Широкому читателю эта книга может дать общее представление о важнейших методах развития и преобразования человека – от эгоических, то есть ориентированных на развитие эго, до гуманистических и трансперсональных, – а также показать, как эти подходы соотносятся друг с другом. Кроме того, в ней приводятся соответствующие упражнения, с помощью которых читатель сможет опробовать эти подходы на себе.
Примечание переводчика. Первую главу этой замечательной книги я перевел пятнадцать лет назад, и она была опубликована во втором выпуске "Вопросов саморазвития человека" (К., 1990). В дальнейшем я планировал полный перевод, но так вышло, что Московский институт трансперсональной психологии заказал его моему приятелю. Зная непримиримо классовое отношение последнего к наемному труду, я понял, что грядет очередной вредительский перевод, которыми было так богато начало 90-х. Поэтому я попросил у него разрешения безвозмездно участвовать в этой работе. Мне было отпущено две недели: мол, заказчик торопит. За две недели я умудрился, в дополнение к первой главе, более-менее довести до ума главы 2-5 и 10. В остальном заказчик, как и ожидалось, "получил то, что заплатил". После чего рукопись пролежала несколько лет в редакции и в конце концов была издана под социопатическим названием "Никаких границ" (М., 1998). Это новый перевод той же книги. Я не только перевел заново главы с шестой по девятую, но исправил также многочисленные недоработки в остальных, особенно в десятой. – В.Д.
Перевод В.Данченко
Wilber K. No Boundary. Eastern and Western Approaches to Personal Growth
Boulder-London: Shambala, 1981
К.: PSYLIB, 2004
Джеку Криттендену.
Лучшему ученику, лучшему учителю, лучшему другу
В этой книге рассматривается, как мы разбиваем свой непосредственный опыт на части, разделенные границами, утверждаясь тем самым в отчуждении от себя, от других людей и от мира. Мы искусственно расщепляем свое сознавание на "пары противоположностей", такие как субъект и объект, жизнь и смерть, ум и тело, внутреннее и внешнее, разум и инстинкт, – мы заявляем об их разделенности, выставляя одно переживание против другого и сталкивая жизнь с жизнью. И хотя результаты такого столкновения называют по-разному, счастья оно не приносит. Жизнь становится страданием, наполняется борьбой. Но всякая переживаемая нами борьба – наши конфликты, тревоги, страдания и огорчения – порождается не чем иным, как границами, которыми мы неосмотрительно расчерчиваем свой опыт. В этой книге рассматривается, как мы создаем такие границы, и что мы можем с ними сделать.
К кому обратиться за помощью и руководством в преодолении этих внутренних конфликтов и сражений? В данном вопросе сегодня царит полная неопределенность. Начнем с того, что существует великое множество подходов к обретению душевного покоя, как восточных, так и западных, – от психоанализа до дзэн, от гештальттерапии до трансцендентальной медитации, от экзистенциализма до индуизма. Кроме того, многие из этих школ мысли, по-видимому, прямо противоречат друг другу. Они не только по-разному определяют причину страдания, но и предлагают разные пути избавления от него. Нередко оказывается, что ты соглашаешься с двумя психологами или духовными учителями лишь затем, чтобы обнаружить, что они в корне не согласны друг с другом.
Это обескураживающее многообразие взглядов подвигло меня на синтез, на выработку всеобъемлющей точки зрения. С этой целью я объединил различные методы психотерапии, избавления от страдания и развития личности в рамках схемы, названной "спектром сознания". Такой подход позволяет нам принять и свести воедино основные положения трех ведущих направлений западной психологии и психотерапии: ортодоксального эгоического (включая когнитивный бихевиоризм и фрейдистскую эго-психологию), гуманистического (в том числе биоэнергетики и гештальттерапии) и трансперсонального (куда входит психосинтез, юнгианская психология и мистические традиции в целом). Насколько мне известно, подобный обзор предлагается впервые.
В этой книге будет показано, как каждая из границ, устанавливаемых нами в сфере своего непосредственно переживаемого опыта, ограничивает поле нашего сознания – и становится причиной внутреннего раскола, конфликта, борьбы. Вся совокупность этих многочисленных границ образует спектр сознания. Мы увидим, что разные формы психотерапии обращаются к разным уровням данного спектра. Каждый вид психотерапии пытается устранить какую-то определенную границу, определенный узел противоречий в сознании. Сравнение разных видов психотерапии обнаруживает разные типы границ, возникающих в сознании. Мы также начинаем видеть, как можно преодолевать эти границы и расти за их пределы.
Широкому читателю эта книга может дать общее представление о важнейших методах развития и преобразования человека – от эгоических, то есть ориентированных на развитие эго, до гуманистических и трансперсональных, – а также показать, как эти подходы соотносятся друг с другом. Кроме того, в ней приводятся соответствующие упражнения, с помощью которых читатель сможет опробовать эти подходы на себе.
Данная книга – не научное исследование, рассчитанное на специалистов. Это вводная, ознакомительная книга, с необходимостью предполагающая обобщения. Поэтому я позволил себе определенную свободу в плане простоты и краткости подачи материала. Так, я не рассматривал упражнения по визуализации, ролевые игры, остановку мыслей, анализ сновидений и т.п. Не касался я и стратегий модификации поведения, слишком сложных для простых вводных разделов. Говоря о "предельном состоянии сознания", я воздержался от, возможно, более корректных специальных терминов, и для простоты изложения предпочел говорить о сознании единения. Впрочем, читатели, которых интересует подробное изложение концепции спектра сознания, могут обратиться к моим более академическим работам – The Spectrum of Consciousness (Wheaton, Quest, 1977), The Atman Project (Wheaton, Quest, 1980) и Up from Eden (Anchor/Doubleday, 1981).
Следует особо упомянуть нескольких авторов, работы которых я широко использовал, чтобы лучше выразить свою мысль. Я намеренно выбрал тех, чьи труды хорошо известны и легкодоступны, так как это намного облегчало мою задачу. В особенности я признателен следующим источникам: вторая глава – A Study in Consciousness д-ра Безант; третья глава – Science and the Modern World Уайтхеда; четвертая и пятая глава – св. Августину и Мейстеру Экхарту, но прежде всего – The First and Last Freedom и Commentaries on Living Кришнамурти, а также The Wisdom of Insecurity Алана Уотcа (например, первая часть четвертой главы представляет собой адаптацию книги The First and Last Freedom, а пятой главы – The Wisdom of Insecurity); седьмая глава – книге Путни The Adjusted American; восьмая глава – работам Александра Лоуэна в целом; девятая глава – Роберто Ассаджоли; и наконец десятая глава – книгам Zen Mind, Beginner's Mind Судзуки Роши и The Knee of Listening Бабба Фри Джона. Каждый, кто знаком с этими авторами, сразу поймет, сколь многим я им обязан. Надеюсь, благодаря использованию трудов этих признанных мастеров работы с разными уровнями человеческой души, легче будет понять и природу спектра сознания в целом.
