2026 Материалы второго полугодия
26.09.2026 Памяти Юрия Бялого (Бялый Ю.В.)
Юрий Бялый подчинил идее всю свою жизнь, а свою исключительную одаренность превратил в служение людям и общему делу
14.09.2026 Мандат на постчеловека
Молодежь лишают образа будущего, исторической памяти и способности мыслить, а затем ждут, что она будет защищать страну
30.08.2026 Японский колокол
Демонтаж ялтинского порядка возвращает Германию и Японию к милитаризму и замыкает вокруг России враждебное кольцо
17.08.2026 Вхожденческое болото
Вхожденческий проект в его разных модификациях порожден только интересами нашей высшей советской номенклатуры или же у всего этого есть крупные международные интересанты?
10.08.2026 Технофашизм и трансгуманизм
Наша задача использовать машину, следить за ней, применять ее, но ставку сделать на Человека, на новую почву, новое восхождение
02.08.2026 Запад против Зеленского?
Проблема сейчас для России стоит не между различными типами жизни, более или менее комфортными, гедонистическими или нет, — а между жизнью и смертью
23.07.2026 Вторичная фашизация Европы
Монако — это главный мафиозный центр Европы. И когда внутри этого узла, в центре, в самой этой благодати, начинают взрывать...
13.07.2026 Пикник у врат
Нельзя легкомысленный полет невесть каких скакунов, тянущих в разные стороны, исполнять в момент, когда от тебя требуется реакция на большое несчастье и настоящий человеческий ужас
03.07.2026 Почему Киев пошёл на скандал с Варшавой?
Зеленский осуществляет радикализацию нацистского вектора Украины. Он не может осуществлять ее без отмашек. Поляки начинают вибрировать. Они помнят, что это такое
Мандат на постчеловека
Молодежь лишают образа будущего, исторической памяти и способности мыслить, а затем ждут, что она будет защищать страну
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №681 / 14 сентября 2026
Иван Айвазовский. Ниагарский водопад
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 4 сентября 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья. Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени».
Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка!
Анна Шафран: В последнее время делается много попыток сформулировать, что есть национальная идея, мы слышим разговоры на эту тему — кто мы, куда идем, зачем, — но, как правило, очень часто за скобками этой темы остается вопрос о молодежи. А молодежь наша, она вообще в каком мире существует и как себя ощущает в окружающем пространстве? То самое поколение, которое выросло уже после так называемого «конца истории» и после 2022 года. Поколение, у которого в полном смысле слова нет ни советского фундамента, а с другой стороны — ни либерального фундамента. Чем оно будет жить сегодня и во имя чего вообще в принципе готово соглашаться на большие усилия? Потому что, положа руку на сердце, это ведь те самые молодые люди, которые сформировались в последнее 30-летие эпохи общества потребления, «успешного успеха» и так далее. Есть ли вообще у страны сегодня язык, на котором можно говорить с этими молодыми людьми о смысле — а не только о выгоде, не только о страхе? Давайте попробуем сегодня с Вами эту довольно неоднозначную тему разобрать. Ведь серьезно, мне кажется, в общественно-политическом пространстве об этом мы мало говорим.
Сергей Кургинян: Об этом мало говорят, потому что об этом трудно говорить и не хочется. Все же хотят говорить о том, о чем хочется и о чем легко. Мне придется начать с нескольких примеров, имеющих отношение к общей ситуации, и у меня огромное желание перейти к конкретике. Поэтому я не бегу от конкретики, я просто хочу какую-то рамку задать.
В начале 2000-х я строил отношения с одним нашим крупным администратором, который перед этим ходил на мои клубы (где весьма активно все записывал), работал в очень крупном банке, а потом перешел на работу в Кремль. И он мне представлялся даже неким символом возможных надежд и какого-то нового патриотизма.
И в ходе одного из таких взаимодействий мне была адресована просьба на определенное информационное воздействие на ситуацию, которое мне было глубоко органично. Я тоже хотел воздействовать, я больше всего боюсь распада государства. Боялся, боюсь. Мне кажется, что человек, переживший распад СССР, не может уже не бояться. Я не боюсь в смысле «прячу голову в песок, как страус». Я с этим бороться хочу.
Я, естественно, согласился. На что мне дальше было сказано: «Теперь мы обсуждаем главное — цена». Я говорю: «Она нулевая». — «Как нулевая? Так не бывает». Я говорю: «Ну вот, нулевая. Смотрите, мы с Вами беседуем, вроде бы я не в дырявых ботинках, у меня все в порядке. Так что мало мне не надо, а много Вы не дадите». — «Как это много не дам? Я очень даже дам».
Я говорю: «Ну Вы же не восстановите Советский Союз. А речь идет именно об этом».
На что этот человек, вполне позитивный (в моем понимании настолько, насколько в нашем политикуме могут быть позитивные люди — там все накручено, наверчено бог знает как, но все-таки), закрыл лицо руками и на повышенных децибелах сказал: «Говорили мне, говорили, что Вы не изменяетесь. А я говорю: так не бывает, все изменяются».
Я говорю: «А Вы? Мы с Вами говорили в 1997–98 году, в начале 2000-х, что будем спасать Родину. А что теперь — Вы спасаете Родину или чем Вы заняты?»
Он не ответил. А я потом рассказал это моему тогдашнему эксперту, который позже как-то совсем отпал от процесса и перестал интересоваться общественной жизнью, но человек был очень умный, один из молодых советских интеллектуалов, которые были востребованы партией. Я ему рассказал про этот разговор, а он мне сказал: «Сергей Ервандович, ему никто не заказывал спасение страны, ему заказали выборы. И если он случайно перепутает одно с другим, то он получит пулю в лоб».
Это первая зарисовка, как мне кажется, совершенно справедливая, которая должна быть в контекстуальной рамке перед тем, как займемся молодежью.
Вторая зарисовка. Идет 1994 год, и вдруг большинство представителей академического сообщества желают, чтобы я прочитал лекцию. Ну лекцию так лекцию… Знаете, как в «О вреде табака» у Чехова: «Лекцию так лекцию, мне решительно все равно». Я еду, куда меня зовут, и лицезрею весь истеблишмент тогдашней Академии наук Российской Федерации (то есть СССР, по существу), включая самых-самых известных людей. Я читаю лекцию на протяжении полутора часов, а экономический бомонд слушает меня, потом встает молча и уходит.
Я говорю опять-таки этому эксперту: «Скажите, пожалуйста, а что же они пришли, сидели полтора часа и, не задав ни одного вопроса, ушли? Согласны, не согласны — почему нет спора, почему нет какой-то академической интеллектуальной атмосферы?»
На что мне было отвечено: «Сергей Ервандович, Вы с ними говорите на языке ответственности элит. А они всю жизнь говорят на языке политического обслуживания, сервиса. Это два диаметрально противоположных языка. Они, во-первых, не понимают, кто Вы такой, что Вы говорите на языке ответственности элит; а во-вторых, почему Вы с ними говорите, если их сфера — это только сервис».
Теперь третья зарисовка. С Горбачёвым я встречался один раз, пока он был президентом, причем довольно долгий был разговор. Меня эта встреча поразила. Через почти три часа я вышел, шел мокрый снег, 1991 год. И я вдруг понял, что он ни разу не сказал «обо́стрить» и «углу́бить», а все время говорил «обостри́ть» и «углуби́ть». Для меня это было прямо шоковое обнаружение. Потом я говорил с Любимовым из «Взгляда», и он подтвердил: «При мне тоже Горбачёв говорил с правильными ударениями». Он был гораздо умнее, чем та простота, которую он демонстрировал публично. Это была, безусловно, маска.
А потом, уже после 1991 года, я с ним встречался несколько раз, и с Раисой Максимовной были интересные встречи в Доме кино. И вот на одной из этих встреч я говорю: «Смотрите, какой процесс сейчас идет. Вот мы все (это уже имеет прямое отношение к нашей сегодняшней теме, Аня) как байдарочники, которые плывут по бурному потоку. И одни из них обходят камни или минуют какие-то водовороты, идут дальше, им аплодируют. Другие — оверкиль, опрокидывают свои байдарки, тонут, хватаются за них, выплывают… И мы это все видим. Но не видим одного: что в конце этого потока — водопад Ниагара. Поэтому какой смысл гнать байдарку с бешеной скоростью к водопаду? Надо либо делать обводной канал, либо выходить на берег. Но что-то делать. Зачем так рваться к Ниагаре?»
Я Горбачёва этим задел, я умел его задевать. У меня был какой-то особый талант его сильно раздражать. И он мне говорит: «Ну так это нужен человек масштаба Сталина».
Анна Шафран: Итак, Сергей Ервандович, проблема молодежи — это проблема «байдарок и Ниагары»?
Сергей Кургинян: Да. И с кем мы ее обсуждаем? Политики по определению «байдарочники». Они должны быть успешными «байдарочниками». Они ориентируются на текущую социальную реальность и на то, чтобы получать у этой реальности позитивный отклик — он определяет результат. Их менеджерам заказывают выборы, а не спасение. Молодежь такова, какая она есть, и надо у нее получить успех, или ее нейтрализовать, или сделать что-нибудь еще. Кто говорит на языке ответственности элит, то есть на языке грядущей Ниагары? А Ниагара-то есть, она же неотменяемая, и мы к ней сейчас и перейдем.
Анна Пискарёва. Гребной спорт. 1970-е
Но перед этим я могу сказать, что я их понимаю. Я понимаю всех, кто занимается сейчас будущими выборами. Они все ориентируются на общество, как оно дано. Чуть-чуть, понемногу, занимаются какими-то национальными проектами. Я не буду говорить «хорошо» или «плохо» — я сказал, что с начала СВО я критику снимаю, — но они что-то пытаются чуть-чуть изменить.
Но они же понимают, что на протяжении очень долгих лет речь шла только о том, чтобы войти в западную цивилизацию с ее системой. Что ради этого вхождения обрушили Советский Союз и была демонтирована коммунистическая идеология. Что, по существу, единственной стратагемой является это вхождение. Что подбираются те кадры, которые могут его осуществлять, и их в одну минуту изменить нельзя. Анечка, это не патриотическая кадровая скамейка, на которой взял так — опа! — и эти существующие фигуры заменятся на другие. Нет этой патриотической скамейки.
Я помню, как мне вручался за защиту Стаханова во время программы «Суд времени» руководителями какого-то общества шахтеров стахановский орден. Я должен утром ехать к ним, и мне присылают программу встречи: вручение ордена, а дальше — «отмечание». Я спрашиваю мою ближайшую соратницу: «Что такое „отмечание“?». Она говорит: «Отмечание — это отмечание». Я говорю: «Ну, по-моему, в 11 утра рановато». Она говорит: «Посмотрим».
В итоге сидят люди в возрасте от 76 до 86, человек 5–6, стоит 12 бутылок водки, и они начинают отмечать. Будучи геологом по первой профессии, я понимаю, что это такое, я не могу тут опростоволоситься. Я — как надо, вместе с ними. А им хоть бы в одном глазу. И, наконец, я все-таки не могу просто молча сидеть и пить. Начинаю обсуждать Родину, перспективы, роль старой номенклатуры…
И самый из них пожилой и занимавший большие посты в Советском Союзе, очень позитивный мужик, мне говорит: «Милай, давай 50 на 50. Ты сделай так точно, как было в 1978-м, верни то время. Это твой вклад. А я приду и пусть умру на 5 лет раньше, но сяду вертеть эти колеса. А купаться в этом дерьме я не буду. Я его не понимаю, оно ведет только к гибели. И я сам барахтаться не буду. Видишь, я неплохо живу!»
Разговор шел, понятное дело, лет 15 назад. Ему уже сильно за 90.
У нас нет этой патриотической скамейки. Одного знакомого моих знакомых вызвали срочно, когда началась СВО. Он был главным по станкам с числовым управлением — ЧПУ. Яркий человек, занимавший серьезные позиции. Самолет прислали, чтобы он вступил в диалог. Ему было 92 года.
У нас нет никаких скамеек. Таких, как из волшебного ящика вынем, и люди начнут эту реальность менять. Кроме того, одно дело — обслуживать реальность, а другое — ее менять. Это два диаметрально противоположных занятия.
И дальше. Чьими руками по преимуществу мы должны менять эту реальность? Теми же руками, которые ее создавали. Я имею в виду здесь не политиков. В момент, когда Андропов решил, что мы будем входить в западное сообщество, нынешний глава государства либо был младшим офицером, либо еще учился. Он тут ни при чем. Я имею в виду менеджеров, высший элитный пласт. Они ее страстно строили, эту нынешнюю реальность. Они гордятся ею. И они же будут ее менять, то есть убивать свое дитя? Для сегодняшних деятелей любая государственная задача — чистая технология. Как говорил один из таких людей: «Мне что выборы, что рекламировать средства от потливости ног. Мне разницы нет». Это язык технолога. А быдло схавает.
Так менять эту реальность радикально будем технологически? А это невозможно.
Перед тем как возникнет или не возникнет идеология, и кто на нее откликнется, и нужна ли она или нет, мы должны понять, что технолог и идеолог — это две диаметрально противоположные профессии.
Идеолог — верит. Если он не верит, он барахло. Он любит то, о чем говорит. У него по этому поводу есть страсть. Что такое на самом деле политика? Это управление общественными энергиями. Таково определение. Значит, ими надо управлять. Их нельзя гасить, их нельзя загонять куда-то на глубину. Но чтобы ими управлять, нужно быть гораздо более страстным человеком по отношению к тому, что ты хочешь предъявить в качестве целеполагания, чем все окружающие. А для того, чтобы манипулировать, нужно быть похолоднее. И чем холоднее, тем лучше.
Речь идет об актуализации. Есть такая книжка «Анти-Карнеги», очень хорошая. Вот Карнеги занимался манипуляцией. Наука манипуляции. Так мы изучаем науку манипуляции или науку актуализации? А вдруг рейтинги понизятся? А вдруг с выборами что-то произойдет? И ведь не случайно их проводят «технологи»!
Считалось-то при вхождении, что идеологи будут в США. А мы будем плыть по этому их течению. Теперь течение волочет в Ниагару. И как это будет делаться?!
И вообще, ведь не политики это делают. Я вспоминаю — кто-то мне рассказывал, что он сидел рядом с крупным западным политиком, а тот все время что-то писал на бумажке (это история известная). И тому страшно хотелось посмотреть, что же он пишет на бумажке, какие мудрые мысли. И потом он увидел, что лист исписан одним словом: «Голоса, голоса, голоса». Значит… ну, это же политик.
Теперь, какое нужно общество? Общество, которым будет легче всего управлять? Тогда оно должно быть депрессивным. Так это и есть мейнстрим! Или должно быть общество, которое будет наиболее сильно рваться к каким-то целям? Но это вопрос о том, на каком коне вы хотите ехать. Вы хотите ехать на слабо обученном диком мустанге или на кобыле, которая вот-вот загнется? На кобыле, которая загибается, любой проедет. А на мустанге надо еще уметь ездить. И зачем?
Я обозначаю ту контекстуальную повестку дня, в которую все вписано. Это же так. Это же буквально так.
Значит, теперь нужно, чтобы воевали, нужна техника, нужно многое прочее. Значит, нужен фактически другой человек. Но я уже говорил в вашей передаче, что это не вопрос, сколько химикатов насыплют для быстрого роста растений нужного типа. Так не делают. Это вопрос почвы.
Анна Шафран: Что это за почва?
Сергей Кургинян: Да-да. Это другой вопрос. Политикум занимается выращиванием растений. Ему нужны были растения смирные. Как говорил один из представителей политикума, «нужен правильный потребитель, мы его выращиваем». А теперь нужен кто-то другой. А кто — не очень понятно. Но самое главное, это не то, что посыпал другие вещества — и выросли другие растения. Почвой надо заниматься. А это не политическая, это стратегическая задача. А мы отказались от стратегии в момент, когда стали входить в Запад. Мы сказали: «Хватит нам изобретать велосипед. У нас была стратегия коммунизма, ну ее к черту. А теперь мы будем идти точно в русле. Капитализм — светлое будущее человечества».
Эдвард Хоппер. Контора в маленьком городе. 1953
А этот капитализм взял и стал издыхать. И что дальше? Ну прямо издыхает на наших глазах. «Цивилизация смерти», — сказал Иоанн Павел II. Мы в нее входим? Только тогда вопрос о том, как жить. Как говорилось в очень талантливой поэме Александра Трифоновича Твардовского «Теркин на том свете»: «А уж с этой работенки дальше некуда спешить… Все же как решаешь, Теркин? — Да как есть, решаю жить». Так решаем жить? Это же главный вопрос.
А теперь, пожалуйста, я могу говорить, как выглядит Ниагара, объективно.
Первое. Что такое соцопросы, известно всем, да? «Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить». А в нарисованном доме жить трудно. Но есть вещи неотменяемые. Потребление антидепрессантов — это неотменяемый показатель. Это статистика. Значит, первое, что происходит, это люди хотят любыми способами бороться с нарастающими аффективными расстройствами. В молодежи нарастают аффективные расстройства. Они нарастают быстро. Кто-то идет к психологу, ему дают сразу таблетки, а кто-то сам то ли пустырник купит, то ли какой-нибудь антидепрессант. Но аффективные-то расстройства нарастают.
Дальше. Идет полная потеря образа будущего. Полная! Вопрос не в конкурирующих образах будущего: «Вы знаете, у меня образ коммунистический, у вас монархический», а в том, что его вообще нет! И мы это очень точно знаем. Исчез сам образ будущего.
Если один из крупнейших банкиров Российской Федерации публично говорит, что у его банка горизонт планирования нулевой, то какой образ будущего? О чем идет речь?
Третье. Вот молодежь, образование… Исследования показывают, что образование для все большего количества молодежи является способом отсрочить момент, когда на тебя наденут ярмо, и ты будешь отпахивать на работе. Это способ «закосить» от работы. Примерно через полгода те, кто начинают учиться, разочаровываются либо в профессии, либо в педагогах. А это нетрудно сделать. Народ сметливый. Они быстро обнаруживают коррупцию. В ответ на слова Ленского, который говорит: «Я тут еще беды не вижу», — Онегин произносит: «Да скука, вот беда, мой друг». Это же растет.
Ведущие лидеры образовательных процессов говорят о том, что высшее образование все более и более превращается в дерьмо — так, как будто это не от них зависит, понимаете? Значит, это разочарование очень быстрое. А дальше тянут резину с тем, чтобы не идти на работу. Это следующий вопрос.
Значит, будущего нет, смысла нет — мы же видим, что его нет. А что есть? Лавинообразный рост фантазий о смерти. Но мы же знаем это!
Дальше возникновение субкультур, связанных так или иначе с этой смертью. Напоминаю: «цивилизация смерти», сказал Иоанн Павел II. Значит, что это за субкультуры? Например, N-E-E-T — No education, no employment. Это такая культура — не образовываюсь, не иду на работу, не ищу места, а вот живу. Это выпадение из социума.
Говорил много раз, повторяю: русские, в целом русские (нас всех называют Russian, и это правильно) — гениальный народ, строитель государства. Он построил потрясающее государство. И это правильная сторона медали. Но есть и оборотная. Он безлюбое государство дважды в своей жизни разрушил: в 1917-м, в 1991-м. Это вот такой народ. Он не восстает, как французы, по-настоящему. Никакой революции в октябре 1917 года не было. «Власть валялась в грязи», — сказал Ленин. Народ отпадает от государства. А вот когда он отпадает, возникает дисфункция, срыв резьбы — и тогда либо кто-то начинает этим потоком управлять, либо наступает Смутное время.
Революционер сбрасывает царский герб. 1917
Значит, идет отпадение. N-E-E-T, это не в России? Говорят, это только на Западе. Фигня! А танпины в Китае?! А хикки в Японии?! Этих субкультур очень много. Это все затворничество, но это не затворничество монаха.
Так вот, целые субкультуры живут по принципу «ну и фиг с ним». Это же есть.
Дальше идет непрерывный лавинообразный рост информации. Удвоение за два года, особенно в условиях искусственного интеллекта. А как ее осваивать? Орган для ее освоения какой?
Значит, чем больше информации, тем хуже с вниманием. Нет внимания. Нет культуры медленного чтения. Нет понимания, как это все делается. Скользячка, скользячка, скользячка… Информацию уже не ищут. Когнитивный поиск отменен. На нее наталкиваются.
Это приводит к очень серьезным последствиям. Крупнейшие корпорации мира (ярчайший пример — запрещенная у нас Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ)) заняты — целыми отделами — проектированием зависимости. Проектированием! Теперь нам говорят: «А мы это запретили, а у нас другие корпорации». А они делают то же самое! И они не могут делать ничего другого. Не умеют и не хотят. Потому что плывут по течению. И плевать им на Ниагару.
Демонтаж символики СССР. Москва. 1991
Явление, которое возникает в результате появления этой зависимости, называется скроллинг. У меня есть очень близкая замечательная соратница. Я попробовал с ней сидеть и заниматься поиском в интернете. Она с невероятной скоростью скачет от одного файла к другому. Я говорю: «А ты успеваешь читать?» Она говорит: «А зачем? Это скроллинг».
Но к чему приводит скроллинг? Мы не все знаем про мозг. Мы многое не умеем, но что-то мы знаем. Идет изменение архитектуры мозга. Другая проводимость нейронов, другое группирование нейронов, другие нейронные связи, энергетика другая. Это же происходит. Куда мы от этого денемся? Есть же заказ на это. Медленное чтение уже почти не существует. Масса людей, с которыми я работаю, говорит о том, что даже когда они медленно читают Достоевского и так далее, у них образы не возникают, потому что создается запрет на образы. Уже сегодня миллионы молодежи обсуждают суициды с машинами.
— Машина, а, машина, а как там… с суицидом?
— Ну, если тебе нравится, давай обсудим. В этом есть много хорошего.
Пять лет — и это будет удел миллиардов. Атрофия воображения у поколения, родившегося в 2000-е, огромная. А если оно атрофируется, то где заказ на передел мира? Даже вещи в квартире не переставишь без воображения. Как удобно, если нужно быдло! У него нет заказа. Оно вообразить себе не может другой мир. У него воображение отсутствует — почему бы это не создать?
Дальше. Эти соцсети патриотическими быть не могут. Как говорил мне один спецслужбист из Азербайджана, «это Восток, там пулеметами не работают, только огнеметами. Потому что когда огнемет сжигает первые ряды наступающей остервеневшей толпы, то они орут от боли, и толпа останавливается, а пулемет не останавливает». Так с соцсетями — любыми — работать пулеметами невозможно, только огнеметами. Потому что они подлинно творческий потенциал уничтожают. Это факт. Они воображение истребляют. Это факт. Они критическое мышление отменяют. Это факт. Они поисковый инстинкт — базовый инстинкт человека науки, творчества — отменяют полностью. Наталкиваются на информацию, а не ищут. Они тягу к преобразованию реальности снимают. Они снимают сострадание. И когда-то Алеша Карамазов говорил про своего брата Ивана, что он такой человек — ему жить или умереть не важно, важно мысль разрешить. Так вот, это «мысль разрешить» — отменяется. А это уже не человек.
А порождается — главное — страх одиночества. Исследуешь страх одиночества: между поколением, которое рождалось до 2000-го, и поколением после 2000-го — огромный скачок. Недоверие ко всему, что тебя критикует. Невозможно на лекции сказать: «Ты не прав». Потому что чат-бот гладит по головке. Потому что уже родилась в результате всего этого дела определенная реальность. Она называется «эффект эхо-камеры»: хочу слышать, как меня хвалят. Хочу слышать самого себя. А если слышу не себя, значит, врут.
И возникло новое заболевание (к гомосексуализму никакого отношения не имеющее), оно называется гомофилия — любовь к себе. Это не эгоизм. Это нежелание иметь дело с чем бы то ни было, что причиняет тебе боль, напрягает тебя, пробует корректировать твое поведение. Всего этого нет. Ты хочешь слышать только то, что тебя подтверждает. Теперь возникли тьюторы ИИ. Готовить к ЕГЭ будут тьюторы. Уже сказано, что это можно, — я не ошибся?
А что происходит в результате? Полная неспособность отличить правду от подделки, абсолютная подражательность, колоссальное отчуждение от близких. И полная атрофия памяти и внимания. Зачем? Это — человек? Все чаще я говорю с серьезными учеными, очень серьезными. Они говорят: «Кем-то фактически отдан мандат на необратимую перестройку мозга, на необратимые изменения нейронных связей, активности. На угнетение когнитивных способностей». Кто-то выдал мандат, и все выполняют.
Угнетение когнитивных способностей — я его вижу каждый день, — но за ним сразу идет угнетение эмоциональных способностей. Какая демография? Уже началось массовое интимное общение с ИИ.
Особенно тревожно — это катастрофа эмоционального развития детей младшего возраста. Хотя бы там пока что-то еще можно сделать! Но ведь никто же ничего не делает.
И, наконец… Что такое государство? Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Повторяю, государство — это не бог и не дерьмо, это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Есть историческое предназначение?
Мы видим в молодежи катастрофу знания истории. Там остались какие-то клочки покамест, да. Что там с космосом, не знаем, даже если им занимаемся, но фамилию Гагарин слышали… «Этот День Победы порохом пропах», а что там было на войне, какой Сталинград, не Сталинград, — не знаем. В зале, наполненном жадной и очень тяготеющей ко мне молодежью, я 10–12 лет назад спрашиваю:
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.
Исчез, оплаканный свободой,
Оставя миру свой венец.
Шуми, взволнуйся непогодой:
Он был, о море, твой певец.
Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.
Спрашиваю: «Это кто?» Не знает никто. Дальше спрашиваю: «Кто-нибудь знает, кто такой Байрон?» — говорят: «Хромой такой был». Один человек из двухсот. Дальше начинается:
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
Это кто? Дальше:
Когда не наши повара
Орла двуглавого щипали
У Бонапартова шатра.
Это про что? Орел двуглавый — символ государства.
Дальше:
Тильзит!.. (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс)…
И дальше:
Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие,
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор!
Если никто не знает, что такое Тильзит… «Померкни солнце Австерлица»… Это что, на русском или на каком? «Пылай, великая Москва»… Так длительность этого времени существует или нет? Вы сказали «постистория». А что такое история? История — это движение. Восходительное. Движение человека к восхождению. Простейшему — научно-технический прогресс, линейный, нелинейный, — и духовному. Если наступил конец истории, что с человеком? Постистория — это постчеловек.
Так вот он, постчеловек! Выдан мандат на его создание. Это идет полным ходом. Не только в Москве — вот тут, в этом регионе, где я сижу, откуда с Вами разговариваю. И для того, чтобы это остановить, этому противостоять, нужно не плыть по течению. Нужно понимать, что окончится это течение в Ниагаре. Созданный сегодня вялый, так сказать, «флороподобный» постчеловек — он воевать не будет, ему государство не нужно, он ничто не сможет отстоять. И он не сможет ответить на вызов роста технического прогресса в армии — всех этих беспилотников, сложных траекторий, робототехники и всего остального. Он отвечать на это не будет.
А дальше что будет с человечеством? Совершенно ясно, что если он таков, и его таковым делают, то рано или поздно спросят: «А на хрена он должен что-то выбирать? Он не может». Это и есть «Темное Просвещение» в варианте Кремниевой долины. Значит, там обязательное отсутствие компьютера и отсутствие смартфона у детей. Я своим сказал, что если я когда-нибудь его увижу у себя на столе, то плохо будет тем, кто положил. Отсутствие всего этого — это удел элиты. Это меньшинство, которое требует, чтобы детей пороли. Я не хочу сказать, что это хорошо, я противник этого. Но физические наказания есть до сих пор. И там пишут от руки, ручкой. Создатель всех этих оранжевых революций Шарп сказал: «Если я не вижу конспект моих лекций, записанный ручкой, а вижу только, что их смотрят по видео, я к этому человеку серьезно не отношусь».
Значит, это все будет превращаться в колоссальное «быдло», по отношению к которому сформулирован — кем, это отдельный вопрос, — заказ на необратимое изменение структуры мозга. Это гностический заказ. Заказ на появление хиликов, которые вообще ничего не могут, как звери. Но они же люди, у них не будет даже звериной энергии. Зверя еще во что-то можно превратить. Там будет какая-то демография, он как-то стрелять будет из АКМ. А «флору» ни во что не превратишь. И зачем ей государство? Зачем ей история и все прочее?
Значит, эта целенаправленная работа — плюс вхожденчество. Зачином было вхожденчество: «Делаем как у них, у них же все офигенно, у них — лучше не бывает». Потом: «Ой, елки с дымом, а это что у них происходит? Цивилизация смерти…»
А у нас-то что происходит? А у нас работают все те же самые люди по тем же самым схемам. И они не могут не работать. Если они завтра прекратят работать по этим схемам, то, во-первых, у них других схем нет и замены нет. А во-вторых, когда они начнут эти схемы изобретать, все остановится. На фронте уже банально не будет снарядов, даже северокорейских. Все прикованы к функционированию.
Чарльз Хоторн. Корабельщик. 1915
Значит, все, что я могу делать, видя эти тенденции с молодежью, — что я в этот поток не впишусь, я в эту Ниагару не поплыву, я там, где я могу, и с теми, кто мне доверился, буду строить не цивилизацию смерти, а цивилизацию жизни, причем современную, творческую, ультра-научно-культурную. Со всеми метафизическими параметрами. И я верю, что еще кто-то будет этим заниматься. Что оно само будет складываться. Что все-таки небезразличие к Ниагаре сможет кого-то разбудить. И ради этого я таким образом отвечаю на Ваши вопросы.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту беседу. Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч! Сергей Ервандович, благодарю Вас.
Японский колокол
Демонтаж ялтинского порядка возвращает Германию и Японию к милитаризму и замыкает вокруг России враждебное кольцо
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №680 / 30 августа 2026
Геннадий Ефимочкин. Ржавые скалы Итурупа. 1982
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 21 августа 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это радио «Звезда», и сегодня с нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Программа — «Разговор с мудрецом». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка!
Анна Шафран: Дальний Восток — об этом сегодня хотелось бы поговорить. Дальний Восток, который — постепенно или стремительно — превращается из тыла в передний край. Накануне наш президент Владимир Владимирович Путин посетил учения Тихоокеанского флота, провел встречу с его командованием, посетил впервые остров Итуруп и подтвердил тем самым российский суверенитет над Курилами. Естественно, Токио очень остро и нервно на этот визит отреагировал. Ну и речь идет о чем? О том, что, судя по всему, мы становимся свидетелями очередного фундаментального процесса изменения обстановки в Азиатско-Тихоокеанском регионе.
И в связи с этим такой вопрос хотелось бы, Сергей Ервандович, Вам задать: Азиатско-Тихоокеанский регион или Украина — это то самое пространство борьбы будет в ближайшей и отдаленной перспективе, где и развернутся основные события — события, связанные с борьбой за будущий новый мировой порядок? И вообще, в принципе, где будет решаться судьба: и падающего гегемона, с одной стороны, и Китая, с другой? Ну и, в целом, события геополитического масштаба — где будут разворачиваться? Давайте об этом поговорим.
