заниматься геноцидом, можно не совершать крайних военных преступлений. Но превращение городов в руины неизбежно в условиях войны — или проигрыш. Ну так не ведите ее. Им говорят: «Нет, милые, вы ведите, вы ведите войну с ХАМАС».
Это не безумие — то, чего хотят американцы? Они хотят этот Израиль сдать! Они навязывают ему формат, в котором он будет сдан. А единственный формат, в котором он мог бы в этой «хренотени» что-то выиграть, выиграть хотя бы тактически, невозможен из-за свойств нынешних израильтян. Они ведут себя специфически отвратительно. Потребительское, сладострастное любование своими возможностями, все эти омерзительные фразы про «животных» и кто чью «мочу будет пить» — это всё мерзость, но это мерзость слабых. Это не мерзость Бен-Гуриона и Моше Даяна, это мерзость постмодерна. Они будут в этом неизбежно проигрывать.
Израильтяне сами производят радикальную исламистскую молодежь, и ее будет становиться всё больше и больше. Кроме того, стратегически-то что в имеющемся раскладе сил можно выиграть? Стратегически? Им говорили: наводите мосты с Ираном. У вас с шахом была когда-то дружба? Наводите мосты с нынешней властью. Видите, они не хотят воевать? Видите, идиоты, как ведет себя «Хезболла»? Она не хочет воевать. Это не ее война. Шииты не хотят таскать суннитам каштаны из огня. Они им кланяются, говорят: «Какие вы молодцы, как мы вас поддерживаем», но они свои войска не мобилизуют. Ну так вы наводите мосты там, где можно. Опирайтесь на суфиев, как я уже говорил, на национальный ислам, на все эти светские структуры.
И помните, что этот халифатизм вас хочет уничтожить — раз. Он растет — два. Он радикализуется — три. Он управляется американцами.
Но мы-то этого тоже не хотим понять! Мы-то как себя сейчас ведем? В тактическом плане так, как приходится себя вести стране, которая 30 лет не вела привычный для нее мобилизационно-военный тип жизни. Мы говорим так: «Американцы против нас — тогда поддерживаем халифатистов». Тактически, наверное, нет другого хода. Но это же стратегически кончится совсем плохо.
И в первый раз, когда на улицу выйдут толпы, подстегиваемые халифатистами и американцами, в первый раз, когда американцы сойдут с ума настолько, чтобы активизировать всерьез свою исламскую агентуру на территории Российской Федерации, будет последним часом этой системы. Просто я надеюсь всячески на то, что американцы не настолько сумасшедшие, чтобы натурально передавать русское ядерное оружие условному бен Ладену или русскую территорию китайцам, что у них есть еще сдержки.
А если нет? Если это полубезумные козлы, тогда что? Есть агентура, есть кого мобилизовывать. Это же не Ксения Собчак! Бен Ладен — не Ксения Собчак, да? Или мы считаем, что это одно и то же? Как только это произойдет в имеющемся сегодня формате и будет разворачиваться на тех уровнях, которые присутствуют, то любая сильная радикализация — которой, повторяю, я надеюсь, не будет — приведет к тому, что самоустранятся политикум и силовики. И та экзистенциальная война, которую мы можем выиграть, тогда вполне может быть и проиграна.
Я же не говорю, что она будет проиграна. Я даже не говорю, что этот риск превышает… ну не знаю, 30%. Но если события очень угрожающие… Вот я рассчитывал формулы Байеса, когда математикой занимался, для ракетно-ядерных ударов. Если события маловероятные, но очень угрожающие, то функция риска строится из произведения вероятности на риск. И если это риск ядерной войны, и он 1000, а вероятность 0,01, то это не 0,01 в итоге, а 0,01 умножить на 1000, то есть 10. И кроме того, если мы аналитики, то мы существуем не для обсуждения благолепных сценариев, а для обсуждения других сценариев, правда? И я говорю здесь не о том, как производить снаряды или танки, я говорю о слове, которое в этих ситуациях совсем не мелочь.
Теперь я зачитаю какие-то цитаты.
«МОСКВА, 6 ноября. /ТАСС/. Председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко считает, что в России необходимо принять закон о всеобщем счастье и верит, что однажды в стране появится „министерство счастья“. Об этом она заявила, выступая на марафоне „Знание. Первые“ с лекцией о событиях в современной России, изменивших ход времени».
«Немедленно [необходимо принять] закон о всеобщем счастье. Я мечтаю и даже предлагала: давайте мы создадим в России министерство счастья. То ведомство, через которое будут проходить все решения, все законы на предмет, а делает ли этот новый закон или новое постановление правительства людей более счастливыми», — сказала спикер Совфеда, отвечая на вопрос, какой, по ее мнению, закон необходимо принять в России прямо сейчас.
Матвиенко добавила, что пока у нее в этом вопросе «группа поддержки маленькая». «Присоединяйтесь, пожалуйста. Я думаю, что придет время, когда мы в России создадим министерство счастья. У вас есть шанс стать министром», — сказала председатель верхней палаты парламента, обращаясь к участнице встречи, задавшей вопрос».
Или вот Дмитрий Анатольевич Медведев с очень здоровым сарказмом описывает перспективу развития НАТО. Очень смачно, хорошо ее описывает — что в НАТО придется принять Афганистан, а также сразу и Израиль, и Палестину, и тогда у них будет полное счастье.
Я подозреваю, откуда взят этот образ — он взят из анекдота про то, как мальчик бегает по двору и кричит: «У нас дома полное счастье! Полное счастье!» Его спрашивают: «Что такое?» Он отвечает, что папа триппер из командировки привез, и мама сказала, что «только этого нам для полного счастья не хватало».
А еще есть известная русская присказка, что не в деньгах счастье. Что богатство и счастье — вещи разные, у разных народов говорится.
Теперь возникает вопрос. У нас продолжает существовать одна метафизическая система, одна! Эта метафизическая система называется «золотой телец». Деньгопоклонничество возникает всюду, на каждом сантиметре. Но для того, чтобы с этой точки зрения измерить счастье, достаточно налоговых органов. Они определят доходы и определят индекс счастья обладателя этих доходов. Если же у обладателя есть еще и теневой доход, то надо еще чуть-чуть подключить полицию и скорректировать индекс. И на этом всё закончится. Но я знаю, что в огромном количестве случаев эти самые богатства принесли несчастье — что такое счастье, трудно определить, — но они принесли чудовищные несчастья. Чудовищные! Воспринимаемые теми, кому это (богатство) было подарено, именно как несчастья. Это касалось распада очень прочных семей, самоубийства детей и многого-многого другого.
Так как мы будем сочетать счастье и богатство? Что мы введем в категорию счастья? Есть ли более зыбкая категория на свете? И, наконец, если эта сфера не количество а, качество, то причем тут деятельность министерства в принципе?
Министерства должны заниматься количествами, механикой жизни. А кроме механики жизни есть органика. И министерство не может лезть в органику. Тем более что внутри всей этой категории есть столько вариаций, модификаций, сложных вещей. Что-то для кого-то является счастьем, для кого-то не является. Не в богатстве счастье, а в чем?
И, наконец, я прочту кусок из одного классического произведения.
«К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию. <…> Как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных (хорошее определение? — давалось больше века назад, гораздо больше века. — С. К.), невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье… Между тем… из пятидесяти тысяч, живущих в городе, ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников (хорошая фраза? — С. К.); но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует только одна немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания. И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо…»
Это те, к кому адресую, учили на уроках литературы.
«Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, — и всё обстоит благополучно».
«Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!»
Это из рассказа Чехова «Крыжовник». А теперь я спрашиваю, почему наш истеблишмент так не любит классическую литературу? Да потому что она вся такая! Потому что Гумилев говорил, что войдет он
…не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: «Вставай!».
Потому что всё коренное, все эти «духовные скрепы», всё необывательское, антиобывательское — строится в совершенном перпендикуляре и к царству золотого тельца, и к этой вот модели мелкой жизни мелкого человека. А русский человек не хочет быть мелким и мелкую жизнь вести не может. Но если бы он и мог ее вести и купился на нее, — а часть купилась, — то в ней нет счастья. В ней может быть что угодно, только не счастье.
И наконец, уж если я начал что-то цитировать, я напомню (уже цитировал его как-то) анекдот про то, как чечен поймал золотую рыбку и та говорит: «Отпусти меня, а я три твои желания выполню». Он говорит: «Какие три желания? У меня нет желаний». Она: «Ну как, я тебе на примере покажу. Вчера меня поймал еврей, и я сказала, что выполню три желания. Он попросил миллиард денег в банке, дворец и яхту». Чечен говорит: «А вот теперь у меня проснулись желания: фамилия этого еврея, адрес и телефон!»
Эндрю Уайет. Волки
Это совсем не глупый анекдот, и дело тут вовсе не в чеченах. А в том, что всё деньгоцентрическое, находящееся на территории денег и мелочности внутренней, оно работает до определенной черты, и попытка объяснить поведение джихадистов в Газе, или мировой процесс, или поведение крупных сил, которые чего-то хотят, на языке «денежек» бессмысленно. Оно происходит либо на языке служения, — как я говорил по поводу высказывания очень уважаемого мною Шебаршина, что спецслужбист отличается от бандита тем, что у него есть служение, а не тем, что у него профессионализм. Профессионализм-то один и тот же: убивать, вскрывать банки, сейфы и всё прочее.
Итак, либо на языке служения — и тогда это брахманы, либо на языке власти — и тогда это кшатрии. «Фамилия этого еврея, адрес и телефон» — это не потому, что у персонажа антисемитизм, а потому что он хочет совершить набег, то есть продемонстрировать власть. На власть слюна выделяется, а на бабки сами по себе — нет.
«Всё мое», — сказало злато;
«Всё мое», — сказал булат.
«Всё куплю», — сказало злато;
«Всё возьму», — сказал булат
Даже если это булат, он берет. Власть стоит больше, чем деньги. Поэтому ситуация в Газе — это вопрос о власти. Другое дело, что Израиль сошел с ума, стратегии нет, и он пытается мелкими ситуационными действиями, осуществляемыми под американским чутким руководством, тупыми и однозначными, компенсировать отсутствие стратегии. Стратегия могла бы возникнуть при понимании, что если халифат состоится под патронажем американцев, то они, израильтяне, — не нужны. Значит, задача их — чтобы его не было, а эта задача не решается войной со всем исламом. Это более тонкая задача.
Глядели-глядели на противоположный берег реки Иордан и в сектор Газа, и… всё проглядели. Почему? Потому что слепы. Потому что стратегически слепы. Потому что боятся назвать ситуацию. А она находится на другой территории (экзистенциальная территория, рис. 4).
Рис. 4
Теперь у меня возникает вопрос: не в богатстве счастье, а в чем? В чем?! Это как будет определяться? Министерством с помощью количественных показателей? Ну так счастье исчезнет гарантировано.
Вы определяете некоторые удовольствия маленького человека, помещенного в мир маленьких людей. И это называете счастьем, а это не счастье. Более того, какое-то число русских людей, возможно, и удастся загнать в эту ловушку. С пьянкой, тоской, битьем посуды, мордобоем, мелким прозябанием, срывающимся в тот же мордобой, в бандитизм, в безумие, в алкоголизм. А какое-то число людей будет по другую сторону. И в том-то и дело, что идеалы русского человека — это любовь, это крупная личность в мире крупных людей.
Как только Хрущев и Брежнев свернули в сторону «маленького счастья», Советский Союз разрушился. Как только снова будет задействован брежневизм с формулой удовлетворения обывателя, не будет победы, а не будет победы — будет экзистенциальный проигрыш.
Теперь несколько слов о русском человеке. Я никогда не скажу ни слова против православия. Никогда. Во-первых, это действительно культурообразующая религия. Мы все живем в православной культуре, даже светские люди. И во-вторых, потому что православие говорит о духе, о благе, о заповедях, транслирует нематериальное. И я с глубочайшим уважением отношусь ко всем деятелям православной церкви, включая патриарха Кирилла. Это человек очень умный. Но я же говорю сейчас о цене слов.
«Коммерсант, 7 ноября 2023 года. Патриарх Кирилл в ходе проповеди заявил, что принадлежность к русскому народу должна сопровождаться глубокой православной верой. Проповедь состоялась после литургии в храме иконы Божией Матери „Всех скорбящих радость“ на Большой Ордынке в Москве: „А те, кто говорит, что мы русские, а в храм не ходят, задайте себе вопрос: „А вы являетесь наследниками ваших отцов, дедов, бабушек, ваших прадедов и пращуров, которые с верой своей связывали жизнь?“ И если вы не являетесь их наследниками, в каком смысле вы можете говорить о себе, как о русских людях?» — сказал патриарх (цитата по РИА Новости).
Патриарх Кирилл отметил, что современная Россия представляет собой «оплот православия в мире» (я в этом не сомневаюсь. — С. К.). По его словам, сейчас пришло то время, которое «нельзя проспать» (я в этом дважды не сомневаюсь. — С. К.): «А поможет нам Господь не упустить этого судьбоносного времени, которое даруется всем нам, еще раз подчеркну, для обновления нашей веры, для укрепления нашего национального и религиозного самосознания».
Вот никакого у меня не было бы вопроса, если бы этот тезис мог быть реализован на практике. Но он не может быть реализован на практике в том обществе, которое мы имеем. Он не может быть адресован всему обществу. А говорить сейчас надо о том, что можно адресовать всему обществу — патриарх достаточно умен, чтобы это понимать. Потому что по любым социологическим вопросам люди, даже как-то идентифицирующие себя с православием, не составляют большинство населения страны. А люди, которые действительно являются православными, то есть ходят в церковь, живут религиозной жизнью, участвуют в таинствах, — составляют меньшинство от меньшинства. Но нам сейчас нужно большинство — такое, как есть!
Теперь, когда вы говорите, что «а те, кто говорят „мы русские“, в храм не ходят», — так ведь есть разные религии. Возможно, что «Коммерсант» несколько вынул это из контекста и Кирилл адресует свои слова только пастве. Но тогда непонятно: если они пришли в храм его слушать, так они и слушают. Всё это было хорошо в XII, XIII, XIV веках. И жили замечательно. И религиозность определяла идентичность. И создавала легитимацию власти.
Французский король должен был быть помазан в Реймсском соборе папой римским, поскольку француз — это католик. Но потом появились гугеноты! И началась межрелигиозная резня. А одновременно с этим стремительно нарастало светское население. А Францию надо было спасать. И был найден рецепт этого спасения. Он назывался «национальное государство как часть модерна и нация». Какая общность? Нация! Отказались уравнивать нацию и национальное религиозное самосознание. Они оказались двумя пересекающимися кругами: вот это нация, а это религиозное сознание (Рис. 5). Или, точнее, вот так: нация стала больше (Рис. 6). И было сказано в итоге этими самыми смутьянами, революционерами-якобинцами — когда всё угомонилось где-нибудь к середине XIX века, — что церковь уважаема, отделена от государства, почитаема государством, а национальная идентичность строится на следующих параметрах: это язык, культура, территория, история и то, что во Франции называется «почитанием священных камней» (попробуйте рыпнуться на Жанну д’Арк!). Это есть совокупность определения нации.
Рис. 5
Рис. 6
С этническим показателем «шустрили» как раз революционеры. Аббат Сийес, который противопоставлял галлов франкам: франки плохие, это германцы, а галлы хорошие. Но это продолжалось пару лет. Необходим широкий общий консенсус. А этот идеал — соединение религии и нации — он, конечно же, очень убедителен и, возможно, нужен, но он абсолютно не имеет отношения к современному обществу. И нет никаких возможностей это общество построить таким способом.
Я еще и еще раз подчеркну, что я говорю об этом как светский человек, с глубочайшим уважением относящийся к православию, и не как лицо с определенными ценностями, а как специалист по безопасности и как, возможно, почти единственный из наблюдавших с близкого политического расстояния все процессы перестройки и постперестройки.
Мы находимся в очень ответственном моменте. Если эта власть — со всеми ее прибабахами — не победит, то ее крушение повлечет гибель страны. Но именно потому, что это так, сохраняя непоколебимое желание не заниматься в такой ответственный момент какими бы то ни было проблематизациями отношений с действующим политическим субъектом, я обязан сказать о том, что погубит сначала этот субъект, а потом Россию. И не для того, чтобы сыпать соль на раны, или рассказывать, как всё плохо, а для того, чтобы стало хорошо. Как говорилось в одной из пьес Бертольда Брехта:
Плохой конец — заранее отброшен,
Он должен,
должен,
должен быть хорошим!
А без учета возможности плохого конца он хорошим никогда не будет. Холуи и лизоблюды сначала будут выть, как всё хорошо, а потом отпрыгнут в сторону и исчезнут.
Предстоящее вполне описано строками из замечательной песни:
Будет буря! Мы поспорим,
И поборемся мы с ней.
Мы помним Болотную площадь и кто как себя вел. И это всё тоже не в прошлом, а в будущем.
https://rossaprimavera.ru/article/64c799fd
Ситуация подошла к точке, где будет разворачиваться Армагеддон?
Нельзя разобрать, кто более жесток в этой ситуации. Когда жесток исламист — это одно, а когда жестоким становится потребитель — это еще хуже
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №559 / 17 ноября 2023
Первый президент Чеченской Республики Ахмат Кадыров
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 3 ноября 2023 года
Анна Шафран: Сергей Ервандович, хотелось сегодня с Вами обсудить события, которые развернулись в Дагестане. Неожиданные события для многих, но для тех, кто пристально следит за событиями в целом в мире и на Ближнем Востоке в частности, — очень многое было предсказуемым.
К сожалению, мы с Вами сейчас становимся свидетелями того, как самые нежелательные сценарии начинают разворачиваться. Но дело ведь не только в том, что проигрываются отдельно взятые эпизоды в отдельно взятых регионах и странах. Есть гораздо более широкая картина, и если мы перешагнули через какие-то неприятности сегодня, можем ли мы быть уверенными, что сможем перешагнуть через подобные неприятности завтра, послезавтра? Об этом хотелось бы с Вами поговорить.
Сергей Кургинян: Тут самый глобальный вопрос, самый больной и масштабный — это вопрос об исламе как таковом.
Ислам — великая мировая религия. Более того, исторически рассматривая вопрос, мы видим, что к XI–XII веку ислам был более просвещенным и более интеллектуальным, чем христианство. Крестоносцы очень многое заимствовали у мусульман во время крестовых походов. В испанских частях Арабского халифата господствовало просвещение, читали Аристотеля, философские исследования и так далее. Потом что-то произошло — и это одна из наибольших загадок мировой истории. Что случилось в XIV–XV веке, почему ислам начал отставать, как образовалась эта исламская, в сущности, периферия?
Но как бы там ни было, это — мощнейшая религия с огромным гуманистическим потенциалом, очень страстная на фоне некоего похолодания крупных религиозных групп в Европе, вообще в западной цивилизации и даже на Востоке. Ислам — это нечто наиболее горячее в сегодняшнем мире. И у нас много сограждан, которые его исповедуют, которых мы должны заведомо уважать, очень чутко реагировать на их позиции и так далее. Это всё, безусловно, так.
И я не для того говорю, что это так, чтобы потом сказать некое «но». Я просто хочу сказать, что всякое явление — чем оно сильнее, чем оно более страстное, чем более притягательное внутренне — всегда содержит в себе что-то, что может стать проблемой. Это что-то, являющееся проблемой, именуется «исламизм».
Так вот, нельзя путать ислам с исламизмом. Исламизм — это довольно новое и довольно странное явление для человека, который считает, что в мире всё происходит само собой, — знаете, как пелось: «И всё получается само собой». Вот про исламизм никак нельзя сказать, что он «получился сам собой». Это конструкт, выращенный, в отличие от ислама, в неких, скажем так, социокультурных «колбах» определенными людьми в определенное время. И это всё известно очень хорошо специалистам по исламу вообще и по исламизму в частности.
Но нашим рядовым гражданам — и я боюсь, что части наших политиков — это не вполне известно. Или это рассматривается, с одной стороны, как нечто очевидное, а с другой — как нечто избыточно экзотическое.
Очевидное — что и так мы знаем, что все беды «от „англичанки“ или „от „американцев“.
А экзотическое: «Ну что вы там начинаете обсуждать какие-то связи, а черт их знает, есть они или нет? Мир прост. Кто против американцев, тот с нами, кто за американцев, тот против нас. Точка».
Такая картина может принести нам стратегические издержки примерно через 3–4 года.
Дагестанский сюжет мы «проехали», он в конечном итоге будет погашен. Но те, кто играет в долгую многоходовку, — они же понимают, что всё не так просто, что достаточно начать закручивать определенную спираль, и она затем начнет жить своей жизнью, уйдет чуть-чуть под воду, будет обсуждаться в каких-нибудь подпольных мечетях. А потом опять всплывет на поверхность, если мы не будем предельно — прошу прощения за это нехорошее слово — бдительны. Глубоки, бдительны и умны.
В этом смысле то, что произошло в Дагестане, очень масштабно, очень опасно и в стратегическом плане обнажило очень и очень многое. Ключевых моментов внутри этой картины несколько, и я верю твердо, что граждане России вполне способны в существенной своей части в чем-то разобраться, если говорить более или менее ясно и вместе с тем не на языке «два притопа, три прихлопа».
Что произошло, граждане России, в Чечне? Почему в итоге удалось каким-то способом добиться не только относительной стабилизации в этом регионе, но и того, что чеченские батальоны героически воюют вместе с нашими героями на Украине? Как это всё получилось-то? Что там, в принципе, происходит на этом Северном Кавказе? Что там на самом деле имеет место? Почему Ахмат Кадыров поступил так, а не иначе?
Ахмат Кадыров поступил так, как он поступил, потому что он был героическим, абсолютно самостоятельным, очень уважаемым в Чечне представителем суфийского братства (тариката) кадирия.
Их там два основных, накшбандия и кадирия.
Так вот, когда Ахмат Кадыров как суфий и как сын своего народа увидел, что на территорию Чечни начинают заходить ваххабиты, — был такой Хаттаб, если помните, и всё с ним связанное, — он понял, что его небольшому государству и его религиозной общине угрожает смертельная опасность изнутри. Понимаете — изнутри. И что эта опасность вкрадывается под видом, наоборот, помощи.
Потому что ваххабиты — часть этого исламизма (не путать с исламом, великой мировой религией). Ваххабиты ненавидят суфиев, считают их отщепенцами, избыточными эзотериками. Они разрушают их мавзолеи, они сметают их святыни, считают, что они хуже, чем западные иноверцы проклятые. Это внутренний конфликт. И тогда Кадыров понял, что для того, чтобы спасти очень важное для Чечни суфийское братство, маркирующее разновидность ислама в Чечне, скажем так, на уровне выше среднего (сейчас скажу об этом), — для того чтобы это сделать, надо соединиться с русскими против ваххабитов. Потому что в противном случае, может, ваххабиты и отобьют русских, а может — нет, но не будет ни кадирии, ни чеченского народа в его исторически сложившемся, не вполне комплементарном по отношению к России, но очень своеобразном качестве, в том качестве, в котором он есть.
Чечня не самое суфийское место на Северном Кавказе. Суфизм нарастает с запада на восток, и его пик в пределах Северного Кавказа, конечно, — Дагестан. Конечно, Дагестан. Значит, мы всё время имеем дело с очень сложно построенной системой, внутри которой этот суфизм, дальше он уходит в Среднюю Азию и потом в Пакистан.
Мы имеем дело с этой очень сложно построенной системой, в которой, во-первых, есть такое слагаемое. Во-вторых, великие деятели народов, часть которых придерживается ислама, — часть из этих великих деятелей очень стремилась к вестернизации своих национальных государств так же, как к этому стремился, например, Петр Великий.
Одним из таких деятелей, стремившихся защитить свой народ путем модернизации и соединения ислама со светской государственностью примерно в той модели, как это происходит в Европе или у нас: отделение церкви от государства, — был Кемаль Ататюрк. Кемаль Ататюрк спас Турцию от полного уничтожения в момент, когда Турция опять оказалась союзником проигравшей силы (Германии) и когда на нее начали наступать греки, британцы и другие. Кемаль как военачальник отразил наступление Антанты, спас анатолийскую Турцию и заявил, что она будет турецким национальным государством, в котором любой исламизм в его радикальном виде будет врагом и которое будет двигаться, сохраняя исламскую специфику, но в векторе просвещения, становясь в этом смысле членом семьи «разумно» европейских, консервативно-европейских народов.
В этом великая заслуга Ататюрка, потому что в рамках этого же всего он сказал: территория не расширяется, об османизме — забыть, империи не будет, будем модернизироваться, удержим то, что есть, дадим другое благосостояние, станем светским государством, уважающим ислам, и соединимся с тем исламом, который готов и рад строить подобного рода отношения. Этот ислам называется национальным в том смысле, что он готов сосуществовать со светским населением своей нации и совместно развивать национальное, модернизационное, то есть развивающееся, государство.
Мы имели очень долго отношения с такой Турцией, и Ленин, поддерживая ее, понимал, что делает. Впоследствии Турция стала частью НАТО. У нас были очень крупные выяснения отношений по поводу того, где будут стоять американские ракеты. Этот размен с США ракет на Кубе на ракеты в Турции — это отдельная страница нашей истории. Но всегда нам было понятно одно: не будет исламизма в Турции, потому что Кемаль и его соратники, прежде всего военные, будут сами уничтожать этот исламизм, строить уважительное отношение к национальному исламу и проводить курс на государство, находящееся в своих границах и двигающееся путем промышленного, экономического, культурного и главное — светского развития с исламской спецификой. Вот это государство нас устраивало вне зависимости даже от того, входило оно в НАТО или нет.
Сейчас (честь и хвала нашей дипломатии, что она удерживает отношения с Турцией в пределах каких-то разумных констант — сомнительных, но все-таки разумных) нет конфронтации. Этому, кстати, помогает и нахождение Турции в НАТО — поэтому данный конфликт и невозможен. Но когда мы слышим «неоосманизм» или «туранизм», то мы понимаем, что это либо вообще языческие вещи, адресующие к империи чуть ли не Чингисхана, либо это про последний Османский халифат, то есть мы имеем дело с некоей модификацией исламизма. Это, конечно, для нас опаснее. При всём том мы должны быть предельно сдержанными и в существующей ситуации строить настолько мягкие отношения с Турцией, насколько это возможно. Но это вызывает тревогу.
В принципе же вызывает тревогу любой исламизм, который конструировался реально в Египте, в зоне Суэцкого канала, неким лордом Кромером, входившим в знаменитое семейство Бэринг. Это была действительно сложная, взращенная структура. Лорд Кромер был «Мичуриным» исламизма, понимаете? Это был человек, который создавал конструкции. Они оказались очень успешными.
Теперь эта конструкция в Египте удерживается египетскими военными. Но как только египетские военные слабеют, там начинается ад исламизма с очень жестокими делами, понимаете?
Турция может быть или (не важно, как она к нам относится: в НАТО она, не в НАТО) национальным государством, тяготеющим к вхождению в Европу, то есть кемалистским государством. Тогда в ней не может быть исламизма. Тогда сами турки, самые разные — национально-исламские, которые поддерживают кемализм, военные, которые молились раньше на Кемаля, и другие, — они сами остановят турецкий исламизм. Либо они перестают его останавливать, и начинается совершенно другая история.
Они перестали его останавливать. Вы видите, что Эрдоган заявил: «Мы наследники Османской империи, наш курс — неоосманизм». Рядом находятся уже «Серые волки», говорящие вообще о Туране, то есть фактически о неких вариантах империи Чингисхана. Разговоры-то эти про нас, про нашу территорию, понимаете? Нашу! Они совсем для нас небезопасны, подчеркиваю, при всём том, что честь и хвала нашей дипломатии и всем нашим политическим силам, которые удерживают сейчас какие-то отношения с Турцией. Но эти разговоры имеют стратегический характер, в отличие от ситуационных отношений. И развиваться это тогда будет в направлении неоосманизма, то есть исламизма и халифатизма, а это нам очень и очень «не ахти».
Теперь то же самое по модели в Египте. Турки были частью НАТО, но Египет был другом НАТО при Мубараке. И Египет — это были военные, национальное государство, в котором ислам — это уважаемая часть, религия, отделенная как бы от государства. Конечно, не так отделенная, как во Франции или где-нибудь еще, но отделенная. И это ислам с египетской спецификой плюс светское государство. Кто опять главный? Военные. На кого они молятся? На американцев. Был такой Гамаль Насер, он молился на СССР, но это было давно. То же самое в Тунисе, то же самое в Сирии. Везде было это, понимаете?
Эти режимы всё время были умеренно антикоммунистические, одновременно сдержанно исламские, с национальной исламской спецификой, и очень серьезная часть была центристско-светская. И всё это было совсем не против американцев. Давайте я вам назову все эти режимы: Пакистан, дальше Индонезия, дальше Иран при шахе, дальше кемалистская Турция, дальше Сирия старшего Асада, дальше Египет Мубарака, Тунис Бен Али. И понеслось, поехало. Это было всюду, и это было американское хозяйство, слышите меня? Американское, а не наше. Они это называли «наши сукины дети».
Потом американцы сами стали поворачивать. Они не скрывают, что они создавали оранжевые революции. Ну так пусть скажут, против кого они их создавали? Против своих? Чьими руками? Руками исламистов, которых они контролировали и которые орали, что они их, американцев, ненавидят. При этом они были их же буквальными агентами. Бен Ладен не был агентом американцев? ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ) организовали не американцы в своих тюрьмах после разгрома Хусейна?
Я очень хочу, чтобы поняли, что на самом деле происходит. Очевидным образом, очевидным, понимаете? То, что Мубарака сбрасывали, — очевидно. То, что Бен Али был мягчайший проамериканский человек, а его сбрасывали, — очевидно. Все эти оранжевые революции делали американцы. Всюду, всюду, понимаете? Потому что они начали строить новый мир. Не тот, который они хотели строить при Рузвельте, не тот, который строился на основе идеалов Великой французской буржуазной революции, не классический буржуазно-модернизационный мир. Они начали строить своими руками другой мир.
И Кондолиза Райс, которая была госсекретарем при Буше-младшем, сказала: «Мы поворачиваемся на 180 градусов (на 180 градусов!). Все, кто раньше были нашими союзниками, будут нашими врагами, а все, кто были врагами, станут союзниками». Называется всё «демократизация», они сами ухмыляются при этом. Ухмыляются! Спрашивают подобного рода люди с коварством: «А почему шариат несовместим с западной демократией?» — «А демократия кого на Западе?» — «Народа». — «А демократия кого в шариате?» — «Аллаха». — «И как это совмещать?» — «Ну не знаю… Ха-ха-ха».