К.У.
Линкольн, Небраска
Весна, 1979
Это может произойти внезапно, когда угодно и где угодно, безо всякого предупреждения и без какой-либо видимой причины.
Разом, совершенно неожиданно для себя, я почувствовал, что окутан облаком цвета огня. На мгновение промелькнула мысль о пожаре где-то неподалеку, но в следующий момент я осознал, что огонь этот во мне. Меня тотчас охватило чувство необычайного ликования, сопровождаемое интеллектуальным просветлением, которое невозможно описать. Я не просто уверовал, я увидел, что Вселенная представляет собой не мертвую материю, но живое Присутствие; я осознал в себе жизнь вечную, и это было не убеждение, будто я буду жить вечно, но сознание того, что я уже вечен; я увидел, что все люди бессмертны; что Вселенная устроена так, что все в ней взаимосвязано и действует на благо всех и каждого; что основополагающим принципом этого мира и всех миров есть то, что мы называем любовью, и что счастье в конечном счете будет уделом всех и каждого. (Цитата из "Космического сознания" Р.М.Бака)
Какое замечательное прозрение! Мы, безусловно допустили бы серьезную ошибку, поспешно объяснив подобные переживания галлюцинациями или результатом помрачения ума, ибо при ближайшем рассмотрении мы не найдем в них ни следа мучительного пароксизма психотических видений.
Пыль и камни мостовой были словно драгоценное золото... Дети, скакавшие на улице, были живыми самоцветами. Я знал, что они не рождались и не умрут. Но все вещи вечно пребывали такими, какими есть, и на должном им месте. В свете дня была явлена вечность... (Траэрн)
Выдающийся американский психолог Уильям Джеймс неоднократно подчеркивал, что "наше нормальное бодрствующее сознание представляет собой лишь один определенный тип сознания, тогда как вокруг него, отделенные тончайшей из завес, лежат потенциальные формы сознания, совершенно от него отличного". Наше повседневное сознание происходящего подобно небольшому острову, окруженному огромным океаном непредсказуемого и неизведанного сознания, волны которого непрерывно бьют о барьерные рифы привычного нам сознавания, пока однажды совершенно неожиданно не пробиваются сквозь них и не заливают наш остров знанием широкой, преимущественно неисследованной, но в высшей степени реальной сферы сознания нового мира.
Затем пришло состояние восторга, такого сильного, что Вселенная застыла, словно изумленная неописуемым величием этого зрелища. Один-единственный во всей бесконечной Вселенной! Вселюбящий, Совершенный Единый... В этот дивный миг небесного блаженства ко мне пришло озарение. Я узрела внутренним взором, как атомы или молекулы, из которых состоит Вселенная, – я не знала, материальные они или духовные, – перестраиваются по мере перехода космоса (в его непрерывной, вечной жизни) от одного порядка к другому. С какой радостью я увидела, что цепь эта без изъяна, что ни одно звено не выпало, что все происходит на своем месте и в свое время. Миры, системы, все сливалось в одно гармоничное целое. (Цит. по Р.М.Баку)
Самая захватывающая сторона такого рода озарений, – сторона, рассмотрению которой мы уделим большое внимание, – состоит в том, что человек начинает явственно и несомненно ощущать себя единым со Вселенной, со всеми ее мирами, высокими и низкими, обыденными и священными. Его чувство самотождественности простирается далеко за узкие пределы своего ума и тела и охватывает весь космос. Именно поэтому Р.М.Бак называл это состояние "космическим сознанием". Мусульмане называют его "Высшим Тождеством", – высшим, потому что это тождество со Всем. Мы будем называть его "сознанием единения" – состоянием любовных объятий со Вселенной как целым.
Улицы были моими, храм был моим, люди были моими. Небо было моим, равно как и солнце, и луна, и звезды, – весь мир был моим, и я был единственным, кто созерцал его и наслаждался им. Мне неизвестны были ни приличия, ни связи, ни сословия; но все приличия и сословия были моими; все сокровища и обладатели их были моими. Так что больших трудов стоило испортить меня и заставить выучиться грязным приемам этого мира, которым я теперь разучился, и словно вновь стал малым дитем, чтобы войти в царство Божие. (Траэрн)
Переживание высшего тождества – столь широко распространенное явление, что, вместе с учениями, претендующими на его объяснение, получило название "Вечной Философии". Согласно многочисленным свидетельствам, подобные переживания или постижения лежат в основе всех мировых религий – индуизма, буддизма, даосизма, христианства, ислама, иудаизма, – и мы не без оснований можем говорить о "запредельном единстве религий", их изначальном единодушии.
Основная идея настоящей книги в том, что данный тип сознания – сознание единения или высшее тождество – представляет собой естественное состояние всех живых существ; но мы постепенно ограничиваем наш мир и отвращаемся от нашей истинной природы, устанавливая границы. Впоследствии наше изначально чистое и всеобъемлющее сознание функционирует на разных уровнях – уровнях с различными границами самоотождествления. По сути эти уровни являются разными вариантами ответов, которые мы можем дать и даем, отвечая на вопрос "кто я?"
"Кто я?" Этот вопрос, волновавший человечество, вероятно, еще на заре цивилизации, и сегодня продолжает оставаться одним из самых "проклятых" человеческих вопросов. Ответы на него давались очень разные – сакральные и профанные, сложные и простые, научные и романтические, политические и личные. Но вместо того, чтобы изучать эти многочисленные ответы, давайте лучше рассмотрим особый фундаментальный процесс, который разворачивается в ходе ответа на вопрос "кто я?"
Действительно, что вы делаете, давая осмысленный, честный и более-менее подробный ответ на заданный вам вопрос: "Кто вы?" Что при этом происходит у вас в голове? По-видимому, вы описываете себя, какими вы себя знаете, включая в описание факты, которые считаете существенными для своего самоопределения. Вы можете думать, например, что "я неповторимая личность, существо, наделенное определенными возможностями; я добрый, но иногда бываю жесток; мягкий, но иногда меня все раздражает; я инженер и отец семейства, я люблю удить рыбу и играть в волейбол..." И далее вы можете перечислять свои мысли и чувства в том же духе.