Сергей Кургинян: Мне хотелось бы, во-первых, сказать, что гегемон-то, конечно, падает, но он может падать довольно долго. Это первое.
Второе. Момент, когда он станет окончательно падать, будет наиболее опасным для всех, включая Россию. Какой-то вздох облегчения, совершенно справедливый, и счастье должны будут сочетаться с предельным внутренним напряжением, потому что мир станет еще более неустойчив, и в мире есть кому этим заняться.
А третье — как именно те самые неонацисты, которые очень сильно развернулись на Украине и которые, конечно, разворачивают на Украине плацдарм с целью захватить бо́льшие территории, как они называли Советский Союз и Соединенные Штаты Америки сразу после проигранной ими войны? Они их называли «ялтинские хищники». Говорили: «Ялтинский сговор», «ялтинская мерзость».
Если бы американцы были чуть-чуть умнее, тогда бы, наверное, они не были американцами, но все-таки можно же поставить такой мысленный эксперимент: будь американцы поумнее, они бы понимали, что есть третья сила, для которой Америка — это следующая жертва после СССР. Что эта сила сначала собирается добить СССР с помощью Америки, а потом уже саму Америку.
Это не выдумки, не какие-то там особые умозрения. Это результат чтения мной в течение примерно 10 лет документов по этому вопросу.
Американцы, ликующе расправившись с Советским Союзом, с упоением взялись за Россию, считая, что они в итоге завоюют мир и будут управлять всем миром, как хотят. Отчасти это так и было.
То, что сопровождало для умных людей этот самый крах Советского Союза и коммунизма, Иоанн Павел II, как я уже говорил в ваших передачах, произнес: «На руинах коммунизма мы построили цивилизацию смерти». Потому что, на самом деле, расправа с идеологией, которая предполагала новый гуманизм, восхождение человека, привела к тому, что теперь идеологии, связанной с будущим человека и человечества, вообще нет.
Что ж, человек? — За ревом стали,
В огне, в пороховом дыму,
Какие огненные дали
Открылись взору твоему?
— писал Блок. Непонятно, что делать с человеком. Это — главная глобальная проблема, а не та, будет Китай или Америка державой номер один.
Китаю для того, чтобы достигнуть гегемонии, к которой он, конечно же, стремится, хоть и заявляет, что у него подобных стремлений нет, придется пройти через очень многое — и он уже идет! Его заблокировали по специальной литографии, позволяющей делать самые современные чипы, — и он делает какие-то совершенно новые, сумасшедшие открытия, которые могут перевернуть всю электронику мира. Он не пасует, но у него проблем выше крыши. Сказать, что это беспроблемная страна, никоим образом нельзя.
Мир впал в очень непростое состояние. Когда американцы рвутся добить Китай, то они добивают и себя. Они вдруг обнаруживают, что, ударяя по Китаю, ударяют и по себе тоже.
Запутанность мировых проблем колоссальна, и внутри этой запутанности рано или поздно взоры всех обращаются на Россию как на такое место, откуда можно получить, украсть, выхватить какие-то решения мировых проблем.
Представим, например, что Америка (чего не будет) завоевывает Россию, ставит по границе Китая ракетные установки… Сразу же Китай оказывается под таким прицелом ракет, что ему не до жиру, быть бы живу.
США показывают всему миру, что Россия взбунтовалась, ее наказали — и все перестают бунтовать. Огромные ресурсы России захвачены, и американцы начинают восполнять свои безумные дефициты за счет ограбления России. И так далее.
Все эти идеи есть, кроме одной — сделать Россию равноправным партнером, скажем так, Запада или чьим-то еще. России нечего ждать от кого бы то ни было в мире, что она станет другом, братом, равной державой и прочее.
Учения Тихоокеанского флота. На борту гвардейского ракетного крейсера «Варяг» Изображение: kremlin.ru
Те великие державы — Индия и Китай, — которые когда-то молились на Советский Союз как на старшего брата, вышли из этой ситуации, а мой опыт взаимодействий — а он у меня есть, — и в Китае, и в Индии говорит о том, что когда державы выходят из состояния бесконечного восхищения старшим братом и бесконечных поклонов («старший брат, старший брат, старший брат…»), то они впадают в достаточно контрастное состояние.
У нас очень хорошие отношения с Китаем, дай бог, чтобы они правильно развивались. И это надо констатировать, так же, как и то, что никогда эти отношения не были и не будут безоблачными, как и отношения с любыми другими странами мира. Каждый сейчас за себя. Все говорят о том, что главное — национальные интересы.
То, что сейчас возрастает в Китае по мере ослабления коммунизма: Китай очень разумно обошелся с коммунистической идеологией в тактическом плане — он ее не снял, а преодолел. Но в стратегическом плане он оказался как бы без идеологии. Тогда это китайский национализм. Китайский национализм — очень опасная вещь. Очень опасная! Когда мы говорим, что наша страна состоит из очень многих национальностей… Ну, знаете, Китай состоит из стольких национальностей, — там столько давних конфликтов между хань и чжоу, маньчжурами и всем Китаем, уйгурский фактор — это тоже не мелкая неприятность, а вполне крупное явление, — что мы будем наблюдать огромное усиление всякого рода неприятностей на этом фронте.
Индия ведет себя в дружбе с американцами очень осторожно. Она не хочет, чтобы эта дружба шла по принципу артистической гримерной: когда актриса, изгнав из театра свою конкурентку, говорит: «Девочки, против кого мы будем теперь дружить?» Так вот, «дружить против Китая» Индия так не хочет. Я много раз убеждался в разговоре с довольно крупными индийскими политиками, как из Индийского национального конгресса, так и из партии «Джаната», а она националистическая в сравнении с Конгрессом, что они не хотят этого.
Никто в элите Индии не хочет дружить с американцами против Китая. Но все хотят дружить с американцами. Потому что это источник привлечения неких потенциалов, позволяющих Индии осуществить рывок еще более убедительный, чем в Китае. А Индия способна на такой рывок.
И там такое внутреннее экстатическое самоуважение после эпохи колониальной зависимости и униженности, что ты просто этому потрясаешься. Ты не можешь не испытать какое-то безумно теплое чувство по отношению к этим странам: к стайкам школьниц, которые знают, что будут обучаться в хороших современных школах, к этому ощущению радости от собственного прогресса, какого-то восторга и упоения тем, что вышли из колониальной или почти колониальной зависимости.
Китай — военная держава, у него есть много героических страниц в истории как древней, так и современной. Но это всегда мощь больших, точно управляемых количеств, которые работают вместе, как слаженные военные машины.
Япония — это самурайский дух, ощущение личности плюс коллективизма и какого-то совершенно особого, конечно, тяготения к войне.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы с Вами остановились на вопросе об интересах. Китай, Индия, Япония. В целом рассматриваем, что здесь происходит и каковы возможности в отношении того самого падающего гегемона, которого мы уже упомянули, — США. Как здесь могут развиваться события?
Сергей Кургинян: В Советском Союзе шутили, что все загнивает и загнивает империализм, но когда же загниет-то? Так же и с гегемоном.
Почему меня это слегка тревожит и одновременно радует? Радует, потому что, действительно, ничего омерзительнее отношения американцев к нам нет. Они смертельно опасны для нас. Они никогда не пойдут ни на что, кроме нашего уничтожения, как бы это они ни камуфлировали любыми «духами Анкориджа».
На самом деле они очень опасны. Они обезумели в XXI веке, разгромив Советский Союз, и превратились во что-то очень антигуманистическое и зловещее. Поэтому всякое снижение американского могущества не может не радовать каждого, кто живет интересами России, да и интересами мирового гуманизма.
А их возможности действительно падают. Они падают в Иране, они падают в других местах. Но я хочу одновременно подчеркнуть, что когда слишком увлекаешься тем, как это все упало, то ты расслабляешься. А ничего опаснее сейчас для русских малейшего расслабления на любом направлении не существует.
И поездка Путина на Курилы как раз говорит о том, что президент-то расслабляться не собирается. Он же понимал последствия этой поездки. Прекрасно они были просчитаны и нашей дипломатией, и лично президентом. Все было ясно.
Значит, гегемон будет падать медленно и очень противно, как и Римская империя после Августа. Уже Октавиан Август понимал, что его золотой век — это начало нисхождения Рима. Там было очень много причин для этого. Но Рим же нисходил-то определенным способом: через кровавые конвульсии, через озлобление все большее, чем больше он чувствовал, что нисходит; через самоутверждение, через самые свирепые методы, вопреки пониманию, что ты сворачиваешься. И вроде на себе надо было бы сосредоточиться — так нет, то там какая-нибудь экспансия, то здесь…
Это свойство подобного рода гегемонов, потом все оборачивается абсолютным крахом. Я говорил уже, была такая забава у гуннов, когда они уже зашли в рухнувшую Римскую империю после ограбления римских вилл. Награбленное добро они грузили в телеги, и впрягали не волов, а римских патрицианок — и хлестали их кнутами. И те везли эти телеги. Это было особое упоение варвара, победившего Рим.
И это будет еще. Все еще впереди, история повторяется в этом смысле. Но это не сегодняшний момент. Сегодняшний момент другой, это момент безумия Трампа, грызни внутри самих Соединенных Штатов, идиотских конвульсий с Ираном в полном непонимании, с какой древней великой державой ты начинаешь выяснять отношения грубейшими колониальными методами.
Все это есть, все это безусловно. Я могу перечислить массу экономических проблем, их все перечисляют, но это только начало.
Опасность гегемона никоим образом не снимается тем, что он медленно-медленно отступает. Она вполне не исключает, что он на каком-то среднем интервале времени еще восстановится. Она не означает, что все его базовые позиции могут быть захвачены одномоментно. Там есть масса позиций: патентования, страхования и так далее, — которые перехватить просто невозможно.
Китай, претендующий на статус мировой державы, наверное, хочет сделать иероглифическую письменность основной в мире? Как вы понимаете, это не так просто, как построить англосаксонский мир, который был некогда построен. Культурное доминирование не снимается в том, что касается отвратительной масскультуры — а она имеет огромное значение. Я могу перечислять это дальше, тут очень много проблем. Все равно Китай еще главная фабрика мира, а не главное его конструкторское бюро. Хотя успехи Китая впечатляют.
Поэтому Китай сам будет думать только о себе. Малейшее понимание, что можно какие-то выгоды почерпнуть в сближении с Америкой, моментально обнулит все эти установки «русский с китайцем братья навек». Он ведет себя очень прагматично с нами, я не буду даже описывать, как прагматично. Спасибо, что не разрывает отношения. Мы очень сильно и многомерно связаны сейчас с Китаем, после того как разгромили свою электронику своими же собственными руками.
Все это важно. Но это очень сложный узел. Внутри узла есть так называемая японская карта, о которой и надо говорить в связи с поездкой президента на Курилы.
Сама курильская проблема обсуждалась очень часто. Ну, я очень конспективно все-таки скажу. И к сожалению, мне придется начать опять с чего-то, связанного со мной.
Все главное, как мне говорил один мой друг с очень большими успехами в математике, по отношению к которым мои — скромные: я написал докторскую диссертацию, но ушел в театр и поставил крест на всех этих математических занятиях, хотя перед этим они шли вполне успешно. А друг мой двинулся дальше и сказал, что все, что он знает по математике, он получил из болтовни в коридорах и курилках, а не на лекциях.
Все, что я знаю об истории, я почерпнул из разговоров моего отца дома за бутылкой «Цинандали» с теми или иными историками. Мой отец был достаточно крупным советским историком, профессором, заведующим кафедрой и так далее. И я никогда не забуду блестящее выступление Роберта Федоровича Иванова на защите докторской диссертации моего отца. Прошло 60 лет, а я все, что он говорил, до сих пор помню. Он говорил ярко, убедительно и с подлинным восторгом.
Роберт Федорович был одним из наших главных американистов. А его учителя были для тех, кто занимался Америкой, условно говоря, сакральными фигурами. Поэтому то, что я сейчас скажу, не конспирология, которую я очень не люблю, не дешевые вымыслы, это мнение ведущих советских американистов, занимавшихся Соединенными Штатами как никогда серьезно.
Это они говорили, что Рузвельт был убит, и перечисляли, кто именно, включая наших эмигрантов, входил в эту группу. Сталин направил советские войска воевать с японцами, которые с нами в войну не вступили. Все хотели-хотели, и даже вступали раньше: Хасан, Халхин-Гол, — а во Вторую мировую — не вступили. Сталин направил советские войска по прямой просьбе Рузвельта.
Мотивов было три:
1. Формальные — мы союзники.
2. Интерес — чего-нибудь там хапнуть, что было.
3. И реванш за Русско-японскую войну, проигранную нами с большими потерями.
Но кроме всего этого дела был еще четвертый интерес. Это был разговор с Рузвельтом, и Сталин верил, что если Рузвельт сохранится, — а он хотел сохраниться еще хотя бы на пять лет, — то мы с Америкой сумеем очень прочно договориться. Потому что Советский Союз был победителем и сверхдержавой фактически, и договариваться с США по-настоящему крупно было «не западло». Ялта же была такой договоренностью, да? И Потсдам, и все прочее.
Сталин очень хотел глубоких договоров с Рузвельтом. А Рузвельт хотел, чтобы, — вот я, может быть, говорю странную вещь, но она абсолютно достоверна, — чтобы знаменитый план Маршалла, по которому поднимали Европу и Германию, прежде всего, осуществлялся по отношению к Советскому Союзу.
Анна Шафран: Сталин и Рузвельт… Вы, Сергей Ервандович, такую интригу предложили относительно того, что план Маршалла планировался в отношении Советского Союза.
Сергей Кургинян: Рузвельт так хотел. Рузвельт хотел помочь восстановлению Советского Союза и заключить такие отношения, чтобы все остальные были по ту сторону этих отношений. Он этого хотел, и он просил Сталина помочь с Японией.
Теперь вы подумайте. Япония с нами в войну не вступила. Мы с огромной кровью победили во Второй мировой войне, и солдаты хотят только вернуться назад. Их ждут поезда, которые идут назад в Советский Союз, — на них надпись: «Мы из Берлина». Их ждут семьи, ждут все. Страна лежит в руинах в значительной степени. Она потом фантастически быстро восстановилась, благодаря не плану Маршалла, а благодаря огромным возможностям тогдашней КПСС и народа-победителя. Но она сильно разрушена, очень сильно. Она истощена войной.
Войска Забайкальского фронта переходят через Большой Хинган с целью разгрома Квантунской армии в Маньчжурии
В этот момент солдаты, которые уже собрались вернуться назад в семьи, начать пахать, учиться, вкусить от мирной жизни после колоссальных потерь в ходе Великой Отечественной войны, — их грузят в эшелоны, сначала даже не говорят куда, и отправляют за тридевять земель в Японию, то есть на самом деле в Китай — воевать с японцами, которые с ними не воевали.
Армия уже к 1944-му так разгорячилась, что могла дойти до Бискайского залива. Испытанием атомной бомбы США нам подкузьмили, и было огромное внутреннее истощение этими пятью годами войны, и опасения Сталина, что слишком много схватишь, потом не удержишь. Но армия уже разгорячилась так, что быстро разобралась с героической японской армией, с великой Квантунской армией.
После победы японцев над нами в русско-японской войне они безумно возвеличились и создали самую главную, оснащенную, героическую, проникнутую духом Бусидо армию, которая называлась Квантунская, и нетронутую войной.
А советский солдат порвал ее как тузик тряпку. Это одно из самых фантастических, плохо описанных событий в истории. Они пошли в атаку опять ложиться на доты… Ну они разгорячились, они были на военном гребне. Им, во-первых, быстрее хотелось домой. Во-вторых, еще какая-то память была о том, как «Куропаткин генерал от япошек убегал».
Квантунская армия
Поэтому все эти разговоры, что японцы после Хиросимы и Нагасаки капитулировали благодаря величию американского ядерного оружия, — это все полная туфта. Мы заставили японцев капитулировать, порвав в клочья великую Квантунскую армию.
Но ведь перед этим японцы что хотели, то с Китаем и делали. Китай сопротивлялся, и он не зря все время говорит о своем героическом сопротивлении. Оно было, но Китай по населению гораздо больше. Японцы там творили жестокости, какие хотели. Они и с американцами там исполняли номера высшего военного пилотажа. Поэтому если бы не разгром русскими этой Квантунской армии, еще неизвестно, как бы там было.
И японцы прекрасно понимали, что мы с ними сделали и что мы можем вернуться. Мы не хотели туда возвращаться. Мы в Корее хотели иметь сателлита, а не свою губернию, как имели. Мы получили минимум от них. И мы об этом минимуме по-человечески, по-людски договорились. А потом, когда они хотели подписать с нами мир, им помешали американцы, которые сказали: «Только попробуйте с Советами подписать мир, только попробуйте! Мы вам не вернем вашу территорию, мы с вами работать не будем, мы вас еще более сильно будем уничтожать».
И японцы, кланяясь уже американскому хозяину, — оккупационные войска были американские, — предательски нарушили все договоренности по этим самым Курилам. А с годами все больше и больше стали «вспоминать», будто на самом деле они имели в виду не это, а вот это, и это вот не так, а так. И так далее. И каждый раз, когда мы говорим: «Ну давайте мирные договора все-таки подпишем», — они говорят: «А фиг вам мирные договора, пока острова не отдали».
Время от времени появляются какие-нибудь японские политики, говорящие: «Ну, давайте все-таки сначала, ну нам там нужны газ, нефть, и все прочее…» Им говорят: «Цыц!»
А теперь случилось главное, что ни наша официальная дипломатия, ни наш политикум не хотят еще впустить в свою душу полностью, боятся. Произошел демонтаж Ялты, начавшийся крахом Советского Союза и завершающийся сейчас. И все потуги Анкориджа — ничто по отношению к этому демонтажу Ялты.
Демонтаж Ялты означает усиление Германии и Японии, а демонтаж коммунизма означает рост фашизма. Мир так устроен! Это такая же объективная закономерность, как если вы выкинете какой-нибудь стул с балкона пятого этажа, и он упадет на асфальт. Это закон. Нельзя, демонтировав коммунизм, не поднять фашизм: «Как два различных полюса во всем враждебны мы…»
Сейчас фашизм подымается на дрожжах демонтажа коммунизма, именно как цивилизация смерти — а это было заложено! В Испании фалангисты прямо говорили «Viva la muerte!» — «Да здравствует смерть!» Там этот дух смерти очень силен.
Русские богостроители так называемые, так ли, сяк ли (это еще Ленин все осуждал, потом Сталин со всем с этим «разбирался»), но они — Горький, Луначарский, Красин, Богданов — хотели человекобожия: «…райских сеней достигнет человек и Богом станет сам».
А те, кто на стороне «богобожья», говорят: «Это что за чушь, так не надо». Но этого было много в мировых религиях, и это было про восхождение человека.
Теперь американцы заговорили о машинобожии. И у нас есть шустрые представители масс-медиа, которые говорят: «Все-все, богом будет машина, будем молиться машине». А не идете ли вы куда подальше? Машине вы будете молиться… А у машины будут операторы. Машина будет выставлять вам рейтинги, а операторы будут брать взятки за то, чтобы выставить рейтинги — своей семье бесплатно, а потом тем, кто даст бабки.
Это что же за безумие овладело миром? При Трампе Кремниевая долина заявила определенно: «Мы — технологическое сердце Соединенных Штатов, и мы поднимаем это на знамя». Темное просвещение и все остальное.
Время ли забывать советское наследие? Но как бы там ни было, фашизм хотел уничтожения Советского Союза и коммунизма, добился этого. И распад Советского Союза и все остальное — это услуга взятых в найм неонацистов, которых американцы приголубили, приподняли, насытили возможностями, прижали к груди.
Вернер фон Браун и Кеннеди. Вернер фон Браун был убежденный нацист. Такой даже обновленный, покруче любого Гиммлера. Но Кеннеди нужен был Вернер фон Браун. Кеннеди его сделал руководителем всех космических программ.
Нацификация Соединенных Штатов — это отдельная вещь. Как именно она началась — бандеровцы, приехавшие в Канаду и в Соединенные Штаты, немцы к своим немецким братьям в Соединенные Штаты, пенсильванские немцы и так далее — это отдельная проблема. Как они все вместе вступили в «химическую реакцию» и под лозунгом «Kill Commy for Mommy» — «Убей коммуниста ради матери» (имелось в виду русского) оседлали процесс, потому что по-настоящему ненавидели нас только они. Рядом были дряблые, отъевшиеся янки. Им что, собственно говоря, русские? Их кто-то должен был на это завести, и их завели.
Поэтому нацификация мира с узловыми точками — это одна из глобальных тенденций, порожденных крахом коммунизма у нас.
В советскую эпоху мой театр запрещали несколько раз. Мой дед, как офицер Первой мировой, который, между прочим, перешел к красным, был расстрелян в 1938-м. У меня не было никакой органической любви к тому, что происходило в 1980-е годы. Я ненавидел тогдашнюю идиотскую двусмысленную цензуру. Почему я встал на защиту строя? Потому что я понимал, что это мировой процесс.
Это чудовищный мировой процесс. Это не «здесь А заменят на Б». Сначала здесь при этой замене устроят аномию — потерю исторической памяти и все прочее. Потом эта штука затянет с собой весь мир.
Уже мы это видим. Япония и Германия подымаются. Японские официальные СМИ публиковали кредо японских проамериканских кругов еще в 2019 г., мол, немцы сумели воспользоваться крахом Советского Союза, а мы проморгали. Давайте ждать новых неприятностей в России, и тогда возьмем свое.
Только что высокая представительница японского политикума уйгурской национальности — слышите меня? — японская «политесса» уйгурской национальности приехала в Стамбул в Объединение тюркских государств и разговаривала там с руководителем объединения. На каком языке? Представьте, по-уйгурски! Это как? Это просто так? Да напуганные японцы без команды «фас», без понимания, что можно наступать, они же не двинутся с места, они только по этому «фас» могут начинать двигаться. И тогда уже не остановятся.
Значит, на руинах Советского Союза с его сверхдержавностью возникает укрепление тех, кто говорил о «ялтинских хищниках». Поднимаются Япония и Германия. Пройдет еще пять лет, и они скажут о своем ядерном оружии, да им и помогут.
Трамп говорит: «Сами». Как говорилось в одном из фильмов, «быстренько-быстренько, сама-сама-сама». Так вот, Трамп сейчас, как Михалков, хорошо игравший там эту роль, предлагает Германии «быстренько-быстренько, сама-сама-сама»…
Германия говорит: «Хорошо, нам это нравится. Так мы милитаризуемся, а потом посмотрим, где будут французы».
Когда-то я разговаривал с представительницей парламента Германии, тогда только-только Германия объединилась. Дама потом выпала из окна странным образом.
Я спрашиваю: «О чем, собственно, мы говорим-то, зачем я приехал, что мы обсуждаем? Вы хотите, чтобы Атлантический океан стал внутренним немецким морем?»
Она мне говорит: «Nein, nein! Зачем, зачем вы нам это говорите? Нам нельзя, нельзя такое слышать, мы и так все время об этом думаем!»
Так теперь мысль превращается в действие. Спасибо Дональду и его немецкому лобби. Спасибо Пенсильвании. Значит, через какой-то момент мы увидим Германию, которая получит ядерное оружие и идеологию, слабо отличающуюся от нацистской. Уже сейчас никто не говорит, что тогда было плохо. Уже за это не каются.
Японцы каялись. За что? Ну, они свирепствовали, но они не нацисты. Они каялись непрерывно: «Никогда больше!» — и так далее. В последнее время они не каются, и новые премьер-министры не каются. А Трамп говорит: сами, сами! Говорит: да, конечно, мы Китай рвали на части, и будем.
Значит, подмилитаризируется Япония, милитаризируется и Германия. Еще способ выйти из кризисов. Они поднимаются, закручивают гайки, пушки вместо масла — опаньки! — известная схема.
Дальше. Они получат ядерное оружие. Дальше, они не входят в Совет Безопасности ООН? Да войдут, войдут! А дальше самая рискованная возможность: нас демонизируют окончательно, из победителей во Второй мировой войне выводят, и мы оказываемся вне Совета Безопасности или при таких его реформах, когда наше вето не действует.
Мир погружается в тот нацизм, который мы придавили. Бертольд Брехт говорил: «Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада». Нет отдельного японского процесса, немецкого процесса, радикально-исламского процесса или процесса американского нацизма. Есть единый процесс запуска, при котором нас опустили, а это подняли. И когда мы говорим: «Да мы сами опустились, гляньте, какие мы молодцы», — то в Китае и в Индии это вызывает потрясающе опасную, тихую, очень специфическую улыбку. И она мне очень не нравится.
Мы много сделали с собой такого, после чего все происходит определенным образом.
В условиях войны с Украиной, которая наращивает агрессию, ссориться с Китаем было бы очень опасно, потому что нам не хватало остаться без китайской электроники. Мы, уничтожив свою, теперь, в условиях эмбарго, санкций и всего прочего — живем на китайской. Это очень непростая жизнь. И китайские братья ведут себя сложно. Но они ведут себя так, что можно жить.
А если нельзя? Если нельзя ни в ПВО, ни с беспилотниками, нигде принимать эту электронику и применять. То мы — кто? Европейцы же внаглую говорят: русским ядерное оружие запрещают применять китайцы.
Во-первых, русским ядерное оружие запрещает применять здравый смысл, и прежде всего здравый смысл Путина. Потому что применим мы тактическое ЯО по каким-нибудь периферийным объектам, и все от нас отпадут, кроме КНДР. Мы окажемся в очень плохой ситуации.
А применить современные неядерные типы оружия с большей сокрушительной возможностью, я имею в виду тактическое — очень даже можно. Не буду называть эти единицы вооружений.
Наступила эпоха, когда вакуумное и другое оружие ничем не уступает по сокрушительной мощи тактическому ядерному, но является не таким возмутителем мирового спокойствия. Поэтому никакого смысла нет, кроме одного. Есть люди, безумно любившие Соединенные Штаты, потом их как-то разлюбившие, ставшие жуткими антиамериканистами и считающие, что если правильно навернуть, то нас полюбят.
Но не будет этого, странные вы люди! Пить надо меньше! Наступила эпоха, когда надо меньше пить.
А другая сторона всего этого простая. Ядерное оружие есть, а надо переделывать всю страну под военный лад. Потому что существуют огромные связи Турции с Японией. Огромные! Упомянутый выше уйгурский сюжет — это только часть. Это будет ось. Ось!
Японцы хотят проникнуть туда. Монголия, Тибет, тюркский мир — они туда лезут и милитаризируются. Они не Украина. Украина меньше и разболтаннее. Они пожали все плоды пацифизма, но они быстро опомнятся. По населению они, как мы, чуть меньше, чуть больше — это вопрос переписи. Они никогда не будут существовать сами. Они объединятся с Турцией, у которой есть свои претензии в туранском духе Организации тюркских государств, воскрешения османизма. Это опасность для нас, не для Армении. Она тут ни при чем. Это русско-турецкий вопрос.
Дальше дуга замыкается через Румынию на Украину и продолжается в Прибалтику. Шведы не забыли нам ничего. Мы оказываемся в кольце от Норвегии, которая теперь будет милитаризоваться против нас. А ведь мы ее от шведов спасали и от нацистов. Да, финны хотят вкусить снова шведского господства? Они его вкусят! Дальше пояс враждебных территорий продлится в Прибалтику, Польшу, Украину, Румынию. А дальше замкнется по Кавказской дуге и дойдет до Японии.
И в этой ситуации у нас есть только одна возможность — стать такой одухотворенно сильной, такой благородно аскетично милитаризованной, такой научно-технически прогрессивной державой, к которой никто не полезет. И мы не уничтожим человечество.
У нас других стратегических возможностей нет. Нам нужно в очень обыдленной стране, очень сильно подсевшей на гедонизм, усвоившей, что «каждый за себя», — нам нужно разбудить русский дух. Он спит. «Там русский дух, там Русью пахнет», — писал Пушкин. Он спит, но разбудить его можно.
Русские своим бессознательным любят державу. Они ее любят. Они ее сделали огромной, раскинутой на все эти часовые пояса, и они ее любят. Если они поймут, что беда, то они проснутся. Просто им надо об этом сказать. Сталин успел сказать, и все кончилось тем, чем кончилось. Мы еще это не упустили. Нет японского колокола, который звонит по нам. Есть единый колокол милитаризма и нацизма. Есть единый колокол, претензии к нам всех, кого мы когда-то вразумили, всех! И есть готовящееся объединение, плюс новый нацизм в Америке.
Много раз повторяя, что нужна мощная, хорошо оплачиваемая трехмиллионная армия, я высказывал свое мнение рядового гражданина, которое ни к чему не обязывает и не означает ничего, кроме того, что я болею за страну и понимаю, что это нужно. Да, платить надо много. Армию надо выводить в авангард общества. Но это нельзя сделать только деньгами. Ей нужно вооружение.
Справедливо сказав о том, что нужна мобилизация, Гурулёв — а он все-таки военный, в отличие от меня, и с заслугами по военной линии — Гурулёв потом добавил: ну хорошо, мобилизуем, а как оденем, как обуем, как вооружим, как обучим? Поэтому всю инфраструктуру и оборонный комплекс надо создать, а он болен тем же русским пофигизмом, что и вся страна.
Вылечить надо, еще можно, и тогда мы не только победим Украину и они заткнутся, мы на будущее напомним, что Россия «тигренок, а не киска». А на самом деле и не тигренок, а медведь — самое страшное животное. «Мишка добрый», — говорят те, кто не видели, как медведица, защищая медвежат, встает на задние лапы. А это зрелище то еще, я видел.
Вот тогда мы спасем себя и мир, в чем-то опираясь на наши традиции, включая советские. А то все говорят: «Где, где Королёвы, Курчатовы?» Где-где… — они были в другой стране, с другими приоритетами.
Капица возвращался из Великобритании в Советский Союз, ему Резерфорд предлагал все. Почему? Он так любил большевиков? Он Родину любил, это первое. Второе, он любил свою физику и понимал, что те возможности, которые получит здесь, нигде не получит.
Пётр Капица. 1930-е
Разные поступали по-разному, когда подписывалось письмо с осуждением Солженицына нашими крупными деятелями. Одни говорили: «Пошли нафиг, не буду!» — другие подписывали, потом страдали, потому что дело-то было не в том, что Солженицын был глубоко неправ, а в том, что так нельзя было.
«Я Солженицына не читал, но осуждаю» — вот так нельзя было. Отец мне говорил: «Можно было Солженицына посадить, а можно было его сделать лауреатом Государственной премии и секретарем Союза писателей, и он бы прекрасно там был». А вот так нельзя было. И мы знаем, кто это делал, по именам.
Так вот, ученик Резерфорда Капица поступил, как гласит апокриф, иначе, он разговаривать не стал. Он выпустил своего любимого дога встречать предлагавших, и те поняли, что подписи не будет.
Так что не потому приезжали в СССР, что офигевали от того, что шесть соток земли или советская двусмысленная цензура, а потому что Родину любили и профессию. Вот это вернуть все надо. Это мучительно трудно. Никаких линейных путей нет.
