Я не хочу спорить о степени влияния, о качестве влияния. Признаем только, что без докладов Римскому клубу супругов Медоузов, Д.Форрестера, Э.Янча, Я.Тинбергена, Э.Пестеля, М.Месаровича, Э.Ласло, А.Печчеи – мир был бы немного другим. А признав это – сломаем самим таким признанием те профессорские статусные рамки, которые я уже обозначил в качестве главного препятствия на пути к обсуждению самых актуальных общих вопросов.
Сторонники теории заговора, конечно, скажут, что за спиной Римского клуба стояли всемогущие хозяева мира. Но мы-то не разделяем их паранойю. Мы знаем, что Римский клуб создал ушедший на пенсию крупный менеджер Аурелио Печчеи. Да, именно менеджер, а не финансовый магнат. На его идею откликнулось несколько десятков людей. Эти люди не были маргиналами. Но они не были и сверхвлиятельными фигурами. Они не были главами сверхдержав, хозяевами финансовых бирж и сырьевых корпораций. Они не были и носителями высшего официального интеллектуального статуса.
Параллельно с Римским клубом действовал, как вы, наверное, знаете, Совет нобелевских лауреатов. Но он-то ни на что не повлиял. А Римский клуб повлиял. Почему?
Мне кажется, что можно и нужно говорить о четырех основных причинах.
Первая причина состояла в том, что у Печчеи и его друзей не было никаких профессорских комплексов. Русская поговорка гласит: "Не боги горшки обжигают". Печчеи и его сподвижники не ссылались и не оглядывались ни на каких "богов". Они начали "обжигать горшки" сами. А "боги" в это как-то потом встроились.
Вторая причина состояла в том, что Печчеи и его сподвижники хотели "обжигать горшки". Они всерьез считали себя к этому призванными. Они не подменяли эту цель никакими суррогатами.
Короче – люди, сделавшие Римский клуб, были амбициозно целенаправлены, а не просто амбициозны. И – внутренне молоды.
Третья причина – время. К моменту создания Римского клуба всем стало ясно, что ни ООН, ни встречи на высшем уровне, ни громкие международные симпозиумы с необязательными и скучными докладами великих ученых – вообще ничего не могут. А угроза ядерной войны – нарастает. И дополняется целым рядом других угроз. Отнюдь не только экологических.
Тупик, повторяю, был уже ясен для всех. А поскольку что-то нужно было делать, то согласились испытать и такую странную социальную конструкцию, как этот самый Римский клуб.
Таковы три очевидные, нередко обсуждаемые и, как я убежден, отнюдь не самые главные причины успеха Римского клуба. Есть еще четвертая – главная и необсуждаемая причина. К ней и перехожу.
Римский клуб занялся не обсуждением имеющихся констант, а погружением этих констант в новую интеллектуальную среду. Говоря научным языком, он занялся не предметом, а контекстом. Займись он только предметом (или предметами), начни он новый интеллектуальный танец вокруг старых констант, он утонул бы в череде других более весомых и столь же бессмысленных начинаний.
Действительно, с какими уровнями проблем столкнулся мир на рубеже 60-х – 70-х годов ХХ века?
Первый уровень – противостояние и интересы глобальных блоков: капиталистическая и социалистическая системы, НАТО и Варшавский блок.
Второй уровень – интересы сверхдержав СССР и США.
Третий уровень – интересы крупных "автономных" держав: Китая, Индии и других. Четвертый уровень – интересы "недоопределившихся сил": Франции, Германии, Югославии.
Пятый уровень – интересы и проблемы стран "третьего мира", прежде всего, в Латинской Америке и Азии.
Шестой уровень – проблемы "четвертого мира", в основном Африки.
И лишь седьмой уровень – собственно национальная проблематика всех членов пестрого "мирового сообщества".
До работ Римского клуба вся эта многоуровневая проблематика находилась в фактическом "контекстуальном вакууме". Межуровневые связи, конечно, были. Но они были сугубо линейными. Сами проблемные контуры были жесткими и лишенными какой-либо имманентной открытости.
Что сделал Римский клуб? Он поместил эти проблемы в достаточно агрессивный и одновременно питательный глобальный контекст.
Что изменилось? И все – и ничего. Глобальный контекст оказал давление сразу на все проблемные уровни. Проблемы остались. Но они стали в каком-то смысле "пластичными". А связи между проблемными уровнями приобрели определенную нелинейность и гибкость, и одновременно хотя бы отчасти высветили реальную сложность и глубину проблем.
Копии всегда отвратительны. Я никоим образом не призываю копировать Римский клуб. Кстати, он еще длит свое существование. И, поверьте, это сейчас достаточно унылая, бесцветная институция. Мир стал совершенно другим. А Римский клуб остался прежним. А значит, умер.
Копировать что-либо – и бесперспективно, и скучно. По-настоящему наследуется не форма и даже не содержание. По-настоящему наследуется вера в свои возможности. Колумб не копировал Одиссея. Он так же, как Одиссей, знал, что грань между возможным и невозможным весьма условна.
Я заговорил о Римском клубе лишь для того, чтобы пригласить в этот зал, за один стол с моими близкими друзьями и добрыми знакомыми еще одно действующее лицо – возможность невозможного. Путь она окажется с нами за одним столом. И поможет нам избежать бессмысленной профессорской сдержанности.
Изгоняю ли я, приглашая ее, дух прагматизма? Никоим образом. Общие разговоры бесплодны, если они не порождают конкретики. Общие разговоры должны давить на конкретику, по-новому высвечивать ее, обнаруживать в ней неочевидные слагаемые и уровни. Общие разговоры всегда должны вестись с оглядкой на деятельность, на влияние. Они должны рождать решения. Мой опыт показывает – решения возникают тогда, когда их хотят получить. Мне удавалось что-то решить с тремя-пятью единомышленниками. А рядом стояли влиятельнейшие люди, стонавшие по поводу того, что все кончено, и надо перебегать в лагерь победителя.