Это всюду происходит! Происходит интенсивно. Тогда возникает вопрос: зачем на этом фоне американцам Израиль? Если они хотят строить халифат и науськивать этот халифат на Индию, слишком быстро развивающуюся, на Китай и на нас (а на нас — прежде всего), зачем им нужен Израиль? И как он будет в условиях нарастания потребительских тенденций, гей-парадов в Иерусалиме и постоянной обжираловки, которой не было в Израиле еще 20 лет назад, — как он будет выстаивать в халифатистском море, которое скрытно будут выстраивать Соединенные Штаты Америки?
Я задаю этот вопрос уже 20 лет! Я выступал на пленарных конференциях в Герцлии в самом Израиле и по всему миру: в Индии, в Китае — везде. И я каждый раз задаю этот вопрос в лоб американцам: «Вы что именно творите?!» В ответ — холодная ухмылка. Но эти-то — Израиль и прочие — что-нибудь могли бы понять?! В смысле — что именно происходит.
А мы, со своей стороны, не хотим этого понять, потому что у нас прагматическая ситуационная политика, и я ее не осуждаю. Я говорю не о том, что она является недопустимой: она необходима, но недостаточна. А в рамках этой нашей политики: «мы теперь поссорились с американцами, с Западом, — исламизм как бы против Запада, ну значит, будем с ним заодно»… Но это плохо кончится, понимаете? Это плохо кончится!
Я назвал пример Ахмата Кадырова. Вот Ахмат Кадыров понял это вовремя, он великий деятель чеченского народа. Но он — это пример того, что должно происходить везде. Везде должны находиться авторитетные для населения, очень почитаемые крупные религиозные лидеры, которые поведут народ в сторону национального — дагестанского, карачаево-черкесского, ингушского и так далее ислама. И везде должна быть связь между нами и теми суфийскими братствами, которые в наибольшей степени готовы строить с нами отношения. А я убежден, что это кадирия. Тогда Северный Кавказ будет удержан.
Теперь возникает самый страшный и самый стратегический вопрос. Американцы сошли с ума настолько, что они готовы всерьез активизировать свою исламистскую агентуру на территории России с тем, чтобы взорвать Россию? Они настолько сумасшедшие? Или еще не настолько? Они готовы этой активизацией, если она будет успешна, — передать русское ядерное оружие в руки какого-нибудь бен Ладена? Они уже так сошли с ума? Или не так?
Спрашиваю всех американцев, которые меня слушают: они эту красную черту перешли? Они же боялись — боялись китайского расширения в случае, если Россия загремит под фанфары, боялись этого исламизма все-таки. Они его дозированно использовали на Кавказе.
Понятно, что они хотят развалить Россию. Это мы всегда знали. Они готовы это дестабилизировать? Мы имеем первые признаки столкновения с американской исламистской агентурой, которая сначала запустила процесс в Газе, потом запустила ответную израильскую реакцию, потом запускает здесь погромный антисемитизм, потом будет следить за тем, как на это будут реагировать (будут реагировать слабо — плохо, сильно — тоже плохо, в любом случае русские виноваты), и потом начнет поднимать большую исламистскую волну? Они на это готовы или нет?
Я до сих пор считаю, что хотя они сошли с ума, но не настолько. Но возможно, что они сошли с ума настолько. Тогда мы имеем дело с первой волной опаснейшего процесса, потому что, конечно, мы прежде всего видим — абсолютно ясно, прямо как на ладони, — что украинцы с их пономарёвским (Пономарёв Илья Владимирович включен в список террористов и экстремистов на территории РФ, настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Пономарёв Илья Владимирович либо касается деятельности иностранного агента Пономарёв Илья Владимирович) «Утро Дагестан» это всё раскачивали. Но они же не самостоятельные, это ЦИПсО и всё прочее — они связаны с американцами.
Американцы дали им на это отмашку? Это отмашка носит временный характер отчаяния, что проиграли «контрнаступ» и надо дернуться? Или украинцы вышли из-под контроля в этом вопросе? А Украине плевать, кто здесь будет безумствовать, она почему-то считает, что главное — уничтожить русских, а если придут какие-то радикальные исламисты, то в конце концов с ними договорятся.
Я не говорю, что в России нет антисемитизма. Антисемитизм есть везде. Но французский, немецкий и другие — они очень рационально продуманы. А вот русский — он всегда был что-то такое: «Конечно, они плохие, а вот мой друг Рабинович хороший». Всегда это было как-то мягко и с элементами такой же гибкости, с какой русские относились ко всем народам, живущим на их территории.
Но там нечто совершенно другое. Зеленский говорит, что Россия культивирует ненависть? Ненависть культивирует Украина в абсолютно зверских видах и культивировала давно. Эта ненависть взращивалась. Не только Тютчев, но и все говорили по поводу русского государства, что «мы попробуем любовью».
Русская цивилизация определяющим образом не мягкотелая, она умеет проявлять жесткость, но это цивилизация любви, это цивилизация синтеза, так называемой цветущей сложности, и это всегда было так. И уж самый демонстративный пример на эту тему, совсем очевидный, заключается в том, что русские в Москве — или, не знаю, в Рязани — не призывают «бить хохлов» и не ущемляют их права, даже в голову не приходит. Это делается с украинской стороны, в одностороннем порядке. Если уж говорить о ненависти и прочем.
Антисемитизм, вспыхнувший в Дагестане в радикально-исламистских кругах, которые всегда к этому готовы, самым примитивным и очевидным образом взращивался этим «Утром Дагестана», то есть Украиной — то есть Америкой. Значит, Америка готова взращивать антисемитизм в Дагестане ради того, чтобы решать свои задачи? Готова! А где-нибудь еще не готова? Всюду готова, всюду! Тогда мы видим достаточно очевидную картину происходящего и масштаб этих процессов.
Теперь переходим к тому, как эти процессы разрушили Советский Союз. Были такие эксцессы, которые наши граждане забыли — Фергана, Ош и так далее. Это были страшные эксцессы. Это были свирепые взрывы звериной, радикальной энергии, замешанной на том же. Вот сейчас какая-то израильтянка сдуру, с чужих слов брякнула про отрезанные головы. Но в Средней Азии я эти головы видел! Я много чего там видел. И я видел, как воевали совсем не «добрые» кулябцы («юрчики» их называли), которые были людьми, понимаете, людьми! Эмомали Рахмонов, тогда еще председатель совхоза, взял автомат, поняв, какие зверства творит противник. И я видел, что такое ненависть в варианте «вовчиков» и ваххабитов. Видел, что там творилось. Как там сдирали кожу с детей. Я всё это видел. Поэтому разговоры о том, что «знаете ли, рассказывать о какой-то чудовищной ненависти нельзя»… Со всех сторон творится черт знает что! Потому что, как только вспыхивает «это», разговаривать о том, что оно будет добренькое и в белых перчатках, бессмысленно.
Анна Шафран: Итак, республики Средней Азии, то, как там мы переживали события в момент развала Советского Союза, связанные с исламизмом…
Сергей Кургинян: Мы там их переживали очень жестко. А потом началась гражданская война в Таджикистане. И я просто там был. Это был уже постсоветский период. Когда-то после Горбачёв меня увидев на какой-то конференции, начал говорить: «Сергей, Сергей, я тебя не послушал, я кровь не пролил». Я говорю: «Как не пролил? Как не пролил? Сколько сотен тысяч погибло в Таджикистане?» — «Ну, это другое дело».
Что значит «другое дело»? Кровь есть кровь. Было ясно, что это всюду начнется. Что всюду в момент распада империи возникают вот эти конвульсии беспредельного зверства. Зверства, понимаете?! И вот это всё вместе начинает работать по принципу «тяни-толкай».
Как это происходит? Никто из радикальных исламистов никогда не будет работать в белых перчатках, вы забудьте об этом. Это другая теория. Ислам гуманистичен. Он достаточно жесткая религия, очень политическая и всё прочее, но он гуманистичен, как любая великая религия мира. У него есть своя модель человека — у исламистов ее нет. И они твердо убеждены, что именно ужас, беспредельный ужас подавит западных варваров, с которыми они воюют. Они же нас называют варварами.
Поэтому, мне кажется, что, с одной стороны, надо увидеть масштаб нынешнего события. Повторяю, оно будет подавлено. Но если кто-то решил, что его надо подогревать, тогда это крупный вопрос. Это первое — надо увидеть масштаб.
Второе — надо увидеть технологии, расклад сил.
Третье — надо включить политический, стратегический информационный язык — жесткий и одновременно логичный, и достаточно экспрессивный, с тем чтобы какое-то количество кипящих умов остудить этим способом, информационно-идеологическим. Дать встречную волну — пожар тушится встречной волной. А потом быть готовыми ко всему, если американцы сошли с ума. А также понимать, что вся эта штука, она долгоиграющая. И что Россия, которую построили для существования достаточно комфортного, удобного, гедонистическая страна, Гедония — она нежизнеспособна в условиях ада, который будет ее окружать.
Нужно сейчас отжать все ресурсы существующего, беречь эти ресурсы, быть крайне осторожными и знать, что через 3–4 года то, что стоит на запасном пути — а это надо иметь, — окажется на основном. И тогда уцелеют и будут счастливы наши дети, внуки, все граждане нашей страны, с разными идеологическими установками. Тогда.
Теперь последнее: когда начинается односторонняя жестокость, она тут же становится двусторонней. Нельзя разобрать, кто более жесток в этой ситуации. Когда жесток исламист — это одно, а когда жестоким становится потребитель — это еще хуже. А Израиль пошел по пути потребления. И тогда всё это вместе будет разжигать и разжигать большой огонь. Очень большой. Вот пусть так не будет. Для этого надо своевременно, осторожно, жестко и форсированно реагировать сразу, системно, на всех направлениях, от идеолого-информационного до силового.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за беседу!
https://rossaprimavera.ru/article/080d2191
Поздравительное слово в честь 106-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции
Ценность 7 ноября 1917 года выходит за все рамки, связанные с нашей страной и даже с победой в Великой Отечественной войне. Эта ценность абсолютна, ибо внутри нее есть светское
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №559 / 07 ноября 2023
Константин Юон. Новая планета 1921
Мне вспоминается 1991 год, когда после августовских событий меня допрашивала прокуратура по подозрению в том, что я был участником ГКЧП, а я находился в тихом бешенстве на своих товарищей из-за того, что они мне даже не сообщили об этом ГКЧП. Но они оказались под арестом. Можно было только говорить с какими-то оговорками, например, что они слишком мягко действовали, но тем не менее люди они хорошие. Говорить что-нибудь другое означало просто терять лицо.
После бессмысленного допроса — а допросы вели провинциальные прокуроры, они как-то извинялись: «Нас вообще эта работа очень не устраивает», — я не без сарказма заметил: «Но зато вы попадете в историю».
Неглупый парень, молодой прокурор посмотрел на меня и сказал: «Сергей Ервандович, Вы говорите, что мы попадем в историю или что мы влипли в историю?»
Так вот, я — о попадании в историю. Можно сколько угодно говорить, что она делается правящим классом под какие-то идеологические заказы — всё правда. Можно говорить, что в ней много лжи — и это будет тоже правда. Но она — есть.
И 7 ноября 1917 года — оно в истории, никуда от этого не денешься. Может, эту историю нынешнему правящему классу хочется переписать, но он не может. Он не мог это делать и раньше (Сванидзе очень хотелось переписать историю, но, как выяснилось, колоссальные усилия, призванные правду Сванидзе сделать правдой истории, полностью провалились).
Но ведь всё меняется. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. И вот уже мы видим, как не только Сванидзе проигрывает полемику по поводу истории, мы видим, как на сугубо официальном объекте Службы внешней разведки, сугубо официальным образом, при освещении официальными СМИ говорится о Феликсе Эдмундовиче Дзержинском как о сильном и позитивном человеке.
Возникает, правда, два вопроса.
Первый: если Феликс Эдмундович таков, то как отделить его от Сталина? То есть почему можно одновременно ставить официальный памятник на официальном объекте Дзержинскому и чуть ли не в прокуратуру таскать предпринимателя, который на территории руководимого им завода в городе Великие Луки памятник Сталину поставил: что Дзержинский, что Сталин — какая разница?
И второй, а почему нужно какую-то уменьшенную копию делать и ставить ее на внутренней территории СВР, а не вернуть на место подлинный памятник — раз Дзержинский хороший, то пусть не только то, что раньше у нас называлось Первое главное управление КГБ СССР, разведка, но и Второе управление, а также все остальные любуются на памятник на Лубянке, если Дзержинский такой хороший.
Но каковы бы ни были эти зигзаги, а 7 ноября — в истории. И Ленин в истории, и Сталин в истории, и Дзержинский в истории, и советский период в истории, и невозможно их оттуда выдернуть. Есть попытки таких выдергиваний, создания черных дыр истории, но все эти попытки кончаются фантастическими провалами. Мы знаем это в том числе и по постсоветским странам, которые советский период истории хотят выдернуть, русский период хотят выдернуть, а потом оказывается, что опираться-то вообще не на что, кроме грязных фантомов, как на Украине.
7 ноября 1917 года — это великий день. Он велик и потому, что заложил основу советской цивилизации, которая даже если бы только победила в Великой Отечественной войне — навсегда вошла бы в историю, ведь крупные свершения изъять из истории невозможно. А это — крупнейшее свершение.
7 ноября 1917 года — великий день еще и потому, что те, кто делали революцию, потом совершили немыслимое, именуемое «русским чудом», вышли за пределы возможного и за 10 лет перевели страну с шестого места, на котором была Российская империя, на второе — и победили фашизм.
7 ноября 1917 года — великий день еще и потому, что те, кто его делали, грезили о величии России. Они грезили о нем совсем иначе, чем уставшая и загнивавшая власть. Ленин в самые страшные для него дни эсеровского мятежа отправлял эшелоны и полки, чтобы строить Волховстрой, а сразу после Гражданской войны начал мечтать о ГОЭЛРО. И все — все! — кто делали революцию, мечтали об этом невероятном взлете новой России и его осуществили.
7 ноября 1917 года — великий день по всему этому, по всем этим причинам, но и не только. Это великий день, потому что ему нечто предшествовало. Ему предшествовало страшное разочарование в идеалах Великой французской буржуазной революции, во всех этих «свобода, равенство, братство», «царство разума» и так далее. Это разочарование началось очень скоро, как только буржуазный строй, который всё это провозгласил, показал свою изнанку.
Но оно приобрело страшные формы в ходе Первой мировой войны — бессмысленной и беспощадной, когда человечество, считавшее перед этим, что буржуазия хотя бы обеспечит процветание мира без войны, без ужасов и конвульсий, на основе идеалов разума, увидело, что идеал разума обернулся вопиющим безумием. Вопиющим!
И тогда человечество страшно разочаровалось. Оно вдруг поняло, что у него нет настоящей исторической перспективы, мечты, светлого будущего. И то, что произошло 7 ноября 1917 года, стало таким будущим для всего человечества, не только для стран, которые одна за другой становились коммунистическими, но и для тех, в которых боролись с этим коммунизмом. Всё равно было ясно, что у западной цивилизации — цивилизации, опирающейся на идеалы Французской революции (а большевики на эти идеалы вполне опирались, они всё время сравнивали себя с якобинцами), что у этой цивилизации, грезящей о прогрессе, о каком-то «рае на земле», есть один-единственный аргумент в пользу того, что это возможно — 7 ноября 1917 года и залп «Авроры».
У гуманистической цивилизации — а мы принадлежим к ней — не было исторической перспективы, кроме той, которую задало 7 ноября 1917 года и существование Советского Союза и советского образа жизни. Другой перспективы не было. И это обнажилось чудовищно после краха СССР и коммунизма. Тогда Иоанн Павел II сказал, что «мы на обломках этого коммунизма построили цивилизацию смерти». Зиновьев говорил: «Мы метили в коммунизм, а попали в Россию», — а Иоанн Павел II, по сути, сказал, что «мы метили в коммунизм, а попали в гуманизм», — христианский в том числе, в любовь, во все идеалы, которые парадоксально объединяют Сталина, написавшего: «Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гете, — любовь побеждает смерть», — и апостола Павла, говорившего о любви.
Ничего другого не было, и это отсутствие другого обнажилось с невероятной беспощадностью после краха СССР, коммунизма, советского образа жизни. Вдруг стало понятно, что исторической перспективы — нет. А Фукуяма тут еще сочинил свой пасквиль под названием «Конец истории».
Ценность 7 ноября 1917 года выходит за все рамки, связанные с нашей страной и даже с победой в Великой Отечественной войне. Эта ценность абсолютна, ибо внутри нее есть светское — а мы живем в пострелигиозный период, и хотя с уважением относимся ко всем религиям, но видим, что мы уже в пострелигиозной эре давно находимся. В пострелигиозное время единственным светлым, гуманистическим, настоящим идеалом с огромной исторической перспективой, с великими мечтаниями был тот идеал, который начал воплощаться в реальность 7 ноября 1917 года.
Вдумаемся в масштаб этого идеала.
Пусть и достаточно официальная песня, но в ней тем не менее звучали слова: «Пламя души своей, знамя страны своей мы пронесем через миры и века!» Вдумаемся, каков масштаб! Да, этот масштаб был скомкан позднесоветским периодом, теми пакостями, про которые Эрих Фромм говорил, что это «гуляш-коммунизм», или потребительский социализм. Всё это было. Но было и другое. Было величие той мечты, мечты о восхождении человека, мечты о новом человеке, мечты о царстве свободы, в которое можно будет войти из царства необходимости.
Теперь говорится, что царство необходимости замыкается. А человек — это «сумма боли и удовольствия».
Вдумаемся в масштаб этой даты, соотнесем себя с нею и всмотримся в наш грядущий день. После того как началась СВО, стало понятно, что прежней жизнью, по сути, жить нельзя, а другой нет.
Соломон Бойм. Залп Авроры. 1957Соломон Бойм. Залп Авроры. 1957
Ничто никогда не осуществляется второй раз с помощью буквального повтора прежнего. Реванши возможны, а реставрации — обречены. Но надо выйти из имманентного, из того, что представляет собой поток событий, предшествовавших 1917 году и произошедших после 1917 года, — выйти туда, где вечное, где метафизика, где высший смысл. Всмотреться в это, взять это и соединить это с имманентной жизнью 2023 года, а по мне — так, как я думаю — 2026–2027 годов. Всё это еще вернется метафизически.
История знает, что такое великие деяния. Она много лжет, она многое отторгает из действительно святого, она во многом является «продажной девкой» правящего строя и правящего класса. Но всё это лишь отчасти в ней пребывает, а есть в ней и другое. И это другое постоянно с нами, оно — как говорил Чернышевский в замечательной статье «Русский человек на рандеву» — оно с нами на рандеву. И оно видит величие 7 ноября 1917 года, прошлое величие, настоящее и будущее, ничем суетным и конъюнктурным не омрачаемое, в каком-то смысле абсолютное и великолепное.
Мавзолей всё еще закрыт какими-то тряпками (раньше говорилось, что это потому, что мы дружим с Западом, а ему неприятно читать имя Ленина, но теперь мы вроде дружим с Китаем и Ким Чен Ыном, им вроде как это не неприятно, правда же?). «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними».
В этот день великого праздника я поздравляю с ним всех. И хочу подчеркнуть его абсолютное и провиденциальное значение, то есть его значение для будущего.
С днем величайшей мировой революции, с днем единственной революции, по-настоящему утвердившей веру в гуманизм и прогресс на обломках всего, что рухнуло во время Первой мировой войны!
С праздником, товарищи!
https://rossaprimavera.ru/article/440cda2b
События в Дагестане — только начало. Россию готовы поджечь
Нужно помнить, что этот запасный путь в достаточно короткие исторические сроки — за несколько лет — станет основным. И тогда мы выстоим и спасем не только себя, но и какие-то гуманистические идеалы
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №558 / 05 ноября 2023
Кете Кольвиц. Атака. Из серии Крестьянская война. 1903
Передача «Предназначение» № 23 от 30 октября 2023 года
Мой отец обладал, в отличие от меня, незаурядными физическими качествами. Он был примерно вдвое шире меня в плечах, чуть ниже ростом. Провоевал он две войны — финскую и Великую Отечественную. Обладал достаточно высокой компетенцией в том, что касалось разного рода боевых искусств, рукопашного боя и так далее.
Когда я был ребенком 8–12 лет, мы с ним вместе шли по улицам и если где-нибудь его в советскую эпоху тем не менее называли «жидовская морда», — а это бывало, хотя редко — причем агрессивно, то он резко бил справа снизу, а когда тот, кого он бил, оказывался в нокауте, то, слизывая кровь с костяшек, отец говорил одно и то же: «Сколько еще я буду страдать за этот народ?»
Я хочу эту традицию отца продолжить и, не будучи ни министром иностранных дел Израиля, ни главой израильского государства, ни начальником Генерального штаба, сообщить всем горячим головам, которые устраивают вот эти кипиши с далеко идущими последствиями, — а я считаю, что события в Дагестане будут иметь очень большое значение, их не удастся так легко погасить. То есть их погасят, разумеется, полностью, но это же процессы многократные, они Газу тоже погасят — дальше-то что? В стратегическом плане это ничего не меняет.
Так вот, я хочу всем этим горячим головам сообщить, что израильтяне не настолько еще сошли с ума — они сошли с ума достаточно, но не настолько, — чтобы бежать из Иерусалима в Дагестан или в Днепропетровск. Сейчас в связи с этими событиями в Израиле говорится, что они побегут то туда, то туда, то туда, и почему-то всё время называется «из огня в полымя».
Так вот, израильтяне, конечно, существенно сошли с ума, и мы это обсудим. Но они не настолько сошли с ума, чтобы бежать из Тель-Авива в Йемен или в Афганистан. У них есть другие места для этого бегства.
Часть израильского населения давно обсуждает, куда бежать, когда станет совсем плохо. И из этих мест обычно обсуждаются два.
Одно — конечно, Соединенные Штаты. Проблема сложная, но обсуждается. Европа не обсуждается. А второе место — оно реже обсуждается — не Новая Зеландия или какая-нибудь Австралия, обсуждается почему-то — просто я знаю — северная часть Аргентины, где не так жарко, есть какой-то рельеф и так далее и тому подобное. И по отношению к этим вариантам определенными частями израильского общества осуществляются некоторые скромные начинания типа покупки земель. Это есть. Другого — нет.
И по понятным причинам: просто не настолько сошли с ума. Как говорилось в одном еврейском анекдоте: «Вы, конечно, чужих писем не читаете, но там было написано, что он ослеп, а не офигел». Они офигели, но не настолько. Это первое.
Второе. Почему так легко оказалось эти самые низы поджечь — что это за низы — с помощью очевидных провокативных заявлений? Почему? Кто в этом виноват? Американский империализм? Сионизм? Я надеюсь, что можно сказать, что просто проводилась раньше определенная политика, а теперь она не проводится, но ее следы мы видим.
Но мне кажется, что одна и та же политика продолжает упорно проводиться здесь, а не в Тель-Авиве, и не в Нью-Йорке, и не где-нибудь еще. И политика эта состоит в том, что чем социальные низы более низкокультурные, пластичные, податливые ко всему, тем лучше, потому что тогда ими будет управлять власть.
Я смотрю в глаза сейчас тем представителям нашей элиты, которые мне лично это говорили, и спрашиваю: эта линия продолжается? Давайте посмотрим, продолжается или нет.
В чем теперь убедились эти люди, которые уже не так чтобы на многое влияют, но у которых есть преемники, — они убедились в том, что управлять-то податливыми, опрощенными, доведенными до этого варварского состояния низами просто. Но только просто управлять всем, отнюдь не только им. С такой же простотой ими будет управлять враг — и даже с большей, потому что поскольку эти низы всегда недовольны властью (по понятным причинам: им плохо), то они антивластный характер будут носить всегда.
Значит, поскольку их сделали податливыми, малообразованными, сильно одичавшими и так далее, то эти их антивластные клубления достаточно легко использует кто угодно, включая подонка Пономарева (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Илья Пономарев либо касается деятельности иностранного агента Илья Пономарев). Кто угодно!
Нужно иметь какой-то драйв, какие-то возможности и действовать в антивластном векторе. Драйв у украинцев есть, свой «контрнаступ» они проиграли полностью — им нужен реванш, работать со средствами массовой информации они умеют гораздо лучше, чем что-нибудь еще. И наставники у них есть: английские, американские и другие; возможности у них есть, и антивластность есть, и ситуация есть — почему не использовать?
Ответ-то в чем? Если бы мы боролись за рациональное, логическое сознание наших рядовых граждан, если бы степень их образованности, их понимания происходящего повышалась, а не снижалась, то мы могли бы логически обосновать свою позицию. И если бы эта логика сочеталась с эмоциями, то, может быть, на кого-то и подействовала бы. Но если установка противоположная: чем больше одичают, чем больше опростятся, тем лучше, — и мы будем в этом подыгрывать, то тогда вопрос, кто быстрее будет подыгрывать.
Отношения в этих низах всегда антивластные. Их надо разогреть, а после этого они будут включены против власти. А она с какими пассажами будет обращаться к этим слоям населения? Я ничего плохого не могу сказать по поводу того, что говорила госпожа Захарова или другие высокие лица. Но это такое «бла-бла», ориентированное непонятно на кого, — видимо, на самих себя.
С кем вы разговариваете, на каком языке? И кто адресат всего, что сейчас раскручивается в наших средствах массовой информации, прежде всего, конечно, в официальных, телевизионных? И какова лингвистика, которая используется при этом раскручивании? И что есть в этих словах, кроме просто элементарного кипиша, способности нервно высказываться в том или ином ключе — что, конечно, необходимо, но недостаточно. Да или нет?
Все режимы в огромном количестве стран Юга или Большого Ближнего Востока сидят на пороховых бочках, понимаете? Все они — сидят на пороховых бочках.
Пороховой бочкой я называю социально-экзальтированные низы, внутри которых, с подачи американцев и много еще кого, насаждается этот радикальный исламизм.
Господин Байден сказал, что Газа не есть ХАМАС — это, конечно, гениальное высказывание. И оно повторяется какими-то идиотами от социологии, которые считают, сколько из Газы «за» ХАМАС, сколько «не за» ХАМАС и так далее.
Есть понятие социальная база. Оно неотменяемое. События серьезные? Ну так давайте обсуждать их не в режиме «бла-бла». Есть политическая организация — и есть ее социальная база.
Политическая организация сильна постольку, поскольку она может рекрутировать из этой базы столько, сколько ей надо. А это зависит от ее организационных возможностей, ее ресурсов и многого другого. Но прежде всего от наличия социальной базы.
Так вот, с точки зрения социальной базы до всего того, что сейчас началось, на стороне ХАМАС было процентов 70, а когда это всё завернется, их будет 95%. И это будет социальная база — я имею в виду население Газы. Это же простая арифметика.
Евгений Лансере. Иллюстрации к повести Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат»
Значит, говорится: вы троньте точечно ХАМАС, который сами же и создавали, но вы не трогайте социальную базу. Хорошо! Будет возникать «ХАМАС 2.0/3.0/4.0» — и он будет всё радикальнее. Проблема же заключается в том, что можно сделать с социальной базой.
Там действительно сформировано гетто, очень крупное. Кем сформировано — уже не важно. Между прочим, не без участия ХАМАС и всего прочего. Потому что гетто очень нравится радикалам, ибо оно является этой социальной базой. Им не нужно, чтобы там хорошо жили. Тогда рекрутировать будет труднее.
Значит, пока эта социальная база есть, вы попробуйте, разделите политическую организацию и ее социальную базу. Отца, входящего в ХАМАС, и его сына, который подрастает и который с 10–12 лет учится владеть оружием. Вы попробуйте это разделите!
Пассионарность высокая, рождаемость высокая, социальная фрустрация низкая, идеологическая обработка в духе радикального исламизма великолепная — а курируют ее американцы.
Значит, теперь все эти правительства — в Саудовской Аравии, в Турции, где угодно еще, — сидят на пороховых бочках под названием экзальтированные социальные низы, индоктринированные в радикальный исламизм, созданный США. Они все сидят на этих пороховых бочках.
На штыках не усидишь. Значит, они как-то, чем-то обязаны кормить низы, которые, кроме всего прочего, их еще и избирают. И которые в любой момент могут оторвать им головы.
Значит, как только начинается израильско-палестинское обострение, они обязаны встать на сторону Палестины, потому что в противном случае низы их порвут в клочки. Ну так они это и делают! Что думала Саудовская Аравия — дружить, не дружить с Израилем, в ту или другую сторону, но как только это заколыхалось, она же знает, что внизу, она знает, что происходит. При том что она-то свое население кормит, в отличие от ХАМАС. Значит, повсюду эта ярость вскипает.
Люди, которые сейчас по этому поводу пытаются в стиле «бла-бла» что-то такое успокоительное говорить, где они были, когда была Фергана и Ош?! Я там был! И как этот порох взрывается, видел. Какая-то израильтянка сдуру фантазировала на тему каких-то отрезанных голов, и потом говорили: «Ой, какой фейк или не фейк»… А там я видел эти головы! Хорошо, если отрезаны изделиями для резки туш, а хуже, если кетменями. И, между прочим, игра в футбол отрезанными головами — любимое занятие спецназов, которые создают конфликты в странах третьего мира. Поинтересуйтесь историей африканских конфликтов, а также тем, что происходило в Сумгаите и с чего начались какие-то межнациональные конфликты, а также Ферганой и Ошем, а также ваххабитами, этими «вовчиками» в Таджикистане.
Когда это начинается, возникает несколько факторов. Во-первых, здесь есть абсолютная беспощадность — и уж если сформирован варвар, для которого сфера мысли и всего прочего уже не имеет никакого значения, и если он раскачан, — а он раскачан, — то из его бессознательного прет всё, что угодно.
Но оно же прет с двух сторон! Я разве не слышал на высоколобых конференциях, что поскольку исламская цивилизация состоит из миллиарда людей, то ее надо сломать бомбардировками с воздуха, при которых погибнет 400 миллионов? Я не слышал этого, да?! Я это сейчас выдумал?! Это говорили милейшие люди с физико-математическим или иным образованием, рафинированные и абсолютно не способные драться, пугающиеся любого физического вызова. И когда они — вот эти потребители, сидящие в израильских ресторанах и кафе, кайфующие по поводу того, что у них тоже построилось свое потребительское общество, — когда они впервые видят ужас, они парализуются. А когда они парализуются, и потом начинает переть их бессознательное, то нет той жестокости, на которую это обезумевшее население не способно для защиты своего потребительского бытия! А значит, эта температура будет нарастать, но подниматься она будет здесь!