Так нельзя, мы в слишком опасном мире. И когда Раскольников в «Преступлении и наказании» спрашивает следователя Порфирия Петровича: «А кто же убил старуху?», тот отвечает: «Да вы и убили-с». Пока не поймем, что настолько опасным мир «мы и сделали», наряду с воюющей с нами сволочью — своим разоружением, своей трансформацией, своими упованиями на то, что войдем в западный мир, — пока не поймем, не проснемся. Пока не проснемся, не выстроим то, что надо. А пока не выстроим то, что надо, мир будет катиться к ядерной войне на уничтожение всей цивилизации.
Вот о чем говорит японский колокол, поездка Путина. Путин прекрасно понимал, что такое приехать на Курилы. Очень хорошо. И я считаю, что это абсолютно правильный поступок, абсолютно!
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот, как всегда, интереснейший разбор. Сергей Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени», был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч!
Вхожденческое болото
Вхожденческий проект в его разных модификациях порожден только интересами нашей высшей советской номенклатуры или же у всего этого есть крупные международные интересанты?
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №678 / 17 августа 2026
Иван Айвазовский. Девятый вал. 1820
Недавно искренне уважаемый мною Александр Андреевич Проханов сказал, что нам нужна не мобилизация резервистов, а мобилизационный проект сталинского типа. В принципе, я с ним полностью согласен, но с существенной, как мне представляется, поправкой на качество нашей постсоветской жизни, порожденного этой жизнью общества и очень многого другого.
Предлагаю обсудить то, что я называю такой поправкой.
Начну с обычной мобилизации.
Обычная военная мобилизация — это призыв на военную службу определенного количества военнообязанного гражданского населения, которое тем самым вовлекается в собственно военную деятельность.
Такая мобилизация у нас давно обсуждается и в принципе достаточно легко осуществима. Конечно, определенная часть военнообязанных постарается сделать то, что в просторечии именуется «откосить». Но я не уверен, что откосить захочет и сможет серьезная часть мобилизованных. Большинство из них придет на призывные пункты. Кто-то, что называется, на автомате, а кто-то — из искренних патриотических побуждений.
Что произойдет со всеми пришедшими в военкоматы затем, как их будут превращать в полноценный военный контингент — вопрос отдельный.
Приведу мнение бывшего профессионального военного, являющегося в настоящее время депутатом Государственной думы. Генерал-лейтенант запаса Андрей Викторович Гурулёв в своем недавнем интервью каналу «Царьград», сказав вначале о том, что армия покрывает свои потребности контрактниками, которым «платят хорошие деньги», далее отверг идею массовой мобилизации еще и по другой причине, которую он описал следующим образом:
«Есть второй момент. Ну хорошо, мы с вами отмобилизуем миллион народу. <…> Ну дальше что? Их надо одеть, обуть, научить, дать технику, оружие, ну и так далее, и тому подобное. Сегодня промышленность готова к этому? Ну, война — это не только линия боевого соприкосновения. Война — это состояние экономики страны, которая сегодня обеспечивает Вооруженные силы».
Позволю себе дополнить авторитетное мнение Андрея Викторовича своими суждениями более общего плана: не готова не только промышленность или экономика. Неготовность носит, по моему убеждению, гораздо более общий характер.
Не готова к этому вхожденческая политическая система.
Не готово к этому вхожденческое общество.
Не готова к этому вся выстроенная вхожденческая вертикаль управления.
Не готово к этому все нынешнее вхожденческое бытие.
В постсоветский период, как я уже неоднократно говорил, Российскую Федерацию выстраивали под задачу вхождения в западный мир. И сумели худо-бедно выстроить именно под данное целевое задание. О чем, кстати, неоднократно говорил глава государства, сообщивший обществу о том, что лично он сделал все возможное для реализации именно такого сценария.
16 июня 2001 года в Любляне проходит совместная пресс-конференция президента Российской Федерации В. В. Путина и президента Соединенных Штатов Америки Дж. Буша. На конференции президентам России и США было задано много острых вопросов.
В том числе двум президентам был задан вопрос: «Можно ли доверять России?». Путин на этот вопрос отвечать не стал, переадресовав его Бушу. А Буш сказал свое знаменитое: «Я посмотрел в глаза этому человеку и увидел, что это человек прямой и достойный того, чтобы мы ему верили. Мы провели очень хороший диалог с ним. И я сумел ощутить его душу. Этот человек принес лучшее для своей страны».
Но я сейчас вспомнил о тогдашней пресс-конференции не в связи с высказываниями Буша об увиденной душе главы российского государства, а в связи с тем, что в ответ на утверждение Буша о необходимости расширения НАТО и адресованное Путину предложение изложить свою позицию, Путин ответил следующее:
«Сейчас изложу. Я вам сейчас зачитаю недавно рассекреченные документы. Собственно говоря, это было в печати уже давно, но сопроводительные документы были секретными в свое время. Написано: „копия рассекречена“, а было „совершенно секретно“. Это нота советского правительства от 1954 года, направленная странам — участницам НАТО. Здесь написано следующее: „Руководствуясь неизменными принципами своей миролюбивой внешней политики и стремясь к уменьшению напряженности в международных отношениях, советское правительство выражает готовность рассмотреть совместно с заинтересованными правительствами вопрос об участии СССР в Северо-Атлантическом договоре“.
А вот ответ: „Советское правительство предложило… Предложения — такие-то — сопровождались расширением Атлантического пакта путем присоединения Советского Союза к Североатлантическому договору. Нет необходимости подчеркивать совершенно нереалистический характер такого предложения“…
Я где-то год назад, примерно, отвечал на вопрос о том, возможно ли, чтобы Россия как-то присоединилась к НАТО. Я сказал: а почему бы и нет? И сразу же бывший госсекретарь США г-жа М. Олбрайт, находясь где-то в командировке в Европе, сказала: „Ну, это сейчас не обсуждается“.
Вы понимаете, дело в том, что мы не относимся к НАТО как к враждебной организации. Конечно, нет. И я очень благодарен президенту Соединенных Штатов, что наконец-то с территории США прозвучали эти слова. Для нас это очень важно. Это дорогого стоит, когда президент великой державы говорит о том, что он хочет видеть Россию в качестве партнера, а может быть, в качестве союзника. Это дорогого стоит, повторяю.
Но если это так, тогда мы задаемся вопросом: это военная организация или нет? Военная. Нас там видеть не хотят? Не хотят. Она движется к нашим границам? Движется. Зачем?
Вот что лежит в основе нашей позиции, а не непринятие НАТО как таковой, как организации. Но я думаю, что с учетом очень позитивного настроя, который у нас сегодня сложился во взаимоотношениях с президентом США, это тоже может быть предметом отдельного разговора, поскольку, вы знаете, Россия сотрудничает с НАТО, есть у нас постоянно действующий Договор, СПС. Есть другие инструменты. Я бы полагал, что и по этому направлению нет необходимости нагнетать обстановку».
Проходит 22 года. 21 февраля 2022 года, то есть за три дня до начала СВО, президент России Владимир Путин в обращении к гражданам России сообщает следующее:
«В 2000 году во время визита в Москву… президента США Билла Клинтона я спросил его, как Америка отнесется к тому, чтобы принять Россию в НАТО… Реакция на мой вопрос была весьма сдержанной».
Президент РФ отметил также, что всех подробностей беседы раскрывать не будет. Он подчеркнул, что отторгали и отторгают предложение Кремля о вхождении в НАТО (а значит, и в целом в западное сообщество) именно те, кто официально руководит Западом, и что их отказы от рассмотрения данного вопроса вполне определенным образом свидетельствуют о враждебности по отношению к России и блока НАТО, и Запада в целом.
Путин подчеркнул также, что желание Запада ввести в НАТО Украину, превратив ее в некую анти-Россию, — это вызов, на который надо ответить.
Обращаю здесь внимание на то, что справедливые слова президента России о необходимости ответа на очень опасный вызов Запада вновь и вновь дополняются тезисом о том, что Россия очень хочет войти в Запад полностью, в том числе и стать частью НАТО.
То есть все время имеет место некая формулировка, излагаемая мною своим языком, но явным образом озвучиваемая нашим высшим руководством раз за разом: «Они, гады эти западные, нас в себя включить не хотят, но, если бы хотели, то мы бы — с превеликим удовольствием. И если они опомнятся, то почему бы нет? Они, конечно, не опомнятся, но мы сделаем все, чтобы их вразумить».
Эту формулировку я и называю вхожденческой. И как свидетельствуют приведенные мной примеры (а их, поверьте, гораздо больше), она представляет собой некую константу на интервале времени 1954–2022 годы.
Есть соблазн в том, чтобы связать разворачивание подобного вхожденческого намерения, сочетаемого и с Карибским кризисом, и со многим другим, с постсталинским периодом. Мол, умер Иосиф Виссарионович, и сразу же стала оживать эта вхожденческая пагуба, пусть поначалу и риторическая.
Отчасти это так, но лишь отчасти. Потому что Сталин отнюдь не отвергал предложение Рузвельта о том, чтобы план Маршалла осуществлялся не по отношению к Европе, а по отношению к СССР. Такой разворот был возможен, и не осуществился он в том числе в связи со смертью Рузвельта. Причем о том, что Рузвельт был убит, говорили очень серьезные люди.
Мой покойный отец приехал в Москву из глухой кавказской деревни. Получил высшее образование, воевал и в Финскую, и в Великую Отечественную. Закончил Великую Отечественную войну в 1945 году под Кёнигсбергом, получив тяжелую контузию. Окончил аспирантуру, стал в итоге профессором, доктором исторических наук, заведующим кафедрой новой и новейшей истории Московского областного педагогического института.
В круг его ближайших друзей входили и очень видные американисты, у которых были крайне влиятельные и компетентные старшие товарищи. Именно эти старшие товарищи, а не досужие конспирологи, настаивали на том, что Рузвельта убили, и перечисляли тех, кто замыслил и осуществил это убийство.
Так что имеет место очень долгоиграющая история с попытками ввести СССР в западную цивилизацию на крайне обязательных и далекоидущих основах. И нельзя сказать, что Сталин был категорически против этого. Просто у него были смутные надежды на Рузвельта. А после смерти Рузвельта он понял, что шансы на ответственное и равноправное соединение с Западом строго равны нулю.
Однако советская элита продолжала мечтать именно о таких отношениях с Западом. Мечтала она о них и перед началом сталинского надрыва, имя которого «коллективизация плюс индустриализация». Только тогда советская элита надеялась на мировую революцию, в рамках которой ей окажет помощь победивший пролетариат Великобритании, Франции и Германии.
И лишь после того, как эти надежды развеялись под давлением объективной реальности, возник сталинский проект о построении социализма в отдельно взятой стране. И этот проект, предполагающий чудовищный надрыв коллективизации и индустриализации, был принят советской элитой в каком-то смысле именно потому, что надежда на правильное, то есть коммунистическое вхождение Советской России в западную цивилизацию, ставшую коммунистической, слишком явным образом продемонстрировала свою несостоятельность. Было бы иначе — расстреляли бы не Каменева и Зиновьева с Бухариным, а Сталина.
Но даже в условиях очевидного краха надежд на слияние коммунистической России с коммунистическим Западом мобилизационный проект Сталина, он же — коллективизация, индустриализация и культурная революция — принимался с глубокой неохотой. И потому, что требовал избыточного надрыва, который в случае его неуспешности обернулся бы крахом страны и уничтожением партии, и потому, что партия исповедовала марксизм, а, согласно марксизму, социализм в отсталой России мог быть построен только с опорой на победу пролетариата в передовых странах.
Определенные надежды оставались на то, что фашизм как крайняя форма капиталистической реакции породит пролетарские восстания в передовых западных странах, и потому к фашизму надо подходить диалектически (с одной стороны — страшная гадость, а с другой стороны — а ну как эта гадость станет горьким лекарством для западных пролетариев).
В итоге сталинский мобилизационный проект был принят и осуществлен. Возникла новая страна, сумевшая победить фашизм и превратиться в настоящую сверхдержаву (никогда до победы над фашизмом наша страна не могла даже помыслить о полном долговременном контроле над Восточной Европой, включая Берлин, и о триумфе коммунизма в Азии).
Но коммунистический азиатский триумф, он же — создание Китайской народной республики — вскоре обернулся (всецело по вине Хрущёва и Ко) крайне напряженными отношениями с маоистским Китаем, а на Западе пришлось расстаться с упованиями на дружественные коммунистические режимы в высокоразвитых западных странах.
Но и тогда идея вхождения СССР в западную цивилизацию не отменилась, лишь получила новую окраску. Она же — так называемая конвергенция. Мол, западный капитализм приобретает социальный характер и приближается к социализму, а нашему социализму нужна рыночность. Так почему бы не сойтись в некой средней точке?
Поняв, что с этой самой конвергенцией такой же облом, как и с мировой коммунистической революцией, советская элита отнюдь не отказалась от вхожденчества как такового. Она просто стала разминать третий по счету вхожденческий проект. Первым был коммунистический, «мирореволюционный, земшарный», второй был конвергентным, а третий…
Третьим стал проект перехода СССР от социализма к капитализму и вхождения в Запад на основе этого перехода.
Я уже сказал о том, что мой отец заведовал кафедрой новой и новейшей истории Московского областного пединститута (МОПИ) и что у него было много друзей с весьма продвинутой компетенцией. Осталось добавить, что именно в институты типа МОПИ шли достаточно высокие чины КГБ СССР с тем, чтобы получать так называемые «поплавки», то есть значки о гражданском высшем образовании или кандидатские степени.
Получались эти «поплавки» и степени, конечно, заочно. И у отца таких заочников было немало.
Среди них был заместитель председателя КГБ СССР, Герой социалистического труда Семен Кузьмич Цвигун. Разговоры отца с его заочными аспирантами и его коллегами из разряда тех, про что сказано, что многие знания умножают скорбь, производили на меня в детстве очень глубокое впечатление. Да и сам отец никоим образом не собирался лишать меня возможности знакомиться с происходящим не по материалам газеты «Правда».
Юрий Андропов. 1974 Изображение: (cc) Эдуард Песов
Вкратце — определенная часть тогдашней элиты КГБ СССР молилась на Андропова и его учителя Куусинена, считавших, что надо войти в западную цивилизацию, пусть и уподобившись западным странам. То есть развалив Союз, сымитировав политическую демократию и капиталистическую рыночную экономику. Далее говорилось: «А когда войдем — американцы уйдут из Европы, потому что у них исчезнет роль спасителя от советской угрозы. И вот тут-то мы вздохнем полной грудью».
Скажете, не велись такие разговоры в 1970-е годы? Ох как велись.
Последнего председателя КГБ Владимира Александровича Крючкова я до развала Советского Союза видел только на заседаниях Политбюро, которые вел Янаев (Горбачёв такие заседания полностью игнорировал).
Владимир Крючков. 1993 Изображение: (cc) Борис Кавашкин, Валерий Христофоров / ТАСС
Но после выхода Владимира Александровича из тюрьмы, где он оказался по делу о ГКЧП, мы очень подружились. Он стал моим советником, с большим интересом включился в нашу аналитическую деятельность — международную, конечно, прежде всего, но и не только. За многие годы дружбы он мне многое рассказал по поводу вхожденчества во всех его модификациях.
И то, что он рассказывал в 1990-е и 2000-е, полностью совпадало с тем, о чем говорили мой отец и его друзья двадцатью-тридцатью годами ранее.
Итак, вхожденчество.
В одном из разговоров со мной отец обратил мое внимание на особые обстоятельства биографии тогдашнего председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина. Вкратце остановившись на роли Роберта Эйхе в судьбе Косыгина, отец перешел к роли в этой же судьбе Андрея Александровича Жданова, благодаря прямому участию которого Косыгин из мастера и начальника смены превратился в директора одной из ленинградских фабрик, а потом — в заведующего промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома ВКП (б). Потом — в председателя ленинградского Горисполкома, потом — в наркома легкой промышленности и так далее.
Роль Жданова в продвижении Косыгина, как сказал мне отец, — это всего лишь верхушка карьерного айсберга Алексея Николаевича. Что касается более скрытых вещей, то тут нельзя обойти стороной роль одного из крупнейших членов команды Берии Михаила Максимовича Гвишиани, начавшего свою карьеру в родном городе моего отца Ахалцихе, достигшего очень высокого положения при всемогущем Берии и сильно пострадавшего в качестве члена бериевской команды.
Именно Михаил Максимович вывел опекаемого им Косыгина из состава тех, кто был осужден и расстрелян по так называемому Ленинградскому делу в октябре 1950 года (притом что с 1947 года смертная казнь в СССР была отменена, а в начале 1950 года, как по заказу, вновь введена для исключительных случаев, таких как измена Родине. Закон о введении смертной казни имел обратную силу, и под его действие попадали виновные в преступлениях, совершенных с 1947–1950 гг., включая то самое «Ленинградское дело»). Расстреляны были, конечно же, люди из клана Жданова, умершего в 1948 году и, скорее всего, действительно убитого (что послужило зачином в так называемом Деле врачей).
Косыгин, казалось бы, должен был разделить судьбу других участников «Ленинградского дела», опекаемых Ждановым и входивших в так называемую русскую партию. Но он не пострадал. Как утверждали друзья отца, знавшие детали «Ленинградского дела» не понаслышке, именно по причинам глубоких неявных связей с Михаилом Гвишиани.
Критически настроенный читатель скажет, что нельзя опираться на подобные кулуарные рассуждения. И это справедливо.
Однако в дальнейшем Михаил Максимович Гвишиани был выведен из состава тех бериевских клевретов, которых покарала партийная советская длань именно с помощью Алексея Николаевича Косыгина. И, наконец, Алексей Николаевич выдал свою дочь Людмилу за сына Михаила Максимовича Гвишиани — Джермена Михайловича Гвишиани. (Если и это не является доказательством особых связей Косыгина и Гвишиани, то я развожу руками.)
Ну, а дальше — специфическая карьера Джермена Гвишиани, в том числе как зятя Алексея Николаевича Косыгина. Джермен Михайлович в качестве ученого очень плотно занимался американской темой, о чем свидетельствуют и его кандидатская диссертация «Социология американского менеджмента», защищенная в 1961 году, и его докторская диссертация «Американская теория организационного управления», защищенная в 1969 году.
Но мало ли в Советском Союзе было именитых ученых. А вот членов Римского клуба было, как мы понимаем, немного. А ведь Джермен Михайлович не только стал членом Римского клуба. Он совместно с лордом Соломоном Цукерманом, входившим в элиту британских спецслужб со времен Второй мировой войны, и Макджорджем Банди (советником президента США по национальной безопасности при президентах Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне) организовал Международный институт прикладного системного анализа (сокращенно — МИПСА). Располагался этот самый МИПСА в австрийском городе Лаксенбурге.
Джермен Михайлович стал председателем научного совета этого международного института, расположенного на территории очень непростой страны, принадлежащей к западному миру и являющейся одним из центров весьма далеко идущих западных интриг. В те годы получить такую позицию было, мягко говоря, архисложно. Но ведь он ее получил.
Никакие академические достижения и никакая аппаратная цепкость сами по себе не могли позволить Джермену Гвишиани занять такое положение в очень зарегулированную советскую эпоху. Нужна была поддержка Косыгина, причем выходящая далеко за рамки простого желания подсобить любимому зятю. Речь очевидным образом шла о другом. Не скажу, что это понимал в советскую эпоху каждый из наших граждан, читавших, например, действительно замечательный журнал «За рубежом», именуемый в узких кругах «За рубь ежом».
Но среднеузкий круг людей, в который входил мой отец, это понимал и делал соответствующие выводы.
То что, уже став организатором и фактическим главой МИПСА, Джермен Михайлович потом стал еще и директором нового и очень престижного Всесоюзного НИИ системного анализа (ВНИИСИ) — это уже гораздо более объяснимо обычными обстоятельствами, нежели его ключевая роль в лаксенбургском начинании.
Столь же малообъяснима и совокупность научных регалий Джермена Михайловича (почетный доктор Пражской экономической школы, член Шведской королевской академии инженерных наук, член Финской академии технических наук, почетный доктор Хельсинкской школы экономики, член Американской академии управления, член Международной академии управления, почетный гражданин и посол доброй воли города Хьюстон, кавалер Большого Золотого знака почета со Звездой — высшего национального ордена Австрии).
Ну, а то, что в честь Джермена Михайловича был назван некий астероид, причем через 22 года после его открытия, это уже мелочь, не правда ли?
Но мало ли про кого говорилось, что женитьба является каналом вертикальной мобильности? И про Аджубея, женившегося на дочери Хрущёва, так говорилось («не имей сто рублей — а женись как Аджубей»), и про плохо кончившего Чурбанова, женившегося на Галине Брежневой («не имей сто баранов, а женись как Чурбанов»), арестованного по «узбекскому делу».
Очевидно, что у Джермена Михайловича совсем другая карьера. И это карьера важного и фактически неотменяемого международного коммуникатора. В качестве такового Джермен Михайлович организовал, в частности, контакт своего тестя Косыгина с Джованни (Джанни) Аньелли, руководившим автомобильной компанией Fiat. 15 августа 1966 года в Москве Джанни Аньелли подписал контракт с министром автомобильной промышленности СССР Александром Тарасовым. Предметом контракта было создание автозавода в городе Тольятти — нынешнего Волжского автомобильного завода (ВАЗ).
Было абсолютно очевидно, что не министр автомобильной промышленности сам по себе решил подписывать данный договор. Очевидны были и особые отношения Джанни Аньелли как с теми, кто входил в элиту при Муссолини (Fiat был любимым концерном Дуче), так и с тем же Сильвио Берлускони и другими аналогичными фигурами. Таким отношениям во многом способствовала особая мужская привлекательность Джанни Аньелли, которому молва приписывала любовные романы с представительницами самых высоких элитных сфер. Таких контактов было очень много. Наиболее очевидным стал контакт с Памеллой Дигби, бывшей супругой сына Уинстона Черчилля Рэндольфа.
19 ноября 1953 года в Страсбурге, в замке Остоффен произошло бракосочетание Джованни Аньелли и неаполитанской принцессы Мареллы Карачолло ди Кастаньето, дамы одновременно и крайне знатной, и очень известной по фотографиям в глянцевых журналах. В результате брака родился сначала сын Эдуардо, а через год — дочь Маргарита.
В 1981 году Маргарита вышла замуж за французского аристократа графа Сержа Палена. В этом браке родилось пятеро детей: сын и четыре дочери. Маргарита везде фигурирует как Маргарита Аньелли-Пален. Особое внимание привлекает ее сын Петр.
Но история семейства Аньелли, которое многие сравнивают с семейством Кеннеди, носит слишком запутанный характер для того, чтобы правильным образом встроиться в обсуждаемую нами тему. Тут, пожалуй, достаточно того, что Маргарита вышла замуж вторым браком за Сержа де Палена, что с 1991 года она из Маргариты Аньелли-Пален стала Маргаритой фон дер Пален и что в ноябре 1992 года граф Серж де Пален стал новым главой представительства концерна Fiat в странах Содружества.
В связи с этим обстоятельством возникает вопрос о месте графа Сержа де Палена в структуре отношений Джермена Гвишиани, его высокопоставленного тестя и компании Fiat.
Лично я в аспирантские годы присутствовал на обсуждениях вопроса о финансовой природе отношений между Fiat и высокопоставленными советскими руководителями. И уже тогда роль в этом Палена обсуждалась, но, так сказать, по касательной. А в дальнейшем обсуждения по поводу того, что позже стало именоваться откатом, становились все более определенными (сколько, кому, где спрятали).
Всемирная штаб-квартира Fiat Group Automobiles. Вход в Палаццину. Завод Fiat в Мирафьори. Турин. Италия. 2011 Изображение: (cc) SurfAst
Серж де Пален не только зять Джованни Аньелли и муж Маргариты Аньелли, которая была очень упорна в своем желании выиграть борьбу за Fiat, он не только курировал деятельность Fiat в странах СНГ, то есть и на том ВАЗе, где оформлялся как предприниматель Борис Абрамович Березовский в борьбе с руководителем ВАЗа Владимиром Васильевичем Каданниковым. Де Пален еще и вице-председатель «Союза потомков галлиполийцев», то есть организации, объединяющей потомков белогвардейских эмигрантов. А еще он входит в попечительский совет Фонда святителя Василия Великого.
Нити, тянущиеся от него в советскую элитную игру и ее постсоветские суррогаты, крайне многообразны. Главный вопрос тут в одном — этот самый вхожденческий проект в его разных модификациях и особенно в последней — уменьшительно-капиталистической — порожден только интересами нашей высшей советской номенклатуры, олицетворяемой и в том числе фигурой Джермена Гвишиани, или же у всего этого есть крупные международные интересанты? Но ведь их должно быть много. И даже если одним из них является Серж де Пален (а я этого не утверждаю), то на нем, безусловно, свет клином не сошелся.
Есть и другие. И вновь подчеркну — конспирология как таковая может породить только сумму разного рода ошибок с крайне плачевными последствиями. Ведь так легко спутать объективный процесс и полуслучайные совпадения с целенаправленной деятельностью высоковлиятельных элитных сил.
Историки, занятые элитами, для описания такой путаницы вводят неотличимость того, что рисует зимой мороз на оконном стекле, от рисунка художника, создающего причудливые узоры. Легко считать, что узор на оконном стекле нарисовала рука художника, но ведь мы знаем, что это не так.
Однако знаем мы и другое.
Что вхожденчество состоялось.
Что оно принесло свои горькие плоды.
И что главный по горечи плод — это создание вхожденческой системы, вхожденческой элиты и вхожденческого общества. А также вхожденческой культуры, вхожденческой ментальности, вхожденческой эмоциональности, если хотите.
Государство, политическая и административная системы, вся логика существования были крайне долго подчинены вхожденчеству и породили определенные результаты.
Поясню. Русская техническая и научная профессура пережила относительно недолгую Гражданскую войну, не потеряв ни Родины, ни компетенции. Уже Ленин, Красин и Кржижановский начали снова ее опекать в связи с проектами типа ГОЭЛРО. Потом — индустриализация, и эту профессуру стали опекать еще сильнее.
На том этапе восхождения СССР руководившая этим восхождением партия накаленно, умно и волево рвалась к техническому прогрессу и создавала соответствующую стратификацию. Я наблюдал ее по своим родителям и их друзьям, а также по себе самому. Работая младшим научным сотрудником без кандидатской степени в академическом институте, я получал очень маленькую зарплату. Но сразу же после защиты кандидатской диссертации я получал уже вдвое больше. А затем возможности ученых стремительно нарастали. Младший научный сотрудник, кандидат наук — одни возможности. Старший научный сотрудник, кандидат наук — другие. Доктор наук — третьи. И так далее.
Вскоре ученый оказывался чуть ли не на официальном социальном олимпе. Притом что неофициальный социальный олимп состоит из воров, которых все-таки сажают и у которых до поры до времени престиж нулевой.
Но и это не все.
Советский писатель Даниил Гранин сильно скомпрометировал себя восхвалениями Тимофеева-Ресовского в романе «Зубр», но это относительно поздняя история. А до этого-то о чем шла речь? О том, что занятия наукой не только поощряются социально и финансово, выводя занимающихся ею в высшие страты, по сути, меритократического общества, но и приносят счастье — высшее счастье творческой жизни.
Я уже вспоминал недавно: герой романа «Иду на грозу» выходит с семинара по теоретической физике, смотрит на идущих мимо него прохожих и ему хочется закричать: «Эй вы, люди, знаете ли вы, что вас ждет? А я знаю, я только что оттуда!»
В связи с СВО начали задаваться как бы закономерные вопросы о том, где наши Королёвы и Курчатовы? Но Королёвы и Курчатовы не могут возникать во вхожденческом обществе. Они взрастают на почве одновременно социальной, то бишь меритократической, и духовной (она же — «я только что оттуда»). «Не хлебом единым» — назывался, как я помню, роман писателя Дудинцева.
Но вхожденчество предполагает именно, что «хлебом единым». А одной риторикой тут ничего не изменишь. Тут почва нужна — и меритократическая, и духовная, и иная. А она разрушалась десятилетиями.
Но предположим, что она восстановится. Как, в какие сроки — выведем пока это за скобки, притом что именно это является решающим обстоятельством. Кто будет преподавать девочкам и мальчикам, оказавшимся растениями, взращенными на этой другой почве? Кто будет за этими растениями ухаживать? Они ведь не криминальный сорняк. Я уже сказал, что Гражданская война длилась 4 года, научно-техническая профессура осталась в России, а шедшие в вузы юноши и девушки двигались наверх по меритократическим ступеням, а также по ступеням духовным.
Наше вхожденчество в его острых капиталистическо-подражательных формах продлилось около 40 лет. И пока что оно не прервано. За эти годы те, кто должен это преподавать, отчасти ушли из жизни, отчасти спились, отчасти поменяли профессию.
То есть сейчас того советского преподавательского состава, который был после Гражданской войны, нет и в помине. От него, как от козлика из песни, остались рожки да ножки. Впрочем, и они проблематичны. А студенты…
Спросите у ректоров сегодняшних ведущих вузов, если, конечно, сумеете добиться от них откровенности, что такое сегодня преподаватели и студенты. Откровенности у этих ректоров добиться трудно, но если добьешься, то услышишь много печального.
А на подходе новая военная эра. Беспилотники — только ее первые ласточки. Никто как бы не замечает, что Саудовская Аравия, Пакистан и Турция намерены сформировать очень прочный союз. В нем есть деньги Саудовской Аравии, ядерное оружие Пакистана, технологические возможности Турции и достаточная разогретость конфессионального, а значит, и идеологического плана. Кто именно примкнет к союзу — неясно. Как ни странно, там есть место Японии. И не за горами эпоха, когда Япония и Германия станут как минимум ядерными державами.
Выйти из вхожденческой расслабухи необходимо просто для того, чтобы выжить. Но как из нее выйти? Простым образом не выйдешь. Не только мобилизация резервистов не поможет, но и линейный мобилизационный проект. На повестке дня сложнейшие нелинейные мобилизационные схемы. И их надо обсуждать отдельно. Я ведь не для того это все пишу, чтобы поселить в душах читателей чувства отчаяния и полной безнадеги.
Но для того, чтобы выбираться из вхожденческого болота, надо понять, насколько сильно нас в него затянуло и какова сила удерживания в нем. В противном случае — не выберешься. А мыслить в категориях оптимизма и пессимизма можно, только пребывая в состоянии «счастливого» затягивания этим болотом.
Страна еще не умерла. Она хочет жить. Она должна жить. Но выжить она может, только выбравшись из очень глубокого и очень могучего вхожденческого болота, чья природа должна поначалу быть хотя бы осознана.
К вопросу о Курчатовых и Королёвых. Я не знал ни одного академика старшего поколения, который не относился бы к Берии с глубоким уважением. Конечно, я знал их не всех. Но ведь что-то по этому поводу мне известно.