Между тем в основе процедуры самоопределения лежит гораздо более фундаментальный процесс. Когда вы отвечаете на вопрос "кто вы", происходит одна простая вещь. Знаете вы об этом или нет, но, описывая, объясняя или даже просто внутренне ощущая свое "я", вы проводите мысленную разграничительную черту через все поле того, что вы испытываете; и то, что оказывается внутри этой черты, вы ощущаете или называете "собой", а то, что оказывается вне ее, вы называете "не-собой". Иными словами, ваша самотождественность всецело зависит от того, где вы проводите эту пограничную линию.
Вы человек, а не стул, и вы знаете об этом, потому что сознательно или неосознанно проводите пограничную линию между людьми и стульями и способны распознать свое тождество с первыми. Если вы высокий человек, вы проводите мысленную черту между высоким и низким, и благодаря этому определяете себя как "высокого". Вы начинаете считать, что "я – это, а не то", проводя пограничную линию между "этим" и "тем", а затем признавая свое тождество с "этим" и свое отличие от "того".
Таким образом, когда вы говорите "мое я", вы проводите разграничительную черту между тем, что вы называете собой, и тем, что не называете собой. Отвечая на вопрос "кто вы?" вы попросту описываете то, что находится внутри этой черты. Когда вы не в состоянии решить, как или где ее провести, возникает так называемый кризис самоопределения. Иными словами, вопрос "кто вы?" означает "где вы проводите границу?"
В основе любых ответов на вопрос "кто я?" лежит именно эта фундаментальная процедура – процедура проведения пограничной линии между собой и не-собой. После того как основная пограничная линия проведена, на этот вопрос можно давать как очень сложные, развернутые, так и очень простые, невнятные ответы. Но любой возможный ответ обусловлен проведенной ранее пограничной линией.
Замечательная особенность этой линии состоит в ее способности смещаться, причем довольно часто. Ее можно проводить заново. Человек может в некотором смысле "отредактировать", составить новую карту своей души и обнаружить на ней территории, о существовании которых даже не подозревал. Как мы видели, самое радикальное смещение пограничной линии происходит в случае переживания высшего тождества, ибо здесь человек расширяет границу самотождественности настолько, что включает в нее всю Вселенную. Можно даже сказать, что он лишается всех границ сразу, ибо когда человек отождествлен с "единым гармоничным целым", для него больше не существует ни внешнего, ни внутреннего, и границу провести негде.
На протяжении всей книги мы будем возвращаться к этому безграничному сознанию, известному как высшее тождество, и исследовать его; однако сейчас уместно было бы рассмотреть некоторые другие, более привычные нам способы определения границ души. Пограничных линий так же много, как и людей, которые их проводят, но любая такая линия относится к одному из нескольких ясно различимых классов.
Самой распространенной пограничной линией служит граница кожи, окружающей организм человека. По-видимому, это общепринятая граница между "собой" и "не-собой". Внутри границы кожи все в некотором смысле есть "мной", а снаружи – "не мной". Нечто за пределами границы кожи может быть "моим", но не "мной". Например, я признаю "моими" свой автомобиль, работу, квартиру, семью, но в отличие от всего того, что находится внутри моей кожи, они определенно не являются "мною". Таким образом, граница кожи – это одна из самых общепризнанных границ между "я" и "не-я".
Может возникнуть впечатление, что граница кожи настолько обычна, настолько реальна и самоочевидна, что проведение каких-либо иных границ невозможно – за исключением разве что редких случаев сознания единения, с одной стороны, и тяжелых психических расстройств, с другой. Но в действительности существует еще одна чрезвычайно широко распространенная и прочно утвердившаяся пограничная линия, проводимая огромным числом людей. Ибо многие люди, признавая и принимая кожу в качестве само собой разумеющейся границы между собой/не-собой, проводят вместе с тем и другую, гораздо более значимую для себя границу внутри целостного организма как такового.
Если проведение пограничной линии внутри организма покажется вам странным, позвольте вас спросить: "Считаете ли вы себя телом, или находите, что обладаете телом? Большинство людей ответят, что они обладают телом – обладают или владеют им примерно так же, как автомобилем, квартирой или другим предметом. Тело при этом кажется не столько "мною" сколько "моим", а "мое" по определению находится за границей, проводимой между "я" и "не-я". Человек более тесно и основательно отождествляет себя лишь с одной из сторон своего целостного организма и ощущает ее своим подлинным "я". Эту сторону называют различно – умом, психикой, эго или личностью.
С точки зрения биологии нет ни малейшего основания для такого радикального раскола между умом и телом, психикой и соматикой, эго и плотью, но на психологическом уровне подобная расщепленность носит повальный характер. Действительно, противопоставление ума и тела и сопутствующий ему дуализм выступают фундаментальной чертой западной цивилизации. Отмечу здесь, что даже говоря об исследовании целостного поведения человека, я вынужден пользоваться словом "психо-логия". Само это слово отражает бытующий предрассудок, что человек – это прежде всего ум, а не тело. Даже св. Франциск относился к своему телу как к "бедному ослику", и большинство из нас в самом деле чувствуют, что как бы ездят на своем теле, словно на осле.
В этой пограничной линии между умом и телом несомненно есть что-то странное, и возникает она не в момент рождения. Но по мере того как ребенок растет, возводя и укрепляя границу между собой/не-собой, он смотрит на свое тело со смешанными чувствами. Следует ли его непосредственно включать в границы своего "я", или же его следует рассматривать как заграничную территорию? Где провести черту? С одной стороны, тело в течение жизни служит источником многих удовольствий, воспринимаемых его органами чувств, – от экстазов эротической любви до утонченности изысканных яств и красоты солнечного заката. Однако, с другой стороны, тело таит в себе угрозу мучительной боли и изнуряющих болезней. Для ребенка тело служит единственным источником наслаждения и вместе с тем первым источником боли, первым источником конфликтов с родителями. Ведь в довершение ко всему выясняется, что тело производит отходы, которые по каким-то совершенно загадочным для ребенка причинам представляют собой постоянный источник тревоги и беспокойства родителей. Мокрые пеленки, сопли, полные штаны – и сколько шума! Все это связано с ним, с телом. Тут еще надо подумать, где провести черту.