Первое, чем это останавливается, — говорил и буду говорить, — это соединением экспрессивной жесткости и логического мышления, адресованного тем, кто способен это понять. Понять!
И второе: важнейший фактор, который это может погасить, — это другие слои ислама, авторитетные для исламского населения. Это лидеры этой цивилизации. Они должны всё это гасить. Есть ли такие лидеры? Простейший пример — Ахмат Кадыров. Он не перебежал на сторону Путина, его не перекупали, он был человеком чести и погиб как герой. Он просто был шейхом кадирии, одного из суфийских орденов, наиболее распространенных на Северном Кавказе. И когда он понял, что пришли ваххабиты — Хаттаб и другие — и что их будет всё больше, он понял, что кадирии конец и в этом смысле конец Чечне.
Путин и власть в целом тогда — в очень сложной ситуации — сумели использовать эти обстоятельства. И у Чечни возникли антиваххабитские лидеры, достаточно решительные, жестокие и авторитетные для своего народа. Если это начнут делать русские, будет сказано: русские защищают евреев — первый такт. Второй такт: эти русские — сами евреи. Третий такт: тогда мы затачиваемся на них. Четвертый такт: большой взрыв. Вы думаете, это только я излагаю, сейчас делюсь с вами такими соображениями? Это сейчас прорабатывается во всех штабах.
Значит, во-первых: не смейте блеять! Положение опасное. В каждом из опасных положений нужно говорить резко, логично и достаточно убедительно — хотя бы для того, чтобы продемонстрировать свою решимость. В связи с прискорбными событиями с «Вагнером» это сделали два человека: прежде всего Путин и потом всё-таки на религиозном уровне тоже была продемонстрирована какая-то решимость и экспрессия, я имею в виду православие.
Что сделала замечательная массмедиа, которая умеет эмоционально «булькать» по любому заданному поводу? Она ушла в кусты! Это первый раз, да? А на Болотной не было того же самого? А то же самое не будет еще через 5–6 месяцев?
Теперь по поводу гораздо более крупных событий. Это же всё происходит всюду. Всюду, понимаете? Конфликт власти, не имеющей социальной базы, кроме как в среде очень двусмысленных силовиков, везде — в Саудовской Аравии, в Египте, где угодно, — и низов, отчаявшихся и спонсируемых американцами (ну видим же всё время, что американцами!), приведет только к тому, что это будет снесено, и американцы устроят тот самый халифат, который им нужен.
Для того чтобы это не случилось, нужны две силы. Две! Первая — суфии, которым это не нужно и которых надо поддержать. И вторая — национально-модернизационный ислам. Они будут авторитетны? Тогда они сдержат халифатизм и радикализм. Они! В их руках находится разруливание процесса, а не в руках сумасшедших, которые с дрожащими губами говорят про 400 миллионов, которых они собираются уничтожить.
И третье — это внятность власти, которая достаточно авторитетна (а значит, не коррумпирована как минимум), для того чтобы замкнуть на себя эту элиту суфиев и национального ислама и создать симбиоз с ними, не подорвав этим симбиозом авторитет этих лидеров.
Если разговор с населением будет достаточно жестким, честным и доказательным (а у нас есть слои населения, готовые к такому разговору), если опора реальная будет на крупных лидеров — а не холуев — национального ислама (российского в нашем случае) и суфизма, если власть при этом создаст правильный образ себя, и если массмедиа перестанет «булькать» и будет разговаривать как должно, мы сохраним внутреннюю устойчивость России. Если этого не будет, считайте Дагестан прологом к худшему. Этот пролог подавят. Всей этой украинской мрази могу сказать, что наши силовики совсем не так глупы, как это кажется, и они в этой «зеленке» — с зеленым флагом — работают не первое десятилетие, они знают, как работать. Никто не будет складывать чемоданы и бежать: будут пропускать первую волну и потом отвечать.
Но это паллиатив, это профессиональный паллиатив, в этом нет стратегии, как нет стратегии во всем, что делает Израиль. Это отсрочка. Это попытка купить отсрочку путем ухудшения ситуации, но она же взорвется.
Теперь Россия. Действительно каким-то способом удалось удержать равновесие, каким-то способом удалось на каком-то уровне удержать экономику. И каким-то образом понемножку очищается армия от совсем карьерных элементов, создаются какие-то возможности индустрии — малые, безумно малые стратегически, — но они создаются. Что это вместе означает? Это означает, что президент России, который ведет себя вполне уверенно, твердо верит, что он создал определенную страну и что он должен мобилизовать возможности существующей страны. И он их мобилизует. И я не знаю, кто лучше его может мобилизовать. Он их мобилизует, продираясь сквозь всё, что опять-таки создано в этой стране.
Но страна-то создана не под это. Она не создана как осажденный лагерь, способный в одиночестве выстаивать и нечто сообщать миру, как это было в лучшие — сталинские — годы Советского Союза. Она создана по совершенно другой модели. Она создана по модели мягкого существования в нынешнем мире, и это определяет очень многие параметры ее бытия. А эти параметры, они вот досюда доводят какую-то активизацию, а досюда уже нет.
Значит, теперь страна повернула. Мы никогда не хотели сильно ссориться с исламским миром, тем более понимая, что американцы, которых мы называли партнерами, с ним вась-вась, как и англичане, и другие. Но мы удерживали какие-то определенные отношения с Израилем. И никто нас особенно не заставлял вставать на ту или другую сторону. А теперь — в огне брода нет!
Нам нужен исламский мир, который вот так вот держится за горло собственными низами. Нам он нужен. Нам нужна Саудовская Аравия и все прочее, для того, чтобы держать цены на нефть. И мы научились это делать, в отличие от позднесоветской власти. Мы прекрасно понимаем двусмысленность Европы. Достаточно точно понимаем, что происходит в Юго-Восточной Азии. Кто может в этой ситуации нас вынудить на оголтелую поддержку Израиля (который ведет себя как слабопомешанный), на оголтелую поддержку потребительского, а значит не дееспособного до конца и очень сильно привязанного к американцам, то есть нашим главным врагам, Израиля?
Путин делает всё возможное, чтобы удержать эти отношения в норме. Ему нравится Нетаньяху (видно просто, что нравится), и он не хочет ссориться с этой стороны. Значит, нужно любой ценой это относительное равновесие подорвать. В пользу чего? В пользу вот этого халифатистского ислама, который на следующем этапе задаст нам все вопросы. Но мы же не можем сейчас, в существующем положении, в этой стране, с этой нефтяной политикой и прочим, ссориться одновременно и с американцами, и с этим халифатистским исламом, прекрасно понимая при этом, что халифатистский ислам управляется американцами. Кому-нибудь это и теперь непонятно?!
В чем тупость украинских действий? В том, что они показали, кто именно делает этот Дагестан и прочее, они показали это абсолютно однозначно. Значит, еврейские погромы организует Украина с благословения Соединенных Штатов. Мало этого, чтобы понять, что такое этот халифатизм и как он связан с американцами? Сколько еще надо это объяснять? Как бы трудно ни было, но помимо практических действий, о которых я сказал, нужно думать об этом! Здесь будет становиться всё хуже.
Повторяю еще раз. Ничего, кроме того, как двигаться в существующей стране в направлении выстаивания и выдерживания, сейчас не дано. Нельзя начать это рушить. Мы находимся в точке икс (х, рис. 1), но в точке игрек (y, рис. 1) оно само будет обрушаться. И тогда очень важно, чтобы уже сейчас параллельно готовилась какая-то другая линия, которая потом быстро станет доминирующей.
Рис. 1
Урок один: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Так вот, первое. Нужен этот «бронепоезд на запасном пути». Вот он здесь (рис. 1). И второе. Нужно помнить, что этот запасный путь в достаточно короткие исторические сроки — за несколько лет — станет основным. И тогда мы выстоим и спасем не только себя, но и какие-то гуманистические идеалы, без которых человечество существовать не может.
Никакой многополярный мир не будет устойчив, предстоит сражение сил гуманизма с силами предельного антигуманизма. Когда говорится об Армагеддоне, Армагеддон — это что? Это последняя битва в долине Мегиддо, рядом с горой Кармель, где почему-то происходили слишком многие страшные сражения истории. Говорить о том, что потребительская, постепенно всё более и более размягчающаяся цивилизация, которую легко уподобить Римской империи периода упадка, выдержит против варваров, невозможно. Самим стать варварами тоже невозможно.
Николай Рерих. Граница царства. 1916
Значит, нужно такое новое слово о Человеке и Человечестве, при котором эта альтернатива между вялыми бульканьями и волчьим варварским воем будет снята в пользу чего-то третьего. И так было в лучшие годы советской эпохи. Не прямое повторение этого опыта, а понимание его природы и воспроизводство этой природы сущностно на новом этапе. Вот что может спасти.
https://rossaprimavera.ru/article/ba151d1b
Кто создавал ХАМАС? Не вы?
... это начало вспыхивания великой цепи, которая нужна тем, кто хочет привести этот мир в окончательно расчеловеченное состояние
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №557 / 30 октября 2023
Осада Иерусалима, миниатюра, XIII век
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 20 октября 2023 года
Анна Шафран: Ближний Восток вновь заполыхал: Израиль, Палестина и все прочие игроки, которые так или иначе вовлечены в эту большую игру. Давайте сегодня по порядку разберем, что же там происходит. Естественно, не обошлось и без обвинений в адрес России. Мол, это рука Кремля, здесь не могло быть без нее. Точно так же высказываются мнения о том, что только Россия, имея опыт сирийского урегулирования, может погасить этот вновь возгоревшийся на Ближнем Востоке пожар. Кто виноват, кто прав, и как на самом деле обстоят дела. Сергей Ервандович, что Вы на этот счет думаете?
Сергей Кургинян: Я, с Вашего разрешения, начну чуть-чуть издалека. И оговорю тот очевидный факт, на который уже обращал внимание, что государство Израиль, потом более или менее справедливо называемое сионистским, империалистическим и так далее, создано было не руками Соединенных Штатов Америки (Рузвельт был категорически против), не руками тем более, Великобритании.
Создателями этого государства являются два человека. Первый — Иосиф Виссарионович Сталин, второй — Лаврентий Павлович Берия. Других создателей государства — я не говорю, будто бы там не было сионистского движения, не было самого этого мощного потока евреев в Израиль — но вот других международных создателей этого государства не было. Сталину достаточно было просто не проявить особых усилий, продавливая создание государства Израиль, чтобы никакого Израиля не было.
И надо твердо понимать, первое, что Запад никогда Израиль в том виде, в каком он начинал создаваться, не поддерживал. Он считал это затеей вредной. Великобритания — потому, что это мешало ее позициям на Ближнем Востоке, а Рузвельт — потому, что он хотел дружить с Саудовской Аравией и вообще считал, что двойная лояльность евреев — дело плохое. Это он прямо заявлял. Он говорил, что впустил впервые евреев в правительство и поэтому они все должны быть лояльны только Соединенным Штатам, а теперь появляется еврейское государство — что же это будет такое? Подчеркиваю, что это говорил самый гуманистически настроенный, самый проеврейский в этом смысле и очень крупный американский президент, может быть, лучший за американскую историю, Франклин Делано Рузвельт. Лично! И в этом они с Черчиллем были абсолютно едины.
Ликование евреев по случаю создания государства Израиль. 1948
Итак, Израиль — это сталинская затея! Сталинско-бериевская: она финансировалась через Сланского, агента Берии в Чехословакии, откуда шло вооружение Израиля и всё остальное.
Сталин потом отчасти разочаровался в этой затее. У него было две идеи. Одна идея, что пусть часть евреев, которая хочет, уедет туда. И вторая, что это будет социалистическое государство. И к этому были все основания. Израиль 1949-го, 1950-го, 1955-го, 1956 годов — это было очень сильно социалистическое государство: с социалистической экономикой, с пусть умеренными, но именно социалистическими идеалами. И были много определяющие в тогдашней государственной жизни специальные структуры — кибуцы, иначе коммуны, которые являлись вообще ультракоммунистическими. Они были более коммунистическими, чем Советский Союз того времени.
Я посещал эти кибуцы гораздо позже, уже в конце 1990-х годов. И всё равно там эта коммунистическая нота звучала очень явно. Были кибуцы, оставшиеся просталинистскими вопреки «разоблачению культа», были те, что стали потом антисталинистскими и, наоборот, ленинистскими. Между ними шли конфликты, и даже родственники переставали друг с другом общаться по идейным разногласиям — хороший Сталин или плохой и так далее.
Таково было советско-социалистическое прошлое Израиля. Потом Израиль достаточно быстро отманеврировал в сторону Соединенных Штатов, поскольку Хрущёв резко сменил вектор в сторону арабского мира и Гамаля Абдель Насера, о котором ходил стишок, что он «полуфашист, полуэсэр, герой Советского Союза…» и так далее. Тогда оказалось, что противостояние СССР и Соединенных Штатов имеет свою проекцию на Ближнем Востоке в виде противостояния арабского мира и Израиля. Израиль оказался непотопляемым авианосцем, надежным плацдармом Соединенных Штатов на Ближнем Востоке и начал четко идти в фарватере Соединенных Штатов. Это произошло не сразу. Сталин это засек незадолго до смерти. Отсюда были многие дела, все эти «космополитизмы», «биробиджаны» и прочее. Эта история давняя — вот такая.
И дело не только в том, что Израиль — это государство, буквально созданное (если говорить о международном уровне) Сталиным и Берией и, соответственно, не очень любимое Хрущёвым. Речь еще о том, что это было государство с очень накаленной внутренней идеологичностью и жесткостью, аскетизмом. Это были главные свойства той израильской действительности. Первое поколение переселенцев, ехавших в Палестину, когда еще не было еврейского государства, мотыгами копалось в болотах с тем, чтобы эту землю делать пригодной для жизни, они были вообще фанатиками и очень социалистичны.
Никита Хрущёв и Гамаль Абдель Насер. 1964
Следующие поколения, которые ехали уже туда чуть позже… Кстати, a propos, может быть, наш слушатель не знает, чему посвящена песня «Летят перелетные птицы» и когда она была написана? Она была написана в 1949 году и посвящена созданию государства Израиль: «А я остаюся с тобою, родная моя сторона». Значит, смысл заключается в том, что эти переезжавшие поколения тем не менее были очень накалены. Во-первых, холокостом. И еще одним обстоятельством, о котором тоже не любят говорить. Когда кончилось нацистское засилье и евреи попытались вернуться в Европу, то они натолкнулись на такой постнацистский антисемитизм, что дальше некуда! Их не хотели брать назад. Ни поляки, ни чехи, ни французы, — никто, шли — это закрытые страницы истории — погромы.
А в Америке, при том что еврейская финансовая аристократия сформировалась давно, в политическую аристократию американцы евреев никак не хотели пускать. И там отношения тоже были непростые. Очень непростые. Сионистское государство сразу же было очень настороженно встречено Демократической партией США, которая хотела, чтобы все евреи переехали в США и там размещались как можно более вольготно. Вся эта консервативность, социалистичность, милитаризованность еврейского государства претила Демократической партии. Ну, а Республиканская партия ненавидела Израиль еще больше. Больше ненавидела только Великобритания. Пиком ненависти была Великобритания. Главный раскол внутри Запада — это раскол между Великобританией и Израилем.
Анна Шафран: Итак, подлинное отношение к еврейскому народу в западном мире. Мы остановились на Британии, которая с откровенной ненавистью относилась к нему.
Сергей Кургинян: Да, люто ненавидела…
Что такое русский антисемитизм, если он и существует? Ах, трам-тара-рам, такой-то на букву «ж»!.. А вот мой друг Рабинович — он хороший, а тот — плохой! Нет русского антисемитизма как такового на самом деле.
Французский антисемитизм — это очень рафинированное, изящное явление, абсолютно жесткое внутренне. И были очень многие причины, по которым Франция так легко капитулировала перед нацистской Германией. Немецкий антисемитизм будем обсуждать отдельно, это отдельный вопрос. Одним словом, всё было очень непросто устроено.
Мне пришлось находиться в близких по-человечески и одновременно в профессиональных отношениях с легендой израильской разведки, был такой Рафи Эйтан. Замечательный человек небольшого роста, который выкрал по собственной инициативе Эйхмана, убийцу евреев, из Латинской Америки и привез его. Про эту историю все знают, но другое не знают: Рафи Эйтан был ближайшим другом Фиделя Кастро. Он был невъездным в Соединенные Штаты, потому что он завербовал агента Полларда, который шпионил в пользу Израиля против Соединенных Штатов и имел большие достижения. Соединенные Штаты далеко не всегда помогали Израилю. Израильтянами перехватывалась информация, которой снабжали арабский мир Соединенные Штаты со своих кораблей во время войны, и так далее.
Что касается британцев, то они всегда считали, что нужно создавать мощный пробританский исламизм. И они создавали его еще в Египте — лорд Кромер и другие. То есть это была очень сложная композиция. Британцы — Лоуренс Аравийский, Филби и так далее — строили связи в исламском мире, они его любили, они его лелеяли. Израиль там торчал, как заноза в самом больном месте — в глазу. Без понимания этих обстоятельств очень трудно проанализировать, что происходило дальше.
Да, республиканцы вначале ненавидели Израиль — они были полные антисемиты и ненавидели Израиль больше всего, а демократы ненавидели умеренно, — но потом республиканцы полюбили Израиль. Возникли организации «Евреи за Никсона» и так далее. Почему они его полюбили? Потому что возник миф, очень серьезный (мифы управляют сознанием, поэтому мы можем в миф не верить, но он же есть). Возник миф о том, что в конце света, во время последней ядерной войны между различными силами, в долину Мегиддо прилетят летающие тарелки, заберут всех протестантов в рай, а евреям оставят землю. Приверженцы этого мифа называются диспенсационалистами. И на этой почве возникли специальные движения внутри Республиканской партии США, которые как раз симпатизировали Израилю, именно Израилю, причем консервативному Израилю.
Дальше происходит, с моей точки зрения, самое главное. Посмотрите на карту. Израиль — это маленькая страна, окруженная миллиардным морем народов, которые на разные лады ненавидят Израиль. Эти люди представляют собой некий круг весьма уважаемой нами исламской конфессии, но внутри этой исламской конфессии есть так называемые модернисты, которые хотят иметь национальные государства, есть суфии, с которыми очень легко разговаривать, а есть назревающий и всё более накаленный радикальный исламизм. И он набирает обороты. Его не надо путать с исламом как таковым.
Этот радикальный исламизм создавался Великобританией. Он культивировался ею. Все эти «Братья-мусульмане» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) и остальные. Это всё создание рук Британии и западных разведок. Давно рассматривается «академическая» тема «Ислам против России». Этой темой занимался, например, такой г-н Беннигсен. У него по этому поводу даже есть книги о суфиях на Кавказе, как их надо затачивать против России. Вот это желание использовать ислам, во-первых, против России, против Китая, против Индии, после того как она возникла, — это типичное западное желание.
Но это еще не всё. С какого-то момента было решено, что мир не будет весь модернизироваться. Услышьте меня. Это Киплинг говорил: «Несите бремя белых, — сумейте все стерпеть». Бремя белых было в том, чтобы модернизировать азиатские народы. Потом решили, что модернизировать азиатские народы — очень глупая идея. Сказано это было уже Римским клубом: «Как мы будем всех модернизировать?» Теперь я задаю простой вопрос: если завтра великие государства — Индия, Китай — скажут, что им нужен уровень потребления такой же, как в Соединенных Штатах, что каждый индиец или китаец должен иметь две машины, коттедж, соответствующее электричество и всё остальное — что будет с сегодняшней цивилизацией так, как она устроена?
Если завтра эти страны достигнут индустриального развития Запада, то где будет Запад при наличии миллиардных стран? Мне скажут: «Это вы какую-то утопию развиваете!» — «Не волнуйтесь, мадам, уже». Уже Китай обгоняет Соединенные Штаты. И было ясно, что это будет, что как только он консолидируется более или менее и начнет развиваться, то его миллиардное население будет положено в виде главного козыря. И в Индии уже то же самое. Значит, их надо как-то сдерживать. Модерн, — то есть вот это буржуазное развитие крупных стран Азии, — враждебен Западу больше, чем Россия, или по крайней мере так же.
И наконец мы получили подтверждение. Говорили: «Вот вы несете какую-то ахинею, а американцы будут дружить с китайцами!» Ну и как? Они дружат, да? Западу позарез нужно новое варварство, новый конфессиональный радикализм, новое — не хочу обижать хорошее слово — средневековье. Нужно для того, чтобы его противопоставить собственному переоформлению, заключающемуся в отмене нравственных идеалов, лежавших в основе модерна (модерн вполне был совместим с христианством), отмене этики, отмене строгих семей, отмене жестких наказаний за перверсии и за всё прочее. Всё это меняется, потому что Западу нужно переоформить себя из того модерна, который так или иначе должен обеспечивать еще и модерн всего мира, — в постмодерн.
«Золотой миллиард» хочет обособиться, он хочет создать у себя какую-то абсолютно другую субкультуру, а остальной части мира навязать вот это «новое средневековье», новый радикализм. И для него нет лучшего инструмента, чем радикальный исламизм — еще раз прошу не путать с исламом, великой религией, которую мы очень уважаем.
Вооруженные бойцы движения ХАМАС
Значит, этот радикальный исламизм создается и создается. В Египте по факту победили уже «Братья-мусульмане» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), их остановил ас-Сиси и военные, потому что они их боятся смертельно, но это может быть «Исламский джихад» (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Всё равно в арабском мире будет побеждать радикальный исламизм. Турция становится на путь неоосманизма и туранизма, значит, она никогда не будет произраильской. Афганистан скоро будет иметь миллионную хорошо вооруженную армию: талибы (организация, деятельность которой запрещена в РФ) вместе с ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ) и «Аль-Каидой» (организация, деятельность которой запрещена в РФ).
Пакистан, Индонезия — это всё радикализируется. Радикализация своим острием имеет ненависть к Израилю — «преступному сионистскому государству, захватившему святыни», — проводит аналогии с крестоносцами, которые тоже захватили Иерусалим и были оттуда выгнаны Салах ад-Дином.
Моему близкому знакомому Ясир Арафат, очень крупный деятель палестинского движения, прямо говорил: «Я не хочу умереть главой маленького ближневосточного государства, я хочу умереть новым Салах ад-Дином».
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мусульманский мир радикализируется. Вот эта новая конфигурация, которая состоит в том, что с одной стороны есть «золотой миллиард», желающий обособиться, а с другой стороны — весь остальной мир, который эти акторы от «золотого миллиарда» хотят погрузить в «новое средневековье», и они сталкиваются в противоречии.
Сергей Кургинян: Да, это так.
Анна Шафран: И что же теперь будет дальше в тот момент, когда ситуация обострилась до крайней степени?
Сергей Кургинян: Давайте зафиксируем еще немного, и всё, с ситуацией сразу разберемся. Это было не совсем так до 1990-х годов, до 2000-х годов. Это было не совсем так до Буша-младшего и эпохи «башен-близнецов». Какое-то время еще хотя бы говорилось, что Запад интересуют светские националистические полудиктатуры, развивающие свои национальные государства. «Это наши друзья, — говорили, — военные Египта, военные Турции и т. д., светские националистические государства модерна, развивающие свои экономики».
Но уже когда был нанесен удар по шаху Ирана (а предал его Запад), стало ясно, что это не случайность — если Иран модернизируется и станет мощным государством, он не нужен. Лучше — любой радикальный экстремизм. А потом сначала Кондолиза Райс, которая была госсекретарем, а позже уже и Буш, и все после него стали говорить, что США меняют свою ближневосточную политику на 180 градусов: все наши прежние союзники теперь являются врагами, а все наши прежние враги являются союзниками. Что это означало? Что Запад сам будет разрушать военный, модернизационный, развивающийся режим в Египте. И уничтожать своего лучшего друга Мубарака, который только что ноги не лизал этому Западу. Что он будет делать то же с Бен Али.
Палестинец принимает участие в митинге ХАМАС
Что африканские государства типа Кот-д’Ивуар, которые хотели стать национальными и развивающимися, будут переформатированы в сторону племенной архаики. Кто такой Асад, семейство Асадов? Это абсолютно западное семейство, очень сильно связанное с соответствующими субконфессиональными группами и так далее. Кто такие алавиты, исмаилиты и прочие? Это тоже отдельные дела. Почему Асада стали уничтожать? Что они поощряют в Турции, которой Кемаль запретил конфессиональность как основу государственного устройства и сказал, что она будет западным модернизированным государством?
Это происходит повсюду. Значит, тогда ислам должен радикализироваться. А как они это упаковывают? «А мы, — говорят, — за демократию». Руководитель Кот-д’Ивуара рассказывал моему знакомому израильтянину: «Вот только что ушли американцы — говорят, нам нужна демократия в Кот-д’Ивуаре. Я собирал нацию из племен 25 лет, а теперь всё будет разрушено!» Просто мы не видим этой огромной опции, мы даже не понимаем, зачем американцы ушли из Афганистана. Что они там хотят сделать? Как они смотрят на эту миллионную талибскую (организация, деятельность которой запрещена в РФ) армию, прекрасно понимая — что талибы (организация, деятельность которой запрещена в РФ), что «Аль-Каида» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), что ИГИЛ (организация, деятельность которой запрещена в РФ)— это всё одно единое целое?
Почему они так заточились на Иран, который является при любых религиозных модификациях тем не менее достаточно национально-персидским государством, поскольку имеет крупную доисламскую историю. Что они хотят делать с миром? С миром?!
Теперь, вот то, что я вам говорю сейчас, я говорил израильтянам начиная с 1994 года. В 1994 году я первый раз встретился с представителями г-на Рабина, и надо сказать, что г-н Рабин такие вещи понимал. И у меня есть все основания считать, что именно потому, что он это понимал, его жизнь так прервалась. В дальнейшем говоришь с этими израильскими крупными деятелями — уверяю Вас, я говорил со всеми и конфиденциально, и выступая на пленарных сессиях самого большого международного контртеррористического форума в Герцлии после 2001 года. Как только эти деятели выступают с трибун, у них глаза стекленеют и они говорят: «Мы верные союзники Соединенных Штатов, нет ничего, кроме Соединенных Штатов» и так далее. Как только ты разговариваешь с секретарем Совета безопасности или с кем-нибудь еще в более конфиденциальных условиях, он слушает тебя, бегает по комнате и повторяет: «Тогда это абзац моей стране! Абзац моей стране!»
Но главный-то вопрос заключался в том, что если всё так и мир идет в эту сторону — а он идет туда, причем с помощью Запада, — то есть два мифа, которые надо демонтировать. Первый миф: будто бы радикальный исламизм, созданный искусственно самой же Британией и другими государствами, — он против Запада. Вранье это! Он не против Запада, это вранье! «Братья-мусульмане» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), не могут быть против Запада, как и все остальные структуры. Они за Запад, они являются, прекрасно это понимая, его марионеткой в деле обеспечения периферии мира — халифатистской, прошу запомнить это слово, халифатистской периферии. Как только ислам превращается из конфессии, способной существовать в условиях национального государства в виде желанного, но необязательного слагаемого, в исступленное конфессиональное нечто с политическими целями, — о чем он начинает грезить? О халифате.
Битва между христианскими рыцарями и маврами во время реконкисты или Иберийских крестовых походов (12–13 век н. э.)
Не может радикальный исламизм, созданный по средневековым калькам, не мечтать о халифате, не может быть приверженца радикального исламизма, — в очередной раз предупреждаю о недопустимой путанице с исламом как таковым, — не может быть приверженца радикального исламизма, который не хочет халифата. Халифатов три — арабский, османский и чингизидский, который какой-то стороной связан с османским, но османский уже вполне конфессиональный, а чингизидский старше и сложней.
Эти три халифата — все — имеют претензии к чужим территориям, включая наши. Халифат должен выстроиться на обломках Испании, Франции, Италии, разумеется, всего христианского балканского мира, прежде всего Греции, Болгарии и так далее, Башкирии, Татарстана, а если это чингизидский халифат, то и гораздо более широких территорий. Как-то: Индии (зачем британцами был создан Пакистан? — для этого он был создан), Китая (уйгурская проблема и прочее), Юго-Восточной Азии («желтый ислам» в Индонезии будет еще более жестким, если он пойдет этим радикалистским путем). Подобный исламизм должен уничтожить развитие Юго-Восточной Азии, включая Китай, Индию, Вьетнам и всё остальное. На него делаются огромные ставки.
И с 1994 года, предъявляя документы, как закрытые, так и открытые, беседуя со всей элитой Израиля в самых разных режимах, я задевал три темы:
-
Первое, понимают ли они, в какой степени разрушение Советского Союза для них смертельно? Вот Рабин это понимал. Они жили у Христа за пазухой в биполярной системе на балансе между СССР и США. Они были нужны по-настоящему. Понимают ли они, что с демонтажом Советского Союза «мавр сделал свое дело», он уже не нужен? Повторяю, Ицхак Рабин это понимал. Остальные прятали глаза, когда я об этом говорил. Я имею в виду элиту.
-
Второе. Понимают ли они, что крах коммунизма означает реванш нацизма? Так мир устроен: это сообщающиеся сосуды.
-
И третье. Понимают ли они, что новый мир, уже оформившийся окончательно к памятному выступлению Кондолизы Райс в Египте, — а начался он Римским клубом, который сказал, что ему нужен контрмодерн в периферии мира, что этот мир сметет Израиль?
Скажу четвертое. Мой близкий знакомый — человек, не любящий выдумывать, — беседовал со Збигневом Бжезинским. Тот ткнул на карте мира в Ближний Восток и сказал: «Смотри, как будет просто управлять Ближним Востоком, если не будет этого израильского государства». Все, думаю, знают, что Бжезинский данное государство люто ненавидел, в отличие от Киссинджера, который тем не менее тоже сказал, что в 30-е годы XXI века Израиля не будет как государства. Понимают ли израильские политики всё это и готовы ли они нести на своих плечах тяжкий груз существования этого государства?
Но если они готовы нести на своих плечах этот тяжкий груз, то, во-первых, пусть не смотрят так раболепно в сторону Америки. Я говорил об этом в присутствии американцев на больших конференциях: «Израиль должен быть катером, который может идти по маршруту американского авианосца, а может идти и самостоятельно, но вы превратили Израиль в буксир, который идет на американском канате. Что произойдет, когда канат будет обрублен?» Это первое.