И еще. Великий Эрнст Резерфорд предлагал молодому Петру Леонидовичу Капице все возможности в Лондоне, а Петр Леонидович уехал в Советский Союз. Причем не по причине особой любви к советской идеологии, а потому что имели место и патриотизм, и четкое понимание — никакой Резерфорд не даст тех возможностей, которые даст советская власть. А байки о том, что Капицу выманили из Лондона — это позорный вхожденческий анекдот.
Выбираться из вхожденческого болота будет ужасно трудно. С помощью простых средств оттуда не выберешься. Понимать устройство этого болота необходимо. А дальше все решит воля к жизни. Лично я верю, что она есть.
Технофашизм и трансгуманизм
Наша задача использовать машину, следить за ней, применять ее, но ставку сделать на Человека, на новую почву, новое восхождение
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №678 / 10 августа 2026
Гюстав Доре. «Божественная комедия». Иллюстрация. 1869
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 7 августа 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка!
Анна Шафран: О чем хотелось бы поговорить: тема, которая впервые прозвучала в 2020 году — ковид, локдаун, разного рода технологические новации, которые призваны были решить текущие вопросы по части столкновения с новыми угрозами и той самой новой реальностью, про которую нам так часто и много говорили, с одной стороны.
С другой стороны, мы совсем недавно столкнулись с новой темой, которая называется «технологический фашизм», и недавно опубликованным манифестом Карпа.
Еще есть новость, которая совсем недавно появилась на лентах, и если провести некоторое философское обобщение на предмет обозначенных мною тем, то получается следующее. По оценке Financial Times, объем расходов, которые собираются сделать такие компании, как Amazon, Microsoft, Google, Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ) в качестве капиталовложений в технологии искусственного интеллекта, достиг уже 1 трлн долларов с начала бума в этой сфере в 2023 году.
Масштаб амбиций этих технологических гигантов в области искусственного интеллекта, скорость их превращения из компаний с относительно низкими капитальными затратами в крупнейших инвесторов в физическую инфраструктуру — зашкаливает. В 2026 году 4 компании планируют в совокупности потратить 745 миллиардов долларов, и основная часть этих средств будет направлена на строительство центров обработки данных, закупку передовых чипов, обеспечение энергоинфраструктуры для искусственного интеллекта.
В связи с этим возникает вопрос относительно ближайшего и отдаленного будущего. Можно предположить, что сами компании должны обеспечить те самые инвестиции, о которых только что было сказано. Генерация огромных прибылей для инвесторов, понятное дело; лучший контроль за населением через соцрейтинг, который без продвинутого искусственного интеллекта невозможен. Здесь же можно упомянуть поиск лекарств — решение для радикального продления жизни элиты, то, что называется сегодня биохакингом.
А вот если про ту самую философскую картину, о которой я сказала выше, то получается следующее: с одной стороны — трансгуманизм, с другой стороны — технофашизм. Трансгуманизм и технофашизм XXI века по Швабу. Нам говорили еще в 2020 году и до того (просто не все замечали): «У вас ничего не будет, и вы будете счастливы». Это то самое завтра, которое готовится.
Вот давайте обсудим эту текущую картину, а также проистекающие из нее перспективы. Чего ждать?
Сергей Кургинян: Начнем с искусственного интеллекта. Я программами никогда не занимался. Я занимался телами сигарообразной формы, термоядерной энергией, теорией военных игр и много чем еще. Но у меня есть какие-то скромные-скромные заслуги перед советской математикой в области распознавания образов, решения нелинейных задач, принятия решений и так далее. Моей компетенции, наверное, все-таки хватает для того, чтобы сказать, что искусственного интеллекта пока нет. Его просто нет, это блеф. Это гигантский блеф, опирающийся на очень серьезную реальность.
Внутри этой серьезной реальности есть две или три вещи: невероятный рост скорости компьютерных вычислений — там действительно закон Мура действует, удвоение и так далее; невероятный рост памяти компьютеров; ну и рост их компактности. Это реальность, которую нельзя не признать и которая влечет за собой очень многое.
Что касается искусственного интеллекта, то либо он спрятан и я чего-то не знаю — я о «Палантире», как мне кажется, знаю почти все, — либо это грандиозный блеф, потому что никто не применяет никакую серьезную математику по отношению к этим вычислительным мощностям и этой скорости вычислений. Нет! Применяется математика XIX века, какое-нибудь решение по Байесу или что-нибудь еще. То есть верна та гипотеза, вероятность которой больше. И все.
Поэтому искусственный интеллект — это «блеск и нищета». Я же не говорю, что нет блеска, — я его подчеркнул. Есть такой закон Мура, что достижения в электронике должны удваиваться каждые два года. Это экспоненциальный рост емкости, скорости, быстродействия и всего остального. Но это все подменяется абсолютной скудностью интеллекта как такового. Это не теория сингулярности, это не какие-нибудь очень мощные области математики, в которых нелинейная логика действует или что-нибудь еще. Это «два притопа, три прихлопа» в том, что касается алгоритмов. И весь этот «Палантир» убедителен в том, что касается класса простейших задач, где надо передать компьютеру вот эти «два притопа, три прихлопа» (например, убийство людей), но не имеющий никакого отношения ни к чему, связанному с настоящим интеллектом.
Внутри всего, что происходит с этим искусственным интеллектом и огромных затрат на него, явно есть какая-то подлянка. Это бум, который должен кончиться пузырем и схлопыванием. Это какой-то экстаз, нацеленный на то, чтобы перейти в противоположную сторону — и вот там должно что-нибудь вылезти настоящее. Это моя смелая гипотеза, я этого не утверждаю на 100%. Можно крутить эту шарманку со скоростями вычислений и емкостью памяти еще очень долго, и будут какие-то результаты, никто же не спорит. Просто они к интеллекту не имеют никакого отношения.
Чтобы интеллект был искусственным, он должен быть интеллектом. А интеллекта нет. Искусственность есть. Это вот такое «кино».
А что касается трансгуманизма и всего прочего, то эта тема намного более объемная, опасная, задевающая нас, задевающая мир. Но она к искусственному интеллекту буквально никакого отношения не имеет. Только косвенно.
Ну, начну я, наверное, все-таки с Данте. Первым, кто использовал слово «трансгуманизм», был Данте. У него в «Божественной комедии», там, где он уже возносится в рай, есть слово, что он не может выразить словами это преображение его плоти и всего остального, и он хочет его назвать трансгуманным.
Затем следующий в этом смысле трансгуманист — это Бэкон, искавший эликсир жизни.
Поиски бессмертия родили целую сферу знаний, которая называлась алхимия. Люди неправильно понимают, что такое алхимия. Потому что им внушили, что главное было добыть золото. Но там же вопрос не в добыче золота. Там вопрос совершенно в другом был. Этим золотом на метафорическом языке называли новую плоть, преображение. Алхимики считали, что они человека с помощью своих методов преобразуют, что он превратится во что-то совершенно новое, обладающее новой плотью и новым разумом.
И Бэкон искал эликсир жизни для этого. А все эти нигредо, альбедо, рубедо — это три фазы перехода человека в божественное состояние.
Ничто из этого не существовало изначально на Западе. Главные алхимические поиски были алхимическими поисками даосов и индуистов. Они передавались суфиям в исламский мир, и уже от них их получали христиане. Потом они начали развивать это сами.
А дальше, конечно, если говорить в целом об этих мечтаниях, то это Фёдоров, Циолковский, Вернадский, Тейяр де Шарден и так далее.
Французский католический философ и теолог, биолог, геолог, палеонтолог, археолог, антрополог Пьер Тейяр де Шарден изучает череп, найденный в ходе одной из его экспедиций в Китае. Вероятно, 1940-е годы
Академик Владимир Вернадский
Константин Циолковский беседует с колхозниками после прочитанной им лекции «Когда погаснет Солнце». Деревня Угра. 1934
Это огромная линия, которую нынешние трансгуманисты просто не знают. Я достаточно начитался их, и я вижу, что это персонажи в основном достаточно безграмотные. И в этом основная опасность. Их много, они очень популярны, и они эксплуатируют нынешнее невежество.
Человеку свойственно надеяться. Он смертен, он единственное существо на планете, которое живет, зная, что оно смертно, для него это невероятно тягостно. Это называется «смертная болезнь» и тому подобное. И он хочет каким-то способом это избыть, делегировать кому-то свою надежду. Можно делегировать надежду высшим силам. А можно делегировать надежду машине — так сказать, «бог из машины» (XVIII век — начинается Просвещение). А можно компьютеру. А почему нет? Кому-то же надо. Как пелось в одной песне нелюбимого мною Окуджавы, крайне популярного в советское время, «мне надо на кого-нибудь молиться». Там было про другое, но я имею в виду, что на кого-то все время надо молиться.
Анна Шафран: Итак, встает вопрос в очередной раз в XXI веке, на кого молиться рядом с ними, да?
Сергей Кургинян: Да. На машину. Зарегистрирована церковь такого Левандовски в Кремниевой долине, там молятся на машину. Это натуральная церковь, она юридически зарегистрирована, у нее есть поклонники. Эта вера проникает во все руководство, баптистские и прочие учения. Она охватывает Кремниевую долину, это десятки если не церквей, то чего-то такого.
Там есть опасность выплеснуть вместе с водой и ребенка. Там есть страшная опасность, а есть какая-то вещь, которая неизбежна: люди будут хотеть избегать смерти, запретить им это нельзя. Все больший и больший рационализм уводит это стремление в сторону веры в собственные силы или веры в науку. В кого-то надо верить, да?
Наука, становясь религией, претерпевает очень опасную мутацию. Но она ее обязательно претерпит.
Мы же не собираемся от всего этого отказываться. Тогда нащупаем те точки, в которых возникает настоящая опасность. А точек-то тут две.
Философ Николай Фёдоров
Первая. Если это спасение строится на основе восхождения человека, то можно объединить все русские мечтания Фёдорова, перешедшие к Циолковскому и ко всем остальным, Тейяра де Шардена, в конце концов, Вернадского с его теорией ноосферы — с тем, что и будет продолжать оставаться главным для миллиардов (или сотен миллионов) верующих. Это называется восхождение человека. Осуществляется ли оно с помощью прямого воздействия высшей божественной силы, или же оно осуществляется с помощью того, о чем говорил Фёдоров и прочие: Бог на каком-то этапе передал это человеку, он сказал: «Давай теперь сам восходи, а я буду наблюдать» — это вопрос отдельный. Но там идет комплексное восхождение человека. Если это восхождение становится капитуляцией человека перед технологией, в частности, перед машиной, и его стремление — срастить себя с машиной, а не восходить самому при помощи машины, то это чудовищное преобразование. Чудовищное!
Как только начинается скрещивание с машиной, а не использование научных открытий для восхождения человека… «Все прогрессы реакционны, если рушится человек», — писал нелюбимый мною Вознесенский. Фраза не самая глупая, правда? Тогда все, это и есть капитуляция перед машиной. Это превращение человека в машину со всеми вытекающими из этого чудовищными возможностями. И пусть они не болтают про трансгуманизм! Это дегуманизация, технологическая дегуманизация. Не надо путать! Это первое.
Второе. Это для избранных или для всех? Это так себя будут обеспечивать бессмертием некоторые суперпривилегированные слои — или это адресовано человечеству как таковому? Все восходят или восходят избранные?
Как говорили гностики, есть пневматики — избранные, полноценные люди, они восходят. Есть психики — полулюди. А есть хилики — они просто не люди, они животные. Это о таком разделении идет речь? Или речь идет о единстве рода человеческого?
Как только в это еще включаются деньги, то понятно же, куда это идет. Последняя скрепа единства человечества была, что «все умрем»: «Но знатная леди и Джуди О`Гредди во всем остальном равны», как писал Киплинг. Могила уравнивает.
А дальше уже начинаются великие открытия христианства, могу их перечислить.
То, что Христос — Сын Божий, то есть что высшее начало решило воплотиться в человека, это огромная новизна. У египетского Осириса, с которыми это обычно сравнивают, нет и в помине ничего подобного. Что Он спасает через распятие, Он приносит жертву, что Он выводит из ада и что последние станут первыми.
Все эти великие христианские открытия соединялись с неким тезисом, про который говорили отцы церкви. Один из них сказал, что если бы не сумасшедшая идея евреев о том, что человек воскреснет в теле, то нам было бы что делать без христианства, потому что есть Платон и много-много еще чего другого, чем мы можем заниматься; но евреи прельстили нас этой абсолютно сумасшедшей идеей… Это, по-моему, Иоанн Златоуст или апостол Павел. Это крупнейшие христианские авторитеты говорят.
Вот эта идея воплощения в теле — это огромный спор внутри самого христианства. Это тоже вопрос именно новизны, сокрушительной новизны христианства.
Дальше разделение на православие и католицизм. В православии нет Чистилища. Там все решения жизни не пересматриваются потом, не исправляются, не корректируются.
Ну и, конечно, соборность, то есть спасение идет индивидуальное или коллективное.
К сожалению, сейчас есть основания считать, что многие из тех, кто говорит о соборности, на самом деле представляют собой не соборность, а «разборность» в виде разборки. Но тем не менее это же есть. Симфония, цветущая сложность — это все великие идеи. Идеи в конечном итоге преображения человека, его восхождения. Они неотменяемы как мечта. Кому дается это воплощение — отдельный вопрос. Но это же гуманистично.
При всех очень многих вопросах моих к коммунистам, главный состоит в том, что они проиграли. Причем если они руководили Великой Отечественной войной и всем прочим блистательно, то проиграли-то они позорно… Была такая книга — «Блеск и нищета куртизанок». Так вот, я могу сказать: «блеск и нищета коммунизма». Да, блеск-то есть, но нищету тоже нельзя снять с повестки дня. И если ее снять, то возникнет какое-то такое экстатическое «назад-назад», которое так же опасно, как «вперед-вперед». Мы сейчас находимся в такой ловушке, что экстазы бессмысленны.
Эти идеи нового человека и нового гуманизма были на задворках коммунистической идеологии, но их никто не отменял. Они существовали. Моя мать, видный советский литературовед, участвовала в монографии «Литература и новый человек».
Вопрос о том, восходит ли человек, нельзя оторвать от этого. Если он не восходит, он будет нисходить — и это ад. Самое страшное, что было отменено вместе с коммунизмом, это восхождение, Человек с большой буквы. Иоанн Павел II сказал, что «на обломках коммунизма мы построили цивилизацию смерти». Это же правда. Это не вопрос о блеске и нищете данной идеологии. Это вопрос о том, что именно на ее обломках было построено. И мы видим — что.
А цивилизация смерти долго жить не может. Она либо уничтожит себя в припадке страшного отчаяния. Перед ним будет «спасение» в наркотиках и в чем-то еще, а потом уничтожение. Либо она что-то найдет.
Анна Шафран: Цивилизация смерти. А если цивилизация смерти, то получается, это тупик — или что? И какова мысль наших оппонентов?
Сергей Кургинян: Например, наш режиссер известный — Марлен Хуциев, в своих фильмах «Мне 20 лет» (или «Застава Ильича» это еще называлось) и потом «Июльский дождь» — он же говорил, как советское поколение, уже четвертое после поколения революционеров, прагматиков, сражавшихся в Великой Отечественной войне, и реформаторов, — оно загнивало не от недостатка денег и развлечений, а от этой самой смертной болезни. Про которую говорил еще Кьеркегор, о которой много говорили Ницше и Достоевский. С ней же что-то надо делать в ХХI веке.
«Что ж человек? — спрашивает Блок. — За ревом стали, в огне, в пороховом дыму, какие огненные дали открылись взору твоему?» Перед этим, про XIX век говоря, он говорит:
А человек? — Он жил безвольно:
Не он — машины, города…
То есть если мы не ответим на вопрос, что с человеком, то дело будет плохо. А есть попытка не ответить. И пока мы идем следом за азами Запада — за азами Запада! — эта попытка будет доминировать в политикуме нашей страны с губительными последствиями. Абсолютно губительными!
Я уже вспоминал мою мать. Она вдруг мне сказала, когда я был совсем еще молод: «Ты знаешь, началась новая поговорка такая среди литературоведов, философов, что человек человеку рыба».
Я говорю: «Что такое, мам, в чем дело?»
Она говорит: «Ну говорят так, что раньше было две идеи: человек человеку друг, товарищ и брат (коммунистическая) и человек человеку волк (Homo homini lupus est). А потом Михаил Шолохов на съезде партии открыл, что человек человеку рыба».
Я говорю: «Как?»
Она говорит: «А он просто говорил о рыбе в реке Дон, а о человеке не говорил вообще».
Понятно? Так теперь человек человеку криптовалюта. Человек человеку цифра. Есть осужденная нами программа будущего ООН, где ни слова о человеке. И мы противопоставили ей Казанский форум, наше рассуждение и так далее. Но я что-то там тоже ничего о человеке не нахожу. Я нахожу про криптовалюту, про цифровые технологии, еще про что-то. А с человеком-то что? Когда так не хотят говорить о человеке, что это значит? Что в доме повешенного не говорят о веревке?
А я с конца 1980-х годов из уст академиков — советников Горбачёва — слышал, что вид хомо сапиенс — это сухая ветвь на древе эволюции, древе жизни, что эту ветвь надо отсечь. Я это не сегодня услышал и не из уст малограмотных представителей Кремниевой долины. И Вы, может быть, знаете, что в 1980-е годы встретились советские и американские (и в целом западные) представители мыслей о будущем человечества в Эссалене и там что-то «перетирали», и так и не стало особо известно, что это была за конвергенция, как она была связана с чем-то другим.
У меня есть такой опыт. Я был руководителем драмкружка в любимом мной Геологоразведочном институте. Вдруг подходит какая-то женщина в сатиновом халатике, в стоптанных туфлях, — лаборантка музея, и говорит: «Вот мы партком убедили, что надо справить достойно юбилей такого-то ученого. Вот тексты, вы же драмкружок МГРИ, ну поставьте нам какой-нибудь спектакль или какой-нибудь монтаж на эту тему. Это очень хороший человек…» — называет человека «Левочка, наш Левочка, наш Левочка». Я читаю. Это чисто трансгуманизм:
Но души предков следует хранить
Все, вопреки законам мироздания,
Поэтому назначены мы жить,
Поэтому в нас родилось сознанье
Бессмертия…
— и так далее и тому подобное. Стихи средние. А это какие-нибудь 1980-е годы, начало, советская эпоха, еще перестройкой не пахнет. Я говорю председателю профкома — женщине, такой уже совершенно православной, экстатической: «Смотри, что там написано».
Она: «Я только что из паломничества приехала, какой еще Лева? Отменим, запрещаем».
Хорошо. А я и не хотел это делать, я какой-то спектакль ставил.
Внезапно вызывает меня ректор. Не помню, он был членом ЦК, пару раз в жизни он перед нами выступал. Ректор — бледный. И говорит: «Ты можешь этот монтаж поставить за один день?»
Я говорю: «А что, надо?»
Он говорит: «Жизнь и смерть, как надо!»
Я говорю: «А профком?»
Говорит: «Идут они вальсом! Вопрос жизни и смерти».
Я говорю: «Ну, аудиторию на ночь дадите нам работать — поставим».
«Ладно, к 7 часам».
Ну, я большинство стихов читал сам, по текстам просто. Кто-то пел песни какие-нибудь и тому подобное. Естественно, сделали монтаж. А куда денешься? Ты же при МГРИ.
Прихожу к ректору, а у него к кабинету красная дорожка выложена. Первый и последний раз в жизни моего любимого института я видел красную дорожку к кабинету! Он ходит, нервничает… Отличный мужик, замечательный человек, воевавший, самоотверженный, заботящийся о студентах. Он ходит нервно по кабинету, подходит к окну, стоит: «Побудь со мной».
Я вижу: приезжают с шуршанием ЗИЛы и «Чайки» к подъезду главного корпуса (тогда это было напротив Кремля). Из ЗИЛов и «Чаек» выходят академики и члены президиума академии, академики-секретари, все в возрасте, идут по красной дорожке, а он бежит им навстречу.
Дальше они разговаривают, смотрят монтаж в главной аудитории, говорят: «Как замечательно поставили, мы рекомендуем другим вузам». Уезжают, ректор отирает пот, а та женщина в стоптанных туфлях и синем сатиновом халате говорит: «Ну вот, мы Левушкин юбилей отметили, эти сволочи утерлись. И так и будет!»
Я что-то рассказываю?
Напротив третьего корпуса моего вуза была мемориальная квартира великого химика, академика Зелинского. Ho знаете ли Вы, что при Сталине академик Зелинский, который, конечно, Сталину был важен по противогазам и многому другому, собирал алхимическую аппаратуру? И Сталин этому никоим образом не сопротивлялся.
Академик Николай Зелинский
Теперь перейдем к главным вещам, которые сейчас имеют решающее значение. Мы же это уже не вернем… Пока я был младшим научным сотрудником, без степени, я получал 105 рублей. Это было очень мало. Как только я защищался, я получал 195 рублей. Если я стал бы старшим научным сотрудником, получал бы, я не помню, 300 c чем-то. Если защищал докторскую — 500 рублей и отдел. А больше почти никто не получал.
Страна находилась в ситуации, когда настоящим каналом вертикальной мобильности был научный интеллект. Это сопровождалось каким-нибудь Граниным, потом, правда, написавшим отвратительные вещи, но написавшим перед этим «Иду на грозу»: «Эй вы, люди, знаете ли вы, что вас ждет? А я знаю, я только что оттуда!» Это был экстаз науки.
Что-то физики в почете.
Что-то лирики в загоне.
Дело не в простом расчете,
Дело в мировом законе.
Все эти бури, споры, бессмысленные и не слишком, хорошо свидетельствовали о том, какой уровень образовательный был у этой группы, особенно уровень гуманитарный. Но это же все было.
И все понимали, что для того, чтобы научно-технический прогресс развивался так, как надо, чтобы не проиграть американцам, — а тогда он не значил так много, как теперь, когда мы входим в новую военную эру, где эта техника решает все, — тогда понимали, что нужна почва, на которой это вырастет. И гигантские миллиарды были вложены в академические города Пущино, Протвино, Черноголовку. Лаврентьев очень бился с этим в Сибири, Дальний Восток… везде. Зачем? Чтобы на этой почве особой совместной жизни научного сословия, особого какого-то духовного подъема, на этой почве все вырастало бы быстрее.
Что это погубило? Кондовая идеология, которую эта среда уже отторгала, а развития идеологии не было. И до перестройки мой театр «На досках» должен был стать передвижным театром академцентров, и там насаждать развитие идеологии, а не ее крах. Но уже было поздно. Уже они вкусили от краха, эти технократические идиоты, которых потом ликвидировали… Безграмотные мудрецы!
Вторая черта этого — это, конечно, были физмат-школы, где культивировалась ложная избранность вместе с нехорошими вещами. Отвечаю, уже в советскую эпоху я в такой вечерней школе пробыл и понял, какая это пакость. Я их послал очень грубо и не стал переходить в дневную. Потом встречал одного из таких избранных — он работал техником на компьютере, а я уже был кандидатом наук. Избранность — мерзкая штука.
Стругацкие, которые эту избранность подогревали по рекомендации Комитета госбезопасности, этот дух «анти» в академгородах — это и есть куски нашей действительности.
Можно сказать: «Мы проиграли». А Кремниевая долина — тоже проиграла? А какая разница? Это же все то же самое. Это же они у нас наукограды копировали. Вся разница заключается в том, что в эти самые академцентры не без помощи нашей госбезопасности насаждалась чудовищная, идиотская, рыночно-капиталистическая тупейшая модель. И они ее хавали, со всей своей избранностью.
А там, в Кремниевой долине, насаждаются трансгуманистические религии. Хотим ждать, когда их будут насаждать здесь? Скажут: «Негде». Да, негде, мои дорогие, но никто не отменяет закон «трех А», в котором мы живем.
Первое «А» — это аномия, кризис ценностей.
Второе «А» — это атомизация, предельная индивидуализация, «будь за себя», отсутствие командного духа и какой бы то ни было синергии.
И третье «А» — это атрофия, то есть депрессия, низкая жизненная энергия.
Мы живем в этом. И для того, чтобы из этого выйти, нужны не открытия, нужна почва, из которой вырастут растения под названием открытия. Экологи говорят, что можно заниматься ростом сельскохозяйственной продукции, интенсификацией за счет уничтожения почвы, а можно заниматься заботой о почве, чтобы что-то выросло как следует.
Сейчас ключевая проблема после всего этого рыночно-фридмановского безумия и либерального идиотизма именно в этом! Именно в том, чтобы была почва. Еще вопрос, как ее создавать и восстанавливать. Я говорю с Вами из места, где я пытаюсь что-то в этом смысле делать, — и что-то вырастает. Но ведь мы на пороге новой военной эры, где техника будет значить еще больше.
Так значит: будут ли сращивать человека с техническими изделиями, Бостромом, Левандовски? Все… Это бесконечное количество церквей Кремниевой долины… Она уже там, и плевать ей на то, чему там молится или не молится то американское население, которое для нее ничего не значит.
Главная идея всего этого избранничества и сращивания заключается в том, что все это — для избранных. Все остальные, если они не нужны, экономически неэффективны, должны быть просто уничтожены. Не сокращение вдвое, как этого хотят консервативные круги Лондона, чтобы слуги появились и чистые реки, а полная ликвидация всего, кроме избранной касты, и создание технических людей по Хаксли.
Говорится, что первый, кто применил термин «трансгуманизм», это Олдос Хаксли. Но это неверно. Не он первый. Процесс можно сдвинуть в сторону восхождения человека с использованием возможностей науки, а можно сдвинуть в сторону подчинения человека науке и соединения с техникой, буквально симбиозом — антропоробот. И обе дороги ведут туда. А по сравнению с этим любой Гитлер — цветочки. Это совсем другое. Это ужас, который даже не могут постигнуть до конца, потому что считают, что болтовни много. А это не болтовня!
Искусственный интеллект будет. Не сейчас, так через 20 лет. Как говорят мои знакомые, геном пока расшифровали не так, чтобы использовать генную инженерию на всю катушку. Но когда расшифруют досконально, то мало не покажется.
Мы идем к концу человечества, к концу вида хомо сапиенс, и мы придем туда, если мы не обеспечим восхождение человека.
Ко мне приезжают люди и говорят: «Вот займитесь вместе с такими-то диагностикой математической, технической мыслительных возможностей оперативного мышления. Вот уже в Великобритании это делают, и мы хотим делать». Я говорю: «А вы понимаете, что кроме оперативного есть глубинное, стратегическое?»
И дальше возникает вопрос, что многое сосредоточено в мозге, но ведь во всем теле оно тоже сосредоточено.
А дальше вопрос: оно с информационными полями мировыми не связано? Оно замыкается в человеке?
И дальше еще вопрос: а синергия, когда многие начинают мыслить синхронно, существует или нет? А я знаю, что существует. Есть этот Солярис, и он мыслит совершенно иначе.
Мы не можем повторять технократическо-идиотские, техногуманистические заделы этой идиотской, как все там, Кремниевой долины. Если мы не отреагируем на это по-своему, то она нас задавит, потому что она поняла, что без особой религии, «как без воды — ни туды, и ни сюды», что все надо взращивать в религиозном формате. И создала жуткий коктейль, которому в течение 20 лет будут подчинены все крупные церкви, их отодвинут на обочину.
Если же мы хотим восхождения человека, — а русские этого хотели всегда, — то надо отделить Фёдорова, Вернадского и даже Тейяра де Шардена от техно-, транс- якобы «гуманизма» и сказать, что трансгуманизм — это дегуманизация. А вышеперечисленные мечтали о восхождении человека.
Кто это делал тысячелетиями и передавал своими методами на Запад? Конечно, Восток. Конечно, Восток всегда считал, что нужно исследовать и исследовать возможности человека. Запад говорил: «Проглотите таблетку — и спасетесь». Восток говорил: напрягите все свои центры, исступленно работайте над самопреображением, объединитесь с другими, найдите связь с информационными полями — и тогда это сделаете.
Говорят иногда: всякая трансформация — это масоны. А Пушкин, «Пророк» — это масоны? А преображение плоти Господней — это масоны?
Значит, вопрос заключается в том, что все это началось, между прочим, еще у кроманьонцев некими посвящениями в охотники, когда масоны, как говорят религиозные люди Востока, «не были еще даже частицей мысли птицы Ка». То есть их не было даже в зародыше, а это все уже было. И мы шли этим путем. Такие они, Луначарский и большевики, другие… Какое это имеет значение по отношению к главному — к фанатической любви к технике, электрификации и ГОЭЛРО? И к тому, что Луначарский (об этом мне говорили люди, которые с ним работали, близкие знакомые) кричал поэтам, писателям, художникам: «Творцы, у вас еще 20 лет, когда вы впереди, когда вы умнее других. Но подождите, мы выпустим первых наших школьников, и там самый низкоорганизованный из них будет интеллектом выше Гёте». Волосы развеваются, глаза горят… Ленин говорил Горькому: «А если не это, зачем же мы все делали?» Не сделали…
Кстати говоря, люди, наверное, не понимают, что из мальчиков 1922 года рождения назад вернулся один из класса, 3% вернулось из этого поколения. Мы этим выиграли войну. Так что еще вообще-то до конца даже неизвестно, что бы было. Но, конечно, это все задушили.
Но следует понять, что не будем восходить — во-первых, будем нисходить, а во-вторых, задавят. Это будет такой геноцид русских, что дальше некуда. И копировать все нам поздно. Копировать мейнстримы и бежать за западной цивилизацией — это самоубиться. И говорить, что мы будем такие традиционные-традиционные, нас развитие больше не интересует, мы хороводы будем водить — это тоже самоубиться. И говорить, что мы атомные бомбы взорвем, и все исчезнет, и мира не будет — это самоубиться.
Нам нужен прорыв антропологический, объединяющий высшие религиозные идеи с идеями светского гуманизма, молившегося на восхождение человека так же, как гуманизм религиозный. Нельзя повторять слово «гуманизм» с ухмылкой. Сколько бы в нем ни было фигни, никуда идея восхождения человека не исчезнет.
Этот симбиоз двух гуманизмов необходим. Он должен быть новым. И все смотрят на Россию, потому что она еще может ответить на трансгуманизм. Но если здесь будут кудахтать по поводу того, как все хорошо придумали Левандовски и прочие со своими церквями трансгуманизма, элита будет кудахтать про это и про личное бессмертие, а массы будут погружаться в отчаяние, то страны не будет.
Энтони Левандовски, создатель «Бога — машины»
Вызов огромен. Мы сейчас сконцентрировались на ближайших вызовах, а следующие уже подходят. Три года пройдут вот так — закроем глаза, откроем, и они прошли уже. А Трамп будет избираться когда? Еще раньше. А потом выборы президента у нас. Нам нужно собрать мозги в кучку и двигаться туда.
Не о философии тут идет речь. А если хотите, об антропософии, или как ее еще угодно назвать, теософии. О том, как человека учить пользоваться своими собственными скрытыми ресурсами — они огромны. Человек, перекладывая — не знаю, что… кирпичи с места на место, или даже складывая из них стенку, — задействует в лучшем случае полпроцента своих резервных возможностей. Действительно непонятно, зачем эти резервные возможности, если он так мало их задействует. Значит, его возможности надо раскрыть, его потенциалы. Да, они связаны с телом, да, так или иначе они устремлены в эту идею преображения.