Но вступая в зрелый возраст, человек обычно целует своего бедного ослика на прощание. По мере того, как проведение границы между "я" и "не-я" завершается, бедный ослик определенно оказывается по ту сторону загородки. Тело становится заграничной территорией, почти такой же заграничной, как и сам внешний мир. Граница проводится между умом и телом, и человек непосредственно отождествляет себя с первым. Ему даже начинает казаться, что он живет у себя в голове, как если ли бы был неким маленьким человечком, отдающим из черепа команды телу, которые оно может выполнять или не выполнять.
Короче говоря, человек непосредственно отождествляет себя не с организмом как целым, а лишь с одной из сторон этого организма, – со своим эго. То есть он отождествляет себя с более или менее точным образом себя, а также с интеллектуальными и эмоциональными процессами, связанными с этим образом. Поскольку он не желает отождествлять себя с организмом как целым, самое большее, что он может себе позволить, – это образ организма как целого, некое представление о нем. В связи с этим он считает, что он "эго", и что его тело просто болтается где-то под ним внизу. Таким образом, мы имеем дело другим основным типом пограничной линии, устанавливающей личное тождество преимущественно с эго, с образом себя.
Как видим, граница между "я" и "не-я" может быть весьма подвижной. Поэтому не следует удивляться тому, что мы обнаружим ее даже внутри эго или внутри ума – в данном случае я использую эти термины довольно свободно. По разным причинам, которых мы здесь касаться не будем, человек может отказаться считать своими некоторые стороны своей психики. Происходит, говоря психологическим языком, расщепление психики, отчуждение, подавление или отбрасывание (проецирование) каких-то ее аспектов. Суть процесса состоит в том, что человек сдвигает границу между собой/не-собой, включая в "себя" лишь какую-то часть тенденций, свойственных его эго. Такой суженный образ себя мы будем называть "маской" (лат. persona), – значение этого понятия мы раскроем подробнее дальше. Поскольку индивид отождествляет себя лишь с одной из сторон своей психики (маской), остальная ее часть воспринимается как "не-я", как заграничная территория, чужая и пугающая. Человек перекраивает карту своей души, чтобы отмежеваться от каких-то своих нежелательных сторон (эти нежелательные стороны, отбрасываемые маской, мы будем называть "тенью") и, по возможности, исключить их из сферы сознания. Благодаря этому он в той или иной степени "сходит с ума". Вполне очевидно, что это еще один основной тип пограничной линии.
На данном этапе в нашу задачу не входит определение того, какой из приведенных выше типов карты души "подлинный", "правильный" или "истинный". Мы просто констатируем очевидный факт существования нескольких основных типов пограничных линий между "я" и "не-я". И в рамках такого безоценочного подхода мы можем упомянуть по крайней мере еще один тип пограничной линии, привлекающий сейчас к себе большое внимание, – границу, связанную с так называемыми трансперсональными явлениями.
Термин "трансперсональный" означает "надличный", "более чем личный" и указывает на то, что некий процесс, протекающий в индивиде, выходит в каком-то смысле за пределы индивида. Простейшим примером такого процесса может служить экстрасенсорное или сверхчувственное восприятие (СЧВ). Парапсихологи различают несколько форм СЧВ: телепатию, ясновидение, предвидение и видение прошлого. К числу трансперсональных явлений можно отнести также внетелесные переживания, переживание надличного "я" или свидетеля, пиковые переживания и т.п. Во всех этих случаях граница между "я" и "не-я" расширяется за пределы кожи организма. Хотя надличные переживания напоминают отчасти сознание единения, их не следует смешивать. В сознании единения человек отождествляется со Всем, абсолютно со всем. В надличных переживаниях личное тождество не расширяется до масштаба Целого, хотя и расширяется или по крайней мере распространяется за пределы организма. Человек не отождествляет себя со Всем, но его самоотождествление не сводится и к организму как таковому. Как бы мы ни относились к надличным переживаниям, есть масса свидетельств того, что по крайней мере некоторые их формы действительно существуют. Поэтому мы можем с уверенностью заключить, что эти явления указывают на еще один класс пограничных линий между "я" и "не-я".
Суть данного обсуждения границ между собой/не-собой состоит в том, что человеку доступен не один, а много уровней самотождественности. Эти уровни самотождественности являются не теоретическими постулатами, а наблюдаемыми реалиями – вы сами можете убедиться, что они в вас существуют. В связи с этим создается впечатление, что хорошо знакомое и все же в высшей степени таинственное явление, называемое сознанием, представляет собой как бы спектр, нечто вроде радуги, состоящей из нескольких диапазонов или уровней самоотождествления. Напомню, что мы вкратце обрисовали пять классов или уровней такого самоотождествления. Существуют, разумеется, вариации указанных уровней, да и сами они могут быть дополнительно разделены на множество подуровней, но описанные выше пять уровней, судя по всему, служат базовыми, основными аспектами сознания человека.
Давайте расположим эти уровни в определенном порядке – в виде спектра. Такое их расположение приведено на Рис.1, где показана пограничная линия между "я" и "не-я", а также рассмотренные нами основные уровни самоотождествления. Уровни различаются в зависимости от того, в каком "месте" проводится граница. Обратите внимание, что по мере приближения к нижней части спектра в области, которую мы называем надличной, пограничная линия становится прерывистой и полностью исчезает на уровне сознания единения, где "я" и "не-я" становятся "одним гармоничным целым".
Рис. 1. Спектр сознания
маска \ тень
__________________________ \ _________________________
УРОВЕНЬ МАСКИ \
эго \ тело
_____________________________ \ ______________________
УРОВЕНЬ ЭГО \
организм как целое ("кентавр") \ среда
________________________________ \ ___________________
УРОВЕНЬ ОРГАНИЗМА КАК ЦЕЛОГО \
-----\-------------
------\------------
-------\-----------
-------------------
НАДЛИЧНЫЕ ДИАПАЗОНЫ
_________________________________________________________
СОЗНАНИЕ ЕДИНЕНИЯ (Вселенная проявленная и непроявленная)
Очевидно, что каждый последующий уровень спектра представляет определенный тип сужения или ограничения того, что человек считает "собой", своей истинной самотождественностью, своим ответом на вопрос "кто вы?" У основания спектра он находит, что един со Вселенной, что его подлинное "я" – это не только его организм, но все мироздание. На следующем уровне спектра (или, можно сказать, "поднимаясь" вверх по спектру) он находит, что един не со Всем, а лишь со всем своим организмом. Его чувство самотождественности сузилось, сместилось от Вселенной в целом к какой-то ее части, а именно, его собственному организму. Затем, на новом уровне, его самотождественность становится еще уже, ибо теперь он отождествляет себя преимущественно со своим умом или эго, то есть с одной из частей своего организма как целого. И на завершающем уровне спектра он может сузить свою самотождественность до одной из частей своего ума, отчуждая от себя и вытесняя теневые или нежелательные стороны собственной психики. Он отождествляет себя лишь с одной из частей своей психики, – той частью, которую мы называем маской.