И второе. Если это всё так, то отношение к России должно быть совершенно другое, должна происходить ревизия своего прошлого, а главное — нельзя удобно жить на этой пороховой бочке. На ней можно жить жестко, военизированно и даже счастливо… И ведь жили же, черт возьми! Я еще следы этой жизни уловил в начале 1990-х: более скромная жизнь, больший аскетизм, действительное внимание к спецслужбам и армии, другой уровень патриотического накала. Я наблюдал за этим на протяжении 30 лет в живом режиме, в режиме онлайн. Дальше происходил непрерывный переход Израиля на рельсы потребительского общества — культ богатства, которого не было и который, конечно, в Израиле более пристоен, чем где-нибудь в Дубае или в сегодняшней России, но тем не менее культ богатства, культ гедонизма (ты ходишь, всё вокруг заставлено ресторанами, кафе, все вкушают удовольствия жизни). Постепенно шло отодвигание армии на периферию, постепенно всё большее упование на какие-то высокие технологии, а не на человека, постепенное превращение сабры, этого нового израильтянина, из воина в нечто межеумочное, этот относительный космополитизм (а чем плохо в Соединенных Штатах или в Европе и так далее?). Это всё двигалось, двигалось и двигалось.
И я говорил: «Вы через это идете к смерти, потому что вы не являетесь страной, способной существовать уютно и благолепно, вы другая страна». Армения идет к этому, и она так существовать не будет, Россия идет к этому. А если в итоге весь Запад еще глубже погрузится в эту тину потребительского извращенчества, разлагаясь так же, как разлагались во времена эллинизма и позднего Рима, то закономерно придут варвары.
Если Израиль тем не менее, хочет существовать на Ближнем Востоке, то он не может существовать как уютное государство, он должен строить человека духа, аскетизма, соответствующую армию и всё остальное. Он должен быть орденом по существу своему. А как только он им не будет, будет израильская смерть. Полная!
То же самое я говорил об Армении, то же самое касается России. Россия — неудобное государство, которое обрекли на ликвидацию. Никто не хотел с ней нянчиться. Я не знаю, кто что думал по этому поводу, но мне это было понятно изначально: что все с Россией общаются так, как будто бы она покойница. Мне говорили: «А вы как кто хотите обсуждать стратегию мира — как свободный политолог или как представитель России?» Я говорю: «Как представитель России». Мне в ответ: «Но с русскими нельзя обсуждать стратегию. Стратегия — это минимум на 30 лет, а к тому времени России не будет». Я это не слышал из очень высоких уст?! Это единая коллизия, понимаете? Но у нас говорилось, что ништяк, американцы помогут, и всё!
Кто создавал ХАМАС? Не вы ли, спецслужбисты Израиля, его создавали против Арафата? Чем вам был плох Арафат? Вы создавали ХАМАС, чтобы столкнуть две палестинские структуры. Ну так столкнули?
Теперь о том, что будет сейчас. Израиль этот раунд выиграет, но это будет смертельный выигрыш.
Израиль выиграет большой кровью, и это будет абсолютно пиррова победа. «Хезболла» пока не хочет вмешиваться — это значит, что кто бы ни гнал какую волну, Иран не хочет вмешиваться. Все ведут себя осторожно. У этой истории есть 10–12 обычных аспектов: надо разрушить соглашение между Соединенными Штатами, Израилем и Саудовской Аравией, транспортные коридоры и тому подобное, но главное не в этом. Главное — в человеке. Вот этот униженный, нищий, загнанный в полугетто арабский парень, которому исламские проповедники еще и впаривают радикальный исламизм и который видит всю несправедливость, он готов умирать — ресурс есть, возмущения много.
Лауреаты Нобелевской премии мира за 1994 год в Осло. Слева направо председатель ООП Ясир Арафат, министр иностранных дел Израиля Шимон Перес, премьер-министр Израиля Ицхак Рабин
Дальше происходит простейшая вещь. Могу спросить г-на Нетаньяху — мы с ним знакомы — или кого угодно еще. Значит, войска войдут в Газу, и — что будет? Будут торчать эти израильские военные посреди клубящегося моря ненависти. Они всех уничтожат? Они всех уничтожат, я спрашиваю?! А у них «не слипнется»? Они не слышат, как уже воет Европа, опомнившись? Они не понимают, что если они сделают еще три шага, то окажутся без союзников?
Очень всё скверно, очень много жестокости, с обеих сторон очень много нарушений даже не военной высокой этики, а идет попросту истребление мирного населения, всё это сейчас происходит, — но этот процесс будет в результате ограничен. И единственное, что израильтяне этим сделают, — они огромные исламские массы окончательно разозлят. Они дадут еще больше оснований и возможностей для священного джихада.
Дальше эти идиотские, омерзительные слова, что палестинцы — «животные». Скоты, которые это произносят, знают, что палестинцы выигрывают олимпиады? Идиоты, кретины последние, вы что несете?! Палестинское население очень высокоинтеллектуальное, и оно вам показало, что оно может делать, хотя бы даже с точки зрения планирования крупных операций. Оно вам показало, чего вы стоите со всей вашей надутой мощью.
Почему? Потому что вы жрете и предаетесь удовольствиям, а они воюют. А каждый, кто воюет, побеждает. Опыт Вьетнама мало значит? Следовательно, палестинское руководство будет укрепляться, его будут поддерживать ненавидящие вас массы, оно будет рекрутировать людей и тренировать их. И найдется, где тренировать! И уверяю вас, что Запад натренирует это всё.
Значит, следующая волна будет мощнее. А все нынешние действия в секторе Газа приведут к необходимости консолидироваться в антиизраильском ключе даже те страны, которые сейчас хотели выпрыгнуть из этого капкана.
Теперь дальше. Мир будет всё больше и больше радикализироваться, и побеждать всюду будут «Серые волки», «Исламский джихад» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) и так далее. Значит, это всё будет накаляться, обучаться военному делу, учиться денно и нощно, думать только о войне, а эти тут в Тель-Авиве и в Иерусалиме (самое прелестное — в Иерусалиме) будут гей-парады проводить? И жрать в три горла? И еще дальше разлагаться? Ну так они и будут сметены.
Им напомнить, что было самое пикантное, когда варвары захватили Рим? То, что гунны и все прочие грабили, набивали телеги скарбом римским, а вместо волов впрягали патрицианок. Хлестали их бичами, и те тянули эти телеги, умоляя, чтобы их убили. Они цену вопроса понимают, идиоты?! Израильтяне почили на лаврах. И простите, но я раз за разом задаю этот вопрос всем: себе, армянам, Израилю, Греции, болгарам и, в конце концов, всей этой западной цивилизации. Она не помнит, чем кончились эллинизм и римское разложение, Римская империя периода упадка? Они кончились вот ровно этим.
Тома Кутюр. Римляне времен упадка. 1847
И наконец, вот это движение в сторону антигуманизма, оно колоссальным образом подпитывается распадом Советского Союза и ощущением, что Запад вообще лишился какого-нибудь предъявления масштабного человеческого будущего, человеческой мечты. Поэтому израильский процесс говорит нам о движении всего мира в определенную сторону, является следствием этого движения, а конфликтов будет всё больше и больше. И не только на Тайване. Вспыхивает одна точка — Украина, вспыхивает другая точка — Карабах, вспыхивает третья… Так это начало вспыхивания великой цепи, которая нужна тем, кто хочет привести этот мир в окончательно расчеловеченное состояние. Никому не нужны огромные миллиарды тетенек и дяденек, которые будут писать, какать, сношаться, предаваться удовольствиям и греть пузо. Это конец цивилизации, если она не может найти внутри себя духовный стержень. И первая моя адресация — к России, которая всегда находила его и должна находить опять для себя и для человечества.
Хочу в заключение сказать две фразы: что очень соболезную всем жертвам происходящей трагедии, но я не для соболезнований существую, а для того, чтобы раскрывать масштабное содержание этой катастрофы и искать единственные средства преодолеть ее, а не болтать по поводу частностей.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот очень глубокий анализ!
https://rossaprimavera.ru/article/afd3c24d
Израиль будет сметен халифатом, его сольют западные кураторы
Я верю, что интуиция жизни возобладает. И мне хочется, чтобы она возобладала у тех, кто находится у руля
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №555 / 23 октября 2023
Отто Дикс. Окоп. 1920–1923
Передача «Предназначение» № 22 от 17 октября 2023 года
Добрый вечер! При всей важности карабахской темы, которую я обсуждал, или теперь израильской темы, которую собираюсь обсуждать, все равно наиважнейшей темой для России является то, что происходит на Украине. И все равно, несмотря на то, что израильский пожар, конфликт Израиля с ХАМАС очень сильно приковывает к себе общественное внимание, я все-таки вначале скажу еще раз о том, что, с моей точки зрения, происходит на Украине.
Постсоветская Россия, вначале клокочущая, беспредельная ельцинская, а потом резко утихомиренная Путиным, все тридцать с лишним постсоветских лет оформлялась в потребительско-гедонистическом ключе. И, в сущности, весь постсталинский период она оформлялась в этом же ключе, особенно в брежневский период. Оформившись в этом ключе на основе приоритета западных ценностей, дружбы с Западом, страна потеряла существенную часть своего мобилизационного потенциала.
Она совсем много потеряла в эти клокочущие 1990-е. То, что было восстановлено Путиным, уже находилось в другой формуле. И тот же г-н Сердюков уже не при Ельцине был, если мне не изменяет память. И подход, реализованный г-ном Сердюковым (за вычетом воровства, которое является неотменяемой константой во всех сферах постсоветской жизни), отражал определенное представление о том, как должна выглядеть обороноспособность Российской Федерации, в отличие от Советского Союза. От Советского Союза, стран Варшавского договора, Кубы, неприсоединившихся стран и всего того, что я уже называл поясами русской безопасности.
Питер Брейгель младший. У таверны. 1630
Согласно концепции так называемой национальной России, прозападной, гедонистической, очень зацикленной на благосостоянии, ужасающей по своей социальной дифференциации, сопровождавшей это якобы интегральное благосостояние, — так вот, согласно этой концепции, «не надо сливать термояд». Попытался один наш нефтяной олигарх обсудить с американцами тему подобного слива — был 2002 год, что-нибудь в этом духе, — в итоге он шил варежки, а тема была снята с повестки дня, причем олигарха этого заложили сами американцы, как только он начал с ними это обсуждать.
Короче, по этой новой концепции термояд мы не сливаем и даже постепенно развиваем, чтобы никто не мог нас уничтожить ядерным ударом. А поскольку сами мы тоже можем уничтожить кого угодно ядерным ударом, то к нам никто и не сунется. А сунутся, ну вот как в Чечне — будут горячие точки, и в этих горячих точках высококвалифицированные, профессиональные, хорошо оснащенные части (бригады, корпуса) справятся со своими задачами, всё, что надо, зачистят, и будет у нас всё в шоколаде. Чем глубже наше сотрудничество с Западом, тем лучше. Если мы можем купить французские корабли «Мистраль» — прекрасно, если мы можем купить что-нибудь еще — замечательно. Любой разговор об экономическом суверенитете — чушь. Мы продаем на Запад нефть, газ и всё прочее — «великая энергетическая держава», — а в обмен покупаем то, что нам нужно, и наши умельцы из западных электронных плат будут делать какие-нибудь свои суперизделия. Видите, какие мы хорошие.
Изображение: (сс) Ludovic Peron Мистраль
Эта концепция была очень устойчивой. Она оформилась, окончательно приобрела структуризированный, осмысленный и упорядоченный вид именно при президенте Путине. При Ельцине царил всеобщий хаос, бардак и ощущение, что вот-вот всё рухнет. Путин это упорядочил. Его вертикаль власти — это эта вертикаль. Его державность — это эта державность. И Путину очень много удалось сделать в смысле упорядочивания этой жизни, построения этой страны.
Когда-то в эпоху митингов на Поклонной горе, открывая митинг, я сказал, что я противник политики Путина, но призываю всех дать отпор оранжоидам, прозападным силам, объединиться всем патриотам и так далее. Я мог бы не начинать с этого, но я хотел зафиксировать различия по определенной позиции. И эта позиция для меня заключается в следующем.
Мне, во-первых, сам этот гедонистическо-потребительский, этакий «благополучно-центристский» тип жизни, да еще соединяемый со страшным социальным неравенством, — мне этот тип жизни и тип страны, которая опирается на подобный образ жизни, мне это всё изначально не дорого. Мягко говоря, не дорого. Я от такого цивилизационного разворота глубоко страдаю и страдал.
Но я твердо решил в какой-то момент, что моя главная задача — защитить целостность имеющейся России, не допустить ее распада и ликвидации. Какой бы она ни была — вот такой, значит, такой. Не может доминировать представление о том, насколько тебе этот уклад жизни симпатичен. Есть страна, она это приняла, она в этом до определенной степени успокоилась. Ну и ладно. Главное, чтобы хоть это не рухнуло и чтобы остался народ, который рано или поздно разберется в своих традициях, даже если ему будут сильно в этом мешать.
Поэтому я свои симпатии и антипатии в этом вопросе, во-первых, засунул в самый дальний угол самого дальнего сундука, а во-вторых, если и намерен как-то реализовывать иной тип жизни, то в рамках собственной организации, собственной микросоциальной сферы, как бы оно ни называлось: коммуна, театр, аналитический центр, клуб — неважно. Вот где-то там я в какой-то степени это могу осуществлять.
Меня всё время волновало другое: жизнеспособно ли построенное Путиным государство? Жизнеспособно ли общество «благополуче-центризма», гедонизма, потребительства, размягченности — России, построенной чуть ли не как Дания, Германия, Бельгия, Швеция и т. д.? Повторяю, при совершенно другом уровне социальной дифференциации — вот она жизнеспособна или нет?
Мои оппоненты во власти и в более оптимистически настроенных экспертных группах всё время говорили, что «безусловно, жизнеспособна. Даже лучше жизнеспособна, чем раньше! Обществу это больше нравится. Модернизация происходит, армия просто конфетка. И мы непобедимы. А кто сунется — ответный ядерный удар и „зачем нам мир без России“? Поэтому не сунутся».
У меня всё это вызывало глубокую настороженность. Но я не мог не согласиться с тем, что трубопроводы подают газ на Запад, что бюджет сбалансированный, что разделение труда существует и что какие-то умеренные «вась-вась» с этим Западом позволяют определенным образом стране существовать.
Но я просто знаю, что весь этот тип существования не был самодостаточным. Он создавался очень серьезными элитными группами, имеющими исторические корни в советской госбезопасности и не только в госбезопасности. Он создавался под вхождение в западную цивилизацию. Под то, что, когда мы до конца это всё оформим и — в кавычках — «цивилизуемся», умиротворимся, нас просто примут в ту же Европу. Ну, а дальше шепотом говорилось: «А когда примут в Европу, зачем там американские базы? А когда не будет американских баз, то мы станем единой Евразией, которая будет еще сильнее, чем Советский Союз». И так далее.
Разочарование во всем этом произошло примерно в 2006/2007 годах. Я ничем это публично доказать не могу, просто наряду с публичной жизнью я же веду какие-то диалоги. В том числе я всегда говорил, основной дефицит в нашем обществе — если мы хотели как-то дружить с Западом — это диалог элит. МИДы дружат, спецслужбы дружат, президенты дружат, а вот что там с элитами? И со стратегией. Поэтому что-то я просто знаю. А многие знания умножают скорбь. Поэтому еще раз просто прошу мне поверить.
Уже ельцинские руководители спецслужб подозревали, что Россию хотят развалить и в том ее ельцинском варианте. Барсуков об этом говорил, Коржаков и другие. А потом подозрения стали лишь больше. Но всё равно — подозрения подозрениями, нехорошие мысли гнали от себя и типа дружили. И президент России сказал, что спрашивал Буша-младшего, а почему бы нам не войти в НАТО, еще в эпоху 9/11 — взрыв башен-близнецов и под объявленную тогда борьбу с мировым терроризмом.
Всё это происходило примерно до 2006/2007 года, когда наконец на уровне этакого перешептывания, но авторитетного и имеющего безусловную геополитическую значимость, было сказано: «Да, конечно, вы можете войти в Европу, но по частям. Вы расчленитесь, сделайте вид хотя бы, что вы расчленены, тогда мы вас по частям примем, потому что вы слишком большие, у вас слишком много ядерного оружия и американцам это не нравится. А мы достаточно сильно зависимы от них».
Ужасающая зависимость Европы, прежде всего Германии, от Соединенных Штатов — это отдельная загадка, это не сводится к наличию американских гарнизонов и частичной оккупированности Германии. Это как-то глубже всё происходит. Ну вот, было сказано окончательно: либо по частям, либо никак.
Вот тут-то внутри сообщества, существенно спецслужбистского, которое и взяло власть при Путине, единого в том, что обязательно надо войти в Европу, начался очень крутой раскол. Потому что часть сказала: «Ну и пусть, и так войдем, лишь бы войти». А часть сказала: «Нет, это уже чересчур, этого быть не может». И главой у тех, кто сказал, что этого быть не может, был, конечно, президент России Путин.
Ибо, яростно проводя прозападно-вестернизационную политику, яростно стремясь к тому, чтобы Россия была поближе к западному благолепию, яростно стремясь к тому, чтобы благосостояние и гедонистическо-благосостоятельно-центристское общество и было построено, и было упорядочено изнутри, и сопровождалось государством как инструментом построения этого общества, Путин категорически не может допустить расчленения России. Он одержим идеей целостности России и ее разумно-националистическим государственным укреплением. Он не хочет этим пожертвовать. И в этом вопросе, как мне представляется, он очень стоек. Этот вопрос для него носит не только прагматический, но и экзистенциальный характер.
Мне доводилось фиксировать реакцию президента на обсуждение темы возможного распада России. Эти реакции всегда были экзистенциальны. Президент сдержанный человек, но это не значит, что у него низкий уровень темперамента. Когда человек сдерживает эмоции, у него соответствующим образом реагируют лицевые мышцы и всё остальное. Совершенно ясно, что его изнутри, при всей его сдержанности, колотит, когда эта тема ставится на повестку дня.
Поэтому та часть спецслужб, которая консолидировалась вокруг Путина, а Путин в этот момент уже занимал очень устойчивое положение в качестве центра власти, она, если перефразировать песню по другому поводу:
«Советская „малина“
держала свой совет,
Советская „малина“
врагу сказала: „Нет!“»
А другая часть сказала: «Да».
Я уже говорил, что тому были для меня определенные свидетельства: что заголосили представители той части спецслужб, которая более-менее маркировала себя Филиппом Денисовичем Бобковым и его последователями. Белковский (настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Белковский либо касается деятельности иностранного агента Белковский) много «песен» пел по этому поводу, Ракитов и другие. То есть были следы абсолютно малозаметные для обычного общества, а для специалистов по этим вопросам — очевидные, говорившие о том, что этот раскол был, но что та часть, которая сказала «давайте по частям, с чистыми сортирами» и так далее, она оказалась в меньшинстве и в итоге была не сразу, но подавлена.
Первой ласточкой всего этого была Мюнхенская речь президента России — и потом началось. Никакой генеральный секретарь ЦК КПСС не обсуждал на съездах, по каким именно траекториям могут прилететь наши ракеты в благословенные Соединенные Штаты. Это обсуждалось на закрытых совещаниях Генштаба.
А после того как произошел вот этот сдвиг, отказ взять нас как единое целое в Европу и понимание, что эта евромечта рухнула, интонация приобрела жесткость большую, чем в брежневскую антизападную эпоху. Антизападный крен стал нарастать, этапами большого пути были Крым, потом Донбасс. Конечно, просто апофеозом стала СВО.
Но вектор-то изменился, западная мечта рухнула, а Россия, построенная по модели западной мечты, осталась. Ее же построили по этой модели. Существенную часть экономического суверенитета убрали. Территория сжалась, пояса безопасности ушли. Армия превратилась в скромно-эффективную «красавицу-армию», нужную для западоцентрического государства. С добавлением ядерного оружия. Эта страна — осталась.
И тогда было сказано, что высший смысл существования этой страны просто в том, что она должна вот так существовать. Да пусть бы и одна. Да пусть бы и в конфронтации с Западом… Сразу нашлись быстро переобувшиеся группы, которые из западоцентризма перешли в востокоцентризм и начали говорить: «Подумаешь, а вообще, что там этот Запад…» В общем, началась вся эта новая риторика, еще больше утверждающая, что страна-то построена правильно. Что она вот такая «благополучиецентрическая», что она вот такая западоподобная, что она вот такая удобная и всё прочее. Но при этом она сейчас покажет фигу Западу, а если Запад дернется, то тогда… «красиво мы пожили, красиво и умрем»…, но Запад на это никогда не пойдет…
Теперь я должен сказать главное. Мне лично казалось, устойчиво казалось, что такая западоподобная, благополучие-центрическая, «шоколадная», такая удобно-комфортная, гедонистическая, стоящая на позициях потребительского общества Россия вообще не выстоит в поединке с остервенелой Украиной, которую полностью перевели на тоталитарно-мобилизационные рельсы. Я недооценил возможностей этой путинской России. Она оказалась лучше, чем я думал. Она оказалась лучше ровно настолько, чтобы выстоять и превратить русско-украинский конфликт — притом что Украину поддерживает Запад — в эту вечную войну, позиционную войну, войну на истощение. И в этой войне продемонстрировать себя не худшим образом.
Это удалось. Финансовые институты и прочие не допустили краха. Эта западоцентрическая экономика перестроилась, оказалась достаточно гибкой. А люди, чьи возможности реализовывать антизападный курс были крайне проблематичны в силу их глубочайшей связанности с Западом, продемонстрировали (частью своей) далеко не худшие качества. Армия, которая очевидным образом была просто разгромлена в том, что касается возможности выстаивания в такой средней войне, каковой является война с Украиной, — она как-то выстояла. Нашлись какие-то каналы коммуникаций, удалось не допустить (по крайней мере, пока что) размножения текущего конфликта, локализовать его на Украине. Общество в своих широких слоях достаточно устойчиво поддерживает происходящее. Это большие достижения, которые нельзя не приветствовать.
Но в той же степени, в какой их нельзя не приветствовать, нельзя приветствовать невротические вопли о нашем преуспевании. О каком преуспевании вы говорите? Вы говорите о том, что вместо химеры, очень популярной, согласно которой новая Россия Путина построила такую армию, такую экономику, такое всё, что за две недели справится с какой-то там Украиной, — мы теперь имеем позиционную войну? Ну конечно, поскольку позорные события под Харьковом напрягли так, что все ждали, что пресловутый «контрнаступ» может и состояться, то факт, что этот контрнаступ не осуществился — это здорово! И прекрасно, что после харьковского позора армия опомнилась, каким-то способом подсобралась, кончились бесконечные базары на тему, кто хороший, кто плохой, и началась военная, ратная, трудовая жизнь.
Вы называете эту жизнь победительной? Российская армия перешла в глухую оборону, и в этой глухой обороне под волнами наступления армии Украины, которая презиралась и расценивалась как вообще ничтожная, ее как-то сдерживает. Причем я не буду подробно комментировать разницу между реальной ситуацией и тем, что теперь уже в трубно-победительном ключе кричат не только официальные каналы, но и блогеры (а это вызывает вопросы).
Я совершенно не призываю паниковать. Я категорически против любого умаления этих достижений, но давайте их реально-то оценим. Мы же всё-таки психически здоровые люди, да? Или нет? Мы перешли в глухую оборону, и в этой глухой обороне выстояли. Плюс заключается в том, что мы выстояли, и никто не смеет умалять этот плюс. А минус заключается в том, что выстояли в глухой обороне.
Кто-то собирается оспорить эту позицию? Ее можно оспорить? Она является паникерской?
Теперь, выстояли с каким уровнем издержек, какой ценой? И каково качество этого выстаивания? Начался разговор о том, что вот-вот мы окружим Авдеевку. И что там аж взяли какой-то террикон. Три дня кричали про этот террикон. Ну, что теперь говорят? Может быть, эта армия как часть этой страны и сможет окружить Авдеевку, и я буду счастлив. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это произошло именно так. Ибо единственная моя цель, — это чтобы страна не погибла. Моя единственная цель — «никогда больше». Никогда больше распада. Мы должны все сказать: «Никогда больше распада». И, по-моему, Россия это слышит. И это безусловная позиция президента, которую я полностью поддерживаю.
Поэтому сумеют окружить Авдеевку — замечательно! Но происходит же другое. Мы нанесли наши сокрушительные удары, взяв два села. В результате те перебросили резервы и всё остановлено. Ну что?! Рапорты 1915–1916 года, Первая мировая война?..
Почему это так? Потому что вот эта Россия, очень ценимая Путиным, у которого есть, я утверждаю, сумма двух ценностных, экзистенциальных показателей (рис. 1.). Первый из них, — что Россия должна быть целостной. А второй, — что она должна быть благополучно-гедонистической и т. д. Вот такая, как есть. Вот — один и два вместе. И это всё поддерживается большинством населения.
Рис. 1
Поэтому восклицания: «Ах, я это не люблю!» — тут неуместны. Ну не любишь, делай что-нибудь другое, живи иначе, тебе дают возможности.
Вопрос возникает в том, сочетаемо ли это или несочетаемо? Докуда это сочетаемо? Это же главный вопрос.
Украина — это сочетание омерзительности элиты с растущей мерзопакостностью внутри. Восторгаться тем, что это всё какая-то военно-мобилизационная гениальность — было бы странно. Но там есть, как я много раз говорил, некая группа, достаточно серьезная и достаточно идейная, крутанувшая страну в определенную сторону. Ей не надо думать о том, как она будет производить оружие — за нее произведут. Ей не надо думать о том, как балансировать бюджет — западными деньгами его сбалансируют. А всё, о чем она должна думать, это как больше пушечного мяса подготовить, оснастить и кинуть на русских. Всё.
И это-то происходит! Если и были какие-то оппозиционные группы, им заткнули пасть насмерть. Остальных построили в шеренгу и в существенной степени раздавили страхом, а в существенной степени, как это всегда бывает, воодушевили. И это полная аналогия с нацизмом, который в конце войны оказывал сопротивление превосходящим силам в сердце Берлина — когда это было, казалось бы, бессмысленно, он продолжал сражаться. Это свойство тоталитарно-мобилизационных моделей.
Говорится дальше о том, что без западной помощи Украина не выдержит и эта западная помощь будет умаляться. Может быть, кто-то совсем-совсем компетентный — я таких не вижу, но, наверное, они есть — что-то такое по поводу этого знает. Но то, как это говорится, в принципе вызывает горькую улыбку. Это такой невротический оптимизм. Не дадут тратить деньги западного налогоплательщика на Украину? Это может быть. Скажут, побольше здравоохранения, собственной промышленности или какой-нибудь борьбы с миграцией — может быть.
Знаете, что к этому добавят? Скажут: «А почему бы нам не ограбить русских? До конца, полностью». И об этом уже говорят вовсю. Ограбить могут, наверное, миллиардов на 600, 500… на полтриллиона. Это возможно. Если давать в год по 100 миллиардов, на 6 лет хватит. А потом что-то еще будет происходить.
Мое основное разногласие с уважаемым мною президентом страны, поддерживаемым населением, проводящим в целом патриотический курс, состоит только в одном: что вот эта концепция в условиях, когда Россия приговорена, плоха не тем, что она мне не нравится, а тем, что она невыполнима. Вот такая Россия, которую надо всячески поддерживать, каждому успеху которой на Украине надо радоваться, которая, повторяю, оказалась более устойчива, чем я думал, она тем не менее стратегически нежизнеспособна.
Ее не «не любят», к ней не относятся в зависимости от того, как она себя ведет, то есть, если она поведет себя более по-холуйски, ее чуть более погладят по головке или нет. Она приговорена, понимаете? Она должна умереть. Распад Советского Союза и крах коммунизма был первой частью этой русской запланированной смерти, и никто от этого не отказался. А после того как страна дернулась, все еще более мощно консолидировались вокруг этого.
Скажут: «Ну подумаешь, кто там консолидировался, какой-то вонючий Запад, который загнивает и прочее»… Те люди, которые теперь это говорят, смеялись, когда это говорили при Брежневе.
Да, всё так. Да, Запад загнивает. Да, это всё «Римская империя периода упадка». Да, нарастают какие-то новые силы.
Но, во-первых, это всё еще империя, вполне себе способная, хоть и в упадническом состоянии, посылать легионы на усмирение. И интриговать, и делать еще очень многое.
А во-вторых, те, кто потирает руки, что она вот-вот рухнет и они займут новые позиции — они думают только о себе. Они пальцем не шевельнут, если им не будет выгодно. А выгодно им не отстоять национальный суверенитет, как говорится с наших официальных трибун. Им выгодно бабки получить и чуть-чуть ближе подойти к западному «пахану». А если есть возможность, то срубить эти бабки и облизать задницу главного конкурента «пахана» — Китая. Но только за большие бабки и очень гибко.
Мы благородно и обоснованно бросили вызов действительному мировому злу, в которое превратился Запад. По мне, так он им не был, скажем так, в эпоху Рузвельта, когда мы вместе отражали нацистскую угрозу. Но он им стал. И ведом он, как мне представляется, буквально каким-то неонацистским мировым глобальным ядром, в который входит нацистская Украина. Мы просто не очень видим это глобальное ядро. А после Второй мировой войны центром его стали Соединенные Штаты. Одним из устроителей этого ядра был знаменитый инженер Вернер фон Браун, создатель гитлеровских ракет, а потом всего американского ракетного хозяйства. Но не он же один. Это сотни имен.
Такова одна из частей проблемы. Украина мобилизует «пушечное мясо». Рано или поздно — с ленью, вонью и скрипя зубами — ей передадут какое-нибудь оружие, не такое уж и хорошее, но тем не менее дееспособное. Всё это произойдет.
Опять, всё же можно сказать по-разному. «Наш флот под давлением украинцев перегруппировал свои силы и победно вышел из-под удара», — можно сказать так. А можно сказать, что мы очищаем от своего военно-морского влияния западную часть Черного моря. Ведь мы же говорили, что цитадель флота — Севастополь. Ну и как?
Почему у нас нет возможности — вот у этой России?.. Вот я мечтаю, чтобы она создала мощный Черноморский флот, настоящую ПВО, защитила корабли, и, конечно, больше всего я мечтаю о взятии Николаева и Одессы и о том, что в дальнейшем должно быть следующим неизбежным шагом в этом случае. Это моя мечта. Мне плевать, какая Россия, плевать, что мне что-то тут не нравится — если это произойдет, я буду прыгать до потолка!
Но это не может произойти, пока она такая. Почему не может? По-моему, совершенно ясно — потому же, почему происходящее называется «СВО». Потому что есть желание вот на эту Россию — на этот образ жизни — повесить военную нагрузку, а данная конструкция серьезной военной нагрузки не выдерживает.