Наука отняла у нас целостность, пусть она нам ее вернет. Давным-давно был так называемый биофидбэк, когда человек — человек! — смотрел на экран осциллографа или чего-нибудь и пытался изменить кривую. И менял — а потом говорили: это кривая давления, или это кривая снабжения крови кислородом, или еще какая-нибудь такая же кривая. Это называется биологическая обратная связь. Это уже прошли, проехали давным-давно, я упоминаю это просто как пример.
Если мы не займемся почвой, то есть восстановлением ценностной эффективности, которая не может быть при разрыве исторической целостности своего народа… Нельзя оставить черную дыру в 70 лет, надо соединить…
Если мы не займемся новой коллективностью, как мы ей занимались…
Если мы не займемся подъемом жизненной энергии, которая падает и падает… Какая демография при таком падении жизненной энергии? Я вас умоляю! Это люди, а не коровы! Я каждый раз, когда слышу разговор наших политиков о преодолении демографического кризиса, чувствую, как это прагматическое сознание приравнивает человека к корове или не знаю к кому. Лучше коровники, лучше пища, не так случку проводить… А это — человек! И вы мимо проблемы любви и жизненной энергии не пройдете, если хотите чего-нибудь добиться. Или — Хаксли.
Поэтому сейчас вопрос заключается в следующем. Кремниевая долина развивает этот омерзительный трансгуманизм как сращивание с машиной — не как использование машины для резервных возможностей, а как сращивание, подчинение машине, которая, естественно, безэмоциональна.
В машинных языках нет метафоры. И никогда не будет. Метафора есть только в человеческом языке. Попытка машинизировать, цифровизировать язык отнимает метафору. А значит, все творчество. Творчества не будет без соединения правого и левого полушарий, машина — это только левое.
Значит, наша задача — использовать машину, следить за ней, применять ее, но ставку сделать на Человека, на новую почву, новое восхождение, соединяющее все высшие мечтания, которыми всегда жила Россия, с тем, что сейчас является ответом на вызов трансгуманизма, то есть фактически на вызов гораздо худших видов фашизма, чем гитлеровский.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за это обстоятельное погружение. Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч!
Запад против Зеленского?
Проблема сейчас для России стоит не между различными типами жизни, более или менее комфортными, гедонистическими или нет, — а между жизнью и смертью
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №677 / 2 августа 2026
Робот наблюдает за цивилизацией. Изображение: Иллюстрация из журнала The Technocrats’ Magazine. 1933
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 24 июля 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка!
Анна Шафран: Сергей Ервандович, назревает новый Майдан на Украине. Ну, понятна общая фраза, и мы уже наблюдали некоторое время назад протесты по всей Украине. Они вроде как улеглись. Но прошло не так много времени, и начались новые, причем волна довольно серьезная. Причина — это перестановки в правительстве, Зеленский попытался заменить популярного у них министра, встретил неожиданный отпор, отправил в отставку министра обороны Михаила Фёдорова. Мэр Киева Виталий Кличко довольно резко высказался в немецком издании, сказав: «Это было большой ошибкой».
Михаил Фёдоров, возглавлявший минобороны Украины с января 2026 года по 15 июля, подтвердил свою отставку. Мы знаем дополнительно, что это «человек Карпа». Он был интегрирован в систему взаимоотношений, которая связана с новыми военными технологиями, в частности, со всем тем, что происходит за океаном, и, так или иначе, держит связь. Отставке Фёдорова предшествовал конфликт с главнокомандующим ВСУ Александром Сырским. Из-за отставки Фёдорова в Киеве несколько дней подряд проходят акции в его поддержку. Большая часть митингующих — это молодежь.
Михаил Фёдоров на Всемирном экономическом форуме. 2023 Изображение: (cc) Foundations World Economic Forum
Что пишут Financial Times? Зеленский рассматривает возможность увольнения Сырского, пытаясь найти выход из политического кризиса. Также источник газеты заявил, что украинский лидер готов сместить главкома ВСУ, если сможет найти ему замену и обеспечить плавную передачу командования без вреда обороне.
Понятно, что все это — сложносочиненная ситуация внутри режима, который главным образом пытается выжить и самосохраниться. Но тем не менее, с Вашей точки зрения, как было бы правильно трактовать эти события, к чему все идет? Выйдут ли они из этого тупика? И как могут в дальнейшем развиваться события, учитывая ту президентскую предвыборную гонку, которую мы с Вами уже как-то обсуждали в наших эфирах? Давайте, с Вашего позволения, об этом сегодня поговорим.
Сергей Кургинян: Мне кажется, прежде всего, что Украина настолько чувствительна по отношению к различным западным веяниям, что если бы начались какие-то митинги (там платят по тысяче гривен, кажется, да?) против отставки Фёдорова и не чуял бы Зеленский в этом какого-то западного веяния, то эти митинги были бы раздавлены, мы бы о них даже не узнали.
Митинги происходят тогда, когда нечто нежелательное для Запада позволяет себе Зеленский, или когда Запад разделился так, что какая-то его часть хочет, чтобы митинги шли. Тогда Зеленский понимает, что начнет он их резко подавлять — ему мало не покажется. Он абсолютно авторитарен по отношению к внутренним силам (я бы сказал даже, тоталитарен) и абсолютно комплементарен по отношению к внешним. Ему единственное, что хочется, — чтобы была одна внешняя сила, как было при Байдене более-менее, и тогда он знает, как держать нос по ветру и как именно выступать.
А когда этих сил становится много — ну вот Вы сказали «ставленник Карпа»… тут я кое-что оговорю, но чуть позже. Главное заключается в том, что когда этих сил становится много, то черт знает, на кого смотреть-то?! Карп — это что? Это совсем Тиль, не совсем Тиль? Тиль еще с Трампом или он уже с Вэнсом? И как там все происходит? А что с демократами? А впереди выборы в США.
Когда ситуация на Западе усложняется, то Зеленский мечется, но все равно он держит нос по ветру. И он один. Поэтому тогда происходят некоторые вещи типа демократического волеизъявления, когда речь идет об отмашке Запада, и когда Западу нужно это демократическое волеизъявление. Тогда оно происходит, и Запад демонстрирует тем самым, что он контролирует не только бюрократию, но и улицу.
Предыдущие уличные выступления были по какому поводу? По поводу того, что Зеленский хотел поставить под свой контроль, под контроль прокуратуры некие НАБУ и САП.
Национальное антикоррупционное бюро Украины (НАБУ) Изображение: (cc) Mr.Rosewater
Анна Шафран: Антикоррупционные структуры.
Сергей Кургинян: Антикоррупционные структуры, которые на самом деле подчинены Западу напрямую. А он их хотел хапнуть себе, чтобы они не мешали ему жить. Тогда вдруг начались митинги, он начал прислушиваться к голосу рядовых граждан, на которых на самом деле ему невыразимо наплевать.
Эта вторая волна «за Фёдорова» сильно напоминает первую вокруг НАБУ и каких-то антикоррупционных прокуратур, комитетов и всего прочего, которая просто против американцев. Против того, что американцы напрямую что-то будут делать, вмешиваясь в бесконечные коррупционные дела самого Зеленского.
Это очевидно. Там вообще-то правительство меняют, но меняют его потому, что держать прежнего посла в США невозможно. Женщина чуть-чуть оказалась в чем-то замарана, и вместо нее надо чуть ли не настоящего премьер-министра запихнуть туда послом. Должность посла в США, «разумеется», повыше, чем должность премьер-министра (говорю с иронией). И таким образом что-то как-то утрясти.
Теперь, если от этого идти дальше, то существует ряд вещей, которые придется оговорить, — не знаю, со скорбью или просто как обычную констатацию, но не оговорить это нельзя. Украинская армия сейчас — одна из самых сильных армий Европы. Это реально сильная армия. Если она держится при наших наступлениях и всем прочем и огрызается, значит, она сильна. Какие там происходят дела у них вокруг военкоматов, как там они базарят, что им все это надоело… Это все вопросы мелкие. Крупный вопрос заключается в том, что это достаточно сильная армия. И потому ситуация на Украине очень влияет на европейские процессы.
Украину насытили некими возможностями. Ей дали возможность развернуться, пролить кровь свою и чужую и в результате «набухнуть» очень сильно. Слово НАБУ и «набухнуть» почему-то очень близкими оказались. Так вот, набухнуть.
Значит, эта армия не вполне такая, какой всегда с очень давних времен была армия России во времена империи и в Советском Союзе. Армия в России, конечно, не полностью (Семеновский и Преображенский полки, ситуация с Павлом I и так далее), но очень существенно находится вне политики. За этим всегда внимательно следили, и это правильно, и сейчас следят. А она, мягко говоря, к этому не тяготеет, что опять-таки не может не радовать.
В Советском Союзе так было абсолютно всегда, за исключением короткого эпизода с «Молотовым — Кагановичем — Маленковым и примкнувшим к ним Шепиловым».
Но это был недолгий эпизод с активным участием Жукова, который кончился плохо для Жукова, и все.
Пока что мы существуем в этом состоянии. Это не чилийская армия, это не армия, всегда готовая идти от переворота к перевороту. В Турции была подобная, сейчас тоже вроде уже другое. Но прежде так было: когда военным что-то не нравилось, они устраивали переворот и делали то, что им надо.
У нас это армия, выполняющая свои профессиональные обязанности и демонстрирующая лояльность. Хочется верить, что так будет и в дальнейшем.
Украинская армия совершенно другая. Мы не проводим тотальных мобилизаций, мы не делаем того, что делают они там, мы сильно напряжены, но не до того предела, до которого там напряжены. Можно спорить, хорошо это или нет, но это так. Там все напряжено до предела, там все внимание на армии, и эта армия чувствует себя героем процесса. Ее лидеры — Залужный, Фёдоров, Буданов (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ) и другие — это люди, во-первых, с очевидной политической амбицией, подогреваемой общественными умонастроениями и Западом. И во-вторых, это огромное бизнес-предприятие. Огромное! Потоки иностранной помощи, на кого они будут направлены, на кого нет, — это колоссальная проблема. Потребителей очень много.
Украинская армия — это бизнес-предприятие и корпорация, которая хочет участвовать в политике, которой совершенно не все равно, какова она, которая, по существу, идет к тому, чтобы возникло государство «черных полковников» или чего-нибудь подобного, чтобы вся эта демократическая мишура была убрана. Американцы же согласились в существенной степени убрать ее в Южном Вьетнаме… Ну вот каким-то таким способом или другим процесс идет в эту сторону. И потоки, потоки…
А также конкуренты. Конкурентов у этого Михаила Фёдорова до черта и больше. Мои источники на Украине говорят, что очень к нему неровно дышал Ермак, бывший всесильный глава администрации Зеленского. И что до сих пор, по сути, Ермак и есть настоящий руководитель Зеленского. Что никуда он не ушел, что там есть спецканал связи между ним и Зеленским, и что все продолжается.
Совершенно ясно, что Коломойский (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ) с помощью этой истории хочет отомстить. И не он один. Там есть интересанты, которые хотели бы такого конфликта. И они достаточно сильны. Они укоренены на Западе, и они сильны. Но это, опять-таки, только второй слой.
А третий слой очень простой и ясный и далеко идущий. Он заключается в том, что Михаил Фёдоров — это гражданский айтишник, очень талантливый человек. Ему действительно после отставки Карп предложил место в своей корпорации, но Фёдоров заявил, что он не уедет, что он будет на Украине. Он чувствует, что ветер в его паруса дует. Он резко выступил против генерального штаба и главкома, заявляя, что все эти ужасы с военкоматами не нужны, что армии нужны мотивированные люди, что нужно навести, наконец, порядок и все прочее.
Легко сказать «навести порядок на Украине», но никому еще никогда в жизни это не удавалось, начиная с Запорожской Сечи. Никогда. Поэтому такое заявление — это просто заявление в пользу той молодежи, которая не хочет идти в армию. И всякое заявление о том, что надо соблюдать закон, означает просто недобор.
Александр Сырский Изображение: Министерство обороны Украины
А Сырский — это не Фёдоров, это антипод. Это человек с совершенно советско-военным прошлым (что ни о чем не говорит, он будет воевать, может быть, еще более кровожадно против нас). Но это человек старой советской военной школы. Человек военной касты. Ну и, конечно же, соответствующих распределений поступающих денег.
Война Сырского — это война штурмов и обороны. Это война живых людей на земле. Это классическая война, в которой главное — занимаемые населенные пункты и все прочее. Справедливо говорят мои собеседники из военной сферы, что если не занимать населенный пункт или все время отдавать, то никакие другие направления ничего не компенсируют. Но Сырский делает на этом акцент. Он яростно обороняется, где-то контратакует, пытается держать эту армию сжатой в кулак, выполняет все приказы Зеленского, чтобы фронт не обрушился. За Сырским этот нормальный фронт классической войны, который если обрушится, то Зеленскому и прочим мало не покажется.
А Фёдоров — совсем другое. Это следующая генерация войны. Это беспилотники, это удары вглубь и все прочее. И за всем этим тоже стоит английская достаточно авторитетная доктрина, согласно которой главное — не бодаться на фронте, а бить по тылу, бить по слабым его местам, быть непредсказуемыми, активизировать недовольство и все прочее. Это — Фёдоров и его IT.
Соответственно, даже исходя из этой идеологии, вопрос возникает о том, что нужно больше денег на беспилотники, понимаете? А «больше туда» — это меньше куда? Сырскому! А Сырский же не один, с ним генералитет. Кастовый, нормальный, с вполне косно-предыдущим мышлением и очень практичный.
Значит, куда направится все это? Мало того, что этот Фёдоров говорит, что Сырский и начальник Генерального штаба вместе неверно себя ведут с молодежью и наборами, а также вообще слишком замшелы. Мало этого. Причем говорится даже тактично, что некто в 2022 году как-то спас ситуацию, а теперь «мавр сделал свое дело, мавр может уходить» — имеется в виду Сырский.
Но это же потоки, а потоки-то не замыкаются в пределах Украины. Если вам надо больше беспилотников, надо меньше артиллерийских стволов. Нельзя же всего одновременно, на одни и те же деньги. Там с деньгами тоже есть проблемы. Они есть и они будут, но проблемы есть.
Значит, тогда меньше снарядов, меньше артиллерийских стволов. А Rheinmetall уже заказал себе заводы под снаряды и стволы. И у него уже недобор (В немецком оборонном концерне Rheinmetall заявили, что европейские политики не делают заказы для обеспечения потребностей Вооруженных сил Украины в артиллерийских боеприпасах калибра 155 мм для освободительной войны против России, хотя у промышленности Европы достаточно для этого возможностей), потому что какой-то Фёдоров считает, что деньги надо направить на беспилотники. Это же кому не обидно будет?
Речь о конфликте, который разворачивается внутри украинской элиты между молодой, скажем так, новой генерацией, говорящей о технотронной войне, и старой, классической генерацией. Воюющие люди сидят глубоко в тылу, а атакуют на самом деле устройства без людей. Причем этих устройств можно очень много изготовить на Западе, их можно изготавливать и на Украине. Опять вопрос: чьи устройства? Кто будет куратором? Карп или наоборот? Это же тоже вопрос. Кому будут даны деньги на эти беспилотники?
На кого кто делает ставку? А все, на кого ты делаешь ставку, тебе дают откат. Федоров говорит, что он абсолютно бескорыстен и на нем никаких пятен нет, ни пятнышка. Может быть, он более осторожен. Но тех, кто не ворует, на Украине нет. Те, кто не ворует, питаются со своего огорода и сидят в хатах. И то пытаются воровать, но не получается. Не миллиард долларов, так лопату у соседа.
А те, кто идут наверх, это воры — аккуратные или неаккуратные, так засвеченные, не так засвеченные, работающие на один западный карман или другой. Значит, Федоров работает на определенные карманы и внутри Украины, и за ее пределами. А если есть Карп, то где Rheinmetall? Либо-либо. А если ты будешь бить этими беспилотниками еще и еще больше, то как ты будешь стрелять, отстреливаться? «Что будет происходить на земле? — спрашивает Сырский. — А если я не буду свирепствовать с тем, чтобы загнать людей в армию, то где будет армия? Нам нужны дивизии». А тут говорят: «Нам нужны беспилотники». — «Нет, дивизии!» — «Нет, беспилотники!» Это очень крупный внутренний конфликт.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, мы с Вами остановились на том, что де-факто мы сегодня столкнулись с войной нового типа. И у этой войны нового типа есть свои, скажем так, акторы, которые продвигают именно эту концепцию, подают импульсы ей. И именно здесь заключается суть конфликта, проявление которого мы наблюдаем сегодня на Украине в виде многочисленных акций протеста, назревания нового Майдана, а речь на самом деле о столкновении интересов прежней группы и новой, нарождающейся.
Сергей Кургинян: И международных спонсоров этих групп. Крупных международных спонсоров. Я совершенно Карпа не собираюсь сбрасывать со счетов, «Палантир» — серьезная структура. Но это еще не все.
Значит, что такое беспилотник? Я понимаю, есть очень крупные, есть там самолетоподобные, есть уже с большими зарядами. Но если говорить не технически, рассматривая разные кластеры этих беспилотников, а интегрально, то пока что это, в общем-то, такой авиамодельный кружок с гранатами Ф-1. На самом деле уже нет, уже несут и полтонны, но все это из той же области, понимаете? Но это сегодня!
А завтрашний день заключается в том, что воевать на земле, под водой, на море и в воздухе будет много достаточно совершенных систем без людей. А это значит, что для этой войны люди не так нужны, не нужны дивизии. Она идет между техническими приборами, управляемыми людьми из тыла.
И тут возникает масса вопросов.
Первое — а какими людьми? Когда идет штурм, то в конечном итоге можно идентифицировать трупы. Это колумбийские наемники, а это — не важно что еще. А когда люди сидят в достаточно глубоком тылу, то черт их знает, кто это. Это первое.
Второе. Вот тут опять американцы теряют сколько-то людей в Иране, штучно якобы (я думаю, что больше, но предположим, штучно). Но уже и это невыносимо для капризной Америки, а для Европы тем более. Значит, все эти разговоры «как введем армии, как что-нибудь зафигачим» — это не про них, не про сегодняшний день.
А производить дроны, сажать операторов и помогать спутниками — это запросто! Если война переходит в такой формат и люди не нужны, то не натовские сухопутные армии попрут на нас, а натовские беспилотники. Сначала те, которые есть сейчас, а через пять лет — отрасль растет стремительно — это будет такой технический прогресс, что дальше некуда.
И тут перед нами встает вопрос о необходимости технологического прорыва. Потому что все, что было связано с этим технологическим прорывом, в существенной степени было либо принижено, либо просто пущено под нож.
Теперь опять говорят о компьютерных программах Бабаяна. Но я же Бабаяна и его программы «Эльбрус» помню по 1980-м годам. Это значит, о чем-то вспомнили. Достаточно ли системно вспомнили? Достаточно ли для того, чтобы очень быстро начать? Какой приоритет надо дать людям? Как завоевать мышление новых технократических групп, чтобы оно было патриотическим? Как их поставить на нужное место? И другие подобные вопросы.
Я говорю об этих вопросах, связанных с Украиной, не о сегодняшнем (как-то худо-бедно что-то происходит, не лучшим образом, но происходит, могло бы быть гораздо хуже), а о завтрашнем дне. Но этот же вопрос стоит перед американцами. Раньше — как просто все было: поставил авианосец у какой-нибудь страны: «У нас офигенные авианосцы, а что у тебя?» А сегодня выскакивают улучшенные моторные лодки или катера с гиперзвуковыми ракетами, и эти авианосцы спасаются бегством.
Война беспилотных систем поставила в тяжелое положение не только наш флот, но и американский флот, всех. Это мировая тенденция, которую украинцы в лице Фёдорова и Ко довольно хорошо подхватили. Они в ней разворачиваются с помощью тех сил на Западе, которые — еще раз подчеркну — контингенты гнать им не будут. А технику за деньги будут. Почему нет?
Значит, теперь куда будем платить? Беспилотникам или снарядам? Rheinmetall или Карпу? А также конкретно кому на беспилотники? Этому «Васе» или этому? А за этим стоят колоссальные бизнес-интересы и будущее лицо мировой войны. Новый тип войны, новый тип армии, а значит и новый тип общества. Вот что такое Фёдоров.
Мне сказали, что вместо него «эсбэушника», типа умеющего перерезать горло, поставили — Хмару. Или пытаются сейчас поставить вместо Фёдорова, не знаю, чем это кончится. Говорят, он что-то сечет и в беспилотниках. Может, он что-то и сечет, но не как Фёдоров. Это совсем новая генерация. Это фанаты нового дела. Они хотят за это бабки, они хотят переводить бабки своим спонсорам, и они хотят на этом сделать свою коронку. Но мы-то понимаем, где собака зарыта.
И тут я должен сказать главное. Хочется поверить точке зрения некоторых экспертов, которые говорят: «Ну что такое Сырский? Сырский — это русский, это советско-российский тип военного образования, поэтому он особенно старается там в пользу украинцев. Он консерватор, поэтому при нем будут самые темные силы. А Фёдоров — это душка-милашка, у него есть такая либеральность внутренняя, он как все эти технократы».
Заявляю авторитетно, на основе объективной информации, что все настоящие перспективные фашистские силы собираются именно вокруг Фёдорова. И это главное обстоятельство. Никто не пренебрегает бандеровцами, но Фёдоров концентрирует в себе самое жгучее и самое современное фашистское ядро. Он там! И в это надо вдуматься. Тут можно было бы вдумываться в большой серии передач, если бы кто-то хотел думать. Боюсь, что это не так.
Потому что это означает, что на наших глазах на Украине формируется технотронный фашизм. Технотронный, технически опережающий. Они хватают именно его. И там же этот «Палантир», и этот Тиль, и все остальные, и вся эта Силиконовая долина, и все это «темное просвещение», и все прочее. Это настоящая фашистская волна, она этого не скрывает. Соединение натурально-радикального, абсолютно русофобского нацизма с новыми технологиями происходит на Украине в лице Фёдорова. И оно не остановится, что бы они с Фёдоровым ни делали. Никуда он не уйдет, ни на какой третий-четвертый план.
Итак, Фёдоров — что это такое? Это Украина соединяет нацизм и технотронику. Она одна это соединяет? Это будет соединяться везде. Прежде всего в Соединенных Штатах, где это соединялось со времен Вернера фон Брауна. Это всё наследники Вернера фон Брауна. Ракетостроение и нацизм нового типа. И это будет происходить и в Европе. Если Европа от этого отстанет, она совсем уже уйдет, сольется. Так что это будет происходить везде. Везде!
Вернер фон Браун — конструктор ракетно-космической техники, член НСДАП с 1937 года, штурмбаннфюрер СС (1943–1945). 1941
Вернер фон Браун. 1964 Изображение: (cc) NASA/MSFC
Значит, когда мы рассматриваем эту, казалось бы, мелкую проблему («одного отставили, другого поставили»), мы имеем дело с колоссальным набором параметров, важнейший из которых — это нацификация технотроники, направленная против нас. А поскольку это нацификация технотроники, то понятно, кто примерно выходит на первый план, — с одной стороны те, кому нравится, что Фёдоров говорит, что не надо так свирепствовать с военкоматами (естественно, если нужны одни беспилотники, то зачем свирепствовать?), а с другой стороны — нацисты, которые на него облизнулись, новые, современные, глядящие в Соединенные Штаты, перестукивающиеся с ними в Силиконовой долине и прочих продвинутых точках.
Мы-то что думали? Я имею в виду не себя, а людей, которые обладают большей постепенностью мышления и отсутствием некой порывистости в нем. Мы думали, что раз это Силиконовая долина, то это же будет все техника, ну, а где техника — какой нацизм? Так он там. Он там!
Оставьте и забудьте все старые времена — яппи и всяких прочих, в которых уже зрел этот нацизм. Он будет там, и это ударная часть трампизма, или, точнее, «вэнсизма». А что касается, простите, традиционных ценностей, то никому это так не отвратительно, как технотроникам. Поэтому не новые и не традиционные ценности получите, а соединение технократической свирепости (согласно которой население, которое не нужно для эффективности, идет под нож) и любых темных утопий. Любых темных утопий.
Я уже говорил о том, почему Илон Маск, кто такой «Илон». Это некий герой марсианской утопии Вернера фон Брауна. Но она не была издана так, чтобы дедушка Маска мог в хорошо изданном сочинении прочесть эту утопию Вернера фон Брауна. Она распространялась, грубо говоря, в самиздате. Так кем был дедушка?
Трамп сейчас говорит, что будем бурить в Северном море, Великобритания, наконец, станет богатым государством, и говорит: «Шотландия, привет тебе!» Не слышали? «Шотландия! Ура!» То есть он дает отмашку на сепаратизм шотландский, что очень понятно по определенным чертам его семейной биографии. Все это есть, гэльская система на подходе. Но она же тоже соединена с вещами такого рода.
Мы имеем совершенно новую картину мира, где Украина — это разносчик новых нацистских тенденций. Она осуществляет не только экспорт беспилотников или снарядов, она осуществляет разнос новых тенденций, олицетворяемых в данном случае Фёдоровым. И на это надо обратить внимание.
Итак, конфликт двух типов армий, двух типов войн, двух типов обществ, двух потоков денег, двух мировоззренческих подходов и — старого нацизма с новым. Вот что проглядывает за этим, казалось бы, не слишком крупным конфликтом.
Зеленскому в нем надо уцелеть. Он не может уцелеть без Ермака. Ему нужен человек, который будет всеми способами (циничности, коррупции, чего угодно) удерживать его власть. И который достаточно для этого дееспособен. Никуда Ермак не уйдет. И ход с Фёдоровым — это его ход. А вот какой ход, это другой вопрос.
Андрей Ермак Изображение: Сайт президента Украины
Говорится о выборах на Украине. Выборы на Украине будут только тогда, когда Зеленский точно будет понимать, что у него нет конкурентов. Зеленский хочет утвердиться навсегда, он не уйдет. Он не прекратит войну и не уйдет.
На недавней пресс-конференции наш министр иностранных дел в очень интеллигентной форме порекомендовал американским переговорщикам побольше заниматься Ираном, а не чем-то другим.
Я лично с начала СВО сказал, что никакой нелояльности к власти проявлять не буду, потому что слишком легко оказаться рядом с какими-нибудь украинскими или проукраинскими деятелями. Но я внимательно читаю, что именно говорится. И даже понимая, что имеет место некая полифония, я на отдельные ее голоса, когда они официальные и на пресс-конференциях, не могу не обращать внимания. Поскольку все-таки аналитикой занимаюсь.
Обострение в Иране очень крупное. Оно скажется на всем. Работает еще погода, на повестке дня зерновой кризис, а значит — цены, цены и цены. Все случаи, когда повышаются цены на горючее — это цены на продукты. Зерновой кризис — это цены на продукты. Все остальное тоже движется в очень определенном направлении. С нами ведут новую войну. Она управляется и отрабатывается, может быть, какими-то людьми из Киева или Львова, я не исключаю наличие там талантливых мерзавцев, но, конечно, она управляется прежде всего западной нелюдью. Она долгоиграющая.
И главный вопрос — как мы реагируем на это. Потому что всякие апелляции к необходимости Курчатова или Королёва вызывают горькие замечания о том, что это другая страна с другими приоритетами, с другой идеологической установкой.
Что будет с этим? На что мы обопремся? У нас ведь, между прочим, тоже впереди выборы. Как подобные мировые процессы воздействуют на нас? Что мы можем увидеть у себя, глядя туда? Мы должны посмотреть туда, в мир, в новые тенденции, а потом к себе, через Силиконовую долину. И задать себе массу вопросов с тем, чтобы просто выжить.
Говорю и повторяю тем, кто меня слушает. Проблема сейчас для России стоит не между различными типами жизни, более или менее комфортными, гедонистическими или нет, — а между жизнью и смертью. Ставка сделана на окончательное уничтожение. Как только что-нибудь рухнет территориально, это уничтожение начнется. Если мы хотим, чтобы жили дети, чтобы вообще русский смысл и русская нация выжили в XXI веке, мы должны думать о том, что у нас альтернатива не между красивой и некрасивой жизнью, — говорил еще в эпоху перестройки, что когда русских соблазняют тремястами сортами сыра, у них кончается хлеб, — а между жизнью и смертью. А также между косностью и технологическим прорывом. Притом что война на земле неотменяема, и пренебречь ею в пользу чего угодно другого тоже значит проиграть.
Но недооценить новые тенденции — это проигрыш через 4–5 лет. Они проскочат так, что мы закроем глаза, откроем — и будем уже там. Не мы, так наши дети и внуки. Вот что просматривается за скромным эпизодом с господином Михаилом Фёдоровым и его компанией.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот глубокий, как всегда, анализ событий. Это «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист и театральный режиссер, лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, спасибо большое! До новых встреч!
Сергей Кургинян: Вам спасибо!
Вторичная фашизация Европы
Монако — это главный мафиозный центр Европы. И когда внутри этого узла, в центре, в самой этой благодати, начинают взрывать...
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №676 / 23 июля 2026
Место взрыва в Монако
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 10 июля 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка.
Анна Шафран: Украина. Понятное дело, что это частность более общей картины. Может быть, мы сегодня и на эту траекторию также выйдем. Но так как сейчас сконцентрированы события вокруг украинского вопроса в частности, давайте об этом сегодня поговорим.
Украина на пороге тектонических сдвигов, внутренняя борьба, внешний кризис, тени прошлого. Залужный заявил о себе. Скорее всего, от перестановки слагаемых сумма не изменится, но тем не менее есть такая новая вводная в этой повестке.
Дальше. Элиты и криминал. То самое нашумевшее покушение в Монако, которое до сих пор обсуждают: что это было, часть ли это большой игры по переделу влияния — перед выборами ли, либо в целом это одна часть той общей картины, которая называется «криминализация Европы», в частности через «украинский вопрос».
Дальше. Раскол идентичности. И здесь опять продолжает быть актуальным вопрос, является ли тот самый пантеон нацистов УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) попыткой Зеленского консолидировать электорат на волне национализма даже ценой разрыва отношений с Польшей, с Чехией. Чехи теперь уже недовольны, заявляют о себе именно в этом смысле.
Ну и сценарий передачи власти тоже можно обсудить. Если Зеленский действительно уйдет, будет ли это мирный трансфер? Либо это начало нового витка междоусобицы?
Давайте попытаемся, насколько это возможно, в разных эпизодах этого большого украинского вопроса разобраться сегодня, может быть, в контексте тех больших событий, которые мы наблюдаем сегодня.
Сергей Кургинян: Анечка, я просто хочу сказать, что касается самого Ермолаева, то там вопрос, может быть, и не такой крупный. Там и с кол-центрами есть какие-то проблемы, еще есть какие-то не заслуживающие нашего концентрированного внимания вопросы криминально-экономической жизни — как самой Украины и вообще этого днепропетровского клана, который тоже можно долго разбирать.