Итак, от всего мироздания до части мироздания, называемой "организмом"; от организма до части организма, называемой "эго"; от эго до части эго, называемой "маской" – таковы некоторые из диапазонов спектра сознания. На каждом последующим уровне спектра все больше и больше аспектов Вселенной представляются человеку внешними для его "я". Так, на уровне организма по ту сторону границы оказывается окружающая среда, – она становится чуждой ему, внешней, превращается в "не-я". А на уровне маски таковой становится и окружающая среда, и тело человека и некоторые стороны его собственной психики.
Различные уровни спектра отличаются не только в плане самоотождествления, но и в плане характеристик, прямо или косвенно связанных с самоотождествлением. Возьмем, к примеру, такую широко распространенную проблему, как "конфликт с собой". Очевидно, что поскольку существуют разные уровни "себя", существуют и разные уровни конфликта с собой. Это связано с тем, что на разных уровнях спектра пограничная линия между "я" и "не-я" проводится по-разному. А пограничная линия, как скажет вам любой специалист по военному делу, представляет собой потенциальную линию фронта, так как разграничивает территории двух противостоящих и потенциально враждебных лагерей. Человек, пребывающий на уровне организма, например, находит потенциально враждебной свою окружающую среду, ибо она представляется ему заграничной, пребывающей вне его и посему таящей в себе угрозу его жизни и благополучию. Но для человека, пребывающего на уровне эго, заграничной представляется не только окружающая среда, но и собственное тело, в связи с чем природа его конфликтов и расстройств оказывается совершенно иной. Он сместил пограничную линию "себя", сместив тем самым и линию фронта своих конфликтов. В этом случае на сторону врага переходит его тело.
Линия фронта может резко обозначиться на уровне маски, ибо здесь человек устанавливает пограничную линию между разными сторонами собственной психики, в результате чего линия фронта пролегает между ним, как маской, с одной стороны, а также его окружающей средой, телом и частью собственного ума, – с другой.
Определяя границы своей души, человек определяет тем самым и характер предстоящих ей битв. Границы самоотождествления разделяют те стороны Вселенной, которые человеку предстоит рассматривать как "себя", и те, которые ему предстоит рассматривать как "не-себя". Так что на каждом уровне спектра человеку представляются "не-собой", чуждыми себе какие-то другие стороны мира. На каждом уровне посторонними для него оказываются какие-то другие процессы во Вселенной. И поскольку, как отметил однажды Фрейд, любой посторонний кажется врагом, каждый уровень потенциально вовлечен в какие-то другие конфликты с многочисленными врагами. Помните, каждая пограничная линия представляет собой также линию фронта, и что враг на каждом уровне различен. Говоря психологическим языком, разные "симптомы" порождаются разными уровнями.
Итак, разные уровни спектра сознания отличаются по характеристикам, симптомам и возможностям. Констатация этого факта подводит нас к одному из самых интересных моментов. В настоящее время существует чрезвычайно широкий и все возрастающий интерес ко всякого рода школам и методикам, нацеленным на работу с сознанием. Множество людей обращается к психотерапии, юнгианскому анализу, мистицизму, психосинтезу, дзэн-буддизму, транзакционному анализу, рольфингу, индуизму, биоэнергетике, психоанализу, йоге и гештальттерапии. Общим для всех этих школ есть то, что они пытаются тем или иным образом вызвать изменения в человеческом сознании. На этом, однако, их сходство заканчивается.
Человек, искренне стремящийся к самопознанию, сталкивается с огромным разнообразием психологических и религиозных систем, крайне затрудняющим проблему выбора. Если он попытается разрешить эту проблему путем добросовестного изучения основных школ психологии и религии, то может прийти в еще большее замешательство, ибо школы эти в основных своих положениях явно противоречат друг другу. Например, дзэн-буддизм предлагает забыть или превзойти эго, а психоанализ – усилить и укрепить его. Кто прав? Эта проблема стоит одинаково остро как перед ищущим непрофессионалом, так и перед профессиональным психотерапевтом. Существует такое множество разных конфликтующих между собой школ, и все они стремятся понять одно и то же – человека. Но так ли это?
Стремятся ли все они понять один и тот же уровень сознания человека? Или может быть разные подходы на самом деле представляют собой подходы к разным уровням человеческого "я"? Может быть разные подходы не противоречат друг другу, но отражают действительные и весьма существенные различия между разными уровнями спектра сознания? И может быть все эти подходы более-менее верны в приложении к соответствующим уровням спектра сознания?
Если это так, мы могли бы существенно упорядочить эту, казалось бы, безумно сложную область. Выяснилось бы, что разные религиозные и психологические школы представляют собой не столько взаимоисключающие подходы к рассмотрению человека и его проблем, сколько дополняющие друг друга подходы к рассмотрению разных уровней человеческого сознания. При этом все множество школ распадается на пять-шесть ясно различимых групп и становится очевидным, что каждая группа ориентирована преимущественно на какой-то один из диапазонов спектра сознания.
Вот несколько самых общих примеров. Психоанализ и большинство форм традиционной психотерапии направлены на исцеление раскола между сознательными и бессознательными сторонами психики человека, чтобы он мог соприкоснуться со "всем, что у него на уме". Эти школы психотерапии усматривают свою задачу в воссоединении маски и тени с целью создания сильного и здорового эго, то есть неискаженного и приемлемого образа себя. Иными словами, все они ориентированы на уровень эго. Они пытаются помочь человеку-маске переделать карту своей души так, чтобы он стал эго.
Напротив, цель большинства школ так называемой гуманистической ориентации иная – они направлены на исцеление раскола между эго и телом, на воссоединение психики и соматики с целью возрождения целостного организма. Вот почему о гуманистической психологии, которую называют также "третьей силой" (другие две главные силы в западной психологии – это бихевиоризм и психоанализ), говорят и как о "Движении за осуществление возможностей человека". По мере расширения самоотождествления от ума или эго до организма как целого, огромные возможности последнего высвобождаются и становятся достоянием человека.