Мне скажут: «У нас уже увеличился военный бюджет». Правильно, он увеличился. Кстати, а зачем было говорить, будто бы он не увеличился? Если уже все понимают, что он шесть процентов, зачем было говорить «три — и не больше»? А почему не десять? А почему не двенадцать? А почему не пятнадцать? Было это, было в истории — у Соединенных Штатов было и у других стран. А потому, что это потребует ухода от всей благополучно-гедонистической потребительской картинки. Вот она должна исчезнуть. Она! А ее выстраивали больше тридцати лет. И ее продолжают сопровождать. И даже произносятся чудовищные слова о том, что гибнут наши герои, — а это герои, и то, как русские ребята сражаются на Украине, это потрясающий подвиг в нынешних условиях, — что гибнут они якобы ради вот этого! Ради того, чтобы гуляли, запускали фейерверки и всё прочее… Но мы же это проходили! Вши в окопах — и рысаки и рестораны в тылу. Это же уже было — Первая мировая называлось. Не большевики «сокрушили гигантскую мощь Российской империи». Большевики, которых там вертелось максимум двадцать тысяч человек… ну смешно! Ее сокрушили собственные парадоксы, противоречия, рыхлости, двусмысленности и так далее.
Значит, вот это всё делается больше тридцати лет. И армия такая тоже сделана. И оборонно-промышленный комплекс такой сделан. Значит, теперь, как только военная нагрузка вырастет еще раза в три-четыре, эта конструкция (рис. 2) такую нагрузку не выдержит. Нужен качественно другой военно-промышленный комплекс. Качественно другая армия. Ну и, черт возьми, качественно другое общество.
Рис. 2
А президент России и далеко не глупые люди, осуществляющие его интеллектуальное и политическое сопровождение, прекрасно понимают, что как только они начнут напрягать систему так, как я говорил, — другой армией, другим ВПК, — то, во-первых, они это быстро не сделают. Они напрягли существующий военно-промышленный комплекс. Молодцы, что сделали. Сделали это гораздо лучше, чем можно было себе представить. То, что при этом там воруют и ни в чем себе не отказывают, и дикое количество издержек — это понятно. Ну сделали, сделали, да, молодцы. До определенного уровня. А до более высокого уровня не могут — и не смогут, и не делается это быстро.
И встают на этом пути принципиальные проблемы. Социальное положение инженеров, ученых, преподавателей высшей школы, их готовящих, самой армии — это всё надо изменить. За счет чего? Если завтра, — а это будет! — устанут финансировать Украину из западных бюджетов, то ограбят до конца русских. Мы что сделаем? Мы дадим симметричный ответ? У нас есть такая возможность — мы ее используем? Она переведет весь процесс в еще больший накал. Этот еще больший накал опять потребует вот здесь бо́льшего роста. А он совместим с этой концепцией? Он вот досюда (I, рис. 3) совместим. Вот пошел рост, вот он пошел. Ура! Я счастлив, как и все. А дальше он (II, рис. 3) выходит на насыщение. Он туда идти не может! Без фундаментального изменения всех показателей.
А я повторяю, и сам президент — человек в высшей степени рациональный — и его окружение прекрасно понимают, что, когда они пойдут сюда, эта система отреагирует. А на носу выборы, которые закончатся избранием Путина, сомнений никаких нет, — но которые же не хочется проблематизировать резко.
Значит, продолжается военизация, военная нагрузка на эту систему. И оказывается, что она что-то может. Вот это может, это может, это может. А вот это уже не может, и это не может, и это не может. Значит, эта нагрузка будет ограничена. Вот так она будет идти сюда (I, рис. 3).
Рис. 3
И наконец наступит какой-то момент, когда вопрос уже будет не в нагрузке. Вопрос будет в идейной направленности, компетентности, мобилизованности, консолидированности, в действительной жертвенности, во многом другом.
Чтобы рвануть дальше, надо совсем прекратить воровать. И здесь я опять напоминаю, что Ленин в своей статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» буквально говорил (незадолго до революции): «Временное правительство, умоляю вас, перестаньте так сильно воровать. Наладьте порядок на транспорте и так далее, и мы подождем. Мы не будем выдвигать никаких экстремальных задач, а иначе вы рухнете». Ну так и было!
Ленин не осуществлял революцию, Ленин осуществлял посткатастрофическую сборку, ужасаясь тому, что ему предстояло делать. И он ее осуществил. Он Украине, да, придал какой-то другой статус. Спасибо, что он ее как-то сначала прибрал к рукам (а она же уже отделялась), — а потом так пригнул, что дальше некуда, в общих интересах — вместе со Сталиным.
Теперь говорят: «Ах, вот тут не так, ах, здесь не так!» Брест-Литовский договор… Но он просуществовал меньше года, а послеперестроечная Россия существует тридцать лет, и никто же не мечет такие молнии в Ельцина, который подписал Беловежские соглашения.
Значит, вопрос заключается в том, когда и как понадобится вот это (II, рис. 3). А поскольку этого нет, то принцип глухой обороны, оперативно-тактических, очень умных иногда действий, которые парализуются перебросками резервов с той стороны, и отсутствие стратегической инициативы, которая всем очевидна… Дай бог, если она будет восстановлена, я повторю, буду счастлив, и даже не ахаю-охаю про ее отсутствие. Я просто говорю: вот это — единственное, что может существовать, если концепция «благополучничества», гедонизма и прочего «западоподобия» будет сочетаться с войной. Централизм и эта концепция еще как-то могли существовать, пока не было войны. А теперь либо вся концепция будет переделана, либо рано или поздно будет нерешаемая проблема.
В этот момент я выхожу из состояния относительного внутреннего спокойствия. Потому что если тут (Ц, рис. 2) начнет рушиться… Дай бог, чтобы так не было. Дай бог. Но пока сначала все вопят о терриконе, а потом… А потом о том, что мы гениально уводим флот. Ясно же, что добром это не кончится.
Я не считаю, что что-то быстро можно просто переводить на другие рельсы. Это надо как-то… Вот он идет сюда (рис. 4), этот поезд, и надо его раскочегаривать. А здесь надо что-то готовить, чтобы в какой-то момент можно было — бах! — и сюда перейти. Сейчас мы здесь находимся, и здесь сюда не перейдешь. Никаких еще даже рельсов нет.
Рис. 4
Теперь я постараюсь перебросить мост между этой нашей тематикой и тем, что сейчас происходит в Израиле.
Начну издалека. Существование западного мира на так называемых буржуазных основаниях определялось идеалами Великой французской революции — «свобода, равенство, братство», идеями французского Конвента и всем тем, что было порождено в итоге на Западе в виде влияния этих идей на западную цивилизацию. В основе всего этого был переход от монархии, легитимной в силу того, что король — помазанник Божий (значит, есть Бог, но Бог уже под сомнением — какой Бог? гугенотский, католический и т. д. и т. п.), вот от всего этого переход к концепции национального государства, которое объединяется территорией, населением, культурой, управлением, правом, рациональностью, консенсусом групп и тем, что называется «благоговением перед священными камнями» (попробуйте, поставьте под сомнение авторитет Жанны Д’Арк всерьез в консервативной Франции).
Эти принципы все вместе можно объединить в два блока (ПУХ и ИК, рис. 5.). Один из этих блоков — это принципы управления и хозяйствования, нижний, а другой — высший — идейный комплекс. И все понимали, что наверху этот комплекс, и что система жизнеспособна только, пока он есть. А это — «свобода, равенство, братство» плюс утопия мирно-рациональной жизни («Свобода, равенство, братство» еще и плюс царство разума): «Мы принесли в мир царство разума. А царство разума означает, что мы мечтаем и будем реализовывать мечту о мирной разумной жизни».
Рис. 5
Кстати, перед 1914 годом уровень глобализации был выше, чем перед 2008-м. А потом началось мировое безумие. Поля Европы, засеянные костями миллионов молодых людей. Гитлер же не захотел применить снова химическое оружие, потому что слишком памятно было, как его применяют, каков этот ужас… Абсолютная непонятка, что за война, за что — то ли какие-то там дороги будут Берлин — Багдад, то ли какие-то проливы, то ли Базиль Захарофф хочет, чтобы его оружие было главным, то ли конкуренция Великобритания — Германия… Короче, абсолютно непонятно, за что надо умирать. И совершенно ясно, что все эти идеалы «свободы, равенства, братства» плюс «царство разума» накрылись медным тазом. Они начали накрываться этим тазом уже при романтиках, сказавших: «Вот, обещали свободу, равенство, братство, а всё стало такое буржуазное, свирепое — джунгли, война всех против всех». Это говорили романтики консервативные, считавшие, что надо вернуться в средневековье, а революционные уже думали о коммунизме и всём прочем. Но и то и то было писком контрэлитных групп.
К 1916 примерно году это стало очевидно всем. И тогда возник вопрос: а у этой западной цивилизации, которую Шпенглер назвал «фаустианской», то есть основанной на сговоре с Мефистофелем, у нее есть какая-нибудь мечта о человеке или нет? И единственные, кто дали эту мечту о человеке, были большевики. Это и предъявил 1917 год миру. За это он и был принят. Потому что эта мечта не была реакционной, в смысле возвратной: «Давайте вернемся черт-те куда, в прошлое». Эта мечта была ориентирована в будущее.
Большевики почитали Конвент, молились на все эти идеалы свободы, равенства, братства. И они добавили к этому нечто. И главное из того нечто, что они добавили, было «новый человек», идея восхождения человека, «всё во имя человека, всё для блага человека» и тому подобное. Иногда в ренессансном ключе, отвергавшем модерн (модерн не является продолжением ренессансного подхода, он его отвержение: гармоническая личность, о которой мечтал Луначарский и прочее). Иногда даже больше: новый человек как полная мечта и что-то фантастическое.
Вокруг данной утопии Запад удержался со своими принципами, ибо это развивало принципы свободы, равенства, братства. В конце концов, политическая свобода, утверждаемая Западом, ничто без социальной свободы, которую Запад растаптывал, а большевики утвердили. Сталинская конституция действительно закрепила такие социальные права, которые для мира тогда были абсолютно ошеломляющими, и капитализму пришлось пойти на уступки. Но это вторично по отношению к мечте о человеке.
Никаких других мечтаний о человеке у собственно западной цивилизации, кроме коммунистических, не было. И она держалась только на том, что могла критиковать этот коммунизм, но коммунизм мог взять на буксир определенную часть мира, и всё это вместе могло вращаться вокруг утопии о человеке.
Как только Запад расписался в том, что коммунизма нет, его грохнули, а сам он не может выдвинуть ни одной идеи о человеке (никаких перспектив, кроме замены человека роботом или превращения его окончательно в машину потребления), стало ясно, что вся эта западная цивилизация — это сплошное фиаско, «блеск и нищета».
И на это не могло не быть реакции. Поскольку коммунистическая, относительно прозападная, гуманистическая реакция была подавлена крахом Советского Союза, то возникла именно контрмодернистская реакция, которую сам же Запад и взращивал. Это взращивание Западом контрмодернистской реакции, которая якобы против него, ибо якобы он стоит на позициях вот этого модерна — «разум, свобода, равенство, братство», — началось очень давно и окончательно утвердилось в связи с Римским клубом, когда было сказано: «А как мы хотим, чтобы весь мир развивался? Вот это „свобода, равенство, братство“ — для всех? Модерн — для всех? Потребление — для всех? Ну не сейчас, так потом. Хорошо, тогда Китай захочет потреблять столько же, сколько США, а там население больше миллиарда, и в Индии больше миллиарда, и еще есть в Юго-Восточной Азии примерно столько. И что будет со всей этой концепцией?“
Такое разрастание потребительского ядра невозможно, значит, его надо остановить. А чем его останавливать? Чем? Только контрмодерном, который скажет, что ему это потребление не нужно.
Один из моих ближайших соратников разговаривал с советниками тогдашнего (это было давно, лет 20 с лишним назад) президента Казахстана, они сказали: «Да, наша задача — юртизация казахского населения, потому что иначе мы нацию не построим».
Василий Верещагин. Юрта. 1875
Так вот, «юртизация» — это и есть, образно, контрмодерн. Он оказался востребован, и было сказано: «И пусть он будет против нас, лишь бы он снижал потребление и бил по нашим врагам».
Где это было проявлено наиболее ярко? В связи с иранской революцией, когда было сказано: «Ну этот Хомейни… это, конечно, мракобесие, но он же против коммунистов, и он снизит потребление. А шах уже хочет металлургию развивать и черт знает еще что. Ну и фиг ли, что он за нас, этот шах! Его всё равно надо свергать».
Американцы всегда считали, что любое государство, которое развивается и может бросить им вызов, опасно. Европа опаснее всего. Тут вопрос не в идеологии, проамериканская или нет, вопрос в потенциале: опасно любое уравнивание потенциалов.
Потом Иран продемонстрировал, что у него есть воля к развитию, что это всё равно традиция древнего большого государства, и он начал развиваться. Тогда уже и это оказалось ненужным. Но это (исламизацию) вполне готовы были поддерживать, и мы достаточно много знаем о том, как именно скрыто поддерживалась исламская революция Хомейни Францией, Америкой, кто именно поддерживал, как назывались эти клубы западные, абсолютно серьезные, не конспиративные.
Но и задолго до этого то же самое про контрмодерн говорилось в исламском варианте. Говорили: «А чем плохо, если это ударит по русским? А собственно, если Османская империя была всё равно неким контрмодернизмом, все-таки учреждением чего-то уже очень слабо, но конфессионального тем не менее, то зачем было воевать на ее стороне Англии, Франции и всем остальным против русских?» Говорилось, по сути: «Враг нашего врага — наш друг, и мы сами его будем конструировать». И конструировали. Возникали тома инструкций по созданию различных структур. То есть если вопрос идет о том, что такое Great Game (большая игра) — так это и есть состязание спецслужб за тот же Афганистан, и мы его тогда выиграли (не в 1970-е годы, а в конце XIX — начале XX века) у англичан.
Значит, всё время, на протяжении веков, конструировался контрмодерн, а особенно сильно начиная со второй половины XX века, когда стало ясно, что только он подавит ненужные центры развития и сам снизит потребление своего населения, сам. Возник мир, где в ядре существует уже совсем гедонистическая извращенческая благодать, и это называется «золотой миллиард», а на периферии — море варварства. Это конструировалось руками самого ядра, прежде всего британского, это была главная концепция Великобритании, унаследованная от колониальных времен: чем архаичнее, тем лучше; как только начнут развиваться — потребуют суверенитета, деколонизации.
Теперь я с этой позиции спрашиваю: а чем сейчас занимается Запад, и почему мы называем его врагом человечества? А тем он занимается, что уничтожает собственные идеалы, эти «свободу, равенство, братство» и культ разума, этого все-таки рационального, мощного человека, «звучащего гордо» и так далее. Он это всё топит вместе с этикой, которая соответствует этому взгляду на мир, с этосом и остальным — он всё это уничтожает. И основа этого уничтожаемого, прошу прощения, называется банальным и приевшимся словом «гуманизм».
Запад объявил тихую, ползучую, но абсолютно очевидную войну собственному гуманизму. В этом та патология, с которой мы сталкиваемся, это делает его нацистским, потому что после революции 1917 года кто-то ушел к большевикам и продолжил верить во второе дыхание этих идеалов, большевистское, а кто-то ушел к фашистам и сказал, что нужно двигаться сюда. Бердяев называл это новым средневековьем, но это даже слишком хорошее определение — «новое средневековье».
И тут возникает мучительный вопрос, на который действительно нет стратегического ответа: а что произошло с исламом? С этой великой религией, с этой великой цивилизацией, ведь она была самой просвещенной и гуманистической в каком-нибудь IX–X веке? Ведь у нее все заимствовали, поскольку, с одной стороны, были какие-то полудикие испанские христианские рыцари, а с другой стороны, на юге Испании процветали исламские философия, культура и всё прочее, что заимствовалось во время крестовых походов у ислама — всё, включая концепцию рыцарства, а также Аристотель и остальное. Ведь гораздо более просвещенным был ислам!
Что произошло в XV–XVI веках и позже? Как свернули этот процесс? Кто его свернул и зачем? Конспирологии не хочется, но ведь произошел слом, процесс шел сюда, а потом сюда. Почему — мы не знаем. Но мы твердо знаем, что как только ислам становился на позицию национального модерна (а был ислам, который говорил: «Да, нация выше религии, религия же христианская есть у модернизированных западных государств, так она будет и в наших государствах»), — он становился врагом. Как только суфии говорили: «Нам не нужно двигаться в сторону абсолютной реакции и возвратного исторического движения», — они становились врагами, страшными врагами.
И в итоге мы просто видели, как именно это конструируется в нескольких вариантах в позднее время. Была такая зона Суэцкого канала, контролировали ее в числе прочих такие лорд Кромер и Ивлин Беринг. По этому поводу много сказано — по поводу того, как разные компании британские определяли политику во всех колониальных странах. Лорд Кромер стал создавать «Мусульманское братство»(«Братья-мусульмане» (организация, деятельность которой запрещена в РФ)). Он стал внедрять в него эти идеи контрмодерна. На его деньги была построена первая мечеть. Это стало стремительно разрастаться, а разрастаться оно могло стремительно, только если была почва.
Значит, с одной стороны, страшная уязвленность. С другой стороны, внутреннее — правильное — человеческое исступление, непогашенность какой-то человеческой страсти по смыслам. И с третьей стороны — управление процессом с Запада. На основе этого великая исламская цивилизация превращалась в радикальный исламизм, не имеющий никакого отношения к собственно исламской религии и во многом являющийся врагом.
Кто такой Ахмат Кадыров? Это суфий. Это чеченский суфий из кадирии, одного из чеченских суфийских орденов. Он когда увидел ваххабитов, он понял, что они его народ и религию будут уничтожать, что лучше с русскими договориться, которые это трогать не станут и дадут карт-бланш, чем иметь дело с «бородатыми», которые начнут суфизм уничтожать везде.
Кто главный враг радикального исламизма? Национально развивающийся ислам. Ислам, пытающийся сосуществовать со светскостью, отстаивать свои позиции, одновременно уважая эту светскость. Назовем его в конечном итоге гуманистическим исламом. И в суфийском, и в национально мягком варианте. Но в исламском мире всё стало заполняться радикальным исламизмом. А как только это переходит в сторону радикального исламизма, как только это нагревается и мутирует — что становится главным идеалом, который и так не изымаем из собственно исламской цивилизации (ислам — очень политическая система)? Что становится главным идеалом? Халифат!
Не может человек, поверивший в радикальный исламизм и ставший на его позиции достаточно жертвенно и мощно, не любить халифат и не мечтать о нем. Это мечта исламского контрмодерна.
А что такое халифат? Их было несколько. Османский — последний, рухнувший — и колоссальная горечь в исламском мире по поводу этого обрушения. Арабский, который конфликтовал с османским, что очень хорошо использовала Британия. И есть еще, если говорить о современных тенденциях в той же самой Турции (Туран и так далее) — есть еще мечта о восстановлении чингизидского варианта, продемонстрировавшего свои возможности Великими Моголами в Индии. Пакистан об этом мечтает. Это три конкурирующие конструкции, но это халифатистские конструкции.
Иран-то как раз грезил всегда больше о восстановлении своей персидской империи. У него слишком глубокие корни доисламские, слишком очевидные. А вот эти концепции существовали. Если кто-то хочет добавить к ним еще и шиитскую, можно и так. Не в этом дело.
Дело в том, что в каждой из этих государственно-политических концепций, не изымаемых из радикально деформированной конфессиональной концепции, есть претензии, и не только к Испании, или к Франции, или к Балканам. Но и к нам! Они есть. И они всегда использовались.
Что такое турецкая новая история после падения Османской империи? Падение Османской империи вполне можно, со всеми оговорками, запараллелить с падением Советского Союза. Изнутри этого выныривает некая концепция собственно национального турецкого светского государства Кемаля. В чем-то сходная с той, которая вынырнула в постсоветской России — сначала в хаотическом, а потом уже в упорядоченном путинском варианте. Границы, какие есть. Рвемся в Европу. Запрещаем конфессиональное доминирование, всячески запрещаем, подавляем. Светская турецкая нация. И никакого экспансионизма. Это Кемаль.
То, как именно вели себя с армянами, — это чудовищно, но это осуществлялось в определенной логике. Когда Турция проиграла свою евромечту так же, как ее проиграла Россия, то эта евромечта была заменена более языческим туранизмом или конфессиональным неоосманизмом.
Но и во всем мире эти идеи халифатизма тоже возобладали. Радикальный исламизм с его конфессиональной радикальной деформацией и поворотом в сторону халифатизма культивировался той же Британией и Европой вообще с тем, чтобы ударить, например, по Советскому Союзу. Исламская дуга, которую разрывали в Афганистане, — это не вполне блеф. Это было, и начало исламизации Афганистана произошло до того, как мы ввели туда войска. Мы могли столкнуться с этой исламской дугой, которой поджечь нашу Среднюю Азию труда не составляло. Это постоянная история.
Теперь я задаю — с тем, чтобы вернуться в сегодняшний день, — простые и ясные вопросы. Может быть, для людей, которые этим специально не занимались, данный вопрос является парадоксальным, удивительным и отдающим конспирологией, но каждый, кто занимался этим хоть чуть-чуть (а мне пришлось этим заниматься 30 лет), — он же знает, что это правда. Кто самым тупым и очевидным образом, что признано, создавал ХАМАС? Кто? Израильские спецслужбы. Но они же это не отрицают. Они всячески ему помогали, надеялись, что ХАМАС вступит в конфликт с Ясиром Арафатом, «Фронтом Палестины», который не был радикально исламистским.
Израильтяне использовали радикальный хамасовский исламизм, чтобы ударить по Арафату и его движениям, считая их более опасными именно потому, что они были модернизационными, осовременивали палестинское общество, еще и — о, ужас! — содержали в себе какое-то социалистическое начало и дружили с Советским Союзом на каком-то этапе. Поэтому ХАМАС был желанным дитя спецслужб Израиля, израильской полиции и не только. Ну, это же очевидно.
Да, бывает, что люди начинают выращивать подобные инструменты, которые потом выходят из-под контроля. Но это же факт, что он выращивался в определенной логике, что контрмодернистско-халифатистские силы взращивались.
А что, с другой стороны, представляет собой ХАМАС? ХАМАС — это филиал «Братьев-мусульман» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), организации, созданной Британией и являющейся тоже халифатистско-суннитско-радикально-исламистской.
И если, может быть, израильтяне в какой-то момент напугались этого ХАМАСа (или нет — темна вода; то, что они вначале его создавали, все признают), то англичане продолжили его создание. Потому что их разведки — и с Лоуренсом Аравийским, и с Филби, и с другими — работали только на это, работали по всему миру, считали необходимым иметь там агентуру, использовать эту агентуру против врагов. Потому что они ненавидели Израиль с его модерном, потому что они хотели исламской периферии, хотели управлять контрмодернистским процессом и в итоге строить мир по его лекалам.
Кто хозяин ХАМАС? Ищите хозяина — найдете мотивацию. Есть что-нибудь конспирологическое в этих моих словах, коллеги?
Теперь Израиль. Израиль был создан волей двух людей — Иосифа Виссарионовича Сталина и Лаврентия Павловича Берии. Сталин — с общих стратегических позиций, а Берия — потому, что он через своего агента Сланского в Чехословакии снабжал оружием Израиль, слегка от этого открещивались. Считалось, что он будет социалистическим. И он довольно долго был достаточно напряженно социалистическим. Сионизм весь был сильно маркирован социалистическими идеями.
Постепенно он стал националистическим. Это риск евреев — разместиться на очень старой исторической родине, возникшей тысячелетия назад (и то спорно, их ли территория, или все-таки она каких-нибудь других племен?). Это был раскол между продолжавшими исповедовать далеко еще не ислам, а культ Баала и что-то подобное семитскими племенами — и племенем, вставшим на Моисееву позицию, и то вставшим неустойчиво. Потом были разрушены первый и второй храмы, произошло изгнание евреев, Израиль жил в диаспоре. И начал заниматься построением государства после Второй мировой войны, поняв, что евреям не дают даже вернуться в Европу — после холокоста, после разгрома нацизма. Это «нежелательная» страница истории. Чехи не давали вернуться назад изгнанным нацистами евреям, французы не давали, поляки уж точно не давали.
Тогда началось вот это движение обожженного холокостом народа, который говорил: «А вот мы станем как все другие народы». Это же еще Теодор Герцль говорил: мы просто должны стать как другие народы — тоже нация, Сион, своя территория, своя проблематика, свой тип человека.
Что более всего ненавидели сионисты? Вот этого космополитического еврея, который вписывается в чужие страны, который там занимается больше всего торговлей, или наукой, или искусством. Они говорили: «Мы вырастим нового еврея (нового человека), это будет сабра. Он будет воином, спортсменом, парнем достаточно простым и незатейливым, хватит с нас эйнштейнов». Это были идеи Герцля.
А в кибуцах, коммунистических общинах, которые еще в 1960-е годы значили в Израиле очень много, напрямую говорилось о коммунизме с его еврейским лицом и о том, что будет взращиваться новый человек. Кибуцы как раз переживали очень сильно вот эту сионистскую экспансию.
Но, как бы там это ни было, начальная история Израиля вообще социалистическая, и Сталин надеялся, что это будет его опорная база. Израиль первым повернул в сторону Америки. Но и мы же тоже: Хрущёв ненавидел Сталина, ненавидел все его затеи, включая израильскую. Повернул в сторону Гамаля Абдель-Насера, героя Советского Союза — а значит, против израильтян.
Мы взяли сторону арабского мира, тогда американцы взяли сторону еврейского мира. Но на момент создания государства Израиль американцы ненавидели эту идею. Рузвельт ее ненавидел. Никакого единого пространства любви между Америкой и Израилем никогда не было.
Мне по-человечески был близок мой знакомый Рафи Эйтан, легенда израильской разведки, человек маленького роста, огромного темперамента, выкравший Адольфа Эйхмана, убийцу евреев, из Латинской Америки. Но это одна из страниц, а другие-то страницы никто не обсуждает. Рафи Эйтан — отвечаю за это — был близким другом и прямым советником Фиделя Кастро. И он был невъездным в Соединенные Штаты.
Американцы очень часто помогали арабскому миру, а с какого-то момента ставка американцами была сделана на халифат, не на режимы националистических полудиктатур, о которых говорилось «сукин сын, но наш сукин сын». Не на Саддама Хусейна, уничтожавшего коммунистов, египетские военные диктатуры, все диктатуры в северных странах Африки и так далее, Латинской Америки — везде звучало это «сукин сын, но наш сукин сын».
Потом, когда сначала Кондолиза Райс, а потом все остальные в начале XXI века сказали: «Мы меняем свою стратегию на диаметрально противоположную: все наши бывшие друзья являются нашими врагами, а все наши бывшие враги — нашими друзьями». Имелись в виду именно «Мусульманские братья» (организация, деятельность которой запрещена в РФ), «Исламский джихад» (организация, деятельность которой запрещена в РФ) и всё прочее. Почему? «Потому что мы строим демократию в этом мире, а демократия в этом мире — это приход радикального исламизма. И халифатизм!» Стало окончательно ясно, что американцы перешли на эту двухуровневую модель и что их уход из Афганистана есть часть такого перехода.
Теперь возник вопрос, что делал всё это время Израиль? Израиль переходил всё больше на концепцию модернистского, потребительского, полурасслабленного существования. Израиль отказался от мобилизационного накала уже в 1970-е годы. Я застал в начале 1990-х реликты этой модели. Потом на международных контртеррористических форумах (они проходили в Герцлии, я там выступал на пленарных заседаниях) я это видел — как именно Израиль омещанивается, осытивается, облагополучивается, как очень мне нравившаяся аскетическая относительно модель израильского существования — скромного, сдержанного по стилю одежды, машинам, отсутствию вот этого больного роскошествования, — как она превращается всё больше в культ богатства, в жажду быть богатыми. Израиль уходил из мобилизационной модели, как после Сталина из нее уходила Россия, как, почив на лаврах первой карабахской войны, вышли из этой модели и Армения, и Карабах.
И это всё есть части единого процесса (рис. 5.): в разуме, в свободе, равенстве, братстве и гуманизме мы разочаровались, мы заменили его («мы» — я имею в виду, западная цивилизация) гедонизмом в том или ином варианте, потребительством и всем прочим. И началось! Началось это разложение, извращения и всё прочее. А для того, чтобы бороться с теми, кто из этого не вышел — Китай, Индия, Юго-Восточная Азия и так далее, — чтобы не дать им взмыть, нужен вот этот контрмодернистский разворот, халифатистский или любой другой. Он должен долбануть по России, он должен долбануть по Китаю, он должен долбануть, уверяю вас, по Индии.
Изображение: (сс) Al Araby Разрушенные жилые дома в секторе Газа. Октябрь 2023 года
А теперь Турция. Пока она была в пределах кемализма, для нас никаких беспокойств не было. А как только она развернулась, разочаровавшись, в сторону неоосманизма и туранизма, то есть опять же халифата — тут возникли проблемы. Повторяю: слава богу, что сейчас это не напрягается до военного конфликта и даже возникает иллюзия близости, но это иллюзия по сути своей.
Послушайте, у вас там много друзей, — я обращаюсь к советской элите, — вам нравится строить там хабы, вам там нравится какие-нибудь нефтяные шуры-муры разводить, вам кажется, что если эти друзья с вами построили прочные отношения, то это и есть главное.
Это прагматический, сиюминутный подход. Его даже нельзя критиковать по-настоящему, потому что если он дает возможность избежать конфликта современной — вот этой «благополучной» — России еще и с Турцией, то это большое счастье. Но как долго это будет длиться? В этом же вопрос! И какие процессы идут в самой Турции? Она же, встав на путь османизма, не остановится, эти процессы сметут Эрдогана, они сметут Алиева, уверяю вас.
Радикализация — это процесс, в котором нажать на газ — просто, а на тормоз — очень трудно. А дальше-то там что? Там «Серые волки», которые очень близки к бандеровцам, очень близки, уверяю вас.
Когда мы получим все эти альянсы? Когда будет раскрыта новая «японская карта», когда вдруг выяснится, что есть очень большие идеи гиперэтнической близости и возможности совместных действий не только в экономике? Когда и во что это замкнется? И где здесь будет место вот этой «благополучной» России, которая героически и на удивление пока не рухнула под ударами Украины и Запада? Не рухнула, но и не выиграла!