Украинский олигарх Вадим Ермолаев Изображение: Цитата из видео
Но я бы сказал несколько слов о Монако все-таки. Это некое княжество, управляемое династией Гримальди, которое известно со времен крестовых походов. Это очень специфическая династия, которая, если верить моим сведениям, является принципиальным стратегическим посредником в отношениях между европейскими кланами и мафией. Грубо говоря, руководство и посредничество в делах мафии — это все-таки не Лихтенштейн, а Монако и династия Гримальди как таковая.
Герб династии Гримальди и княжества Монако
Анна Шафран: То есть легализация всех тех вопросов, которые периодически необходимо легализовать.
Сергей Куринян: Легализация, посредничество, гармонизация интересов, так сказать, некое успокоение. Поэтому когда взрывают в Монако… Ну, в районе, где живут сами бандиты, взрывов не должно быть, понимаете? Взрывы должны быть в районах, где они не живут, — им зачем неприятности?
Я, может быть, слегка позволю себе гиперболу, но Монако — это главный мафиозный центр Европы, такой респектабельный, тихий, спокойный. Но это нервный узел криминализации Европы. И когда внутри этого узла, в центре, в самой этой благодати, начинают взрывать, то это говорит о том, что есть какое-то «неблагополучие» в «датском королевстве». Как говорил Гамлет, «какая-то в державе датской гниль».
Это не вопрос о том, мафиозируется или нет Европа. Она давно мафиозирована очень устойчиво, известным образом, там разделены связи между масонскими ложами типа P2 (Propaganda Due — прим.) и мафиозными структурами. Руководят ложи, с ними в какие-то отношения входят мафиозные кланы. Кланы воюют между собой, при этом у них есть рамки этой войны, допуски. И опять-таки, это дело аристократии — каким-то образом это все свести к правильному знаменателю.
Европа — это такое место, проросшее различного рода параструктурами. Вот когда говорят все deep state, это всё… Глобальная власть! Почему, собственно, государство? Существуют структуры, которые государственными не являются, — транснациональные и другие, которые между собой тоже выясняют отношения. У них есть виды, они влияют на государство и все прочее.
Монако — это тихая заводь, которая управляет бурными заводями, и эта заводь совершенно не хочет, чтобы в ней самой происходили какие-то взрывы каких-то ермолаевых. Обычно это не допускается.
То, что это допустили сейчас, говорит о том, что идет очень крупный передел сфер влияния. И вообще-то говоря, как мне кажется, какая-то часть сильных мира сего занялась уже не столько войной на Украине, сколько переделом сфер влияния и собственности в поствоенной Украине.
Причем это не значит, что война закончится в этом году. Это значит, что на очень дальнюю перспективу работают люди, которым нужно каким-то способом понять, что будет с Украиной — не потому, что им так интересна Украина. В конце концов, Украина уже поделена.
Когда говорят, что это все только местные бандиты, это неправда. На Украине нет крупных бандитов, которые не были бы связаны с Black Rock, Goldman Sachs, Vanguard… Ротшильдами теми же самыми (не к ночи будь помянуты), влияние которых преувеличено, но которые вполне себе значимая, тем не менее, европейская сила.
Нет никаких там знаменитых фигур бандитского типа. Есть люди, которые поощряются к тому, чтобы управлять чем-то в интересах кого-то другого. И они прекрасно знают, что они пикнут — и с ними будет что-то не так.
Значит, воюют хозяева. Тогда возникает вопрос: за что они воюют? И тут нельзя не обратить внимание на существование концепции Триморья.
Триморье — это огромная дуга, идущая из Скандинавии через Балтику в Черное море, оттуда в Средиземку, до Албании и всего прочего. Это давний проект. На самом деле это проект Пилсудского, польский проект в этом смысле. Но он приобрел новую энергетику, и он является местом очевидного столкновения определенных сил.
Пятнадцать стран — участниц «Инициативы трех морей»
Когда-то Черчилль по поводу Хрущёва выдал два перла. Первое — что Хрущёв напоминает ему человека, который хочет перепрыгнуть пропасть в два прыжка. И второй (когда Хрущёва сняли) — что политическая борьба в России напоминает драку бульдогов под ковром, о результатах можно догадываться по выкидываемым трупам.
Так вот, о борьбе на Украине можно догадываться по выкидываемым трупам, типа Ермолаева и тех, кто за ним стоит (оживление Тигипко, который молчал в тряпочку и вдруг дал очень длинное интервью). Вот это все говорит нам о том, что какая-то большая борьба идет. И очень многое показывает, что, скорее всего, главные участники этой борьбы — это Ватикан и Британия. Это всегдашняя борьба между силой, которая каким-то способом в основном на континент завязана, и силой, которая этой завязки не хочет совсем.
Очень интересные откровения мы слышим от различного рода отставников, которые, хотя они отставники, но вполне себе являются значимыми людьми. Например, очень крупные французские отставники с весьма значимыми связями говорят: русские, запомните, мы никогда вам не простим победу над Наполеоном. Про это мы, в принципе, слышали редко, что еще в памяти победа над Наполеоном. Но люди, имевшие большое значение при де Голле и оставшиеся на плаву в последующем, вдруг заявляют подобного рода странные вещи.
В Монако странные люди сейчас посажены в британские представительства. Эти люди в основном-то занимались свержениями правительств в различных странах или какими-нибудь крупными переворотами — в Пакистане и где-то еще. Теперь с этим они зачем-то переместились в Монако.
Эмиль Деруа. Монако. Гравюра. 1770–1870
Значит, вопрос заключается в том, что Украина торчит, как некий зуб, в пределах неких конструкций, на которые кто-то намерен претендовать. Конструкции эти совершенно понятны. Все равно, хотим мы или не хотим, это что-нибудь типа линии Керзона. Это центрально-восточноевропейский пояс, отделяющий Россию от Европы, прежде всего от Германии, а в общем-то, и от Франции. От крупных континентальных стран.
Эта идея не нова, она реализовывалась и в пределах Советской России, и в дальнейшем. Но сейчас Триморье активизируется. Им заинтересован Трамп.
Судя по тому, что мы видим в сфере вооружений, гонки вооружений и формирования крупных армий, Германия претендует на некое место в первом эшелоне. То есть в первом эшелоне, конечно, Украина, с войной с нами.
Но вот дальше Германия формирует совокупность сил, которая должна строить второй эшелон. В том числе и нам до конца не ясно, как будут строиться германо-польские отношения.
В третьем эшелоне должны быть Франция и Англия как ядерные страны, а сзади должны сидеть Соединенные Штаты, которые за этим будут смотреть.
Конфигурация Европы, изменение конфигурации Европы — вот что на самом деле интересует сейчас крупные силы, действующие на перспективу. А какой будет Украина — зависит от того, какой будет Европа.
Саммит «Инициативы трех морей» в Бухаресте. 2018 Изображение: (cc) Presidency of Bulgaria
Анна Шафран: То есть, иными словами, сегодня вопрос ставить следует иначе — о будущем непосредственно Европы и о том, во что она переродится в ближайшем или отдаленном будущем и какие примет формы.
Сергей Кургинян: Да, какие будут трубопроводные потоки. Вот эта линия «север — юг», это Триморье — она никогда, пока был Советский Союз, не могла существовать. Она начала оживать только после распада СССР. Потому что все линии были «восток — запад», а теперь иначе. Тютчев когда-то сказал, что существование империи Петра резко противостоит формированию империи Карла Великого. Значит, пока есть империя Петра, нет империи Карла Великого, — и наоборот. Это сообщающиеся сосуды. Укрепление Европы — ослабление России. И действительно, весь этот Евросоюз ожил, конечно, после того, как Советский Союз распался, и мы сильно подсели — а он поднялся. Мы садимся — он поднимается. И наоборот. Качели такие существуют.
И Трамп резко усилил все это, потому что он там: нет, не хочу Европу, не хочу то, се, пятое, десятое, Европа — враг. Вэнс говорит: не та Европа и так далее и тому подобное. Ну так это дает ей какой-то шанс на большую самостоятельность. С одной стороны, это лишает ее «зонтика» и многих других вещей, требует от нее каких-то вложений, изменений социального типа.
Потому что жировать Европа начала, когда в 1950-е годы было сказано, что слишком соблазнительный советский образ жизни — нужно предъявить европейским низам какой-то совсем вкусный образ жизни для того, чтобы отбить охоту делать советскую модель. Ну, а откуда денежки-то возьмешь, чтобы низам дать? Ну чуть-чуть что-то подкинул сам капитал. Но очень много подкидывали американцы, которые совсем не хотели, чтобы Советский Союз захватил Европу.
Значит, это все продолжалось и продолжалось, и эта социальная модель: раскормленное европейское население, все эти мигранты и все прочее — они держатся вокруг того, что дядя Сэм отказывается держать европейцев в состоянии суверенитета. Он их кормит и лишает суверенитета.
Теперь Трамп говорит, что «кормить не будем». Ну хотя бы вот этими расходами на НАТО. Но не только, там много всего. Но тогда европейцы говорят: «Дайте больше суверенитета». Трамп говорит: «Воюйте сами». А кто будет воевать? Мигранты не будут. Либерально настроенные люди, привыкшие к миру, не понимают, зачем им воевать и с кем — тоже не будут. Значит, нужно активизировать те группы, которые могут вести войну. Подчеркиваю, войну с нами, а не с кем-то еще.
Ну и это вопрос очень серьезный, потому что ведь когда начались все эти дела со снятием прессинга на фашистов после Освенцима и всего прочего, прессинг был очень высок, и его начали медленно снимать в связи с двумя событиями.
Первое событие — необходимость воевать с Советским Союзом, холодная война. А кто будет воевать-то? Ну не могут воевать пацифисты. Воевать должны милитаризированные группы, а в Германии и в других странах — это фашистские группы. А уж с коммунистами тем более. Значит, эти группы стали очень сильно накручивать, поднимать им акции, готовить их специально и так далее. Началась вторичная фашизация, связанная с тем, что как война — так они. Они же понимают: мир — они не нужны, война — они нужны.
Теперь мы имеем дело со вторым — гораздо более резким изданием всего того, что мы имели в годы холодной войны. Ну и, конечно, хотим мы или нет это признать, но нам придется рано или поздно признать, что война 2.0 будет. Холодная она будет или не холодная, это вопрос отдельный. В нее не хотят втягивать государства с ядерным оружием, потому что тогда понятно, что первый обмен порождает эскалацию — и все. А вот эти государства, у которых пока что этого оружия нет, их хотят подтянуть в это дело, милитаризовать. Ту же Германию в частности, пока у нее ядерного оружия нет.
Но это нельзя сделать без изменения идеологии, причем радикального. И здесь возникает очень острый вопрос международной политики и, я бы сказал, экзистенциальной сферы.
Когда мы смотрим на консерваторов и все, что отражает вот этот правый спектр, мы видим людей, которых можно узнать, которые отвечают каким-то привычным человеческим представлениям о ценностях, порядочности, отсутствии совсем лихорадочных перверсий и прочего, знаменующего собой новую «норму». И возникает симпатия ко всему этому. Оно говорит на христианском языке зачастую. И мы же видим, что оно говорит: Ну зачем нам воевать с русскими? Мы не хотим какой-нибудь «Альтернативы для Германии», — и так далее. Поэтому экзистенциальные и политические наши симпатии находятся целиком на стороне правого блока.
Кроме того, когда ты смотришь на этот самый левый блок, то это уже что-то просто совсем нечеловеческое. Это какой-то такой маразм… Если кто-то думает, что левый блок будет поддерживать те же ценности, которые поддерживал Советский Союз и Иосиф Виссарионович Сталин, то это люди, ничего не понимающие в происходящем. Левый блок — это уже абсолютно оголтелое извращенчество. И несет в себе ну совсем какие-то темные метафизические компоненты.
Поэтому логично, органично и безальтернативно то, что мы хотим дружить с консерваторами, тем более, что мы сами обозначаем себя как неких консерваторов. Каждый раз, когда это происходит, я говорю, что, во-первых, я — за, а во-вторых — консерватизм чего? Этот консерватизм ведь в условиях семидесяти лет советской власти должен включить в себя советский период, он не может быть антисоветским, иначе он не консерватизм. Традиции-то придется рассматривать все, это интегральный вопрос. Но беда-то не в этом.
А беда заключается в том, что когда этот правый радикализм наконец выстроят и приведут в действие, то его приведут в действие для войны с нами, а не для мира с нами. И именно он должен будет конкретно воевать, потому что левые воевать не будут. Сила левых только в одном: они трусливые и вялые, поэтому воевать они не будут. А правые — бодренькие и мускулистые относительно. Значит: да, бодренькие и мускулистые, но зато у них христианские ценности… Послушайте, Gott mit uns — тоже были как бы христианские ценности, да? Это еще вопрос, какие. И христианские ли они?
А второй вопрос заключается в том, что они-то готовы воевать. И они понимают, что их пора пришла. Трамп дал им некие возможности. Он сказал: «Сами себя финансируете — о! Сами воюете». Ну так все! «А воевать-то будет кто? Не какой-то урод, который боится звука выстрела, а мы».
Значит, вот эта метаморфоза идет. Мы в ней находимся в странной позиции людей, с одной стороны, симпатизирующих тому, что органически нам ближе и пока что подает нам сигналы, а с другой стороны, тому, что может быть ядром мобилизации против нас. А эти правые — они будут управляться тем, что произведет эту мобилизацию.
Анна Шафран: А вот та самая мобилизация в стане нашего противника — это дело уже неизбежное однозначно?
Сергей Кургинян: Да. Это заложено в планы корпорации по инвестициям в военно-промышленный комплекс, планы по возвращению к всеобщей воинской обязанности в европейских странах, постоянные разговоры о том, что война с русскими начнется вот-вот, агрессивные действия в Балтийском регионе, где приход Финляндии и Швеции в НАТО, конечно, очень многое изменил. Это уже фактически константа.
Но главный вопрос в том, кто будет воевать. И тут Украина говорит: «Мы!» — «Кто вы такие?» — «А у нас воюет под миллион человек, и мы это все держим».
А за счет чего они это держат? Когда говорят, что Зеленский перед выборами решил, что надо сделать ставку на Бандеру еще больше, называть, переносить захоронения и все прочее, — то даже сейчас, в условиях тотального промывания мозгов, никакие радикальные правые бандеровского типа на выборах ничего особенного не получат. У них не очень большой электорат: 2–3–4 миллиона максимум. Они у власти находятся не выборным путем. На сегодняшней Украине политтехнологи — политтехнологами.
Нам это тоже трудно понять, потому что в России на протяжении очень долгого периода армия является институтом, свои обязанности выполняющим. Армия не является активной политической силой, это не Чили и не Турция (где тоже им башку свернули, кстати). Ну, Жуков — да, ну что, он один раз дернулся, чем это кончилось, известно. И дернулся-то он поддержать Хрущёва, который его и снял. Ну какие-нибудь Семеновский, Преображенский полки… Это все некрупно.
А Украина постепенно становится государством — и на это не обращают внимания, — в котором военные начинают играть все большую и большую политическую роль. Значит, идет соединение праворадикальной идеологии с армией. Другой идеологии быть не может. И, соответственно, те 700–800 тысяч людей, которых я все время называю бесконечно темным ядром современной политической Украины, — они начинают расползаться в армию как политическую силу. Ну, грубо говоря, Бандера нужен армии, а не электорату. А это означает примерно, что же именно планирует Зеленский.
Говорил, повторяю и еще сто раз повторю, потому что это крайне важно: для того, чтобы Украине получить максимум поддержки где угодно — в Европе и в Америке, ей достаточно говорить, что «агрессивная, авторитарная» Россия «напала» на «свободную демократическую» Украину, «поддерживающую западные ценности свободы, права» и так далее. Все! Ей не надо ничего, ей не нужен для этого Бандера.
Значит, чем больше Бандеры, тем более, казалось бы, отпугивания западников, ну и прежде всего поляков, конечно (Волынская резня и все прочее). Активизация Бандеры — это напряжение во все-таки пока что основных группах элиты Запада.
Тогда зачем это делается? Зачем эти портреты в государственных зданиях? Зачем этот культ? Зачем эти знаки? Зачем эти факельные шествия и все прочее? Потому что фашизация поставлена в качестве главной задачи.
Эта задача фашизации, ускорения фашизации, гораздо более актуальна, чем задача европейской помощи. Лицо перед европейцами, включая поляков, вторично по отношению к внутренней радикализации в этом направлении. Идет конкуренция за фюрера, а не за законно выбранного главу государства. А в конкуренции за фюрера всё решают эти группы: сначала выиграй конкуренцию за фюрера, продемонстрируй, что ты принят и так далее, и тогда тебя одобрят, если ты нужен.
Зеленский разыгрывает тот же сценарий (конечно, в микроскопическо-комическом варианте), который разыгрывал Гитлер. «А! Вы не хотите, чтобы я репрессии против евреев проводил и все прочее — это портит мой имидж в западных группах… Да накласть на этот имидж! Сначала я закручу гайки и стану фюрером, и все увидят, что я — власть. А потом ко мне все полезут договариваться: Чемберлен, кто угодно». Идея была в этом. Значит, он напрягает правую мышцу с тем, чтобы это все сделать.
Но эти правые всю жизнь были все-таки не на вершине политического официального Олимпа. Их там все-таки как-то сдерживали, отчасти третировали, им вспоминали Освенцим и все прочее. И они как-то привыкли очень консолидированно себя держать. Очень консолидированно. И когда вдруг у них появилось целое государство, они, конечно, облизнулись. Это отличное место распасовки. Значит, они туда идут и говорят: «Не бойтесь, связи международные мы наладим. Вы, главное, тут наращивайте, зигуйте побольше. И тогда мы поднимемся, а поднявшись, мы дальше вам окажем помощь». Это тяни-толкай, это пинг-понг: вы нам — мы вам.
А теперь Трамп и все прочие говорят: «Мы вам денег платить не будем, а вы армию поднимайте и все прочее».
Правые говорят: «Ну вот, ну теперь и нас наконец-то с поводка спускают! Ну так хорошо, мы будем бороться с русскими, останавливать эту угрозу, ужас — Россия с Китаем, все! Ну надо ядерное оружие! И вы восстановите дух Бусидо в Японии, восстановите нас в Германии».
Дальше, поскольку эти левые — это же не Тельман и не Димитров, это выродки, это же… Ну, назвать троцкистами — обидеть Троцкого — тоже личность с каким-то нахрапом, волей, мускулатурой. А это — выродки. Значит, подавить их гораздо легче. Нота простая: они поддерживают мигрантов, а мы не поддерживаем. Все! Уже достаточно для того, чтобы начать международный разворот, операцию «Аквитания», в которой Зеленский неожиданно получил роль главного распасовщика.
Владимир Зеленский Изображение: President.gov.ua
Тогда возникает вопрос, куда это все идет и чего, собственно говоря, хочет Трамп. То, что Вэнс хочет победы правых сил, очевидно… И вот все время я подчеркиваю, что уж совсем у меня нет правых симпатий. Я советскую модель считаю действительно весьма и весьма глобально значимой, и сейчас глобально значимой — и восхождение человека, и гуманизм, и все остальное. Короче, нет у меня этих симпатий. Но когда ты видишь левых выродков, то у тебя невольно возникает какое-то чувство, что эти (правые) получше. Даже у меня. А все остальные, кто здесь есть и кто достаточно долго взращивал тут тоже все на антисоветских дрожжах, они-то прямо кидаются в объятия всему этому.
А это те же объятия, что пакт Молотова — Риббентропа. Это начальные объятия с немедленным переходом в войну. Все, что готовится — это правая радикализация для войны против нас. Нет нам места в этом праворадикальном пласте. Нет. Оно исчезнет в момент, когда карты будут открыты. И оно уже исчезает.
Если уже кто-то говорит, что не простим победу над Наполеоном, то уж над Гитлером тем более. Уж если правый радикализм начал крутиться, то он будет крутиться отсюда и до конца. Рано или поздно будет вот это. И сколько ты под них ни пытайся подстроиться, сколько ты ни говори, что мы братья, что у нас единый интернационал, — они победы над Гитлером не простят. Это люди с обостренным историческим сознанием, при том что у нас это сознание притупилось.
Нам придется, если мы готовимся к крупным неприятностям, так или иначе осмысливать советскую карту. Как именно ее разыгрывать, до какой степени, в какой модификации, с какими «да, но», с какими фигурами, значимыми, незначимыми. Но уже же понятно, что Сталин выходит на первое место. И тогда можно сказать: «Сталин — да, Троцкий — нет». Где там Ленин — вопрос сложный, он основатель государства. Не так-то просто с этим разобраться. Но, в принципе, никуда ты от этого не денешься. Потому что против тебя будут играть обратную карту. И тебя внутрь не пустят.
Сколько можно повторять простейшие вещи, которые наши не понимают? Сначала все русские — либеральные, уж тем более еврейские и прочие — все считали, что их сейчас Европа примет. Я говорю: «Чем лучше вы говорите по-английски, тем в большей степени вы евреи и русские, и вас посадят первым. Им это не нужно. Они воспринимают это как вызов и плевок в себя. Европоподобное существо». Понимаете? Теперь тут есть желание разыграть какое-то националистически подобное существо. Чтобы его вкусно съели на Западе. Что это пройдет. Дескать, мы ваши. Сначала говорили: «Мы ваши либералы». Гайдар и так далее. Теперь — «мы ваши ультраправые». А их от этого тошнит в любой упаковке. Все наши им чужие.
И тут возникает еще один далеко не снятый с повестки дня вопрос. Это белая эмиграция.
У меня отец из очень бедной кавказской деревни, он стал профессором, зав. кафедрой, воевал в Финскую, в Великую Отечественную, все такое. А мои родственники по материнской линии — они из достаточно именитой провинциальной аристократии, которая перешла на сторону большевиков в значительной части, кто-то более-менее искренне — мой дед был расстрелян в 1938 году. А кто-то там, его родственники, держали камень за пазухой. Но все терпели, жили здесь. И какое-то положение занимали.
Но там-то, в эмиграции, все было ясно. Либо ты идешь на глубокую дружбу с ЦРУ, либо ты рантье в лучшем случае, а в худшем — водитель такси. Там очень быстро вопрос встал ребром. Кто-то не захотел с нацистами. Ну не с нацистами, так с цэрэушниками, но с кем-то, иначе ты там не нужен. А когда ты там окажешься в этой конфигурации, то видишь, что порабощенные-то народы порабощены вовсе не коммунизмом, как это говорится, они русскими «порабощены». И никакой идеи о том, что русский народ порабощен коммунизмом, на Западе нет. Русский народ — поработитель. А кто создавал эти конгрессы порабощенных народов? Кто в основном? Украинцы. Конкретно Стецько, Добрянский. Это долгоиграющая история.
С ними-то как и кто хочет войти в какие композиции? В том-то история и была, что каким-нибудь Армениям, Азербайджанам, каким-то еще государствам, в которых были какие-то фашистские отщепенцы, им можно было еще хоть сказать: «Но вы зато получите некую национальную самодостаточность». Какую они получили самодостаточность, мы все видим. Это колонии тех или иных западных или восточных стран. Это все понятно. Но им хоть это сказать можно было.
А русским-то никто не говорил ничего. Они-то должны быть просто ликвидированы как государство. Им никто никакого государства «за нашу и вашу свободу» не обещал. Идешь ты к черту, и твоя свобода, а наша, эстонская — да, но только на твоем трупе.
Эту логику высшую, дирижировали которой в существенной части украинцы — и через Америку, и через Канаду, и другими способами, — никто до конца не видит. Никто не хочет протянуть нити украинской игры из советского периода и досоветского в то, что сейчас происходит там. А это одно и то же. Это единая история создания так называемого ВАКЛа (Всемирной антикоммунистической лиги) и прочих структур, в которой говорим «антикоммунистическое», имеем в виду «антирусское».
А тут русские говорят: «А мы сами антикоммунисты». — «Да пошли вы вон с вашим антикоммунизмом». — «Вот он какой у нас, такой замечательный». — «Фи! Стыдно слушать». Раз русский, значит Commie. И десять раз он будет кричать, что он Anticommie, а его не слышат.
Это ось украинской игры. Они прекрасно понимают, что чем больше они фашизируются, тем в большей степени выполняют главный заказ совсем высоких сил на фашизацию Европы. Они должны стать разносчиком этой фашизации Европы всеми возможными средствами.
«Русские напали, они нападут и на вас!» Они все время должны орать: раз на нас напали, то и на вас нападут. Правильно? А чем в их понимании другие отличаются от них? Нападут, нападут. Нападут — надо защищаться. Защищаться — нужны бабки и консервативные идеологии. Консервативные идеологии становятся идеологиями воскрешения нацистских лидеров Европы. Все, кто там есть, — они будут воскрешены.
А вот тут проблема Польши встает очень странным образом. Польша все-таки слишком сильно пострадала от нацистов, и ей воскрешение европейского нацизма с очевидно германским лицом — как-то они поеживаются от этого. И вот это поеживание и есть эти «ой, ну зачем уж прямо Бандеру», «уж ну хватит, ну мы же договаривались», «ну будьте цивилизованными людьми». Это разговор о том, что вы же нас тоже в эту фашизацию не примете, в лучшем случае в качестве варшавского губернаторства. А мы-то так не хотим!
Тогда возникает конфликт между Украиной, которая нацификации хочет, и Польшей, которая ее побаивается. Пилсудского, конечно, хочется, русофобии хочется. А так уж прямо начнем зиговать — ну, а вдруг нас не примут!
А когда говорим в таком случае, кого боится Польша, то ведь не Украины, а Германии. Германии она боится люто. Люто!
Значит, как только появляются люди с исторической памятью о том, что такое тевтоны и как это все происходит, и также с памятью о шведах и так далее, поляки начинают поеживаться.
А кто боится на самом деле слишком сильного подъема Германии? Англичане прежде всего. Потому что это означает какую-то консолидацию континента. Они ее не хотят.
Ну и с американцами вопрос сложный. Чего хочет господин Трамп — это вопрос сложный. Главное, что он ли чего-то хочет или им вертят, и что там происходит в целом с этим. Кто там стоит еще выше-то в этой системе управляющих и управляемых? Но в любом случае начинаются терки. Триморье — кто главный? Это идея Пилсудского.
Теперь Украина. А Украина понимает, что такое Польша — «если я встану, то ты ляжешь». Польша — это претензия на полное господство над Украиной, личное. Тогда она, Украина, начинает смотреть в другую сторону и искать себе каких-нибудь антипольских союзников.
Дальше начинается вопрос о Британии и Ватикане.
Вид на Ватикан вечером Изображение: (cc) lafiguradelpadre Congreso
И тогда мы видим, что радикализация на Украине и политические терки, которые там происходят, — они идут вокруг простого вопроса: кто утвердится в виде фюрера? Не в виде демократического лидера. Как сделать так, чтобы уже окончательно свернуть всю эту гадость под названием «даже остатки демократии», а также расследование того, сколько когда-то Миндич (или не Миндич) крал вместе с Ермаком, и выдвинуть что-то другое?
И Зеленский говорит военным: «Возьмите меня. Я делаю все, что вы хотите. Уважаемое меньшинство, сделайте меня диктатором! Под какой сурдинкой — ладно, я как-нибудь там что-нибудь сгоношу на этих урнах, то, се, пятое, десятое». А когда можно всерьез, совсем всерьез перейти от каких бы то ни было реликтов демократии, — которых, конечно, нет уже на Украине, но все-таки — к совсем откровенной форме? Только при увеличении военного воздействия.
40 дней принуждения России к миру: «Сейчас мы принудим. А ну-ка, приезжать туда, куда я говорю, действовать на моих условиях!» Это что означает все? Что любой ценой, в том числе и через тяжелые ракеты, нужно добиться того, чтобы война усилилась, чтобы она нарастала и нарастала.
А дальше возникает еще один общеевропейский и мировой вопрос. Мы пока что еще преувеличиваем буквальную роль БПЛА в будущем вооруженных сил. Ну это планер с прикрученной гранатой, которая отстегивается, когда нажал на кнопку. Не будем говорить о том, что без космоса это не работает, без всего остального. Но это пока что. А с точки зрения философии войны заявлено главное: мы можем воевать без людей, с минимумом людей. И конечно, если то, что было в начале, это клуб любителей планерного спорта с гранатами Ф-1, то теперь-то это уже многотонные заряды и действительно серьезная система управления.
Мы будем воевать без людей, а Европа только этого и хочет. Потому что никаких европейцев она под Украину не отдаст убивать. Это еще не скоро возникнет ситуация, когда европейцы начнут умирать — как люди. А вот изготовить эти все устройства и насытить их электроникой — почему бы нет? А тогда сегодня эти устройства в воздухе. Завтра или уже сегодня они под водой. Дальше они в виде танков и чего-нибудь еще. И мы постепенно двигаемся к новому контуру войны. Причем очень быстрыми темпами.
А применительно к новому контуру войны все определяется восстановлением и наращиванием нашей военно-технологической мощи. Мы сильно в этом направлении просели. Очень долго господствовала — не буду говорить, насколько она хорошая или плохая — концепция, что мы будем нефть продавать, а все купим, потому что глобальный рынок. Ничего мы не купим. Мы слишком долго готовились сами к тому, что мы в эту Европу войдем, под ее стандарты приспособимся. А теперь все это надо отменять.
И это ведь не только в сфере деклараций придется делать. Когда прошла гражданская война, варвары в лучшем смысле слова, люди снизу, такие, как мой отец, пришли страстно учиться в Москву. Вся русская профессура работала. Прошли несколько лет Гражданской войны, и никуда она не уехала. Резерфорд предложил Капице все возможности в Лондоне, Кавендишская лаборатория Кембриджского университета, все что угодно — Капица приехал сюда. Потому что здесь условия были лучше для науки.
Я знал почти всех академиков старой формации. Никто из них ни слова против Лаврентия Павловича Берии не говорил. Потому что они все были там, включая Сахарова. А что, Сахаров не был фактически генералом МГБ? А кем он был — с водородной бомбой? Он не при чинах был? И они все знали, какие им условия обеспечивают — любые.
Короче, профессора были. А те, кто вот это все: «мы оплакиваем», «не оплакиваем», — этот философский пароход… То есть хочу обратить внимание на два обстоятельства. Что это же в нем не химики, не Вернадский в нем ехал и не Зелинский. В нем ехали философы, про которых сначала в советское время говорили «ой-ой, мы сейчас их возьмем на вооружение». А когда рухнул Советский Союз и началась постсоветская история, про этот Серебряный век не вспомнил никто! Вообще. Вот когда ему сказали «идешь ты на три буквы», так это когда кончился коммунизм. Кроме Пиамы Павловны Гайденко, которая написала книгу, и которая перед этим, если мне не изменяет память, вполне сочетала философскую деятельность с деятельностью в парткоме, — кроме нее никто больше ничего не сделал. Их забыли тут же.
Значит, этот фактор исчезновения философов, про который я говорю, что не надо было этого делать, но все равно, — мы его сильно преувеличиваем. А все техническое осталось, советская власть в них вцепилась зубами. Голодно, не голодно, хоть сколько-нибудь дадим, только бы сохранить. Можно говорить о Ленине, Сталине и всех прочих все что угодно. Они достаточно жестокие люди, и восхвалять их бесконечный гуманизм как-то тоже странно, честно говоря.