Если мы пойдем еще дальше, то обнаружим такие дисциплины, как дзэн-буддизм или индуизм веданты, задача которых состоит в исцелении раскола между организмом и средой с целью раскрытия высшего тождества – тождества человека со Вселенной. Иными словами, они нацелены на уровень сознания единения. Не будем забывать, что между уровнем сознания единения и уровнем целостного организма лежат надличные диапазоны спектра сознания. Школы, которые обращаются к этому уровню, заняты углубленным изучением "над-индивидуальных", "коллективных", или "трансперсональных" процессов в человеке. Некоторые из них говорят даже о "надличном я", и хотя это надличное "я" не тождественно Всему (что было бы сознанием единения), оно, тем не менее, выходит за пределы индивидуального организма. К числу школ, ориентированных на этот уровень, относятся психосинтез, юнгианский анализ, различные предварительные ступени йогической практики, трансцендентальная медитация и т.д.
Все это, конечно, очень упрощенная картина, но она дает общее представление о том, что большинство крупнейших психологических, психотерапевтических и религиозных школ обращены именно к разным уровням спектра сознания. Некоторые из таких соответствий приводятся на Рис.2, где основные школы "психотерапии" перечислены рядом с уровнями, на которые они преимущественно ориентированы. Следует подчеркнуть, что, как и в любом другом спектре, уровни спектра сознания переходят друг в друга постепенно, и поэтому никакая жесткая классификация уровней, равно как и обращенных к этим уровням форм психотерапии, невозможна. Далее, соотнося ту или иную психотерапию с тем или иным уровнем спектра, я имею в виду самый глубокий из уровней, явно или неявно признаваемых этой психотерапией. Вы обнаружите, что любая форма психотерапии будет принимать и признавать потенциальную возможность существования уровней, которые находятся над ее собственным, но отрицать существование уровней, которые находятся под ним.
Рис.2. Уровни спектра сознания и формы психотерапии
____________________________________________________
УРОВЕНЬ МАСКИ Обычное консультирование
маска \ тень Поддерживающая терапия
____________________________________________________
УРОВЕНЬ ЭГО Психоанализ
эго \ тело Психодрама
Транзакционный анализ
Психотерапия реальностью
Эго-психология
____________________________________________________
УРОВЕНЬ Биоэнергетика
ОРГАНИЗМА КАК ЦЕЛОГО Роджерианская психотерапия
организм \ среда Гештальттерапия
Экзистенциальный анализ
Логотерапия
____________________________________________________
НАДЛИЧНЫЕ ДИАПАЗОНЫ Аналитическая психология Юнга
Психосинтез
Маслоу, Прогофф
____________________________________________________
СОЗНАНИЕ ЕДИНЕНИЯ Индуизм веданты
Вселенная Буддизм махаяны и ваджраяны
(как божеств. начало) Даосизм
Эзотерический ислам
Эзотерическое христианство
Эзотерический иудаизм
____________________________________________________
Знакомство со спектром сознания, – с различными его уровнями, возможностями и проблемами этих уровней, – поможет человеку, как непрофессионалу, так и психотерапевту, лучше ориентироваться (или ориентировать своего клиента) на пути самопознания и саморазвития. Он сможет быстрее распознавать, к какому уровню относятся наличные проблемы и конфликты, и применять для их разрешения соответствующие данному уровню "терапевтические" средства. Он сможет также осознать, с какими уровнями и возможностями ему хотелось бы соприкоснуться, и какие процедуры могли бы ему в этом наилучшим образом способствовать.
Рост означает по сути дела расширение горизонтов, расширение своих границ вовне и в глубину. Но это есть не что иное, как определение нисхождения по спектру сознания. (Или "восхождения", в зависимости от того, какую точку зрения вы предпочитаете. В этой книге я буду пользоваться словом "нисхождение" потому, что оно больше соответствует схеме, приведенной на Рис.1.) В результате перехода на низлежащий уровень спектра человеку приходится переделывать карту своей души, чтобы включить в нее новую территорию. Рост – это постоянное редактирование карты; признание, а затем включение в себя все более глубоких и всеобъемлющих уровней сознания.
В следующих трех главах мы коснемся некоторых граней той последней тайны, что именуется сознанием единения; мы будем нащупывать подходы, подбираться, подкрадываться к нему, – лишь затем, чтобы оно однажды прокралось в нас. В ходе такого исследования мы обретем некое предчувствие сознания единения, а также получим общее представление о сфере деятельности, называемой сегодня "трансперсональной психологией", "ноэтикой" или "исследованиями сознания". Мы рассмотрим мир, каким он является нам без пределов и границ; рассмотрим момент настоящего, свободный от границ прошлого и будущего; и мы рассмотрим сознавание, не разделенное границей внешнего и внутреннего.
Далее мы посвятим главу описанию становления остальных уровней спектра: уровня организма как целого, уровня эго и уровня маски. Затем, уяснив общую картину, мы начнем спуск по спектру сознания, последовательно рассматривая различные его уровни и основные формы "терапии", рассчитанные на работу с последними; и в конце концов мы придем к тому, с чего начали, к уровню сознания единения. Ибо, как мы увидим далее, это уровень, который мы на самом деле никогда не покидали.
Вы никогда не спрашивали себя, почему жизнь соткана из противоположностей? Почему все, что вы цените, противоположно чему-то иному? Почему все решения предполагают выбор одного из двух? Почему все желания основаны на стремлении к чему-то противоположному?
Обратите внимание, все пространственные категории представляют собой пары противоположностей: верх-низ, внутри-снаружи, высокое-низкое, длинное-короткое, север-юг, здесь-там, левое-правое. Все, что мы считаем серьезными и важными, тоже оказывается одним из членов пары: добро-зло, жизнь-смерть, наслаждение-боль, Бог-Дьявол, свобода-рабство.
На языке противоположностей формулируются также наши социальные и эстетические ценности: успех-провал, прекрасное-безобразное, сильное-слабое, умное-глупое. Противоположности лежат в основе даже самых абстрактных, отвлеченных форм человеческой деятельности. Логика, например, занимается вопросами истинного и ложного; эпистемология – видимого и реального; онтология – бытия и небытия. Наш мир выглядит огромным собранием противоположностей.