Что будет завтра? Израиль не может проиграть ХАМАСу прямую войну. Но то, что ХАМАС уже устроил, показало многое. Первое — что его сильно тренируют. Во-вторых, что он растет. В-третьих, что это идиотская концепция, будто «палестинцы — это звери»… Палестинцы — очень интеллектуальный народ, один из продвинутых народов арабского мира и находящийся в развитии, в том числе и в военном, и мобилизованный, хоть и загнанный в относительное гетто. О, какая почва для создания самых мощных возможностей! Так они и созданы. Теперь ХАМАС, просто потирая руки, ждет того, что влезут на территорию, в эту кашу влезут. А уже все вопят, и совершенно справедливо: «Геноцид, голод, гуманитарная катастрофа, не сметь и так далее!» Ну так дальше этого будет еще больше.
Значит, стратегически почти невозможная вещь — это вывод из концепции гедонистического благополучия по возможности бо́льших кусков западной цивилизации, потому что если они не выйдут оттуда, то им хана. Они будут сметены этим беспощадным новым варварством, как был сметен Рим.
Но черт с ними десять раз, с этими западными цивилизациями. Меня интересует моя страна. И я вижу, что когда вначале всё вспыхнуло на Балканах, в Сербии, потом на Украине, потом в Карабахе и Армении, теперь в Израиле — это вспышки, которые рано или поздно всё равно объединятся в большой огонь. Не выстоят «благополучники» в этом большом огне. Потребуется еще и время для того, чтобы вот с этого насыщения (рис. 3.) развернуться сюда. А это при сохранении формата невозможно.
Это возможно только вот в этой концепции, вот в этой (рис. 4.). И продвигать ее надо сверху, чтобы не было мятежей и иных повторов вагнеровщины. Это очень трудно, это нельзя сделать сразу. За то время, что осталось, это можно делать робко-робко, совершенно не трогая этот (область перед переходом на новые рельсы, рис. 4.) участок пути, а только напрягая его. Но потом этот перескок окажется необходимым… «бронепоезд стоит на запасном пути»… А он мучительно труден.
Не выдержит никакая Армения этого напора. Армения «долмы» и всеобщего торгашества и мещанства — не выдержит.
Израиль потребительского общества выиграет еще один тур, а потом будет сметен халифатом. Ему в халифате нет места. И ему помогут быть сметенным его западные обожаемые кураторы.
Но нас интересует только Россия.
Времени осталось мало. Максимум пять лет. И мне больно не от того, что не реализуются мои утопии. Я достаточно держу свои страсти под контролем, чтобы понимать, где разумное граничит с иллюзорным.
Мне больно от того, что приговоренная Россия продолжает упиваться каким-то суррогатным благополучием и обсуждать, как именно должен выглядеть барак в концлагере, в котором она находится. А ей надо из него вырываться!
Я верю, что интуиция жизни возобладает. И мне хочется, чтобы она возобладала у тех, кто находится у руля. Но главное, что выше этого, — это продолжение исторического бытия России, такой или другой, но жизнеспособной в очень неблагополучном мире.
Частью растущего неблагополучия являются и эти действия ХАМАС. Сводить их к чему-то другому — к транспортным коридорам, к договору между Саудовской Аравией и Ираном или договору между Саудовской Аравией и Израилем — очень недальновидно.
Идет большая и страшная игра. Выстаивать придется в ней, а не сюсюкать по поводу больших игр и продолжать «благополученье», являющееся смертельным в условиях, когда большая игра нарастает по масштабу и накалу.
В этом — единственный смысл всего, о чем я говорю. И я буду продолжать об этом говорить, опираясь на всё растущие конкретные примеры, но никоим образом не ограничиваясь этой конкретикой. Потому что она необходима, но недостаточна, и потому что без стратегического обсуждения, без обсуждения своего предназначения, ничего не будет. Без этой новой мечты о человеке здесь нельзя выстоять! Невозможно. А выстоять необходимо.
https://rossaprimavera.ru/article/acab6351
В чем огромный просчет России с Карабахом?
Такой наглой очевидности, такого количества доказанных фактов того, что это просто агент противоположной стороны, как в случае Пашиняна, — не было
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №555 / 16 октября 2023
Премьер-министр Армении Никол Пашинян и президент Азербайджана Ильхам Алиев
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» от 6 октября 2023 года
Анна Шафран: Сегодня хотелось бы с Вами обсудить проблему, которая, как-то неожиданно вспыхнув, так же неожиданно и очень быстро угасла. Хотя, как сказать… Конечно же, я имею в виду тему Нагорного Карабаха. Серьезная, острейшая проблема, которая была на повестке дня очень большое количество времени, и понятно, что рано или поздно она должна была актуализироваться, но на текущий момент мы имеем то, что имеем. Давайте сегодня с Вами попробуем по порядку разобраться вообще, что произошло, какова ретроспектива событий и, самое главное, чего нам следует ожидать в будущем — недалеком и отдаленном. Предлагаю об этом поговорить.
Сергей Кургинян: Насчет ретроспективы. По концу 1980-х годов я помню существование разных комитетов, страстно боровшихся за Карабах. В тот момент мне было совершенно ясно, что у этой медали есть две стороны: с одной, она вроде бы отражает действительно серьезное желание армянского общества не допустить негативных процессов на этой территории, а другая сторона — это распад Советского Союза, инспирируемый западными странами. В тот момент, в конце 1980-х, мне пришлось действовать в связи с некими бывшими тогда возможностями — я, с одной стороны, руководил Центром стратегических исследований при Совете министров и был советником председателя Совета министров Советского Союза, а с другой стороны, у меня уже были какие-то полномочия по линии «особых папок ЦК». Многие знания умножают скорбь.
В Прибалтике, когда я приезжал туда, представители наиболее «свободомыслящего» отделенческого актива, все эти Прунскиене и другие — были в панике, просили: вы там, в Москве, «утихомирьте» наших лубянских кураторов, а то они требуют, чтобы мы говорили о сепаратизме, а потом они нас расстреляют. И это вела одна группа в ведомстве.
На Украине КГБ руководил Евгений Марчук, известный своим кондовым советизмом («ни одной лишней сотки земли» и так далее). Потом выяснилось, что господин Марчук был всегда западенцем, всё время своего руководства УКГБ собирал западенцев в виде актива, а его любимая организация — УНА—УНСО (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Это он заявил сам. Не слабо? Про Марчука говорили, что он «дитя» (его так и называли) другого очень крупного нашего спецслужбиста.
Переходим к ретроспективе армянской. Там этими всеми сепаратистскими вещами занималась известная фигура — председатель КГБ Мариус Юзбашян. И там видны были уже не две, а три стороны — не медали, а какого-нибудь кубика. Одна из них — американское давление, поощрявшее именно сепаратизм и ничего больше. Другая — вот этот Мариус и его соратники. Мариуса давно нет, а дело его живо. И эта «наша» комитетская игра с ловлей рыбы в мутной воде, когда каждый раз тебе в ответ на вопрос: «Ну почему эти люди так сильно восстают против Советского Союза?» говорилось: «Вы что, мешаете нам иметь актив в деструктивной среде?» На что я возражал: «Да нет, я вам не мешаю иметь актив». Просто потом оказалось, что господин Марчук поощрял этот актив, и он прямо об этом сказал.
Мариус Юзбашян
Ну и третья сторона — это искреннее стремление карабахцев реализовать записанное в конституции СССР «право на самоопределение» и наложенная на это стремление армянская мечта о матери-Армении. Карабахцы орали: «Арцах, миацум, аджатум, забастовка, забастовка!». Я выступал тогда в Карабахе — на камвольной фабрике и в других местах — и прямо говорил, что это всё кончится большим горем.
Так вот, в ретроспективе — фактор Мариуса, американцев и некоей армянской мечты. Три фактора. Что произошло в дальнейшем? Мариуса убили, где находятся его картотеки — это отдельный вопрос. Американцы свой замысел реализовали, а мечта армян — «Карабах, Карабах!» — начала угасать. Между прочим, Карабах очень отличается от Армении — я имею в виду армянский Карабах. Он был гораздо менее мещанским, гораздо более чистым, гораздо более определенно прорусским. И внутренне спартанским, военным по природе. Что потом, уже в постсоветский период, внушало симпатию, всегда имевшую для меня некий горький обертон: что всё это участвовало-таки в развале Советского Союза.
Бывший президент Армении Левон Тер Петросян
Армения — отдельная проблема. Армянская оппозиция была ведо́ма Армянским национальным конгрессом и его лидером Левоном Тер-Петросяном (позже первым президентом Армении), который сначала страшно активен был в том, что надо Карабах отстаивать, «русские не отстаивают, всё, Москва не отстаивает» и так далее. И тогда Армения — как я убежден, сойдя с ума, — начала говорить, что она может выйти из состава СССР. Армяне на исторически нормальном интервале времени в столетия, когда их резали турки или персы, более или менее спаслись под Российской империей, а Советский Союз им дал республику и очень многое — больше, чем кто бы то ни было. И такой хороший очень писатель армянский, Грант Матевосян, под конец своей жизни стал говорить, что «армянин — сын империи», и я тогда сказал: «А раньше-то что думал?»
Шло вот это безумие. Говорить о том, что ты против разыгрывания карты Карабаха, — означало быть врагом армянского народа, врагом всего. Я еще раз подчеркиваю, что в Карабахе за вычетом того, что я сказал, было много позитивного. И отличающего его от Армении в лучшую сторону. Армения гораздо быстрее омещанилась, «оларёчнилась». Короче говоря, у меня было очень смешанное чувство.
Левон Тер-Петросян использовал всю эту карабахскую карту для того, чтобы участвовать в развале СССР. Никогда не забуду его омерзительную фразу: «Союз мертв». И тут же, после того как он использовал эту карту, он встал на антикарабахские позиции. Ретроспектива, о которой Вы спрашиваете, в этом. Он мгновенно переобулся. «Мавр сделал свое дело», Карабах сделал свое дело — он поучаствовал в развале.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, а что побуждает из раза в раз армянских политиков занимать ту самую антикарабахскую позицию, о которой Вы только что сказали?
Сергей Кургинян: Эти политики очевидным образом не являются армянскими. Если говорить о Левоне Тер-Петросяне, — это предатель национальных интересов Армении. Пашинян — это его ученик, его пешка! Это антирусский, внутренне антикарабахский, абсолютно прозападный клан, который использовал Карабах для того, чтобы отделить Армению безумным образом от Советского Союза. А после этого он ее тут же сдал. Но когда это началось, возник прокарабахский кластер внутри армянской жизни, и Левона скинули!
У власти оказалось то, что очень условно можно назвать карабахским кланом. Ну конечно, не всех. Конечно, Серж Саргсян не имеет никакого отношения к карабахскому клану, но Роберт Кочарян имеет всё же, хотя, может быть, не многим памятна эпоха «Крунка» (В марте 1988 года в Нагорном Карабахе на волне народного движения была создана организация «Крунк» («Журавль»), которая координировала освободительное движение. — Прим. ред.), когда раскручивалась вся эта карабахская карта, и когда, я подчеркиваю, совершились вещи, не имеющие срока давности. Обе стороны — Армения и Азербайджан — согнали с земель несколько сот тысяч людей. Согнали! Это был такой «обмен любезностями». И было понятно, и мы говорили, что это долгоиграющая пластинка. Эти беженцы, придя после сгона, начнут источать соответствующие флюиды, они повернут процессы, процессы двинутся обратно. Это будет долгоиграющая синусоида. Так и случилось.
Левона скинули, и утвердился условно прокарабахский клан. Этот прокарабахский клан сделал несколько поразительных вещей. Оговорю сразу, что я считаю Роберта Кочаряна человеком оболганным — он гораздо честнее, чем о нем говорят, — прорусским и мужественным. Он мужественный человек. Прошу прощения, он — мужчина. Но он создал как политик, простите, черт знает что.
И когда потом я начал приезжать в ту же самую Армению, там уже ненавидели Карабах. Прошло четыре-пять лет, и вот эта оголтелая, экстатическая любовь к Карабаху — «Моя земля!» — превратилась в ухмылки, в оскорбительные названия по адресу Карабаха. В моноэтнической Армении пошла трайбализация, возникли всякие там ереванские, карабахские, зангезурские и бог знает какие еще кланы. И первое, что не смог сделать Роберт и все эти прокарабахцы, свергнув Левона Тер-Петросяна, они не помешали ему продолжать оставаться главным теневым стратегическим игроком, играющим на стороне Запада. А во-вторых, они не сумели удержать два процесса: любовь Армении к Карабаху — она сменилась диаметрально противоположным — и динамику в самой Армении. В Армении сейчас различного рода иноземные, протестантские, квазипротестантские секты активнее, чем великая в историческом плане христианская церковь Армении. Они уже мощнее! И без учета этого обстоятельства вообще нельзя понять, что сейчас происходит, что происходит в низовке. А низовку там перехватывают. Значит, все эти процессы, проамериканские, прозападные и так далее, они продолжились. И казалось, что можно сохранять любовь к Карабаху и эту вот прозападную, умеренно прозападную ориентацию.
Подчеркну, что Роберт Кочарян внутренне вполне устойчиво ориентируется на Россию.
Роберт Кочарян, второй Президент Армении
А в Карабахе началась фигня! Единая фигня в Карабахе и в Армении. Но она началась даже в Карабахе. Постепенно Карабах переставал быть Спартой, стал омещаниваться и предаваться радостям того потребительского общества, которое навязали всей бывшей территории Советского Союза в постсоветские годы. Но для Карабаха это было абсолютно смертельно!
Он медленнее разлагался, чем Армения. Но он тоже разлагался. И ни Роберт, ни кто-то еще этому не воспрепятствовали. Считалось, что если антикарабахские силы поднимут голову в Ереване, то придет карабахский военный клан. Считалось, что невозможно оторвать карабахскую армию от армянской и так далее. Но люди, которые взяли уже линию на Карабах в постсоветскую эпоху, после Левона Тер-Петросяна оказались, может быть, и оклеветанными с точки зрения их коррумпированности, но недостаточно сложными и эффективными для того, чтобы удержать, повторяю, рейтинг Карабаха в Армении, удержать карабахское спартанство как таковое и удержать военный дух в Армении. Они всё это упустили.
Упустив же всё это, они затем потеряли власть. Роберт почему-то понадеялся на Сержа Саргсяна. Окружение Сержа Саргсяна и его родственники сильно содействовали переходу власти к Пашиняну.
А Пашинян — это отпетый антиармянский предатель! Это нечто неслыханное с точки зрения предательства. И хотя я очень остерегаюсь называть вещи своими именами, но это стопроцентный агент противоположной стороны, запустивший новые процессы в Армении. Пашинян — это абсолютно западная и антиармянская карта, и утрированная, фанатически антикарабахская.
Что он сделал? Своими псевдорадикальными, провокативными заявлениями он подлил масло в огонь этой самой карабахской войны. А когда он подлил масло в огонь, он парализовал помощь Армении и Карабаху. Полностью парализовал! И даже русскую помощь. Он всё парализовал. Так, чтобы война окончилась проигрышем. А потом подписал проигрыш и ликовал по этому поводу.
И тогда не только я, но и многие сказали: «Послушайте, народ Армении, ну прошлое — это прошлое. Память о том, в чем вы участвовали, будет вечна. Но все-таки вы же люди, вы пережили геноцид, вы потеряли несколько тысяч молодых армянских ребят, которые легли костьми, чтобы защищать Карабах. Вы понимаете, что всё это сделал мерзавец Пашинян? Так вы вроде какие-то военные — карабахские, бог еще знает какие… Ну вы скиньте эту сволочь! Этого изменника! В ваших же интересах — вопрос не в России». Началось «му-му», и, к ошеломлению всех, — конечно, с огромными нарушениями и фальсификациями, но фальсификации всегда есть, — избрали Пашиняна, этот символ отказа от Карабаха.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, выходит, с какого ракурса ни посмотри, это была продуманная и намеренная политика со стороны господина Пашиняна — всё то, что сейчас произошло с Карабахом.
Сергей Кургинян: Тысячепроцентная! Такой наглой очевидности, такого количества доказанных фактов того, что это просто агент противоположной стороны, как в случае Пашиняна, не было, так же, как мы все прекрасно знаем, что он ведо́м Левоном. Это единое лобби, которое сначала хотело отыграть карабахскую карту для отделения Армении от Советского Союза и вообще с точки зрения распада СССР под точным, стопроцентным западным влиянием и при сомнительной роли «Марчука» Армении по фамилии Юзбашян. И как только это было сделано, оно тут же откинуло Карабах. «Мавр сделал свое дело». «Мавр» отработал распад Советского Союза. «Мавр» отработал суверенитет Армении от СССР. «Мавр» отработал «этот поганый Союз мертв». И всё, дальше этот «мавр» должен уходить, сказал Левон. «Всё, отдаем Карабах, немедленно!»
Его скинули, пришел карабахский клан — как бы — в разных его модификациях. Говорилось: «Теперь мы Спарта, Карабах не отдаст власть, мы будем вместе сражаться!» Всё сдали! Вся Армения разговаривает о роли родственников господина Саргсяна в этой сдаче и приводе к власти Пашиняна. В конце концов, его привели к власти уличным путем. А где были президент, парламент, пресловутый «карабахский клан» (термин, кстати, умело пущенный в оборот в эпоху президентства Саргсяна тем же Левоном с целью перевести стрелку народного недовольства на карабахцев и Кочаряна, представлявшего потенциальную политическую опасность для прозападных сил), все эти военные — они кто при этом были?! А потом, когда позорно и при стопроцентной помощи Пашиняна, препятствовавшего всему — и миру нормальному с Азербайджаном (который еще был возможен, хотя, конечно, очень травматичен для Армении, но всё же не так сильно, как-то, что получилось), и войне, которую всё-таки когда-то выигрывали и в которую Армения в 2020 году не включилась сама и помешала включиться Карабаху, — процесс докатился до нынешнего положения дел.
Всё это в целом должно было привести к настоящему сильному массированному протесту в Армении, которая под этот Карабах уже много чего отдала. Она клала огромные жертвы на алтарь Карабаха. А этого протеста не было, потому что он не был организован. И господин Кочарян, хорошо знавший когда-то, как массы организуют, вел себя как бы мужественно — в тюрьму садился и так далее, — но он вел себя не как уличный политик и не как политик вообще!
После этого всего в силу определенных армянских умонастроений, которые уже были существенно антикарабахскими и внутрь которых встроена вот эта совсем не христианская прозападная низовка, а не только верхушка, Пашинян… оказался избран. Тогда все сказали: «Народ Армении, ты очумел? Ты что творишь?!» И было ясно, что после того, как это сотворено, Пашинян отдаст Карабах уже легко. Это соответствует его подлому представлению о том, что надо делать, — это его гнилая органика: он куплен, он завербован, и он считает, что в этом его миссия. Он это сделал. Где была остальная Армения?! Где была интеллигенция, кричавшая «Карабах, Карабах»?! Где память о крови этих погибших мальчишек?! Армения — маленькая страна, для нее несколько тысяч человек — это то же самое, что полмиллиона для нас. Где это всё было?!
Теперь следующая страна — Азербайджан. Азербайджан вел себя в советский период — свидетельствую! — гораздо более просоветски, чем армянские прокарабахские круги. Возможно, там была двусмысленность, возможно, нет, я не буду обсуждать, однако с этими ребятами из Баку вполне можно было разговаривать.
Но потом все эти процессы взаимного сгона с земель, как из Азербайджана, так и с обратной стороны (все эти «крунки-мунки»), привели к резкому изменению самого Азербайджана. Бакинская интеллигенция и весь этот бакинский лоск — а Баку был очень интернациональный город — сменились погромами, пришли люди с гор. Так произошло во всех постсоветских местах. Нельзя узнать Ташкент, имперский Ташкент, такой универсалистский, многонациональный, — его уже нет! Нельзя узнать Баку.
Начались другие процессы. Внутри этих процессов есть одно очень важное слагаемое. Пока Азербайджан был таким же, — как я считаю! — квазисуверенным постсоветским государством, превратившись в таковое из республики, как и Армения, как и всё остальное, как и Украина — у русских были все основания смотреть в сторону Азербайджана. А почему, собственно, свет клином должен был сойтись на Армении? Что в ней так медом намазано? Она христианская, да. И это для каких-нибудь сторонников цивилизационного подхода серьезно. Но вон православная Болгария в НАТО. Так что у русских были все основания.
Существенный сдвиг произошел только тогда, когда — и этого пытаются не замечать — Азербайджан фактически стал слагаемым будущего турецкого большого государства. Суверенитет Азербайджана отдают его руководители и ближайшие родственники этих руководителей, которые молятся на «Серых волков».
Турция и Азербайджан — это не Россия и Белоруссия, это гораздо ближе уже сейчас, и это будет единое целое. Азербайджаном именно на этом едином целом с Турцией и на предательстве Пашиняна выиграна 44-дневная война 2020 года. Против территории с населением в сто с небольшим тысяч людей двинулись силы, превышающие их по численности чуть ли не в тысячу раз. А мать-Армения всё предала!
Вот эта вся ситуация очень сильно меняет картину. Азербайджан — часть Турции, это не отдельная республика со своими интересами, на которые можно так или иначе влиять. В конце концов, там нефть, там много чего интересного, и почему, собственно, не Азербайджан нам друг? Баланс держать только.
А теперь говорится главное: у нас русско-турецкая дружба! Я готов каждый день как светский человек на свой манер возносить молитвы за то, что с Турцией мы не воюем. Честь и хвала дипломатии, что у нас установились какие-то неустойчивые отношения с Турцией. Но послушайте, у нас были такие отношения с Европой и Германией. Были же! Нам же говорили, Германия — естественный союзник России. Мы говорили: «Да, да! Есть очень много такого, что делает Германию союзником России. Сближение российско-германское исторически выгодно обеим странам и так далее». Только не забудем, было две мировые войны! Мы два раза умылись кровью! Миллионами, десятками миллионов заплатили за эту химеру дружбы.
Потом начался андроповский период, мы стали прокладывать туда трубопроводы. Уже тогда обсуждалась вовсю единая Германия. «Всё, Германия, Германия! Надо же, какие-то идиоты, Кургинян, что-то там говорят про враждебность Европы! Что за чушь? У нас будут трубопроводы!» Ну и где трубопроводы? Где?!
Митинг на одной из центральных улиц Степанакерта. 1988
Кто сейчас главный враг?! Европа — ничуть не меньший наш враг на Украине, чем Америка. Значит, это русско-европейское сближение накрылось, а поскольку на его алтарь мы положили огромные жертвы, то продолжается по холостому ходу: «А вдруг…, а контрнаступ провалится…, а они отвернут… у них там электораты и так далее!..» Да не будет этого ничего, не будет! Потому что — и это я должен сказать — Россию они приговорили. Они не хотят, чтобы Россия заняла какое-нибудь место в их мире или в совокупном мире, они хотят построить новый мир на уничтоженной России. А Россия этого не видит до конца или, по крайней мере, десятилетиями не видела. Просилась туда и всё прочее. А там изначально, развалив Советский Союз, хотели далее добивать Россию.
Теперь следующий вопрос: «А мы боремся за некоторый суверенитет, территорию?» Вы боретесь за качество барака в концлагере, который они устроят? Но они на ваших костях хотят его устроить, на наших, понимаете?
Теперь — русско-турецкая дружба. Заявляю то, что говорил уже не раз и считаю принципиальным: упаси бог сегодняшней России ввязаться в хоть один военный конфликт, кроме Украины! Упаси бог! Она и его не тянет как следует — пятьдесят на пятьдесят. То ли ее надо менять — осторожно, — чтобы она выиграла на Украине, то ли она так потянет. Кое-что хорошее делается: от санкций как-то отбились, какие-то заводы запустили, как-то стоим в глухой обороне и называем это «героическим провалом контрнаступа». Отбились. Дай бог, если в существующем виде отобьются окончательно и победят! Дай бог! Я не очень понимаю как.
Но пока Россия существует в том виде, в каком ее делали тридцать лет, когда ее демилитаризовали системно, она не имеет права еще на один конфликт. Не имеет! Поэтому кто бы из каких соображений ни обнюхивался с Турцией, ни облизывался и ни устраивал какие-то реверансы, как бы Эрдоган ни плевал в лицо русским, а эти русские, снимая плевок с лица, ни проводили его химический анализ и находили в плевке несколько русофильских компонентов, как бы это ни было, — всё лучше, чем война. А главное спасение, что Турция в НАТО, а НАТО не хочет воевать. Но это сегодня, а что будет завтра?
Уже накрылся «Северный поток», кто-нибудь объяснился по этому поводу? Мы не каких-нибудь, упаси бог, сатисфакций ждем — объяснения с людьми. Ясного объяснения. Когда накроется «Южный поток» и все эти газовые хабы — будет объяснение? Но это же произойдет!
Далее. Мы наконец, слава богу, построили братские отношения с Ираном, мы никогда их полностью не разрушали, но сейчас сблизились, это для меня большое счастье. Иран — органический союзник России, хотя там есть свои двусмысленности. Но он органический союзник.
Господин Велаяти, советник по международным делам высшего руководителя Ирана, говорит сейчас прямо, что если начнут менять границы в южной части Армении, то они вмешаются. И вот я спрашиваю: когда Иран не устроит то, что происходит в Закавказье, мы на чьей стороне будем? Ирана, с которым нас всё связывает, в том числе антинатовская позиция, или пронатовской Турции? Говорится: «А мы их помирим», Помирите-помирите, на год помирите, на два… Вы Фирдоуси читали? Вы считаете, что это в прошлом? А это смертельный, экзистенциальный конфликт Иран — Туран, он не остановится. Что будет тогда?
И наконец, последнее. Армения вообще тут ни при чем. Есть пояс русской безопасности. Вы услышьте меня. Поясом русской безопасности и соответствующими еще интересами — геополитическими, геотранспортными и другими — является Кавказ. Россия не может совсем потерять Кавказ. Потому что тогда прорвется этот пояс и возникнут процессы на Северном Кавказе. И Чечня покажется мелочью по сравнению с этим. А этот процесс нарастает, а мы даже не можем вмешаться, потому что в нашем сегодняшнем виде (повторю это тысячный раз) мы не можем себе позволить два конфликта. Мы можем измениться, но мы не можем позволить себе два конфликта. И меняться надо быстрее, но никто не хочет.
Значит, процессы подползают к лезгинам, Дагестану. Они дальше обязательно перекинутся на всё остальное.
И, наконец, Турция — это же тоже динамический компонент мира. Все мы находимся в динамике, в процессуальности, правда? Турция при Кемале Ататюрке безумно хотела остаться суверенным, национальным, модернизационным государством и войти в Европу. Турция так же хотела войти в Европу, как Россия. Мечтала об этом, приносила на алтарь этого массу жертв, говорилось о младотурках, запрещалась конфессиональность Турции, люто запрещалась. И так далее. Военные держали это всё в соответствующих ежовых рукавицах. А потом выяснилось, что облом, что Турция не войдет в Европу. И тогда Эрдоганом было заявлено о неоосманизме и неотуранизме.
Кто-нибудь однажды посмотрел на карту и понял, что такое неоосманизм и неотуранизм?
Анна Шафран: Сергей Ервандович, неоосманизм и неотуранизм в приложении к России — это что означает?
Сергей Кургинян: Это значит, что в будущий Туран — в варианте, если это не ислам, а язычество, «Серые волки», — или в будущую Османскую империю должны войти территории, включая Башкирию, Татарстан, Якутию, Туву и многие другие территории. И весь Северный Кавказ. А тюрок на территории у нас много. Их не как армян и не как персов, их до и больше, они — следующий этнос по размеру после русского. И если братство русских и тюрок есть залог нашей безопасности, то конфликт есть самое страшное для нашей внутренней безопасности.
Иоганн Элиас Ридингер. Волк в гористой местности
Надо сглаживать конфликт как угодно, но его же нельзя сглаживать, только облизывая, потому что его будут поджигать с другой стороны. Потому что уже сказано Эрдоганом — по сути, сказано, — что Крым это турецкая территория, и они это точно знают.
Теперь: процессы идут, и Эрдоган — временная фигура. Эрдоганы приходят и уходят, а «Серые волки» остаются. Если процесс идет в неоосманистскую, неотуранистскую сторону, то придут «Серые волки». Вам рассказать, как они близки с бандеровцами уже сейчас? Это одно целое, а причина этой целостности в чем? В ненависти к России, в желании русской смерти.
Значит, если эти процессы пойдут и эта мерзость замкнется на нашем горле, то либо мы рухнем, либо мы успеем перегруппироваться, как мы успели перегруппироваться в эпоху подписания пакта Молотова — Риббентропа, тем не менее использовать время для построения каких-то заводов и перегруппировки военных сил.
Значит, карабахская карта и вся эта армянская ситуация интересуют нас только постольку, поскольку они связаны с Россией. Всё!
Если есть ощущение того, что процессы развиваются в ненужную сторону, то тогда надо забить болт на любой турецкий лоббизм, на любые сиюминутные интересы и на всё и хотя бы внутри себя понять, каков будет завтрашний день, в том числе для этих лоббистов. Это уже не Азербайджан, люди! Это другое. Тяните эту резину, тяните столько времени, сколько можно, но помните, что там за этим!
Теперь Карабах. Кто-то считает, что можно согнать сто тысяч с лишним людей и — всё? Их смели — как мусор — на другую территорию, они там будут мирно лежать? Не будет так! Не будет! Это процессы. Как нельзя было согнать азербайджанцев с армянской земли или армян с азербайджанской, как нельзя было устраивать бакинскую резню или ликовать по поводу того, что «Агдама нет». Обе стороны были «хороши», так же нельзя сделать подобное и сейчас. Эти процессы будут идти.
И наконец, послушайте, если так велико желание русско-турецкой дружбы — и кто-то больше меня в этом понимает, и кто-то думает, что это устойчиво и так далее, — зачем было вводить российские войска в Карабах? Зачем было в это ввязываться? Поперли турки вместе с азербайджанцами на Карабах и на всё прочее? Армения в это не вмешивается? Армения его не признала и так далее? Ну так отдайте и вы! Не ввязывайтесь в это!
Мой отец мне говорил: «Поднял руку — бей, даже если уже понял, что не надо, всё равно бей, нечего было руку поднимать!» Я так не говорю! Я не говорю, что раз уж ввязались, надо доделывать. Я это не говорю, но я спрашиваю, зачем ввязались? Зачем? Чтобы продемонстрировать, что можно дать гарантии, которые ты не можешь выполнить?