Я знаю, у меня было семейство знакомых, которые разволновались, когда узнали, что Ленин в половодье зайчиков веслом убивал вместо того, чтобы спасать их, как дед Мазай. Я говорю: «Он людей убивал, причем тут зайчики!» Но то, что там была фантастическая страсть по техническому прогрессу — это очевидно. Все эти ГОЭЛРО и так далее.
Говорить, что это люди, которые ничего не понимают, блогеры… Когда Красин разругался с Лениным по поводу богостроительства и отзовизма (он не считал, что в Госдуме должны быть большевики), Сименс и Шуккерт взяли его младшим инженером, и он через пять лет стал одним из совладельцев компании, которая была все равно что сейчас Рокфеллер. Потом по зову Ленина приехал. Это был один из лучших инженеров. Глеб Кржижановский был таким же. Их было много.
Теперь будет труднее учить. И для того, чтобы это сделать, нужно готовить учителей. Потому что учителя, которые были, они за сорок лет либо ушли, либо находятся уже не в самом кондиционном состоянии. А дальше был обрыв.
А война нам предстоит сильно технологическая, совсем другая, чем думали. Американцы же на это тоже напоролись. Они ставят свой авианосец, гигантская чушка: «У нас есть авианосец». — «Плевать на твой авианосец!» Выскакивает какой-нибудь катер с гиперзвуковой ракетой или что-нибудь там из-под воды — и все!
Нам надо менять концепцию флота, концепцию ПВО, концепцию авиации. Нам все придется менять. Нам придется менять облик сухопутных сил. Как-то исподволь это идет.
Я же не могу сказать, что все опустили руки и сидят. В России так никогда не будет, никогда. Всегда найдутся люди, которые на свой страх и риск будут что-нибудь делать, отнюдь не обязательно как волонтеры. Какой-нибудь комбат, какой-нибудь комполка, не знаю кто, какие-то люди на гораздо более высоких чинах всегда будут дергаться.
Армия — очень консервативная структура, и упрекать ее в том, что она не дергается, нельзя. Ее вообще ни в чем нельзя упрекать, во-первых, потому что она воюет, а во-вторых, потому что ее довели до того состояния, которое требовалось при вхожденческой модели. Не армия ликвидировала три четверти своей ПВО — было приказано ликвидировать, потому что якобы бомбить не будут.
Но ведь все равно всюду придется поднимать все это заново. А как ты поднимешь этот престиж, если все время продолжает говориться, что самое главное — личное благосостояние, а все остальные слова повисают в воздухе, ибо практика такова? Украинцев дрессируют на это. Европейцы говорят просто: вот вам люди, кроме иностранного легиона — фигу. А технику — пожалуйста. Мы на вас ее будем отрабатывать, давайте?
И тогда получается, что эта военная новизна — она подползает, подползает, подползает к нам. И на нее надо ответить! А это невозможно сделать без каких-то системных трансформаций — спокойных, никакого отношения к никаким революционным порывам не имеющих, но жестких и, главное, ориентированных на завтрашний день.
Тут я услышал от некоторых наших представителей финансового мира, что у нас горизонт планирования нулевой и что мы должны думать только о сегодняшнем дне. Так не получится, господа. Придется планировать, придется прогнозировать и придется думать о том, что будет через десять лет, если хотеть, чтобы здесь было государство. Оно будет другим, потому что мир стремительно меняется.
А соединение технотронной силы с натуральным фашизмом, соединение техноармии с Тилями, Карпами и всеми прочими — это страшный вызов. И именно он идет с Украины, он! Пока что он не имеет масштабного характера. Но достаточно видеть, как это движется, и представить себе, что будет через пять лет, для того чтобы начать действовать уже сегодня.
Все эти украинские дергания — это фюреризация. Фюреризация и армейская технократизация вместе. А это все будет разноситься по Европе, и фюреризация пойдет в Европу. И когда все это сомкнется — а оно сомкнется и на юге, и в Японии, — тогда окажется, что русским надо очень сильно мобилизоваться, чтобы выжить. И обсуждать надо сейчас не разницу между вариантами жизни — «мне так хочется жить, а не этак» — поздно, а разницу между жизнью и смертью.
Гитлер наблюдает за маршем немецких солдат в Польшу в сентябре 1939 года
И я верю, что выбор в пользу жизни будет сделан. Россия действительно, — я говорил, меня осуждали за это, — это самая живая страна белой расы. А что, белой расы нет? Потом, я же не говорю «самая умная», «самая великая». Самая живая! Ну видели мы Европу. Может, американцы поживее — хуже знаю. Можно ли называть Латинскую Америку белым континентом? Это вопрос очень сложный.
А здесь жизнь есть. И когда станет ясно, что выбирать приходится между нею и смертью, выбор будет сделан. Он делался не раз в истории и будет сделан снова.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот анализ и разбор.
Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч!
Сергей Кургинян: Спасибо!
Пикник у врат
Нельзя легкомысленный полет невесть каких скакунов, тянущих в разные стороны, исполнять в момент, когда от тебя требуется реакция на большое несчастье и настоящий человеческий ужас
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №675 / 13 июля 2026
Франсиско Гойя. «Правда, время и история». Примерно 1797–1812
Метафизическое осмысление постсоветских метаморфоз
У Стругацких есть произведение «Пикник на обочине». В нем говорится о том, что некая инопланетная цивилизация посетила Землю, устроила по ходу своего посещения на Земле пикник, набросала мусора и, улетев, оставила его на обочине людям. А те пытаются как-то с этим мусором разобраться. Но можно ведь и самим себе устроить этакий пикник. Герой Шукшина называл то же самое «бордельеро, разбег в ширину». Устроить пикник, как мы убедились, не так уж и трудно, а вот разбираться с его последствиями гораздо труднее. Причем нет гарантий, что разобраться удастся. Это первое.
И второе. Тот пикник, на который очевидным образом намекают Стругацкие, по их мнению, нами был устроен на обочине Истории. Шла-де, мол, историческая дорога, нас с нее потеснили на обочину, а мы на ней устроили пикник. Причем очень развеселый, но чреватый крайне мрачными последствиями. И тут весь вопрос, устроен ли этот пикник на обочине Истории, как считали многие, от раннего Чаадаева до Фукуямы и Стругацких, а также их почитателя Егора Гайдара, или же пикник устроен в совсем другом месте. То, что он устроен, понятно. Называть его возвращением на магистральную дорогу Истории теперь уже ни у кого язык не поворачивается, а вот на обочине он устроен или где-то еще — это очень серьезный вопрос.
Потому что, в сущности, почему бы и не пожить на обочине Истории? Да еще и устроив пикник? Вот только, к сожалению, отнюдь не на обочине Истории мы сейчас находимся, а в совсем другом месте. Попытаюсь поделиться с читателями своими представлениями о том, в каком именно.
Песня «Эскадрон», которая почему-то пришла мне на ум при ознакомлении с суждениями, высказанными на последнем Петербургском международном юридическом форуме, была написана Олегом Газмановым в 1989 году и стала лауреатом конкурса «Песня-1990». Рекомендую тому, кто захочет ознакомиться с этой моей статьей, не просто прочитать текст песни, а всмотреться в то, как именно она исполнялась молодым Газмановым в те далекие годы.
Обаятельный молодой человек, отнюдь не лишенный специфической одаренности, выступает перед совсем позднесоветской публикой в военной шинели, накинутой на белую рубашку. Он пританцовывает и делится с публикой собственной оценкой осуществляемых его сознанием процессов, которые он называет мыслями. Вот что он сообщает по данному поводу позднесоветской молодежи:
Цитата из видео «Олег Газманов. Эскадрон. Песня Года». 1990
Эскадрон моих мыслей шальных,
Ни решеток ему, ни преград.
Удержать не могу я лихих скакунов,
Пусть летят, пусть летят.
Мои мысли — мои скакуны,
Вас пришпоривать нету нужды,
Вы аллюром несетесь
И не признаете узды.
Мои мысли — мои скакуны,
Словно искры зажгут эту ночь.
Обгоняет безумие ветров хмельных
Эскадрон моих мыслей шальных.
Никому меня не удержать,
Мои мысли умчат меня вдаль,
Может быть, я обратно уже не вернусь
Как ни жаль, как ни жаль.
Эх, залетные мысли мои,
Вы, как годы, уноситесь прочь,
От рассвета в закат,
От заката сквозь ночь,
Мчитесь прочь.
В ходе исполнения совсем молодой и талантливый певец скидывает шинель и переходит от пританцовывания к полноценной хореографии в свободном стиле. Что он являет тем самым?
Во-первых, свой артистизм и свой темперамент. То есть свою одаренность. А во-вторых, что-то безусловно болезненное и глубоко созвучное болезни позднесоветского общества, находящегося на грани развала.
Каковы основные черты этой болезненности?
Неизвестно, сказал ли в самом деле Альберт Эйнштейн американскому физику Роберту Шенкленду, с которым состоял в переписке, нечто по поводу великой скульптуры Огюста Родена, получившей название «Мыслитель». Якобы Эйнштейн сказал Шенкленду: «Зачем он думает, если ему это так тяжело?»
Огюст Роден. Врата ада: Мыслитель. 1880–1917 Изображение: (cc) LPLT
Огюст Роден. Врата ада. 1880–1917 Изображение: (cc) Roland zh
Написано ли это было Эйнштейном в его переписке с Шенклендом? Ответ отрицательный. Но, может быть, это аутентичное устное высказывание. Некоторые считают, что так, а другие это опровергают. В любом случае великая скульптура Родена являет нам глубоко и мучительно думающего героя.
Роден задумал грандиозную композицию под названием «Врата ада». И считал свою скульптуру частью данной композиции. В этом смысле есть определенные основания для того, чтобы считать, что скульптура Родена призвана отразить мучительные мыслительные процессы Данте, которому открываются образы ада.
А раз так, то суждение Эйнштейна, выдуманное или реальное, нельзя считать справедливым. Почему, собственно, должно быть легко принимать на себя нечто, исходящее из этого самого ада? Мне так всегда казалось, что принятие этого метафизического послания и его преломление в стихах являются самым тяжким из того, к чему может быть призван человек, являющийся и великим поэтом, и политиком, и продвинутым метафизиком. А Данте сочетал в себе именно эти качества. Его поэтическое величие столь же очевидно, сколь и его участие в политике, а метафизическое слагаемое, именуемое озарением, во-первых, явлено самой «Божественной комедией», а во-вторых, подтверждено рядом исследований, в которых раскрыта эзотерика Данте.
Итак, роденовскому герою, который, видимо, изначально должен был называться «Поэтом», а в итоге стал известен под названием «Мыслитель», по понятным причинам действительно было очень тяжело мыслить по поводу открытых врат ада.
Сандро Боттичелли. «Портрет Данте». Около 1495
Считается, что в итоге Роден перешел от скульптурного изображения мучительной мысли Данте к скульптурному отображению мучительной мысли самого творца мироздания. Ну так и у того были все основания, чтобы терзаться муками мысли. А как иначе?
Если вы ознакомились с песней «Эскадрон», то с несомненностью убедились, что ее создатель начисто лишен того, что называется мучительностью мысли. Ему очень легко и радостно мыслить, потому что он изначально мыслительному процессу глубоко чужд. И радуется подобной чуждости так же, как и его тогдашние поклонники. Я не хочу сказать, что у господина Газманова вообще нет мыслительной способности. Я ни про одного человека так не скажу. А уж про Газманова, которого считаю небесталанным, — тем более. Но песня Газманова — это воспевание чего-то, что он считает мыслью, и что к мысли не имеет ни малейшего отношения.
Между тем господин Газманов в момент написания и исполнения песни находился у врат ада, которые пострашнее дантовских. Эти врата назывались вратами распада СССР. Ну как тут, казалось бы, не впасть именно в мучительные размышления?
Если бы такие, как Газманов и его аудитория, позволили себе муки размышления у врат подготовленного для них постсоветского ада, то, может быть, удалось бы эти врата запечатать. Но уж чего не было, того не было.
Господин Газманов, как мне кажется, сам того не понимая (впрочем, кто знает), воспроизводит знаменитое высказывание Хлестакова, героя гоголевского «Ревизора». Позволю себе развернутую цитату, в которой Хлестаков дает блистательную оценку качеству своих мыслей:
«Хлестаков. С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики… Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: „Ну что, брат Пушкин?“ — „Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то все…“ Большой оригинал.
Анна Андреевна. Так вы и пишете? Как это должно быть приятно сочинителю! Вы, верно, и в журналы помещаете?
Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И все случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, все написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях (выделено мною — С. К.)».
Вряд ли кто-нибудь может, ознакомившись с песней господина Газманова, оспорить справедливость моей параллели между «легкостью необыкновенной в мыслях» господина Хлестакова и тем, что говорит об «эскадроне» своих мыслей господин Газманов. Эти мысли, по его оценке, — лихие скакуны, которых он не может удержать, которых пришпоривать нет нужды, которые несутся аллюром, у которых нет узды, которые обгоняют безумие ветров хмельных, и так далее.
В принципе (предлагаю скептику ознакомиться с медицинскими исследованиями по этому поводу) такие свойства мысли характерны для потребителей тех или иных активантов, а также субъектов, названных психологом Карлом Леонгардом акцентуированными личностями. Вовсе не хочу сказать, что господин Газманов относится к числу таковых. По моим более поздним наблюдениям, Газманов — человек вполне уравновешенный.
Ровно в той же степени я не хочу сказать, что состояние, которое Леонгард называет акцентуацией, а религиозные люди — одержимостью, присуще самому Газманову. По мне, так ни в коем разе. И последующая карьера господина Газманова вполне это доказывает. Одержимые так карьеру не делают. Они гибнут, как Цой, Высоцкий и другие. Но описывает господин Газманов в своей песне, конечно же, одержимость. А кто сказал, что ее не было у Хлестакова?
Я не поклонник творчества Дмитрия Сергеевича Мережковского. Но отказать в глубине некоторым его суждениям, конечно же, не могу. И потому приведу развернутую цитату из работы Мережковского, название которой ничуть не менее важно, чем ее содержание. Название это — «Гоголь и черт». Вот что Мережковский пишет по поводу все тех же врат ада, которые мы уже упомянули и за которыми, конечно же, находится существо, чьи свойства емко описал герой произведения Достоевского «Братья Карамазовы». Описывая подлинного хозяина его мыслей, которые, конечно же, не скакуны Газманова, но в каком-то смысле из того же разряда, Иван Карамазов говорит допрашивающему его судье о том, каков же этот хозяин:
«С хвостом, ваше превосходительство, не по форме будет! Le diable n’existe point! (Дьявола-то больше не существует! (франц.) Не обращайте внимания, дрянной, мелкий черт, — прибавил он, вдруг перестав смеяться и как бы конфиденциально, — он, наверно, здесь где-нибудь, вот под этим столом с вещественными доказательствами, где ж ему сидеть, как не там? Видите, слушайте меня: я ему сказал: не хочу молчать, а он про геологический переворот… глупости! Ну, освободите же изверга… он гимн запел, это потому, что ему легко! Все равно что пьяная каналья загорланит, как „поехал Ванька в Питер“, а я за две секунды радости отдал бы квадриллион квадриллионов. Не знаете вы меня! О, как это все у вас глупо! Ну, берите же меня вместо него! Для чего же нибудь я пришел… Отчего, отчего это все, что ни есть, так глупо!..»
Об отношениях Гоголя с обладателем этого самого хвоста Мережковским, оценки которого я, повторяю, не разделяю, но к которым склонен прислушиваться, сказано следующее:
«В религиозном понимании Гоголя черт есть мистическая сущность и реальное существо, в котором сосредоточилось отрицание Бога, вечное зло. Гоголь, как художник, при свете смеха, исследует природу этой мистической сущности; как человек, оружием смеха борется с этим реальным существом: смех Гоголя — борьба человека с чертом».
Совершенно не убежден в том, что с помощью смеха и при его доминировании можно бороться с чертом. Потому что черт — непревзойденный мастер смеха и, по мне, так Гоголь это понимает. А поддаваясь доминированию смеха (вовсе не отрицаю смех как таковой), еще и подыгрывает.
Но подыгрывает Гоголь черту, или борется с ним, или делает одновременно и то, и другое — это вопрос, обсуждение которого нас увело бы совсем далеко от темы Петербургского международного юридического форума, заявленной мной в данной статье. Кто-то скажет, что я и так ушел слишком далеко. Но вскоре я докажу, что это не так. А пока что продолжу цитирование спорных для меня, но достаточно глубоких суждений господина Мережковского. Вот как выглядит, по его оценке, соотношение Гоголя и черта:
«Бог есть бесконечное, конец и начало сущего; черт — отрицание Бога, а следовательно, и отрицание бесконечного, отрицание всякого конца и начала; черт есть начатое и неоконченное, которое выдает себя за безначальное и бесконечное; черт — нуменальная середина сущего, отрицание всех глубин и вершин — вечная плоскость, вечная пошлость. Единственный предмет гоголевского творчества и есть черт именно в этом смысле, то есть как явление „бессмертной пошлости людской“, созерцаемое за всеми условиями местными и временными — историческими, народными, государственными, общественными, — явление безусловного, вечного и всемирного зла; пошлость sub specie aeterni („с точки зрения вечности“ — прим.), „под видом вечности“».
Настойчиво предупреждаю читателя, что я в высшей степени не склонен демонизировать Олега Михайловича Газманова, используя для этого сложные параллели, в которых его творчество сопоставляется и с Роденом, и с Данте, и с Эйнштейном, и с Гоголем, и с Мережковским, и с Достоевским.
Во-первых, я как-то избыточно лишен способности сколь-нибудь содержательно оценивать всякую эстраду — как советскую, так и мировую. Осознавая то, что я лишен этой способности, я не буду оценивать чье-либо эстрадное творчество, в том числе Газманова.
Во-вторых, эпоха такова, что мне никоим образом не хочется предаваться каким-либо демонизациям за исключением чего-то совсем откровенно темного, что доносит до нас с Запада и Украины некий особый ветер. Соотечественников своих я заведомо вывожу за рамки любой демонизации.
А в-третьих, демонизация никогда не раскрывает всей глубины тех или иных человеческих явлений. Раскрыть глубину таких явлений может только трагедия. Если она хочет вводить в арсенал своих художественных и метафизических средств демонизацию — это ее право. Но ведь Иван Карамазов глубже любого «с хвостом-с». И это блистательно показано Достоевским. То же самое — с Гоголем и другими.
Трагичность всего, что я разбираю, в том числе и Международного юридического форума, конечно же, каким-то образом задевается неким «хвостом-с», но к задеваниям этим не сводится. А когда ты к ним все сводишь, то сам вольно или невольно подыгрываешь обладателю хвоста. Говорю искренне, что это мне глубоко отвратительно.
Несколько слов по поводу личности Газманова, которую я — повторю еще раз — категорически отказываюсь демонизировать.
Олег Михайлович Газманов родился в 1951 году в семье фронтовиков, уроженцев Белоруссии. Отец — Михаил Семенович Газманов — ушел на фронт в 17 лет, воевал в составе Третьего Белорусского фронта, после войны служил в Берлине, окончил Пушкинское военное строительное училище в Ленинграде. В 1972 году ушел в отставку в звании майора строительных войск, всего отслужил в Советской армии 30 лет. Умер в 1983 году.
Мать Олега Михайловича — Зинаида Абрамовна Газманова (1920–2006) — во время войны была санитаркой в госпитале, затем — медсестрой. Войну закончила на Халхин-Голе, получила медаль за победу над Японией. После войны работала врачом-кардиологом, потом — терапевтом.
Хочу подчеркнуть, что не случайно приведенные мной биографии созвучны всему тому, что я называю благом. Мой отец тоже закончил войну под Кёнигсбергом. За строками этих биографий для меня стоит эпоха, которая при всей своей неоднозначности (не было бы этой неоднозначности — не произошел бы распад СССР) героична и пронизана каким-то очень простым, а потому особо для меня ценным светом правды. Я бы и не стал приводить биографии родителей Олега Михайловича, если бы считал иначе.
А теперь вкратце о самом Олеге Михайловиче (опять же — из доступных мне сугубо официальных источников). Он окончил среднюю школу. В 1968–1973 годах обучался в Калининградском высшем инженерном морском училище, увлекался наукой, ходил на судах в море. Окончил училище с отличием, служил под Ригой в звании лейтенанта, преподавал, учился в аспирантуре, работал над диссертацией. В 1977–1981 годах обучался в Калининградском областном музыкальном училище по классу гитары. С 1969 года начал исполнительскую деятельность, сначала — в группе «Атлантик», исполнив в ее составе свою первую песню, а потом — в других творческих коллективах. Олег Михайлович приобрел популярность в качестве создателя песен и их исполнителя с 1987 года, неоднократно после этого получал различные премии.
А теперь то, ради чего я знакомлю читателя с официальными биографическими сведениями, касающимися творческой личности, вроде бы не имеющей никакого отношения ко всему, что произошло на последнем Петербургском международном юридическом форуме.
В апреле 1993 года, во время политического кризиса в России, Газманов поддержал президента РФ Б. Н. Ельцина в его противостоянии с Верховным советом, приняв участие в пропрезидентской кампании «Да-да-нет-да», приуроченной к референдуму 25 апреля 1993 года.
Цитата из видео «Чем Вам запомнился Борис Ельцин?» YouTube
В ноябре 1993 года Олег Михайлович был выдвинут в качестве кандидата на пост депутата Государственной думы I созыва по общефедеральному списку избирательного блока Гавриила Попова и Анатолия Собчака «Российское движение демократических реформ».
И опять же, приведенные мною сведения по поводу политической деятельности Олега Михайловича, даже в соотношении с биографиями его родителей и его собственной, никоим образом не являются демонизацией. Они нужны мне для осмысления определенной трагичности, причем не Газманова, а целого поколения, как это ни больно говорить, в каком-то смысле моего поколения.
Екатерина Григорьевна, одна из героинь произведения Макаренко «Педагогическая поэма», по совсем другому поводу говорит: «Здесь большое несчастье, настоящий человеческий ужас». Ужас беспризорности, конечно же, никакого отношения не имеет к ужасу позднесоветской и постсоветской эпохи.
Но когда я смотрю на счастливого молодого Газманова, который всего-то восхищается полетом своей мысли, и на его восторженных поклонников, я соприкасаюсь с ужасом, неизмеримо большим, чем тот, о котором говорит Екатерина Григорьевна. Потому что про странные полеты мыслей не одного Газманова, а целого поколения вполне можно сегодня сказать, что полеты эти происходят у врат постсоветского ада и что по-настоящему эти врата открылись, конечно, в 1993 году на референдуме «Да-да-нет-да».
А дальше именно трагический разворот чего-то еще более крупного, чем все то, что привычно именуется эпохой, историей. И что легко прослеживается за отдельными биографиями, являющимися при всей своей обычности именно иероглифами в очень и очень зловещем тексте.
Цитата из видео «Сделан в СССР». День Города. Васильевский спуск. Москва 2005 г. YouTube
В 2005 году Олег Михайлович Газманов выпускает альбом «Сделан в СССР» с такой одноименной песней:
«Украина и Крым,
Беларусь и Молдова —
Это моя страна!
Сахалин и Камчатка,
Уральские горы —
Это моя страна!
Краснодарский край,
Сибирь и Поволжье,
Казахстан и Кавказ,
И Прибалтика тоже…
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Рюрики, Романовы,
Ленин и Сталин —
Это моя страна!
Пушкин, Есенин,
Высоцкий, Гагарин —
Это моя страна!
Разоренные церкви
И новые храмы,
Красная площадь,
И стройка на БАМе…
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Олимпийское золото,
Старты, победы —
Это моя страна!
Жуков, Суворов,
Комбайны, торпеды —
Это моя страна!
Олигархи и нищие,
Мощь и разруха,
КГБ, МВД
И большая наука…
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Я рожден
В Советском Союзе,
Сделан я в СССР!
Глинка, Толстой,
Достоевский, Чайковский,
Врубель, Шаляпин,
Шагал, Айвазовский,
Нефть и алмазы,
Золото, газ,
Флот, ВДВ,
ВВС и спецназ.
Водка, икра,
Эрмитаж и ракеты,
Самые красивые
Женщины планеты,
Шахматы, опера,
Лучший балет,
Скажите, где есть то,
Чего у нас нет?
Даже Европа
Объединилась в Союз,
Вместе наши предки
Сражались в бою,
Вместе выиграна
Вторая мировая война,
Вместе — мы самая
Большая страна.
Душат границы —
Без визы нельзя,
Как вам без нас —
Отзовитесь, друзья!»
Оноре Домье. На концерте. 1856
Мысль, как мы видим, скачет столь же легко, но в несколько другом направлении. Определенность которого эта мысль выбирает вовсе не по принципу полного снятия узды. Напротив — узда есть. И выбрана она так точно, что скакунов при желании можно дальше перенаправить в разные стороны. Это ли не трагедия поколения? Это ли не пикник у врат ада? Какая обочина, помилуйте? «Здесь большое несчастье, настоящий человеческий ужас». Отдельным людям, может быть, и неплохо, но несчастье-то будет общим. Так что не на обочине пикник происходит нынешний. Ох, не на обочине.
Только оговорив все это, я могу поделиться своими впечатлениями о Петербургском международном юридическом форуме, который всего лишь пример на тему о том, где именно происходит пикник.
В своем выступлении на этом форуме помощник президента России, председатель Российского военно-исторического общества Владимир Мединский именует большевиков блогерами. «Большевики, вы посмотрите их первые решения, — это тоже блогеры у власти», — заявляет он на сессии «1905: революция и реформы. Уроки истории».
Владимир Мединский. Цитата из видео «В Санкт-Петербурге стартовал XIV Международный юридический форум»
Конечно, Ленин был менее образован, чем Мединский. И уж точно менее умен. А что касается политической воли и государственного строительства, так Мединский просто титан по отношению к этому карлику. Кстати, Ленин, когда нужно было написать биографию, писал в ней с крайней скромностью: «Профессия — политический журналист». Политический журналист — это блогер? В сущности, что такое блогер? И откуда это высокомерие по отношению к факторам, формирующим общественное сознание? Что оно собой знаменует?
Леонид Борисович Красин проявил особые способности, когда учился в главном техническом вузе тогдашней империи — Петербургском технологическом институте, потом он руководил строительством особо продвинутой электростанции на территории нынешнего Азербайджана. Потом он поссорился с Лениным и принял приглашение одной из самых крупных тогдашних компаний «Сименс и Шукерт», потом он стал одним из руководителей этой компании. А потом по зову Ленина вернулся в разоренную Россию. И стал заниматься технологическим прорывом с большой успешностью.
Леонид Красин
Он блогер? И Кржижановский блогер? И Чичерин? И те офицеры и генералы русской армии, которые пришли к большевикам? Это ли не «легкость в мыслях необыкновенная»?
Мединский только военной историей занимается или историей вообще? Фрунзе — это блогер? Чапаев — это блогер? Дзержинский — это блогер? Буденный — это блогер? Тогда кто такие те именитые военные, которые бежали от этих блогеров? Брусилов — это блогер? Те, кто пошли за ним к большевикам — тоже блогеры? Сталин — это блогер? Кстати, князь Чавчавадзе назвал юношу, приславшего ему под псевдонимом свое стихотворение, очень талантливым.
Все эти люди возглавили жертвенный труд народа по построению того СССР, который сначала поносили как нежизнеспособное государство, построенное злодеями, и в который теперь «так хочется вернуться».
Но разрушить-то легко. И устраивать воровской пикник на развалинах тоже легко. А вот потом, когда обнаруживаешь, что врата-то — вот они, и заявляешь о том, что хочешь вернуться, неужели непонятно, о каком трагическом надрыве и каком напряжении мысли пойдет речь, если действительно надо туда вернуться. Нельзя легкомысленный полет невесть каких скакунов, тянущих в разные стороны, исполнять в момент, когда от тебя требуется реакция на большое несчастье и настоящий человеческий ужас. А ведь он уже распахнулся.
С трибуны того же форума, где вещал о блогерах наимудрейший господин Мединский, один из крупнейших наших спецслужбистов Александр Иванович Бастрыкин читает перед изумленной аудиторией стихотворение собственного сочинения. Приведу его дословно:
Хочу обратно я в Союз, в котором я родился,
Стряхнув обмана тяжкий груз, от грез освободиться.
От всех свобод и ипотек, от роста цен, инфляции,
От словоблудия долгих рек, обмана инсталляций.
От Центробанка с ключевой, растущей вечно ставкой,
Как будто подлый мордобой с рычащей вечно шавкой.
Хочу вернуться в прежний мир, где братство всех народов,
И не богатство там кумир, и не масштаб доходов,
Но есть уверенность всегда, что будущее наше
Всегда зависит от труда, и завтра будет краше.
И только общий честный труд, и равенство, и братство
Народу счастье принесут, и наше государство
Вернет нам силою добра вновь веру в справедливость,
И снова ветры Октября вернут непримиримость
К тому, кто любит угнетать, обманывать и грабить,
Не у станка в цеху стоять, а работяг дурачить.
И вновь проснувшийся народ вернется к высшей власти,
И вновь украсит небосвод не знак наживы страсти,
А звезды герба той страны, что нас соединила.
Мы все в ней были рождены, и в этом наша сила.
Александр Бастрыкин. Цитата из видео «Лекция А. И. Бастрыкина на Международном молодежном юридическом форуме в Санкт-Петербурге»
Никаких возражений против того, что Александр Иванович Бастрыкин изложил в своем стихотворении, у меня лично нет. Как нет никаких возражений против того, что сказано другим нашим крупнейшим администратором, пресс-секретарем президента и заместителем главы администрации Кремля Дмитрием Сергеевичем Песковым. Он сказал намедни, что началось-то все и впрямь как специальная военная операция, а потом — цитирую:
«Продолжается как война, потому что за Киевом стоит и Берлин, и Париж, и Гаага, и Осло, и, к сожалению, Вашингтон. Потому что им помогают целиться через их спутники, им помогают наводить зарубежные вооружения на наши цели через всю их инфраструктуру. В этих условиях мы должны отдавать себе отчет — киевский режим способен на все».
Казалось бы, вывод один — срочно завязывать с пикником. Определив в качестве такового то, что ранее называлось самой счастливой эпохой в жизни России (таковой именовалась постсоветская эпоха). Но по факту никто не называет эту эпоху пикником, не объясняет всерьез, в чем природа пикника, не говорит, что он закончился, и не предлагает иных, хоть блогерских, хоть неблогерских полноценных сценариев перехода от пикника, который ох как реален, к чему-то совсем другому. Оговорюсь — героические действия наших военных на Украине настолько же не являются пикником, насколько не являлись им действия наших героических военных во время Первой и Второй чеченских войн. Это вносит в происходящее подлинно трагическую ноту вместо сугубо демонической, она же «с хвостом-с». Но, как все мы понимаем, не изменяет существа дела, а ведь его надо изменить срочно.
Почему Киев пошёл на скандал с Варшавой?