Факт этот столь очевиден, что вряд ли заслуживает упоминания; но чем больше о нем размышляешь, тем больше ему поражаешься. Ибо природе, похоже, ничего не известно о мире противоположностей, в котором живут люди. В природе нет лягушек истинных и ложных, деревьев моральных и аморальных, океанов правильных и неправильных. В природе не бывает гор этичных и неэтичных. В ней нет даже красивых и безобразных пейзажей – во всяком случае, нет для Природы, ибо она с удовольствием создает любые пейзажи. Генри Торо говорил, что Природа никогда не извиняется, по-видимому, оттого, что ей неведомо различие между "правильным" и "неправильным", и посему она не признает усматриваемых людьми "ошибок".
Несомненно, в Природе существуют некоторые вещи, которые мы называем "противоположными". Существуют, например, большие и маленькие лягушки, высокие и низкие деревья, спелые и неспелые яблоки. Но для них это не проблема, это не вызывает у них приступов тревоги. Можно встретить даже смышленых и несмышленых медведей, но это, похоже, их не очень волнует. У медведей вам не найти комплекса неполноценности.
В мире природы существуют также жизнь и смерть, но, опять же, не похоже, чтобы они приобретали здесь ту устрашающую значимость, которая приписывается им в мире человеческих существ. Старый кот не цепенеет от ужаса по поводу близящейся кончины. Он просто тихо уходит в леса, сворачивается в клубок под деревом и умирает. Смертельно больная малиновка удобно устраивается на ветке ивы и смотрит на закат. Когда наступает тьма, она в последний раз закрывает глаза и мягко падает на землю. Человек встречает смерть совсем иначе:
Не погружайся в ночь безропотно и тихо,
Сражайся, борись дабы свет не померк.
Хотя в мире природы действительно встречаются боль и наслаждение, они не становятся проблемой, предметом для беспокойства. Когда собаке больно, она визжит от боли. Когда боли нет, собака о ней не думает. Собака не боится будущей боли и не сожалеет о прошлой. Это кажется таким простым и естественным.
Мы говорим, что все это так, потому что Природа глупа. Но это не аргумент. Мы как раз начинаем понимать, что Природа гораздо умнее, чем нам хотелось бы думать. Великий биохимик Альберт Сент-Дьёрдь приводит забавный пример:
[Поступая в Принстонский институт перспективных исследований,] я делал это в надежде, что, работая бок о бок со всеми этими великими физиками-атомщиками и математиками, я узнаю что-нибудь о живой материи. Но как только я открыл, что в любой живой системе есть больше двух электронов, физики перестали со мной разговаривать. Со всеми своими компьютерами они не могли сказать, что там может делать этот третий электрон. Примечательно, что сам-то он точно знает, что ему делать. Вот так, маленький электрон знает нечто, чего не знают все мудрецы Принстона, и это наверняка что-то очень простое.
Боюсь, что Природа не просто умнее, чем мы думаем, – Природа умнее, чем мы можем думать. В конце концов, Природа создала и человеческий мозг, который, как мы тешим себя мыслью, представляет собой самый разумный инструмент во вселенной. А может ли идиот создать подлинный шедевр?
Согласно библейской Книге Бытия, одно из первых порученных Адаму заданий состояло в том, чтобы дать имена существующим в природе животным и растениям. Ибо в природе нет готовых ярлыков, и было бы очень удобно, если бы мы могли классифицировать и называть все, что нам здесь встречается. Иными словами, Адаму было поручено рассортировать многообразие природных форм и процессов и определить для них имена. "Эти животные похожи между собой и не похожи на тех животных, так что назовем эту группу "львами", а ту – "медведями". Эту группу предметов кушать можно, а ту нельзя. Назовем эту группу "виноградом", а ту – "камнями".
Но хотя изобретение имен для животных и растений было, несомненно, занятием не из легких, действительная задача Адама состояла не в этом. Ключевой частью его работы был процесс сортировки как таковой. Ибо Адаму приходилось группировать сходных животных и учиться мысленно отличать их от других, не сходных с ними. Ему нужно было учиться проводить мысленную пограничную линию между различными группами животных, потому что лишь после этого у него появлялась возможность различать между собой разные существа и, следовательно, давать им имена. Иными словами, великая задача, к осуществлению которой приступил Адам, состояла в построении мысленных или символических разделительных линий. Адам был первым, кто очертил природу, мысленно разделил ее, разметил и нанес на схему. Адам был первым великим картографом, он устанавливал границы.
Этот первый опыт картографирования был столь успешным, столь впечатляющим, что наша жизнь по сей день в основном проходит в рисовании границ. Каждое принимаемое нами решение, каждое наше действие, каждое наше слово основано на проведении границ, сознательном или бессознательном. В данном случае я имею в виду не только границу между собой/не-собой, но любые границы в самом широком смысле слова. Принять решение значит провести границу между тем, что делать, и чего не делать. Возжелать чего-либо значит провести границу между приятным и неприятным, а затем устремиться к первому. Отстаивать идею значит провести границу между представлениями, которые воспринимаются как истинные, и представлениями, которые таковыми не воспринимаются. Получить образование значит научиться тому, где и как проводить границы, и что потом делать с разграниченными частями. Поддерживать правовую систему означает проводить границу между теми, кто соблюдает законы общества, и теми, кто их не соблюдает. Вести войну значит проводить границу между теми, кто за нас, и теми, кто против нас. Изучать этику значит учиться проводить границу между добром и злом. Заниматься западной медициной значит проводить четкую границу между болезнью и здоровьем. Вполне очевидно, что вся жизнь наша, – от мелких происшествий до серьезных кризисов, от незначительных решений до больших свершений, от маленьких слабостей до пламенных страстей – представляет собой процесс проведения границ.
Интересно, что любая граница, сколь бы сложной и тонкой она ни была, отделяет на самом деле не что иное, как внутреннее от внешнего. Достаточно будет начертить круг, простейшую форму пограничной линии, и увидеть, что сама эта линия показывает нам, что находится внутри, а что снаружи:
Обратите внимание, однако, что пока мы не очертим границу круга, противоположности внутреннего и внешнего сами по себе не существуют. Иными словами, противоположности порождаются самой пограничной линией. Провести границу значит создать противоположности. Таким образом, мы начинаем видеть, что живем в мире противоположностей именно по той причине, что жизнь, какой мы ее знаем, есть процесс проведения границ.