«Там идет установление конституционного порядка»… Ну товарищи, господа, ну опомнитесь, там идет совсем другое. Это очередной сгон с земель, называть его геноцидом в смысле армянской резни, которая была в эпоху Первой мировой войны, нельзя, потому что нет тех миллионов гибнущих армян, но это — стопроцентный сгон, зачистка.
Что вы там делаете? Если там нельзя ввязываться, то зачем там быть? Кто просчитывает эти негативы на завтра? И почему, черт возьми, если ты любишь свою страну и желаешь ей победы, нельзя говорить об ошибках? Это что за холуйская позиция? Конечно, это огромная ошибка. Огромная. Как огромной ошибкой было определенное голосование по ливийскому вопросу. Страна находится в состоянии межеумочности. Она всё еще пытается тянуться на Запад, одновременно отталкиваясь от него. В этом межеумочном состоянии мы будем делать ошибки, но вопреки им мы должны побеждать.
Эта реальность должна выстоять, у нас другой нет. И мы после тридцати лет демилитаризации не создадим быстро милитаризацию. Но надо работать на это, верить в будущее и понимать, что сквозь все эти ошибки и через всё мы отстоим Россию, и мы видим происходящие процессы, и мы говорим о них, и мы говорим о них как о части русской судьбы.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо.
https://rossaprimavera.ru/article/802c0786
1993 и 2023 — преступление и наказание
Отказ от законного, спокойного участия в своей судьбе — в апреле ли 93-го или когда решалось, быть или не быть пенсионной реформе, — это и есть самое страшное внутреннее состояние
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №554 / 7 октября 2023
Дом Советов после обстрела. 3 октября 1993
Передача «Предназначение» № 21 от 3 октября 2023 года
Можно и должно обсуждать самые разные, частные, значимые, ключевые события в жизни страны и мира. И без обсуждения таких конкретных событий ни до чего по-настоящему не додумаешься, никаких внутренних решений не примешь. Но это вовсе не означает, что можно свести всё к обсуждению этих сколь угодно значимых, колоссально значимых для страны конкретных событий. Свести к этому нельзя, игнорировать их тоже нельзя. Повторяю в который раз — честь и хвала тем, кто их обсуждает. Сейчас то, что происходит в Работино или где-нибудь еще, имеет всемирно-историческое значение. Необходимо всё это обсуждать, но, повторяю опять, этого недостаточно. Помимо этого, надо обсуждать что-то другое, иначе эти частные события (не могу называть их мелкими, потому что они огромные) тоже лишаются своего подлинного смысла.
А единственное по-настоящему крупное событие, которое надо обсуждать, называется быть или не быть России и чему-то большему — скажем так, гуманизму. Ну я сейчас говорю о России, так вот — быть ей или не быть.
Обсуждать прежде всего надо это, и в этом обсуждении нельзя предаваться философским абстракциям, оно должно быть одновременно масштабным, стратегическим и конкретным. Вот этим я сейчас и займусь, и этим я вообще занимаюсь в передаче «Предназначение». Как говорилось в одном из произведений Толстого, дело не в блуждающей почке, а в жизни и смерти. Обсуждать я это буду, танцуя, как от печки, от определенной конкретики.
Ровно тридцать лет назад было совершено фантастическое преступление по отношению к тому, что можно назвать развитием русской судьбы. Эта судьба была сломана, повернута, опохаблена. Законно избранную, абсолютно демократическую власть, главную власть в России тогдашней, 1993 года, расстреляли преступно из танков. Вы можете себе представить, что под вопли о демократии расстреляют, например, парламент Англии, Франции, Соединенных Штатов? Вот просто подкатят танки и долбанут, а потом скажут, что это и есть триумф демократии. Вы это можете себе представить? Но это же было!
Так вел себя Пиночет, но он потом не вопил о демократии, правда? Он начал вырезать огромные группы населения. Говорят, что это всё были спасительные экономические реформы. Да?.. Чили Пиночета процветала больше, чем Куба Кастро? Это полная ложь! Но здесь-то, у нас, происходило какое-то странное зловещее сочетание болтовни про демократию — дескать, мы идем в демократию и точка — с чем-то абсолютно несовместимым с нею, с актом чудовищного антиправового насилия.
Ельцин пытался разогнать Съезд народных депутатов и Верховный Совет в течение предыдущего года… Уже в конце 1992 года точно он начал этим заниматься, потому что он понял, что под ним подгорает. Какое-то время он несколько колебался, потому что ему было непонятно, как поведут себя те группы, от которых будет зависеть силовой разгон законно избранной власти — высшей власти в стране, демократической власти, очень, скажем так, неоднородной внутренне. В ней были представлены совсем разные идеологии, точки зрения на будущее и так далее.
Эта власть представительная — Съезд народных депутатов, Верховный Совет — понимала заранее, что именно ей уготовано. И она приняла абсолютно законные решения, имеющие высшую законодательную силу, согласно которым если Ельцин попытается распустить законно избранную верховную власть, то тем самым ему автоматически будет объявлен импичмент. Это законодательно было закреплено институтом, который имел право на закрепление данной нормы, и он это осуществил. Что значило, что с момента, когда Ельцин распустил парламент, он сам себя подверг импичменту, называлось это автоимпичмент. Соответственно, его место занимал вице-президент Руцкой, а вся власть переходила к Съезду. Законная власть.
Поэтому расстрел из танков своей представительной, законно избранной, демократической власти — это было нечто вопиющее с точки зрения норм права вообще, с точки зрения логики демократии, которая восхвалялась, с точки зрения конкретных законодательных процедур.
Но не об этом сейчас, как мне кажется, следует говорить в первую очередь. В первую очередь надо говорить о том, на что оперся Ельцин, когда он это сделал, и что он пообещал. Ельцин провел референдум, апрельский референдум о доверии к себе и ко всем остальным ветвям власти.
В 1993 году никакая фальсификация результатов выборов не могла иметь место просто потому, что ельцинская власть была безумно слаба. А настоящая фальсификация — преступная и так далее — требует очень мощной властной системы, готовой ее осуществлять.
Когда в связи с пресловутым выходом на Болотную площадь начали кричать о чудовищных деяниях некоего «волшебника Чурова», который Центризбиркомом руководил, то это был полный анекдот. Потому что никакой такой волшебник на уровне центрального компьютера фальсификацию не осуществляет. Все фальсификации в мире осуществляются прямо на избирательных участках. А для того чтобы сделать это, по существу, переставляя урны и так далее, нужно обладать очень мощной и консолидированной политической бандой, которая это будет делать. Ее не было у Ельцина и в помине. Поэтому результаты референдума апреля 1993 года следует считать достоверными. И Ельцин на них оперся. А результаты эти были таковы, что большинство населения России в апреле 1993 года поддержало Ельцина в большей или меньшей степени. Поддержало! И он сказал: «Вот мой мандат. Меня поддерживает народ. Референдум выше парламентской власти. Это демократия плебисцита, а не обычная демократия. Она еще выше. И теперь я суперлегитимен, а раз так — я распускаю законно избранный парламент и расстреливаю его. А дальше провожу курс, который поддержан народом». Так он был поддержан народом.
Теперь рассмотрим два события — это ГКЧП, породивший каким-то странным и загадочным образом распад Советского Союза и Беловежскую пущу, и вот этот апрельский референдум.
С ГКЧП была полная непонятка: где Горбачёв, что он делает? Уже Горбачёв дискредитирован, то ли он сам всё это раскручивает, то ли это против него. Танки на улицах. За день до того, как их ввели, я сказал, что в танках сидят солдаты, читающие журнал «Огонёк», что побеждать надо в мозгах, а не в бронетехнике. И главное для населения — мысль: а может быть, так и будет лучше? Впереди светило какое-то будущее… не знаю, правовое ли (не абсолютным в правовом смысле действием было и ГКЧП), но демократическое в целом, свободное, с идеями какого-нибудь «всеобщего процветания» и так далее.
Поэтому то, как именно отнеслись к этому ГКЧП, можно оправдать, это понятно. Тем более что сам ГКЧП, который, как я убежден, состоял из абсолютно порядочных людей, которые ничего особенно плохого не хотели, а хотели хотя бы вяло защитить Советский Союз, вел себя невразумительно, мягко говоря. К 1993 году, к моменту проведения референдума, Ельцин показал всё: народ ограбили, пенсионные возможности, накопления граждан и всё остальное было ликвидировано, заводы остановлены, пресловутое копание в помойках пожилых людей оскорбляло всю страну и было явлено воочию. Сам он уже рассказал о том, кто он такой. И он точно говорил, что он хочет сделать: он хочет за пять лет построить капитализм. Всё! Насильственным методом.
Когда мы спрашивали, где в мире за пять лет строили капитализм, отвечалось: «Нигде».
Агитационный материал, выпущенный к референдуму 1993 года
Когда мы спрашивали, как это можно делать без легальной базы первоначального накопления капитала, то есть в советских условиях, когда капитал запрещен, нам отвечали: «Вот как будем, так и будем. Вы говорите, что нельзя, а мы сделаем».
Когда мы спрашивали, зачем вы лжете по поводу того, что в результате этого будет, не знаю, шведская модель, американская или еще какая — будет пятый мир. Не третий, не четвертый, а пятый. Нам говорят: «Что будет, то будет».
И это было поддержано. Вопиющее беззаконие было поддержано. Обнищание населения было поддержано самим населением! Был поддержан отказ от идеалов, таких как демократия, новых идеалов, выстраданных. Политическая свобода, право и так далее — всё было растоптано просто неимоверным способом с помощью чего? С помощью референдума апреля 1993 года, на котором до того, как был расстрелян российский парламент, была осуществлена вот эта всенародная поддержка Ельцина, который ничего не скрывал.
И не надо говорить, что Ельцин подтасовал эту поддержку. Он тогда не мог. Он, конечно, подтасовал бы всё что угодно, но он не мог. «Почему верблюд не ест селедку?» — «Не хочет — и не ест». А у Ельцина вопрос был не в том, что он не хочет. Он хотел «съесть селедку», но не мог: она была в банке, а у него не было открывалки для этой банки жестяной. Не мог он «съесть эту селедку». Он хотел, в отличие от верблюда, но не мог. Открыть он ее мог только танками, — и тогда начать жрать. Так он это и сделал.
Он это сделал с благословения населения, сославшись на референдум, который был, — еще третий раз скажу, — абсолютно достоверен и на котором он действительно получил поддержку. А получил он ее в условиях всеобщего обнищания, распада СССР, безумных событий, которые очевидным образом волокли в какую-то омерзительную клоаку.
Мемориал памяти защитников Белого дома 1993 года
Теперь об этой клоаке. Кто по-настоящему занимался всеми этими операциями по «капитализации» России до ельцинского расстрела Верховного Совета? Кто? Гайдар. Гайдар прямо говорил, что он осуществляет нечто по лекалам не каких-то, там, знаете ли, фридманов и прочих высокоумных людей, а по лекалам своих кумиров и родственников — братьев Стругацких. Он прямо это говорил.
И не надо, когда я об этом говорю, отвечать: «Вы цепляетесь за научную фантастику». Про другое здесь речь идет. У него в руках была полная власть. И он вел себя, как этот, не к ночи будь помянут, Максим Каммерер, и там были всякие «странники» и так далее, и «Град обреченный», и все эти «Пикники на обочине», и бог еще знает что. Гайдар это делал. Это! И у него в руках были неограниченные полномочия. Точнее, полномочия, ограниченные только Верховным Советом и Съездом, — в какой-то степени.
Значит, не демократия, не либерально-монетарные реформы, не какие-нибудь рациональные меры по изменению способов регулирования рынка осуществлялись. Осуществлялось построение реформаторами «града обреченного». Сами они говорили, что ведут суперэксперимент. Эксперимент! Исторический эксперимент. Эксперимент над историей, над людьми. И люди же на это пошли!
Официальный советник Ельцина г-н Ракитов, говорил о том, что задачей предстоящих гайдаровских и прочих реформ является смена социокультурных кодов, цивилизационных. Вы слышите? Это было написано черным по белому от лица официального советника Ельцина. И это была правда.
А вы представляете себе, что значит сменить социокультурные коды? Коды генетические можно менять вот так, произвольно? Это демократическая операция? Это чудовищное преступление перед гуманизмом, человечностью — всем чем угодно! И господин Ракитов говорил, что способом изменения этих социокультурных кодов будут мятежи, расстрелы, кровавые незаконные действия и так далее. Всё это говорилось прямо.
Значит, речь идет не о том, чтобы белыми нитками пришить какого-нибудь Гайдара к Стругацким и сказать, что научная фантастика и произошедшее имеют какое-то сходство.
Во-первых, сходство стопроцентное! В реальности!
Во-вторых, не белыми нитками кто-то шьет связь между этой научной фантастикой и Гайдаром, а Гайдар сшил эту связь и заявил, что это его кумиры, его ориентиры.
В-третьих, есть Ракитов.
В-четвертых, был такой совсем не симпатизировавший России, но добросовестный экономист, знаменитый Джеффри Сакс, которого позвали якобы для проведения либерально-монетарных реформ в России. Он приехал, посмотрел на происходящее две недели, сказал: «Не-не, я бегу отсюда, это что-то совершенно другое. Это никакого отношения к декларируемой цели либерально-монетарных реформ не имеет». Он был главный в мире по этим реформам!
Ну и, наконец, тот же Ракитов позже начал говорить о том, что нужно не менять социокультурные коды, а членить страну на малые части. И что он, человек слабовидящий, когда заходит в туалет, по запаху определяет, хорош туалет или нет. Где туалеты хорошие, там и страна хорошая. Если надо ее сделать маленькой, то ради туалетов. Это напоминало только дискуссию о социализме 1926 года, когда некий товарищ Минин говорил, что нам сначала нужны культурные сортиры, и на это Сталин переспрашивал: «Так нам нужна индустриализация или сортиризация?»
Так вот, именно сортиризация была заявлена Ракитовым. Он уже не был советником президента, но был и оставался лицом, находящимся в особо ответственных отношениях с элитными группами КГБ и конкретными людьми. И это не мои инсинуации, это очевидный факт.
Как — то же самое, не менее очевидное — с этими же людьми были связаны гг. Стругацкие, с которых пылинки сдувались в советскую эпоху, в отличие, например, от Ефремова. Это ни о чем не говорит? Что строилось?!
Недавно была передача, в которой ведущий предложил мне обсудить фейки. Я говорю:
— Вы знаете такой термин — «постправда», «общество постправды»?
— Да.
— Вы понимаете, что это общепринятый термин?
— Да.
— Скажите, а кто, — вот я светский человек, — с точки зрения религии («Не в силе Бог, а в правде») кто хозяин лжи? Дьявол. Общество постправды, то есть лжи — это общество чего? Дьявола. Как оно называется? Ад на земле.
Значит, рай на земле строить нельзя, а ад — можно. Что ад на земле, что град обреченный, что еще какие-нибудь жуткие антиутопии — это нечто, реализуемое на практике, сейчас.
Истоком этого события, главным истоком является что? Референдум апреля 1993 года. Граждане — простые, обычные граждане России — склонны заявлять, что их судьба не находится в их руках. А в апреле 1993 года в чьих руках находилась судьба? Она всегда находится в руках простого, обыкновенного в лучшем смысле слова гражданина. Вот только он не хочет понять, что она находится в его руках. Он не хочет нести историческую ответственность за это!
Рис. 1. Последствия пенсионной реформы
Пенсионная реформа. Рассмотрим ее как финансовое мероприятие. С одной стороны, проходила экономия денег в размере икс (X, рис. 1.) за счет того, что не надо платить пенсии при наступлении определенного возраста, можно создать отсрочку, и вот здесь будут некие «деньги один» (Д1, рис. 1.) накоплены. И это-де, мол, нужно, и так далее.
С другой стороны, происходила трата денег игрек (Y, рис. 1.) за счет того, что эти лица, которым не платят пенсии, уже не могут выполнять функцию бабушек. А функция этих бабушек, во-первых, имеет некую экономическую эффективность — это огромная армия бесплатных нянь, а во-вторых, им доверяют, а няням — нет. Это совокупность количественного и качественного параметров.
Результатом является определенный демографический процесс, для перелома которого сейчас будут вкладываться неэффективно «деньги два» (Д2, рис.1).
Так вот эти деньги, «деньги 1», которые якобы сумели сэкономить, и эти «деньги 2», которые будут вкладывать, как они друг с другом соотносятся? «Деньги 2» больше, чем «деньги 1». И их вложение всё равно будет неэффективным, потому что мир не состоит из количеств, из «денежек». За сколько вы продадите дочь? Или любовь? Ни за сколько — если вы люди. Значит, есть качество. Вот эти бабушки — это качественный параметр, им доверяют. Они создают систему, которой нигде в мире нет, а здесь есть.
Значит, дело было не в том, что ущемились некие трудовые, экономические права граждан, что тоже омерзительно, но это мелочь по сравнению с тем, что я написал. А кроме того, эта мелочь создала некое недовольство, всегда опасное в случае, когда надо выборы проводить или иначе «привлекать» народ.
Так вот, наличие этого недовольства, опасение того, что я изложил, и абсолютное отсутствие необходимости в этих деньгах, потому что денег было много, приводило к тому, что решение проводить или нет пенсионную реформу — колебалось. На одной чаше весов лежало одно, на другой — другое. Никакой железобетонной позиции власти по поводу того, что необходима пенсионная реформа, не было.
Для того чтобы это изменить, нужно было всего лишь — всего лишь! — теплым днем, законно, без всякой угрозы своей безопасности, выйти на митинг, неважно чей, движения «Суть времени» или Зюганова. Но выйти должно было из московской агломерации (в которой заинтересованных в том, чтобы эту пенсионную реформу не провели, было минимум 4–5 миллионов людей), выйти должно было хотя бы 50–100 тысяч. А вышло — 5 тысяч. И вот когда вышло 5, то вот эта так называемая элита решила: «О! Быдло абсолютно пластично — тогда проведем!»
Отказ от законного, спокойного участия в своей судьбе — в апреле ли 93-го или вот в этот период — это и есть самое страшное внутреннее состояние. Потому что вопли о том, будто законным, спокойным образом мы не можем повлиять на свою судьбу, — это вопли от лукавого, вытекающие из того, что не хотят влиять на свою судьбу. А это уже действительно страшно. Откуда это нежелание влиять на свою судьбу?
Есть такой известный, совсем неплохой — много у него хороших стихотворений — поэт Борис Слуцкий, который сначала описывал советское общество как некое общество высокого вдохновения:
А мы называли грядущим будущее
(Грядущий день — не завтрашний день)
И знали:
дел несделанных груды еще
Найдутся для нас, советских людей.
А мы приучались читать газеты
С двенадцати лет,
С десяти,
С восьми…
и так далее.
А потом сказал:
Хлеба — мало. Комнаты — мало.
Даже обеда с квартирой — мало.
Надо, чтоб было куда пойти,
Надо, чтоб было с кем не стесняться,
С кем на семейной карточке сняться,
Кому телеграмму отбить в пути.
Надо не мало. Надо — много.
Плохо, если живем неплохо.
Давайте будем жить блестяще.
Логика хлеба и воды,
Логика беды и еды
Всё настойчивее, всё чаще
Вытесняется логикой счастья.
Он описал мелкое, мещанское счастье, а перед этим говорил о большом счастье: «Мы называли грядущим будущее». И сказал, что важнее — жить не в обществе «хлеба и воды, беды и еды», а в обществе этого мелкого, мещанского счастья.
Вот либо мелкое, мещанское счастье, либо логика «беды и еды». Это Сталин (логика «беды и еды»), а это — Хрущёв. И вот эта логика мелкого, мещанского счастья, она была принята. А то, что вот тут была не только логика «беды и еды», а еще «грядущий день», это было отменено. И начиная с определенного периода вот эта логика стала главной. И триумф — преступный триумф ельцинизма 1993 года, — и многое другое определяется как раз этой логикой мелкого, мещанского счастья (рис. 2).
Рис. 2. Логика мещанского счастья (Хрущёв) и логика еды и беды (Сталин)
На то, чтобы превратить Россию в клоаку этого мелкого, мещанского счастья, были брошены грандиозные усилия — мировые и внутренние (рис. 3). И 30 лет — 30 лет! — вот этого мелкого счастливого мещанина создавали, именно его. И ему предлагали некий образ жизни — вот этот.
Рис. 3. Клоака мелкого мещанского счастья
Почему так ненавистна классическая русская литература? Есть господа во власти, которые молчат по этому поводу, а есть господа, они более примитивные, которые кричат, что нафиг нам эта странная антибуржуазная литература, антисчастливая. Так я прочитаю, насколько антисчастливая.
«К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию. Особенно тяжело было ночью. Мне постлали постель в комнате рядом с спальней брата, и мне было слышно, как он не спал и как вставал и подходил к тарелке с крыжовником и брал по ягодке. Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье… Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился. Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников, но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания… И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз.
Сейчас большинство узнает, что за текст.
Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, — и всё обстоит благополучно. <…> Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!
Это текст Чехова, который в определенном возрасте полагалось учить чуть ли не наизусть в школе. Как этот текст с этой клоакой-то связан? Либо великая русская литература, либо клоака.
Ну, а теперь — о самом главном. Мне скажут те, кого я назвал «шоколадными патриотами»: «Это для Вас клоака, а для нас это и есть самый цимес. Вот настоящая жизнь, которой надо жить. И мы едины с большинством населения, и мы были с ним едины в апреле 93-го, и мы были с ним едины всё время!»
Как надо отнестись к такому возражению? С большим уважением и с признанием того, что в этом утверждении есть правда. Есть она.
Есть только одно «но». Вот эта жизнь — не для России. Она не для нее. Она не для нее не только из соображений идеальных, моральных, духовных, хотя они имеют решающее значение. Она не для нее из соображений сугубо прагматических. Потому что вот здесь формируется в конечном итоге антивоенная психология. Это — демилитаризация. И она была понятна до определенного момента — почему? Потому что на нас никто не нападает. Мы дружим с Соединенными Штатами, мы дружим с Европой. Мы вообще отказываемся от этого омерзительного сталинского военно-мобилизационного менталитета. Мы не хотим так воспитывать. Мы хотим воспитывать прямо в обратном ключе. Мы разоружимся в одностороннем порядке.
Вы понимаете, что осуществлялось комплексное разоружение на протяжении 30 лет? Комплексное! На прагматическом уровне уничтожалась вся мобилизационная база развертывания, кадрированные дивизии, крупные лагеря, в которых можно учить солдат, педагогический комплекс, военно-стратегическая мысль, место армии в обществе, экипировка, оружие, конструкторские бюро, суверенитет военно-промышленного комплекса. Всё это уничтожалось 30 лет! Максимум говорилось: «Мы сохраним стратегические ядерные силы, и если по нам долбанут, так мало не покажется».
Дорогие мои, у Советского Союза были офигенные стратегические ядерные силы. Он накрылся в одночасье. Вам этот опыт ни о чем не говорит? И когда я говорю про такую схему и про то, что с этим связано, и слышу в ответ: «А это слишком всё умно, философично и — ха-ха-ха! — духовно, а мы прагматики», я спрашиваю: «Мы вас предупреждали, что евро-российская, и в частности германо-российская, дружба накроется медным тазом?» Вы что нам говорили? «Ха-ха-ха, Вы не знаете, Шрёдер нас любит». Шрёдер любил ваши деньги, пока ему давали их любить. А потом ему не дали их любить. «Ха-ха-ха, Меркель — это очень двусмысленная дама». Да, Меркель — агентесса «Штази». Это все понимают. И что?
Иранские властные фигуры в конфиденциальных беседах со мной прямо обсуждали, кого именно и как они коррумпировали в Америке. И что?
Весь этот менталитет подковерных игр среднего габарита — он весь от лукавого. Теперь. Где его источник? Этот источник точно равен психологически тому, как помещенные в лагерь смерти пытаются найти какого-нибудь капо, полицая или лучше эсэсовца и следят: «А вот этот погладил мою дочку по голове, этот добренький… Да они все добренькие, и мы с ними будем дружить, а всякие там кургиняны и прочие, которые говорят, что этого не будет, — это всё, так сказать, алармисты, торговцы страхом и так далее».
Ну, так что? Где «Северный поток»? Где «Северный поток»?! Где «неотменяемость наших торговых отношений с Европой», супервыгодных? Она где? Рифмовать с матерным словом?
Теперь всё это накрылось. Элементарно — из уважения к себе и обществу надо объясниться. Никто не требует мятежей, расстрелов и так далее. Все хотят только победы России в этой «специальной военной операции». Но вы объяснитесь!
Следующий вопрос. Вы уже наступили на эти грабли — бабах, и в лоб! — в том, что касалось германо-русских и европейско-русских отношений. Мы говорили вам: «Да, вы правы, Германия — естественный союзник России. Германо-русская дружба — это лучшее, что может быть». Это одна сторона медали, а вот другая: две мировые войны с Германией! Это тоже было или нет?
Теперь нужно какую-то новую дружбу. Почему нужно? Потому что всем понятно, что пока был Советский Союз и мировая социалистическая система, и полюс сил составлял полмиллиарда людей или больше с неприсоединившимися странами, и была какая-то своя миссия, можно было выстаивать стратегически. А теперь население уменьшилось в несколько раз, этих поясов безопасности нет, и нужно чем-то еще обладать. И теперь у нас русско-турецкая дружба. Не русско-германская, а русско-турецкая.
«Северный поток» уже накрылся, да? Вы будете ждать, пока накроется «Южный»? Это страна НАТО! Честь и хвала нашей дипломатии, что Турция не вступила в прямую конфронтацию, но главная-то заслуга в этом чья? НАТО. Турция не может вступить с нами в прямую конфронтацию, потому что как только она в нее вступит — всё, НАТО вступит.
Но вы же видите, что происходит, или не видите? Давайте мы объясним.
Турция мечтала стать частью Европы. Евро-турецкое сближение было главным в идеологии Кемаля Ататюрка. Это называлось «младотурки», или «кемалисты». Они хотели не расширять свою территорию, они хотели снять конфессиональные ограничения во имя того, чтобы войти в Европу. Пустите Турцию в Европу! А когда им дали от ворот поворот, они взялись за османизм и туранизм, и теперь они движутся туда.
Вы хотите туда двигаться вместе с ними? Да? Вы понимаете, что самое крупное после русского население в России — это тюрки? И что мы должны молиться за то, чтобы было тюркско-русское сближение ровно до тех пор, пока речь идет о сближении. Но как только его нет и как только ведущая в тюркском мире страна начинает запускать процесс туранизма, то наша предельная комплиментарность к этому тюркскому фактору неизбежно должна превращаться во что-то другое, гораздо более настороженное, потому что он крупный. Он крупный!
Чем Азербайджан хуже Армении? Да ничем! Одно псевдосуверенное государство, другое. Там нефть еще есть, население больше. В Армении крупные западные лобби, ведет она себя хрен знает как. Почему, чем плох Азербайджан? Ничем, повторяю, ничем, пока он является таким же псевдосуверенным государством, как Украина. Но он уже является слагаемым другого государства, он уже ведет себя как часть другого государства, вы это видите? А это же уже другое!
Вы говорите, у вас сейчас «всё в шоколаде» с Турцией, но у вас и с Европой всё было «в шоколаде»! Разве не так?
Дальше, в каждой стране идут процессы, Турция не является статичной величиной, она динамическая величина, в ней идут процессы. Если эти процессы идут в сторону османизма и всего прочего, то куда они придут? Эрдоганом больше-меньше, он промежуточная фигура. Они придут к «Серым волкам». Вам рассказать, в какой дружбе находятся «Серые волки» и бандеровская Украина? В предельной! Вам рассказать о том, что является главным фокусом этой дружбы? Антирусскость, необходимость «добить русскую гадину».
Вы спросите: «А что делать?» Как говорил один массмедийный персонаж, «а что, затеваться не надо было?»
Да нет, нельзя было не затеваться по одной простой причине. Вот это концлагерь, это место приговоренных, эта клоака — не место, где вам разрешат жить по-клоачьи. Это место смерти, из него надо выходить. И поскольку оно создавалось 30 лет и продолжает создаваться, то просто из него не выйдешь. И любой сильный рывок только разрушит всё. Значит, это надо делать медленно и терпеливо. Но надо же делать это! Внутри этой клоаки — демобилизационной, понимаете, размагниченной по всем компонентам, — была запрограммирована русская смерть.
Говорят, что Путин ошибся в том, что Украину быстро возьмут. Предположим, что это так. Если мобилизация была потом объявлена — пусть и частичная, — значит, какие-то ошибки были. Никто же не спорит.
Но американцы о своих ошибках не говорят, а их ошибка состояла в том, что эта клоака, которую они демобилизовали комплексно за 30 лет, будет разгромлена на Украине за две недели. А там происходит то, что происходит. «Вечная война», «война на истощение» и так далее. Они-то этого тоже не ждали.
А почему так происходит? А потому, что никакая клоакизация, никакое мелкое, мещанское счастье, омещанивание, никакая демобилизация, никакой этот внутренний кайф до конца русскую душу съесть не могут.
Этого не понимали американцы. Они считали, что для этого нужно усилие в 100%, и сказали: хорошо, давайте мы в 1000% сделаем усилие! И сделали его, и сказали, что тут уже всё закатано в асфальт, тут уже никогда ничего не будет. А оно начинает возбухать. Потому что его свести к этому не удается. И в той степени, в какой оно не сведено к этому, мы живем! Подвигом ребят, которые льют свою кровь на Украине, мы живем.
Но если вы хотите жить, не сметь говорить, что эти ребята там умирают, чтобы население кайфовало на увеселительных мероприятиях! Не сметь нести эту околесицу! Вы погубите себя и всех. Вас уже ненавидят. Знаете, что формируется? Вы нас спросите, а не ваших дворцовых социологов!
Формируется упрощенная схема, согласно которой «всё ясно». «С ними всё ясно». На самом деле ничего не ясно. Но когда это «всё ясно» сложится, то оно будет этаким, сокращенно, ТВП — тупость, воровство, предательство. Вот когда эта ложная схема сложится, возникнет отчуждение. Оно вами не будет замечено. И вашими социологами тоже. Потому что оно поначалу будет глубоко пассивным.
На момент, пока там, в зоне боевых действий, у людей есть родственники, нужно читать все Телеграм-каналы, потому что телевидению никто не верит. А потом надо не смотреть ни телевидение, ни Телеграм-каналы. Родственники, приходящие оттуда, хотят рыбалки, охоты, огорода и всего остального. И забыть. И кому-то это нравится. Но это первая фаза.
Как только железобетонно сложится это «всё ясно», простейшее, на котором вы работаете, внутри этой сложившейся схемы — тупость, воровство, предательство — возникнет сначала вялое апатическое отпадение, а потом то, что уже проходили в российской истории! Этого допустить нельзя.