Зеленский осуществляет радикализацию нацистского вектора Украины. Он не может осуществлять ее без отмашек. Поляки начинают вибрировать. Они помнят, что это такое
Сергей Кургинян / Газета «Суть времени» №674 / 03 июля 2026
Президент Республики Польша Кароль Навроцкий
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 26 июня 2026 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья. Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствуем Вас.
Сергей Кургинян: Здравствуйте, Анечка.
Анна Шафран: Хотелось бы сегодня поговорить поподробнее о тонкостях взаимоотношений Украины и Польши. Потому что накануне случился скандал: президент Польши Кароль Навроцкий лишил Зеленского ордена Белого орла за героизацию деятелей УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Навроцкий подчеркнул, что орден Белого орла является символом высшего доверия Польши и означает особую связь с государством, благодарность польской нации, и такой символ требует не столько заслуг и не только заслуг, но и уважения к ценностям, которые лежат в основе польского общества. Действия, которые Зеленский предпринимал с героизацией бандеровцев, радикально противоречат установкам Польши. Вслед за ним, как мы знаем, сразу начали отказываться всевозможные порошенки (включен в список террористов и экстремистов на территории РФ), ющенки, кучмы и так далее от аналогичного ордена.
Вот какой вопрос хотелось бы сегодня задать: можно ли здесь было бы говорить о том, что не только трещина пошла во взаимоотношениях, но что это уже начало процесса более широкого, который может охватить не только двусторонние отношения Польши и Украины, но и более широкий контур? Либо все-таки это частный эпизод, и может все закончиться так же, как и началось. Хотелось бы услышать Ваше мнение на этот счет.
Сергей Кургинян: Прежде всего, надо обсудить этот орден Белого орла. Он что такое? Это древняя польская награда, особо сильно поднятая в момент, когда Польша воевала со шведами, эти северные войны. Первым из награжденных был император Петр I, который в ответ наградил Августа II, который в тот момент был очень уязвим — шведы рвали Польшу как тузик тряпку. В общем, обменялись орденами. И когда Польша отчасти стала терять суверенитет при Николае I и образовалось Царство Польское, то там возникли свои награжденные, а потом Польша совсем потеряла суверенитет и этот орден стал русским. Русским императорским орденом, между прочим, достаточно высоким, ниже, конечно, чем главные награды, но императоры, императрицы, Меньшиков, Брюс, крупные деятели нашей администрации, высшие чиновники и прочие — им награждались. Ну и, наконец, адмирал Нахимов. Кавалером ордена Белого орла является адмирал Нахимов, а также художник Айвазовский. Это такой странноватый орден, он вновь вернулся в момент, когда Польша была восстановлена как суверенное государство, к 1923 году это опять одна из главных государственных наград. У нее своя длинная история, в общем, это не хухры-мухры, я хотел сказать. Это действительно некий символ польского достоинства, очень значимая для поляков награда.
Одеяние кавалера ордена Белого орла
Когда полякам вменяют, что они наградили Муссолини или кого-нибудь еще, то ответ на это, что после смерти уже нельзя его лишить — это первое. Второе — про Шредера: они отвечают, что Шредер не восстанавливает ваффен-СС и не говорит, что самые главные герои Германии — это эсэсовцы. Он этого по крайней мере не говорит. Так парируется то, что украинцы пытаются по этому поводу полякам вменить.
Это не мелочь, потому что это все-таки достаточно значимая польская награда. Есть капитул, который ее вручает. Президент возглавляет капитул. Он не делает это без совещания с капитулом. Нужно подтверждение премьер-министра. Соответственно, получается, что это чуть более крупное событие, чем кажется на первый взгляд. Лишить ордена, зная, кто такой Зеленский… А Зеленский — человек с раздутым самолюбием, для которого какое-то ущемление самолюбия может значить больше, чем очень крупные интересы. Очень хорошо известно, насколько там все держится на мелочах, на этих всяких самолюбиво-эгоцентрических вещах, которые порою действительно выходят на первый план. Но ведь поляки это тоже понимают. Значит, они хотели очень сильно, как говорится на субкриминальном жаргоне, его «опустить», и они своей цели добились.
Орден Белого орла. XVIII век Изображение: (cc) Borodun
Теперь о том, на что это накладывается в украинско-польских отношениях, которые никогда не будут безоблачными, потому что если кто-то хочет сказать, что есть историческое государство, а может быть неисторическое — то это никак не поляки. Государство всегда исторично, для поляков особенно. Они его теряли, они за него сражались, они его восстанавливали и все прочее. Значит, Волынская резня и все, что с ней связано, никоим образом не могут оказаться вообще выведенными за скобки.
И поляки это всегда говорили. Не сейчас, а гораздо раньше было сказано, что уровень польско-украинских отношений будет зависеть от того, насколько будет велико покаяние за резню, насколько украинцы признают, что это горькое событие, что они виновны и так далее. И, соответственно, не будут надувать бандеровскую тему, говоря, что Бандера — это главный герой Украины и все прочее. Это говорилось всегда.
Конечно, одним орденом и всякими историческими событиями страна не живет. Поэтому надо приглядеться к тому, что происходит в Польше в связи с украинской темой в совсем реальной политике, помимо того, что там происходит с орденами. Понимая при этом, что орден — это крупная тема.
Первое, что видно в польско-украинских отношениях, — это усталость от Украины. Она объективна, ее не может не быть. Польша очень экстатично поддержала Украину по причине всегдашней польской русофобии: «Русские идут, украинцы сражаются за нас». Были предприняты беспрецедентные меры поддержки, а эти меры поддержки, соответственно, с годами превратились в некую социальную константу, которая вызывает очень разное отношение внутри самой Польши.
По неофициальным данным, число украинцев, которые свалили в Польшу — 2,5 миллиона. Даже если взять официальный миллион — это тоже немало. Но на самом деле, возможно, это и больше, чем 2,5 млн. Польша наводнена украинцами. Это сразу нагрузка на образование, потому что они должны получать образование — то же, что и поляки. Это влияет на качество образования. И на здравоохранение. Упала цена услуг низкоквалифицированных работников — уборщицы и другие профессии… все это вместе. Украинцы сбивают цену. Соответственно, они сбивают цену полякам. Они говорят, что они их заменят на этом рынке. Но у поляков не такое хорошее положение, чтобы отказаться от этого рынка. Взлетела под небеса аренда. Может быть, арендаторам это и нравится, но очень много кому это не нравится, понятным образом.
Владимир Зеленский и Кароль Навроцкий Изображение: (cc) W2k2
Дальше начинается знаменитый зерновой скандал. Вдруг украинцам сказали: беспошлинно торгуйте с Европой зерном. Они начали это зерно завозить, а Польша — сильно аграрная страна. Там не меньше 10–12% населения напрямую связано с аграрным сектором, а значит, косвенно вдвое больше связано, так или иначе. Это очень серьезно с точки зрения выборов, с точки зрения вообще общественной поддержки власти. Там уже перегораживали трассы тракторами, вскрывали вагоны с зерном, выбрасывали это зерно, там уже чуть не штурмовали официальные здания, пока, наконец, польское правительство не передало колоссальную льготу польскому аграрному сектору, просто заткнув эту дыру деньгами и сказав: «Не возбухайте, мы вам так заплатим, что вы не пострадаете». Ну, конечно, все равно достаточно заплатить — очень трудно.
Дальше возникает вопрос о поведении украинцев в Польше. Резкий рост преступлений, связанных с вождением машин в нетрезвом виде, с чем-нибудь еще такого же рода. На это отвечают: «Ну, такой народ, у него стресс большой, и вообще у него есть определенная программа поведения, относитесь к этому деликатно». — «Как деликатно? Они же режут, избивают…» Десятки тысяч преступлений. Ошеломительный рост в этом смысле. И поляки на это не могут не отреагировать.
Но там же еще есть одно деликатное слагаемое — что украинский контингент, приехавший в Польшу, пронизан антипольскими настроениями. Он деньги берет (были эти знаменитые 300 злотых, которые полагались всем).
И это же проблема антиукраинских настроений, что «300 злотых-то мы возьмем, но поляков поносить будем». Потом 300 злотых были отменены. А почему были отменены? А потому что украинцы решили, что они будут фиктивно впаривать под 300 злотых родственников, кого угодно еще — чтобы подзаработать. И оказалось, что возник черный рынок этих 300 злотых, которые пришлось отменять, потому что уж слишком явно стало, что это проблема обычного воровства. Это не поддержка благородного контингента, который дико обидели ненавистные русские. Это какая-то совсем другая история началась.
Анна Шафран: Есть экспорт безопасности, а бывает экспорт коррупции.
Сергей Кургинян: Да, да. Вот этот безумный экспорт возник. Постепенно стали говорить: «Неработающее население поддерживать не будем». Имеется в виду бесплатное образование, здравоохранение и так далее. Но они же подымают лозунги УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) в Польше. И они польские памятники жертвам Волынской резни оскверняют — на них пишут эмблемы УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) и все прочее. Они рисуют на памятниках жертвам Волынской резни символы данной преступной организации. Украинцы не ведут себя так, что хоть бы на территории Польши не трогали эти памятники, а что ты там делаешь у себя — вопрос отдельный. Это все вместе создает контекст. Невозможно рассыпаться в комплиментах украинцам, если хочешь избираться. Особенно если принадлежишь к пришедшим консервативным партиям. А консервативная партия — это любовь Трампа, да? Но это же и националистические организации, для которых память о Волынской резне — ого-го как важна.
Вот вы говорите, президент Навроцкий. Надо же присмотреться, кто это такой. Это человек из средних слоев общества. Это не элита польского общества. Это человек из народа, пришедший к власти на националистических лозунгах, конечно же, антикоммунистических и одновременно националистических. У него свой электорат, своя база поддержки. Но бог бы с ним, с электоратом. Он должен каким-то способом держаться в пределах общественных умонастроений. А они изменились радикально. Поначалу 90% поляков поддерживали щедрые жесты в адрес украинцев, а сейчас, прошу прощения, 47%. Больше половины уже не поддерживает.
Но все это мелочи, важные мелочи, если это все не учесть, не понять, что такое этот орден Белого орла, не понять, какое его значение в Польше, не понять, какой это щелчок по самолюбию Зеленского и так далее и тому подобное, и как этот щелчок связан с общими польскими настроениями по отношению к украинцам.
Все это было бы ничего, если бы не существовал фактор Зеленского. А он существует совершенно отдельно, и он, на первый взгляд, загадочный, а на самом деле глубоко закономерный, и собака зарыта, я убежден, именно тут. Как ни важен контекст, как ни важно, что за орден, как ни важно, какие отношения между украинцами и поляками сегодня — без всяких орденов, просто на материальной базе. Как говорилось: «А он сошел с ума, принц Гамлет. Говорит — На какой почве? — На нашей, на датской» — так вот, на почве материальных ценностей.
Все-таки Зеленский-то — офигеть какая фигура, прошу прощения. Там ситуация была такая. Польша сказала: «Снизьте градус УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Вот вы сейчас держите такой градус. Если вы хотите с нами дружить, и вам это важно — снизьте». Никто снижать не стал. И неожиданно, казалось бы, немотивированно Зеленский берет и повышает градус. Он знает, что проблема снижения градуса — это проблема украинско-польских отношений. Он не удерживает его таким, как был (у него там свои обязательства внутри Украины), он его повышает.
А с какого черта он его повышает? Зачем ему нужны эти присваивания соответствующим батальонам чего-то? В чем тут смысл? Каким медом намазана эта УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ), чтобы ее поднимать, зная, что ты с Польшей потеряешь что-то, а может быть, и многое потеряешь? Что за кино? Он достаточно циничный человек, и не один он принимает решения. И здесь возникает то, что я все время подчеркиваю, и как-то мне кажется, что меня не в той мере слышат, в какой это требуют проблемы нашей безопасности и понимания украинского фактора.
Все время говорится, что Украина выдерживает за счет колоссальной помощи европейской и прочей. Кстати, об этой помощи. Вот тут-то у поляков большой интерес к Украине. Польский военно-промышленный комплекс раскручивается только за счет того, что европейцы и американцы платят полякам деньги за поставки различного рода вооружений. Поляки очень облизнулись на восстановление Украины, — программу, в которой они хотят получить 50%. А это, по заявкам (так не будет, конечно), по официальным серьезным заявкам это полтриллиона евро. 500 миллиардов евро. На кону сумасшедшие деньги вокруг этой украинской аферы. Она уже приобретает характер супер-международно-крупный. Она совсем ядреная.
Всего этого поляки хотят, естественно. И они являются основным источником поддержки Украины, просто инфраструктурно. И сразу Зеленский это сменить не может. И все официальные деятели заявили, что орден-то отберем, но поддержку будем только наращивать. Поэтому наше упование на что-нибудь такое, что типа Польша отвернется от Украины… Она не отвернется. Но внутренние отношения между Польшей и Украиной держатся тем не менее на этом бандеровском факторе очень сильно. А Зеленский поднимает градус УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ).
И тут надо понять, что такое УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ) для Зеленского. И что вообще происходит там с этой бандеризацией. Ни общество не понимает до конца, насколько она существенна, ни мы. Когда мы говорим, что Европа поддерживает Украину, поэтому она держится на плаву… Конечно, Европа поддерживает Украину! Конечно, это решающее обстоятельство. Америка поддерживает, поэтому держится на плаву. Конечно!
Жертвы резни в Липниках в братской могиле
Польская семья Шайер, мать и двое детей, вырезана у себя в доме во Владинополе. 1943
Польские мирные жители, погибшие в результате резни в селе Липники (Костопольский уезд) Рейхскомиссариата Украина. 1943
Но только никого американцы так не поддерживали, как Южный Вьетнам. Они не просто его поддерживали, они ввели большой военный контингент. Окончилось это тем, что войска Хо Ши Мина оказались в столице Южного Вьетнама. Американцы бежали. Последствия назывались «вьетнамский синдром». А южновьетнамцы переселились в Америку и там тосковали, что они ничего не могут сделать. Поэтому, когда внутри нет мощной силы, консолидирующей самым омерзительным образом украинское общество, никакая поддержка ничего не сделает.
Анна Шафран: Мы подобрались к важному моменту о том, что при отсутствии мощной консолидирующей силы никакая внешняя помощь актору помочь не может.
Сергей Кургинян: Да, она имеет огромное значение. Я не хочу сказать: «Граждане, наплюйте на то, что вся Европа поддерживает Украину, и Америка поддерживает». И это все нацелено, конечно, на несокрушимое желание современного западного общества до конца добить то, что они называют «русской гадиной». Они хотят добить до конца. Они очень возбудились на почве ненависти. Она была велика и до СВО, а сейчас она огромна. Там все эти разногласия, кто-то там правый и левый — не это главное. Это все до тех пор, пока о русских речи не идет всерьез. Это все рябь по отношению к фундаментальной русофобии, метафизической, накаленной. Конечно, эта поддержка очень важна. И я не хочу сказать, что ее надо вообще снять с повестки дня. Но только я опять повторяю: Южный Вьетнам поддерживали больше, в том числе прямой вооруженной силой. И что?
Значит, там нужно внутреннее ядро. Внутри этого агрессивного русофобского субъекта нужно ядро. Нет ядра — все поддержки проваливаются раньше или позже.
Ядро есть. Украина — государство гораздо более слабое, чем Российская Федерация. Население более разболтанное. Это фактор исторический, понимаете? Когда ты живешь на юге и когда ткнул палку и все вырастает, то это поощряет некую негу. А когда у тебя дети с голоду умрут, если ты не будешь корячиться с утра до вечера в зоне негарантированного земледелия, или охотиться там, где земледелие уже невозможно, или гонять струги, то это создает другой характер. Этот другой русский характер — есть.
Ничего плохого не хочу сказать об украинцах. Между прочим, когда они приезжали сюда, работали совсем неплохо. Капризно отчасти, но неплохо, да? Но, конечно, это не тот характер. Какое-нибудь представление среднего русского, даже если он сильно пьет, о том, что такое работа, и представление украинца — это разные вещи. Это сознание размягченное, слегка капризное, изнеженное, совсем не желающее воевать.
Никакого украинского государства в природе нет, исторически. А государство без истории, конечно, может сколько угодно мифы свои накачивать, но там все вихляется. Население маленькое. Никаких сомнений в том, что у нас воруют, нет. Мы наблюдаем все время эти процессы, но там воруют не меньше. Тут какой-то государственный окорот внутри все-таки есть, а там нет. Там все гораздо более хлипкое, склизкое. И когда говорили люди: «Да как воевать, такое население, как оно будет воевать», — казалось бы, все было правильно. Но никто не учитывал, правда, что 700–800 тысяч людей соединены по-настоящему, — прошу поверить, это не государственная пропаганда, я никогда ею не занимался, ни в эпоху ковида, никогда — действительно нацистской спайкой, гораздо более темной, чем классический немецкий нацизм, с очень мощными оккультными корнями, никакого отношения к христианству не имеющими. Эти 700–800 тысяч есть. Они тоже готовы воровать, но для них это не приоритет, приоритет — убивать. Это другие люди, их надо видеть.
Я много раз говорил: «Покажите это по телевидению, покажите». Не Ковтуна, который прекрасно понимал, что его антропологические особенности в сочетании с типом характера создают какой-то блевотный рефлекс, который он и продает за деньги русским. Он рожей своей торговал, ничтожеством. Покажите настоящих убийц. Покажите эти холодные лица. Покажите этот уровень ненависти. Это нужно увидеть.
Их 700–800 тысяч. Ни на каких выборах они побеждать не могут. А зачем им выборы? Они выстроены под диктатуру! Они очень консолидированы. Им в руки отдали власть. Это они взяли за горло разболтанный, не без ленцы, совершенно не желающий особенно воевать украинский народ и превратили его в то же, во что нацисты превратили немецкий народ. Сравнивать нельзя, Германия всегда гораздо сильнее и милитаризованнее внутренне, чем Украина. Но принцип тот же. Пришла к власти очень консолидированная, организованная идеологически, метафизически и практически супербанда. И она с украинским народом разбирается, как повар с картошкой. Она меняет его сознание. Она ведет соответствующее промывание мозгов в школах. Она готовит новые поколения. Она доминирует, эта группа. Она является осью украинской власти и возможности воевать. Она есть.
И аналогичных ей групп здесь в России я не вижу. Все гораздо прагматичнее. А там все очень фанатично. Очень метафизически накалено. И оно дышит неизбывной внутренней ненавистью к русским, к москалю. Для них это важнее денег. Им убивать важнее, чем воровать. Они, может, и подворовывают. Почему бы нет? Но они все-таки основаны не на воровстве, а на этом.
Зеленский полностью зависим от них. Он дня не провоюет без них. Он у власти не удержится. И ничего там не будет без них. Он им льстит. Он сдвигается постоянно все больше в их сторону. Иначе говоря, он бандеризируется стремительно, потому что иначе ему делать нечего. И он делает это вдохновенно и как человек, который понимает, что ты на один день промедлишь — и тебе не жить. Это особое обстоятельство украинского общества, которое недооценивается. Это главный фактор.
Поэтому, когда он снова и снова наращивает градус бандеровщины, вопреки всему, ведь возникает простой вопрос: нафига козе баян, а украинцам Бандера? Вы хотите иметь за собой западное все-таки еще чуть-чуть болтающее о демократии общество? Вы скажите, что вы против русских и за демократию. Что вы в нее припишете — неважно. Зачем портреты Бандеры вешать в государственные здания? Зачем вам изначально играть эту карту?
А потому что другой нет! Нельзя мобилизовать Украину иначе, как с помощью этой группы и в этой семантике, в этой идеологии, в этой метафизике. Иначе все рушится! Иначе вы видите такого полумирного, ленивого, не желающего ничем особенно жертвовать гражданина, который ничего сделать-то не сможет. А нужно другое.
Зеленский наращивает военную мобилизацию, которая возможна только на бандеровской основе. Власть все больше переходит к этим группам. Все прагматики с разными другими точками зрения уходят на второй план. Потому что темный, по-настоящему темный, бездной дышащий дух побеждает все.
И пока мы не противопоставим этому нечто не менее сильное, эта бодяга будет длиться. Более слабая страна будет воевать. Европа ни одного солдата не даст. Для европейцев 100 людей потерь — это очень плохо. Мобилизационные ресурсы украинского общества почти исчерпаны. Нужно только закручивать гайку, чтобы гнать на войну, в том числе совершенно иначе сформированную молодежь. И что там не производить эти беспилотники? Их будут производить миллионами. Они будут летать. Война без людей с ядерной группой, которая всем этим управляет, невозможна, поэтому она будет длиться. И Зеленскому это нужно, и ничего другого у него нет. Он понимает изначально, что главная задача, если он хочет понравиться миру — это снять бандеровскую систему. А он ее наращивает. А для него ничего важнее рукоплещущего мира нет. Значит, есть что-то важнее мнения мира.
Анна Шафран: Мира большого Запада.
Сергей Кургинян: Да, так называемого цивилизованного, то есть западного. Он на него молится, он лижет задницу, он на коленях стоит перед ним. И все равно — усиливает бандеровщину. Усиливает и усиливает. А тогда поляки на это смотрят и говорят: «Парень, ты не зарвался ли? Ты что творишь-то?» И тогда они присматриваются к главному — а кто за этим стоит? А кто стоит, кто готов стоять за подобной системой? Отвечаю: международные фашистские группы, связанные с бандеровцами.
Я в начале 90-х внимательно наблюдал за процессами в Прибалтике и видел, как там кадровые офицеры разведки убивают друг друга: американские немецких, английские точно немецких тоже, с американскими тоже были отношения непростые. Я когда слышу про эту евроатлантическую солидарность, всегда хохот меня душит. Никого так не ненавидят республиканцы в Америке, как Европу. Они считают ее антихристом.
Когда эмигранты уезжали, они же на ненависти уезжали, да? Как, например, в Израиль уезжали из Советского Союза. Нужно же проаргументировать, зачем… Диссидент пишет объявление в газету: «Пропала собака… сука… (дальше матерное слово)… как же я ненавижу эту страну!» Казалось бы, всего-то хотел написать о собаке. А как ты уедешь-то? Вот так же уезжали эмигранты из Европы. Они создавали Америку на том, что Европа — это мерзость, а Америка — это альтернатива Европе, высокая и светлая. И в этом была основа всегда. «Мы вас спасли в двух войнах». Это, значит, в 1918 году под занавес американцы высадили экспедиционный корпус («это мы вас спасли»). Но это же все время происходит, и мы никуда от этого не денемся.
Значит, внутри всей этой системы есть нечто, говорящее Зеленскому «давай». И это нечто — это страна, которая всегда смотрела на Польшу с невероятным сладострастием. Это вообще свойство Германии. У меня отец отвоевал в финскую, Великую Отечественную, офицером закончил под Кёнигсбергом и сразу же демобилизовался. А его друзья продолжали делать военную карьеру, и, в частности, я помню, привезли в 1968 году немца гэдээровского, уже генерала, который прекрасно воевал в войсках рейха и все прочее. Генерал говорил, считая, что у отца есть знакомые: «Передайте — не надо вводить войска Варшавского договора в Чехословакию. Это неправильно. Надо ввести нас. Мы заговорим по-немецки — и в Чехословакии образуется тот социализм, который вам нужен. Только не вводите болгар, кого-то еще. Они теряют уважение. Они должны услышать доминирующую немецкую речь».
Вы думаете, что в Польше отношение не такое? Нет Польши — есть варшавское губернаторство и геноцид поляков со стороны Германии. И все время поднимается градус вот этой нацистской истерии, риторики и всего. Там говорится: «Польши не будет. Будет Великая Германия». И это говорится по каналам бандеровско-нацистским. Они это слышат. Им зачем поляки? Часть поляков, как вы знаете, вполне хотела бы поддержать рейх, но это отдельный вопрос. Рейх не хотел. Для рейха поляки и евреи — это было что-то достаточно сходное. И это опять память, вот историческая память. Мы ее игнорируем. А все эти пушкинские «приют убогого чухонца», и все прочее — это под кем все находилось? Это находилось под немецкими рыцарскими орденами. Это остзейские бароны. Я знаю, у меня родственники были, такие Бринкены, как раз из остзейцев. Они как относились к местному населению? Нет, не «просвещенные эстонцы». Это называется другим словом и смотрится через классические колониальные очки. Это третий сорт.
И поляки то же самое. Есть взгляд рейха. Пока рейху говорили: «Сиди тихо под американцами, и мы будем все делать», — рейх был тихим. Теперь задача, что его надо подымать. Но если его надо подымать, то его же нельзя поднять на демократических дрожжах. Его надо подымать… какая бы ни была статья в «Шпигеле», но уже видите, что «наша война с Россией», каски, все обратили на это внимание… его надо подымать на этих дрожжах, единых с бандеровцами. Так бандеровцы говорят: «Если формируется единый нацистский интернационал, и мы входим в него, воевать будем так. Нам зачем эти вонючие поляки?» Прошу прощения, это цитата из бандеровских лозунгов. «Нам они зачем? Они нас подавляли. Они лишали нас суверенитета. Они для нас, как и русские, такие же враги. Нам они не нужны. Нам нужны другие хозяева, все более нацистские и все более восстанавливающие единство другой Европы». Тогда этот запах мутит бандеровскую голову, потому что они понимают, что туда-то, в гитлеровский черный интернационал они войдут. Только там полякам по-настоящему места нет. А тогда по крупной начинают нервничать поляки.
Украина страшно зависит от Польши, а Польша страшно зависит от Украины. Но происходят такие подвижки, такие тектонические процессы, что этот очень эксцентрический трюк с переносом праха, присвоением бандеровских имен и всего прочего, и трюк с Белым орлом становится возможным в рамках единого роста большой неонацистской силы. Украинцы чувствуют этот запах. Они смотрят в сторону тех же, в чью сторону они смотрели в 1941 году во Львове. Они туда глядят.
Конечно, сейчас все будет носить характер минимализма. Продолжится военная поддержка, продолжится экономическая поддержка. Все там зависимые, все еще не настолько открепились от американцев. Все это будет происходить постепенно. Но когда говорят «единая консервативная волна», то это деликатное словосочетание для единой неонацистской антирусской волны.
Если кому-то кажется, что мы там найдем место, не обольщайтесь — нам никогда не простят победу в Великой Отечественной войне. Никогда. Значит, нас нужно унизить, раздавить и разорвать до конца. И этот подъем идет. Он идет органически.
«5% ВВП на вооружение. Вооружайтесь сами». «Но если вы нам говорите, — говорят европейцы, — сами, то вы нам развяжите руки. Вы нам дайте произвести ядерное оружие. Мы в течение 10 месяцев произведем. Свое. И вы нам дайте объясниться с французами накоротке, чтобы они поняли, что место их у параши. Это они за счет того, что вы на нас давите, губы надувают. А будет все по-другому. И мы найдем неонацистские силы во Франции. Мы построим нечто, как говорят они, типа „Единой Европы Гиммлера“. То есть эсэсовской, она отличалась от гитлеровской. Мы это построим, и мы хотим использовать — это они говорят, — фактор дальнейшей радикализации Украины не как экспорт коррупции, о котором вы справедливо говорите, а как экспорт неонацизма».
Главный продукт на данной территории идеологической — это экспорт неонацизма. А он невозможен без УПА (организация, деятельность которой запрещена в РФ). Он должен быть таким. И Зеленский наращивает вредоносность нацистского вируса, поднимает градус с тем, чтобы осуществлять экспорт. Он чувствует, что конъюнктура в этом. И это крупнейшее обстоятельство, которое достаточно подспудно еще. Оно не выпирает на первый план. Оно только местами вот так о себе говорит. Это крупнейшее обстоятельство не сулит нам ничего хорошего. Ибо итогом его будет образование предельно мощных сил с неонацистской окраской, которые станут воевать с нами.
Украинские националисты с портретами Бандеры во время марша в Киеве Изображение: CC-BY-3.0
И мы это слышим. Не могут официальные лица Европы говорить, что война может начаться в этом году. Не могут! Они могут говорить: «Мы будем воевать. Ужас! Русские собирают силы. Давайте тоже соберем силы, ограбим население и раскрутим военно-промышленный комплекс». Это нормально. Как пиар. А начать называть близкие даты, когда ты знаешь, что к этому нет прямых оснований — это специальная риторика. Она идет. Она наращивается в Финляндии, в Швеции. В Прибалтике она всегда была. Она все равно будет спонсироваться рейхом.
И этот рейх будет подниматься. Медленно-медленно. Его боятся. Его не хотят. Но когда говорят «давайте побольше денег на оборону», то нужны еще и солдаты. А ты солдат в этой опущенной, денацифицированной Германии не найдешь. Это не тот немец. Нужен другой. И он готов снова стать таким.
Тот же генерал немецкий, что приезжал к моему отцу, говорил, что русские воевали как самый великий народ в мире. Говорит: «Величие русской армии никто не оспаривает. Но давайте проведем простой эксперимент. Большой, большой такой игровой центр. В нем качели, карусели, железные дороги, еще всякие интересные вещи, и оружие игрушечное там лежит. Введем туда русского мальчика, потомка тех, кто так воевал, и он все равно побежит в сторону железной дороги или карусели. А каждый немецкий мальчик побежит в сторону автоматов, и вы ничего с этим не сделаете. Это в крови». Это выбивали из крови страшными усилиями, но оно, как все историческое, побеждает.
Рейх придет, он хочет реванша. Он смотрит в его сторону. Ему помогут. Японию наделят ядерным оружием и всем прочим. И я прошу рассмотреть как маловероятный, подчеркну, вариант, что Японию и Германию введут в Совет Безопасности, а нас выведут.
Что тогда нам делать с населением, которое раскатало губы на умеренно гедонистический образ жизни? Я же ведь не говорю, что на линии боевого соприкосновения наши солдаты и офицеры не ведут себя героически. Конечно, они ведут себя героически. Мне ли не знать, у меня люди тоже там воюют. Я просто хочу сказать, что этот градус — не тот, который нужен, когда восстановится нечто и сожмется кольцом на территории, которая не так велика, как Советский Союз. Пояса безопасности прорваны. Первым поясом был Варшавский договор. Вторым — республики Советского Союза. Кольцо сжимается вокруг ядра.
Если оно не перейдет — деликатно, спокойно, без всяких политических истерик — на мобилизационные, сущностные рельсы и на такую перестройку, которая, в отличие от отвратительной, произошедшей с Советским Союзом, будет направлена в обратную сторону и создаст в силу необходимости милитаристское ядро, то та тенденция, о которой я говорю, нарастит военную угрозу повсюду, на юге тоже.
Говорится, что мы можем потерять Южный Кавказ, и придется отдать его некоему южному брату, и все будет хорошо. Но только, теряя Южный, начинают терять Северный. Это Россия. Поэтому всматриваться в этот «Белый орел» надо под одним углом зрения: Зеленский осуществляет радикализацию нацистского вектора Украины. Он не может осуществлять ее без отмашек. Поляки начинают вибрировать. Они помнят, что это такое.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за этот очень глубокий, как всегда, анализ. Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени», был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч.
Сергей Кургинян: Спасибо, Анечка.