Когда-то всем в конце династии Романовых было ясно-понятно — это мои родственники мне говорили, — что царица взбалмошная сумасшедшая, но она порядочный человек. А уже было «всем известно», что есть Распутин, идет распутство, и главным источником распутства является фрейлина Вырубова. Позже фрейлину обследовали, выяснилось… что она девица. Но процессы-то уже оформились и реализовались так, как будто бы она была отпетой «б…». Ведь было «всё ясно».
Это «всё ясно», на первой фазе ведущее к штилю, вот это и есть зона беспокойства.
«Почему они так делают? Что же это такое? Как понять? Ну почему же? Ну вот здесь, вот здесь, да, вот на этой фазе. Ах! Ох! Ой!» — а потом — опа! — «Всё ясно».
«Как хорошо, какой штиль!» — А потом вот так! Шторм (рис. 4).
Рис. 4. «Всё ясно»
Снова надежда на официально подкормленные массовые структуры? Вы на них надеялись в советскую эпоху? Комсомол, пионерия, партия. И что? Эта раздутая партия хоть полмиллиона людей вывела на защиту Советского Союза? Этот комсомол не стал кузницей будущих воров и грабителей?
Но есть и более близкие примеры. Болотная площадь и всё прочее. Долго-долго опять создавали какие-то заорганизованные уличные структуры, а потом что? А потом никто из них не вышел против «болота». Янукович сделал то же самое с «титушками» и полностью накрылся. А здесь не накрылись, потому что возникла незаорганизованная часть.
Теперь этих людей начинают называть «турбопатриоты». Вы оборзели? Вы считаете, сколько это процентов на выборах и так далее? А вопрос не в том, сколько это процентов на выборах, а в том, что в той действительности, в которую вы вошли, вот это и будет главным. Вот в этой действительности. Но главный вопрос в том, что из нее надо мягко и медленно выходить. Не потому, что она нам не нравится, мы в меньшинстве — те, которым она не нравится. А потому что она есть русская смерть!
Война на Украине не кончится. Если кончится, то снова начнется. Рано или поздно к этому подключатся другие государства и их альянсы, мы их видим. Вот с этим обществом, которое, слава богу, чудом выдерживает эту войну, не до конца скурвившись, мы с ним не можем вести активную политику на Кавказе. Но если мы будем вести пассивную политику, то очень скоро взорвется Северный Кавказ, а потом Поволжье.
Нам нужна другая Россия. Мобилизационная. От демобилизации к мобилизации — это очень непросто. Это очень мучительно, трудно, почти невозможно, но это шанс на жизнь. Всё остальное — только смерть. И пока простой, обыкновенный в лучшем смысле этого слова человек не поймет, что он может здесь либо жить по законам мобилизации и счастья, либо умирать, прозябая в комфорте… И пока он не выберет жизнь, здесь ничего не изменится, потому что, повторю еще раз, всё желание возложить ответственность на «них» (притом, что эта ответственность велика и, конечно же, существует), вот всю ответственность — это желание от лукавого.
Пройдет время, и в очередной раз на известный вопрос: «Кто же убил?» — ответом будет: «Вы и убили-с».
Я говорю об этом в трагический день тридцатилетия этого «убили-с», тридцатилетия подрыва всех оснований, единственных компонент русской жизни, при которых Россия может не быть уничтожена.
Я говорю об этом в момент трагических событий на Кавказе.
Я говорю об этом в момент, когда подползает всё то же с разных сторон. И когда на Украине мы имеем то, что имеем. Мы не имеем там разгрома, на который надеялись американцы, но не имеем там и победы. И это только начало чего-то большего.
Скажите,
— если общество должно быть «обществом постправды», то есть адом, обществом лжи,
— если общество должно быть «обществом постреальности», в котором все будут в виртуальной реальности, где-то там в Виртлэнде, крутиться, а небольшое количество людей в реальности будет делать с ними что хочет,
— если это общество — всё равно «град обреченный» и всё прочее, то вопрос же не только в том, как отстоять свое право на суверенность барака в данном нам концлагере. Вопрос в том, чтобы концлагеря не было. А это совсем другой вопрос — очень острый, очень трагичный и имеющий прямое отношение к тому, что я выбрал названием цикла своих передач, когда назвал его «Предназначение».
Сергей Кургинян
https://rossaprimavera.ru/article/644df8e7
Карабахский колокол
В стране есть влиятельная прозападная группа. Это она упивается курятником или ВИП-лагерем смерти. Это ее невроз благополучия порождает нынешнюю действительность, являющуюся кровавым прологом к катастрофе
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №553 / 1 октября 2023
Девлет Бахчели (слева) и Реджеп Эрдоган
В Карабахе произошло нечто чудовищное. Называть произошедшее благородным термином «восстановление конституционного порядка» могут только люди, глубоко безразличные ко всему, что произошедшее являет собой с моральной точки зрения. А также ко всему, что оно порождает с точки зрения геополитической.
Начну с последнего. Точка зрения, согласно которой Азербайджан удовлетворится зачистками, осуществляемыми в Карабахе, мягко говоря, неумна. Все понимают, что Азербайджан этим никогда не удовлетворится. И сам Азербайджан высказывается по этому поводу вполне определенно, предъявляя претензии и на армянскую территорию, находящуюся за пределами Карабаха, позволяющую пробивать определенные транспортные коридоры, и на территорию, входящую в состав Российской Федерации.
Когда нам говорят, что претензий к РФ не будет, то ответить можно только одно: «Вы либо говорите нечто, понимая, что оно не имеет никакого отношения к действительности, либо проявляете неимоверную близорукость. Вскоре всё, о чем вы говорите, будет опровергнуто реальным ходом событий, но вы даже не вспомните о том, что было вами сказано. Считая, что общество, во-первых, не выставляет никакого счета тем, кто его обманывает. И, во-вторых, забывает обо всем, что ему было сказано, примерно за две недели. В чем-то вы, конечно, правы. И нынешнему российскому обществу очень легко вешать лапшу на уши. Но ведь прав был и молодой Лермонтов, написавший по поводу смерти Пушкина: „Но есть и Божий суд, наперсники разврата». Я лично человек светский. Но слова про «наперсников разврата» как задели однажды мою душу где-нибудь в двенадцать лет, так и продолжают задевать ее по сию пору».
Всё, что говорится нашей официальной пропагандой по поводу карабахской трагедии, превращает говорящих в этих самых наперсников кровавого разврата. И для них это привычная и даже в чем-то желанная роль. Именно ее они исполняли и в ходе так называемой вакцинации, и в ходе пенсионной реформы, чудовищным образом повлиявшей на демографию, которую сейчас спасают в логике, описанной Александром Трифоновичем Твардовским: «Это вроде как машина скорой помощи идет. Сама режет, сама давит, сама помощь подает».
Но не буду отвлекаться на прошлые эпизоды наперсничества, которые, как все теперь понимают, обернулись чудовищными издержками. Вернусь к карабахской трагедии. Еще раз оговорю, что рассматриваю ее как чудовищную и долгоиграющую. Хочу сказать карабахцам, что есть люди, которые и понимают масштаб их трагедии, и разделяют их горе.
Сказав же об этом, считаю необходимым обсудить последствия карабахской трагедии именно для России.
В том-то и дело, что такие наперсники всегда в чем-то правы. Да, Россия имеет полное право наплевать на происходящее в пашиняновской Армении. Но может ли наплевать на это такой союзник России, как Иран? Нет, разумеется. Чуть позже или чуть раньше он вмешается.
Он уже подтягивает бронетехнику к границам Армении. Вполне официальные представители Ирана говорили мне, что они никогда не допустят опасного для них передела армянской территории и описывали, как именно они этого не допустят.
Но, предположим, они выдают желаемое за действительное так же, как когда-то это делали сербы, утверждавшие, что первый немецкий танк на сербской территории обернется для Германии ракетным ударом сербов по немецкой территории. Предположим, что так же бравируют сейчас иранцы. И что и их, и Россию успокоит какой-нибудь не очень крупный гешефт, нечто вроде объедков, которыми турецкий барин одаривает свою прислугу.
Иран — такая же приговоренная к смерти страна, как и Россия. Сколько именно объедков дадут приговоренным перед смертью — это дело десятое. Иногда приговоренных к смерти перед исполнением приговора кормят не объедками, а любыми блюдами по их желанию. Вопрос ведь не в этом. А в самой этой приговоренности — как иранской, так и русской. Она ведь представляет собой не нечто одномоментное — вынесли приговор и привели его в исполнение, а процесс, развернутый во времени.
Предлагаю вкратце обсудить этот процесс. Рассматривая его как процесс единой ирано-русской приговоренности.
До поры до времени Азербайджан был нормальным постсоветским государством. И Россия имела самые серьезные основания относиться к этому государству с той же сдержанной корректностью, как и к Армении. В каких-то русских кругах Азербайджан считали более чужим в конфессиональном плане, чем христианскую Армению, и симпатизировали Армении. А в каких-то кругах Азербайджан считали менее прозападным, чем Армению, и потому более заслуживающим симпатии как с идеологической, так и с коммерческо-нефтяной точек зрения.
Не буду описывать ошибки тех, кто исповедовал одну из этих точек зрения. Намного важнее констатировать сейчас, что всё это в прошлом. Что Азербайджан отказался быть нормально суверенным даже на сомнительный постсоветский манер.
Что произошло его неслыханное, буквально экстатическое сближение с Турцией.
Что это все теперь понимают.
Что вскоре мы будем иметь дело не с единством народа при наличии двух государств, о чем говорится сейчас. А с единым турецко-азербайджанским государством, в котором доминировать будет Турция, являющаяся членом НАТО.
Скажут: «Ну и слава богу. Мы ведь дружим с Турцией». Но мы, если мне не изменяет память, еще недавно дружили с Германией, каялись перед Польшей за Катынь, убеждали американцев взять нас в НАТО. Ну и что теперь?
Очень многие из приговоренных к смерти узников того же Освенцима любили до самого момента помещения в душегубки обсуждать позитивные качества тех или иных эсэсовцев или полицаев. Говорить о том, что такой-то им вчера улыбнулся. Или даже оказал какую-нибудь помощь.
И когда я слышал восторги наших олигархов или бюрократов по поводу того, как именно такой-то немец, тот же Шрёдер, например, или даже Меркель, любят Россию вообще и российское руководство в особенности, то мне всё время было не по себе, потому что я понимал, что это монологи приговоренных к смерти. И что Шрёдер любит не Россию, а русские деньги. А Меркель слишком хорошо помнит, чьей именно агентессой она была в эпоху ГДР. И что ей об этом могут напомнить.
Но это всё имело значение в период, когда Запад еще блефовал, играя с Россией. А теперь карты открыты. И вся Германия работает на русскую смерть. Как и вся Европа. Но ментальность обитателя концлагеря, приговоренного к смерти, очень устойчива. Этой ментальности обязательно нужно, чтобы какой-нибудь палач рассматривался как русофил.
Теперь в качестве такового рассматривается господин Эрдоган. Он сам упивается тем, что может плевать русским в лицо, а те будут в ответ говорить: «Боже, как он нас любит!» А телевизионный официоз России будет обсуждать содержание плевков, адресованных России, и выделять в слюне некоторые прорусские компоненты.
Обитатели концлагеря — это очень специальный человеческий материал. Когда этот материал спрашивают: «Уважаемый материал, ты же нам с презрением говорил, что мы идиоты, а сближение с Европой неминуемо и нужно строить „Северный поток“. Ну и где теперь этот „Северный поток“?» — материал не просто не отвечает. Он переключился на гешефты с других трубопроводов. Один из основных — «Южный поток». И когда ему говорят, что «Южный поток» ждет судьба «Северного» и это очевидно, материал пожимает плечами с тем же высокомерным презрением, с каким он перед этим воспринимал нашу совершенно справедливую оценку «Северного потока», подтвердившуюся на практике.
Материалу неуютно после распада СССР, ему нужен тот или иной покровитель, прикрывающий наготу постсоветской России. Причем покровитель из числа тех, кто входит в лагерное начальство. Материал точно знает, что он лагерник. Но этот тип лагерников до последнего будет искать себе покровителей среди полицаев или СС.
Сначала искали покровителей в концлагере под названием Европа, или Запад. Теперь ищут покровителей в концлагере под названием Евразия. Заключенные в лагере смерти, ищущие покровителей из числа тех, кто управляет этим лагерем — вот что такое наша элита.
И никакого значения по существу не имеет то, что эти лица, заключенные лагеря смерти под названием «шоколадная Россия», имеют огромные яхты, дворцы, разъезжают с мигалками по улицам Москвы, учат жить растерянных граждан нашего Отечества.
В курятнике всегда есть особо выдающиеся куры, которые свысока смотрят на остальных кур и считают, что повар ресторана, заключивший договор с хозяином курятника, относится к ним совсем не как ко всем прочим. Потом им сворачивают голову и отправляют на кухню для приготовления соответствующих блюд.
Совокупный курятник при этом кудахчет на протяжении весьма короткого времени, а потом успокаивается и начинает жить той же жизнью, основанной на незамысловатых удовольствиях, дополняемых обсуждением того, к какому обитателю курятника больше благоволит повар, подкармливая, например, этого обитателя.
Постер на автобусной остановке в Степанакерте
Нет никакой существенной разницы между таким курятником и тем, что я лицезрею как в Армении, так и в России (а также в Сербии и во многих других местах). Мне скажут, что Россия восстала, встала с колен. И что у нее есть ядерное оружие. Прошу прощения, но оно было и у СССР. Причем в избытке.
Заостряя проблему, со скорбью должен сказать, что курятник с ядерным оружием — это тот же курятник. Но вернемся от метафор к конкретной геополитике.
Итак, Азербайджан очевидным образом становится частью Турции. А Турцию никто не выводит из НАТО. И она из него не выйдет. А значит, турецко-азербайджанский альянс уже заточен против Ирана. И будет далее затачиваться против него всё сильнее. Азербайджану тут выделена особая роль. Он должен взорвать Иран изнутри особо мощной геополитической миной под названием Южный Азербайджан.
Будучи частью Турции, а значит и НАТО, Азербайджан обязательно это сделает.
Каким образом можно пробить ментальность русского курятника и его зацикленность на специальных дружеских отношениях, лоббистских удовольствиях и тому подобном, я не знаю.
Это же, кстати, пусть и в несколько меньшей степени, касается и Ирана. Его высокие должностные лица мне очень смачно описали, как именно они коррумпировали Керри. То есть старшего помощника младшего повара. Это и есть ментальность курятника, упивающегося своей хитрозадостью и своими экономическими возможностями. Итак, Азербайджан будет взрывать Иран, и иранские куры обеспокоятся. И даже начнут передвигать бронетехнику.
Что будут делать российские куры, решившие, что они полностью охмурили турецкого повара?
Эти куры вроде бы с иранскими дружат? Или нет?
Они вроде бы с НАТО рассорились? Или нет?
Они, «Северный поток» потеряв, просто рвутся потерять «Южный»? Или нет?
Они вроде бы полюбили китайского повара? Или нет?
Им очень нравится объединять курятники, называть их то БРИКС, то ШОС, то как-нибудь еще и кудахтать о том, что у повара то ли гепатит, то ли венерическое заболевание. А значит, вскоре образуется многополярный курятник.
Итак, русско-турецкое единство будет запутываться на тот же манер, на какой запутывалось русско-европейское или русско-американское.
И проблема иранского курятника начнет сказываться на проблеме русского курятника. Хотя бы опосредованно — через Турцию и НАТО. Но это не главное.
Евразийский концлагерь намного коварнее. Потому что налицо стремление Турции или объединенного уже сейчас и тяготеющего к дооформлению турецко-азербайджанского государства к контролю надо всем тюркским населением. И если кто-то думает, что турки ограничатся уйгурами, то это крайне наивно.
Основное интересующее турок внетурецкое тюркское население находится в России. И оно в той его части, которая рассматривает всерьез свою тюркскую идентичность, стремительно переходит под патронаж Турции, а в перспективе — турецко-азербайджанского государства.
Всё только начнется в Дагестане и будет называться крохотной лезгинской проблемой. Ухватившись за эту проблему, турецко-азербайджанское государство начнет раскачивать тюркское слагаемое на всей территории РФ. А также в Крыму, который уже является территорией РФ. И где турецкие претензии носят особо острый и откровенный характер.
Вы толкнули карабахскую костяшку домино, сказав, что это нас не касается. И, видимо, забыли, что эта костяшка связана с другими. И что все костяшки начнут заваливаться. Что тогда вы будете делать?
Отдельный вопрос — связь эстетики и политики. Советники президента России, согласно сказанному самим президентом, к моему искреннему удовольствию, насыщают его тексты цитатами из Фёдора Михайловича Достоевского. Хочу предложить еще две цитаты. Одна из них: «Красота спасет мир». Другая: «Некрасивость убьет».
Русские высокопоставленные зэки, они же привилегированные куры в русском курятнике, упиваются некрасивостью во всех ее проявлениях. Не хочется избыточно множить образы, но если уж говорить о Достоевском, то это и есть «Бобок» с его страстным желанием некрасивости.
Считается, что эстетика не имеет никакого значения в политике. Ну, посмотрим, так ли это. Но тогда при чем тут Достоевский? А главное, что когда окажется, что это не так, то организаторы антиэстетических действ даже не вспомнят о том, какие именно действа они исполняли и как это повлияло на политику.
Ну хорошо, вы решили, что теперь обзавелись по-настоящему близким вам руководителем евразийского концлагеря по фамилии Эрдоган. И что по многим причинам надо сделать на него ставку. Поскольку вы — куры, избранные курятником, то я даже оспаривать этого не буду. Но зачем тогда вы обещаете Карабаху свою поддержку, вводите туда войска, расклеиваете там на автобусных остановках плакаты «Карабах, живи спокойно!», говорящие о том, что карабахцы находятся под вашей защитой? Это сознательная самодискредитация?
Это упивание некрасивостью?
Это сигнал всем, кто хочет вас поддержать, насколько «надежна» ваша защита?
Вы зачем так прилюдно заголяетесь? Вы хотите этим особо понравиться турецко-азербайджанскому капо? Ну он вас погладит по головке. Но, как мы знаем, такие капо гладили по головке деток перед тем, как их отправить в душегубку. И они это делали с превеликим удовольствием.
Ни одна страна мира не может избавиться от внутренней процессуальности. Сказки о том, что процессы можно заморозить, перенаправить, вообще подавить, рассказывают провокаторы и идиоты.
В Турции идут свои процессы. У них есть определенная направленность. Со времен Кемаля Ататюрка Турция хотела стать частью Европы. Ничего не напоминает? Мы хотели того же самого. И нам дали от ворот поворот так же, как туркам.
Что сделали после этого турки? Они заговорили о неоосманизме или туранизме. И их можно понять.
Что сделали мы? Мы тоже заговорили о туранизме и неоосманизме. Вот это понять можно только в логике зэков, которым нужны покровители. Евразия, господа и товарищи, срочно перекрашивающаяся из западничества в «а ля рюс», была изобретена людьми, которые хотели построить русско-тюркский паритет. Но этот паритет уже был достигнут — в СССР. И любое неоевразийство, что бы о нем ни говорили, это… Герой чеховского рассказа «Медведь» рассуждал о женщинах так: «Кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душу — обыкновеннейший крокодил!»
Если вы заглянете в душу неоевразийства, то увидите натуральнейшего крокодила туранизма. Он уже пасть разинул. Направленность процессов, протекающих в Турции, такова, что не за горами победа «Серых волков». Они любят Россию примерно так, как украинские бандеровцы. И они с ними объединятся. Ах, вы уверены в том, что этот крокодил будет с вами любовью заниматься? Ну так вот, он и взаправду будет заниматься с вами в своем желудке, подражая какому-нибудь хану Батыю.
Как пел один советский, весьма двусмысленный бард:
Мне послание от русского князя,
Он ко мне обратился на «ты».
Растоптал я его по грязи
Под приветственный вой орды.
Это называется новый русский, евразийский патриотизм?
Это не так называется, господа и товарищи. Это называется на языке зэков «двусмысленным залупанием» (если мне не изменяет память, термин Солженицына). А на другом языке — выпендрежем кур, обладающих ядерным оружием.
Население России превращали в таких кур, упивающихся качеством куриного корма, на протяжении вот уже как минимум тридцати двух лет. Добавим к этому горбачёвские годы и хотя бы половину брежневского периода.
Наследников великой Победы, разгромивших самое сильное мировое зло, утвердивших знамя над Рейхстагом, построивших сверхдержаву, превративших СССР в страну опережающего развития, начали превращать в обитателей курятника или лагеря смерти еще в советскую эпоху.
И уж точно над этим стали работать все спецслужбы мира, все наши пятые, шестые колонны, бóльшая часть нашей элиты, бóльшая часть нашей интеллигенции на протяжении последних тридцати двух лет. Это была массированная, подло-талантливая работа.
Был создан ВИП-концлагерь повышенного качества, он же Москва. Вы в этом сомневаетесь? Я проезжаю по улицам Новой Москвы и уже несколько лет вижу так называемые канадские клены. Это такие торчащие штыри, купленные за огромные деньги.
Потом я поворачиваю в Москву и вижу снова штырь под названием Москва-Сити. Он вам нравится?
Я сознательно никогда не ездил в Соединенные Штаты. Но я был в Шанхае, хорошо понимаю другие города, построенные на основе небоскребов. Я не люблю эти города, однако в них есть своя эстетика. Но засадить этот москваситийный штырь в центр гигантского города с очень сложной и замечательной в своей синкретике архитектурой… можно, только если захотеть поиздеваться и над архитектурой, и над всем остальным.
В стране есть влиятельная прозападная группа. Это она упивается курятником, или ВИП-лагерем смерти. Это ее невроз благополучия порождает нынешнюю действительность, являющуюся кровавым прологом к катастрофе.
Она абсолютно такая же, как торчащие штыри канадских кленов или торчащий штырь Москва-Сити. Она тоже торчит, демонстрируя свою глубочайшую чуждость русской органике и прикрывая эту чуждость новым воем «а ля рюс».
Дело не в том, скверна она или нет. Дело в том, что она фантастически чужда натуральной, органической России. Может быть, эта органическая Россия и несовершенна. Может, внутри нее есть свои мерзавцы, бандиты. Даже наверняка. Как есть внутри нее хамы, алкоголики и так далее. Но это всё не чуждо ее небезусловной органике.
А штырь прозападной элиты с ее куроподобным квазизэковским менталитетом, помноженным на «Порше», «Роллс-Ройсы» и прочее, — это чужое. И неважно, какова его этническая специфика. Может, представитель этого элитного социального штыря — такой русак, что дальше некуда. Но, продолжая ссылаться на чеховское произведение, ты заглянешь в его душу, а в ней копошится трусливо привилегированная курица или зэк, холуйствующий перед лагерным начальством. И сочетающий это холуйство с залупаниями.
Я уже называл подобный менталитет «шоколадным». События развиваются так быстро, что мне приходится использовать более ёмкие метафоры с тем, чтобы хоть кто-то опомнился, устыдился, вспомнил, что некрасивость убьет.
Меня спросят: и что вы предлагаете? Об этом, кстати, спрашивают всё чаще. Я уже с предельной внятностью сказал об этом в своей короткой брошюре «Другая жизнь».
Россия либо проведет ускоренную декурятизацию, ускоренно выйдет за рамки менталитета залупающегося зэка и начнет большую работу по подготовке к грядущим испытаниям. Либо будет уничтожена под причитания людей, сочетающих ментальность залупающихся зэков и привилегированных кур с предельным и всё более неумным высокомерием.
Я настаивал и настаиваю на этом предуготовлении к грядущей беде.
Я настаивал и настаиваю на том, что другую Россию надо строить очень бережно, осторожно и что нельзя одним чохом уничтожить то, что выращивалось тридцать с лишним лет.
Мне понятен страх власти перед любыми быстрыми изменениями. Мне понятно также то, что гады, которые взращивали в России, победившей мировой нацизм, поколенческий привилегированный курятник и эту самую ВИП-зэковость, не преуспели полностью.
Да, они сильно преуспели. Очень сильно. И не надо преуменьшать их успехи.
Да, они сильно уделали Россию в описанном мною ключе.
Но именно эта сильно уделанная Россия единственная бросила вызов мировому злу. Именно ее представители, чьим подвигом я восхищаюсь, воюют сейчас с бандеровской Украиной.
Автомобильная пробка на выезде на границе из Нагорного Карабаха
Пролитая ими кровь (а я пишу эту статью в годовщину смерти бесконечно мной любимого Егора Горшкова) не должна быть пролита понапрасну. А она будет пролита понапрасну, если не переломить ситуацию ВИП-концлагеря и привилегированного курятника.
Этот перелом требует предельной деликатности по отношению к наличествующему. И одновременно он требует радикального преобразования наличествующего.
В противном случае наше евразийское, то бишь русско-турецкое братство обернется через несколько лет тем, чем обернулось широко разрекламированное русско-европейское братство.
Та замена еврорусскости русско-турецкостью, которая рекламируется сейчас, как очень вкусная конфетка, при снятии обертки (а до него осталось не более трех лет) обернется неким сочетанием смертельно опасного яда и особо смердящего дерьма. И что тогда мы будем делать? На Черном море, в Крыму, на Северном Кавказе, в Поволжье?
Пытаясь удержать счастливое существование курятника, он же ВИП-концлагерь, мы обречем весь народ на уничтожение. Примерно такое же, как нынешнее уничтожение карабахцев.
Мне глубоко омерзительна идея втянуть кровоточащий курятник в самоубийственный конфликт с Турцией. Я просто пытаюсь пробиться в сознание тех, кто обзавелся очередным покровителем в новом евразийском концлагере, и довести до них горькую несомненность того, что придется обходиться без покровителей, строя другую — не курятниковую и не концлагерную — Россию.
А пока не началось это строительство, нет ничего более провокативно разрушительного, чем превращение трагичности и чудовищности карабахского сюжета в повод для втягивания существующей России в еще одну войну, чего она в существующем виде слишком явным образом не потянет.
Вначале — построение другой страны. Построение очень осторожное, без какого-либо внутреннего невроза на квазивагнеровский манер.
Потом — другая геополитика.
А в заключение — о собственно армянском сюжете.
Я много лет регулярно посещал Израиль, надеясь на то, что опыт колоссального геноцида создаст антикурятниковую, антизэковскую ментальность хотя бы там. Но этого не произошло. Израиль, окруженный враждебным ему исламским миллиардом, состоящим из достаточно пассионарных людей, всё в большей степени превращался в курятник. Или ВИП-концлагерь. И всё больше упивался «шоколадом» гедонизма.
Это граничит с безумием. И израильское безумство сродни армянскому. Такое же забвение геноцида… Такое же упоение гедонистической «шоколадностью»…
Армению сделала чем-то (хотя бы губернией) Российская империя. А потом Советский Союз дал Армении максимум того, что она может иметь. Как запоздало сказал очень хороший армянский писатель Грант Матевосян, «армянин — сын империи». Вряд ли Османской, правда?
Армяне, как и евреи, пережили геноцид. Их безумное желание отпихнуться от Советского Союза и их карабахофильское безумие периода разрушения СССР (с болью помню пресловутое «Арцах, миацум, анджатум, забастовка, забастовка») превратились в полноценную карабахофобию. Да-да, в карабахофобию.
В этом горькая правда. На это опирается мерзавец по фамилии Пашинян.
Я наблюдал развитие этой карабахофобии на протяжении последних десяти лет. Когда постепенно карабахцам обитатели матери-Армении начали давать очень оскорбительные эпитеты. Не хочется даже их повторять в этот горький момент. Тем более что у всех они на слуху.
Этому поспособствовал многоликий карабахский клан. Который стал упиваться возможностями постсоветского армянского курятника, а не удерживать власть, превращая страну в очень мощное военное государство. Примерно такое, каким был Израиль лет сорок назад.
Эта всеобщая тяга к курятникам — потрясает. Роберт Кочарян ведет себя мужественно, но странно. Он-то знает, как берут власть. И карабахцы вроде бы это знали. Что случилось?
Какой вирус поселился в сознании и убил даже то сомнительное, что хотя бы как-то соотносилось с представлением о национальном духе, национальном интересе, национальной беде под названием геноцид, которая не должна повториться. Что же получается? Борьба за Карабах была по-настоящему страстной, только когда ее поощряли американцы, считая инструментом развала СССР? А потом этот мавр, сделав свое дело, удалился? Или, точнее, его удалили хозяева. И он понял, что должен проявить послушание.
Роберт Кочарян ведет себя как мужчина. Но неужели он снимает с себя ответственность за то, что было сделано как во времена так называемого «Крунка», так и во время пребывания у власти его преемника, скомпрометировавшего Карабах и не удержавшего власть? Проявившего позорную слабость перед лицом отпетого предателя и подонка по фамилии Пашинян.
Как вывести этот фактор за скобки? Как не задаться вопросом, что с нами происходит? И нужно ли тут в час беды заниматься перепихиванием дерьма, смакованием то недостойности поведения Армении и замечательности поведения России, то чем-то диаметрально противоположным?
Извините, это проще всего. Но нужно же совсем другое.
Надеюсь, что написанная статья достаточно внятна для того, чтобы провести четкую границу между позицией моей и моих соратников и тем, что демонстрирует разноликий «шоколадный» патриотизм, изумляющий тех, кто пишет «шоколадникам» письма по поводу говоримого «шоколадниками» в час карабахской беды.
Простите, но эти изумления наивны и бессмысленны. «Шоколадный» патриотизм являет свое качество во всём — в отношении к потребительским оргиям, ради защиты которых якобы воюют в Донбассе, в отношении к Карабаху, в отношении к происходящим деструктивным процессам. Бог бы с ним. Страшнее другое.
Не слишком ли поздно опомнятся от «шоколадности» люди, цепко держащиеся за нее и, в общем-то, понимающие, что они-то лично приговорены. От этого опамятования зависит русское будущее. А заодно и армянское, и прочее.
Ради него написана эта статья.
Что же касается Карабаха, то я могу только вспомнить в заключение то, что стало эпиграфом к роману Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе». Карабахский колокол звонит по России, по Ирану и по всему, что способно не допустить превращения земной цивилизации в концлагерь более омерзительный, чем нацистские лагеря смерти.
Вслушаемся как подобает в звон этого колокола. Поймем, что он звонит по нам. И предуготовимся, поелику это возможно.
Читайте также: Следующим после Карабаха будет Сюник
https://rossaprimavera.ru/article/720786e3