А мир противоположностей, как вскорости убедился Адам, это мир конфликтов. Должно быть, он был очарован той властью, которую давало проведение границ и произнесение имен. Вы только представьте, простой звук, например, "небо", мог передавать всю безбрежность и простор голубых небес, которые, благодаря пограничным линиям, сознавались теперь как нечто отличное от земли, воды, огня. Вместо обращения к реальным объектам и манипуляций с ними, Адам теперь мог манипулировать в своей голове этими магическими именами, заменявшими объекты как таковые. До изобретения границ и имен, например, если Адам хотел сообщить Еве, что считает ее тупой, как ослица, ему приходилось брать Еву за руку, бродить с нею по окрестностям в поисках ослицы, потом показывать на ослицу, после этого на Еву, а потом начинать скакать, хрюкать и корчить дурацкие рожи. Но теперь, пользуясь магией слова, Адам мог просто смерить ее взглядом и сказать: "Боже правый, дорогая, ну и тупа же ты, словно ослица!" Ева же, которая, кстати, была помудрее Адама, обычно придерживала язык. То есть отказывалась от ответного применения магии слова, ибо в сердце своем знала, что слово – обоюдоострый меч, а кто живет мечом, от меча и погибает.
Между тем, результаты стараний Адама были очевидны, могущественны и волшебны, и он, ясное дело, стал проявлять определенную дерзость. Он начал расширять границы, познавая и включая в них такие места, которым на карте лучше было бы не появляться. Вершиной его дерзости стала история с Древом Познания, которое на самом деле было древом противоположностей добра и зла. И когда Адам осознал, что добро и зло противоположны, то есть когда он провел роковую границу, мир его развалился на части. Когда Адам согрешил, весь созданный им мир противоположностей обернулся против него страшной карой. Боль и наслаждение, добро и зло, жизнь и смерть, труд и игра – все множество сцепившихся в борьбе противоположностей обрушилось на человечество.
Адам понял тот неприятный факт, что каждая пограничная линия представляет собой также потенциальную линию фронта, и что всякое проведение границы есть создание почвы для конфликта. В его случае конфликтом была война противоположностей, мучительное сражение жизни со смертью, удовольствия с болью, добра со злом. Адам понял (но было уже поздно), что вопрос о месте проведения границы – это на самом деле вопрос о месте проведения битвы.
Мы живем в мире конфликтов и противоположностей просто потому, что живем в мире границ. Поскольку каждая пограничная линия представляет собой также линию фронта, человек оказывается в затруднительном положении: чем крепче границы, тем дольше сражения. Чем больше я привязан к удовольствию, тем больше боюсь боли. Чем более добродетельным я пытаюсь стать, тем больше меня донимает зло. Чем больше стремлюсь к успеху, тем больше опасаюсь провала. Чем сильнее цепляюсь за жизнь, тем ужаснее мне видится смерть. Чем больше я что-то ценю, тем мучительней для меня его утрата. Иными словами, большинство наших проблем – это проблемы границ и создаваемых ими противоположностей.
Мы привыкли решать такие проблемы путем устранения одной из противоположностей. Мы решаем проблему добра и зла, пытаясь искоренить зло. Мы решаем проблему жизни и смерти, пытаясь прикрыть смерть символическими формами бессмертия. В философии мы справляемся с противоположными понятиями, отмахиваясь от одного из полюсов или пытаясь свести его к другому. Материалист пытается свести дух к материи, а идеалист – материю к духу. Монисты пытаются свести множественность к единству, а плюралисты – объяснить единство через множественность.
Суть дела в том, что мы во всех случаях склонны рассматривать данную границу как реальную, и затем манипулировать порождаемыми этой границей противоположностями. Мы никогда не задаемся вопросом о существовании самой границы. Поскольку мы полагаем границу реальной, у нас есть стойкое представление о том, что противоположности непримиримы, разделены и разведены навсегда. "Запад – это Запад, Восток – это Восток, и им не сойтись никогда". Бог и Дьявол, жизнь и смерть, добро и зло, любовь и ненависть, я и другие – все это, говорим мы, отличается между собой как день и ночь.
И мы считаем, что если бы только могли искоренить все отрицательные и нежелательные полюса пар противоположностей, жизнь была бы прекрасна. Если бы мы могли победить боль, зло, смерть, страдание и болезни, дабы восторжествовали добродетель, жизнь, радость и здоровье, это была бы действительно хорошая жизнь, – и именно так многие люди представляют себе Рай. Рай стал означать не выход за пределы противоположностей, но место, где собраны все их положительные половины, а Ад, соответственно, – место, куда свалены все отрицательные: боль, страдание, мучения, тревога, болезни.
Создается впечатление, что подобное стремление развести противоположности и отдать предпочтение лишь тому, что относится к положительной половине, служит определяющим признаком западной цивилизации, основанной на идее прогресса, – ее религии, науки, медицины и промышленности. Прогресс – это прежде всего движение от отрицательного к положительному. И тем не менее, несмотря на те очевидные удобства, которые дает нам развитие медицины и сельского хозяйства, ничто не указывает на то, что после столетий утверждения положительного и попыток устранить отрицательное люди стали жить хоть немного более счастливо, более содержательно или в большем согласии с самими собой. По сути то, что мы видим, указывает как раз на обратное: сегодня мы живем в "тревожное время", эпоху "потрясения будущим", эпидемии безысходности и отчуждения, скучного богатства и бессмысленного изобилия.
Похоже, "прогресс" и несчастье вполне могут быть двумя сторонами одной пущенной волчком монеты. Ибо само стремление к прогрессу предполагает недовольство существующим положением дел, так что чем больше я жажду прогресса, тем острее испытываю недовольство. В своем слепом стремлении к прогрессу наша цивилизация, фактически, институционализирует фрустрацию, учреждает безысходность. Ибо, пытаясь выделить положительное и устранить отрицательное, мы совершенно забыли, что положительное обнаруживается лишь в свете отрицательного. Противоположности действительно могут отличаться, как день и ночь, но без ночи мы так бы никогда и не узнали, что такое день. Устранение отрицательного равнозначно устранению возможности радоваться положительному. Поэтому чем больших успехов мы достигаем на пути прогресса, тем больше обманываемся в своих ожиданиях, и тем острее испытываем чувство общей безысходности.
Корень этой проблемы – в нашей склонности считать противоположности непримиримыми, полностью разведенными и оторванными друг от друга. Даже простейшие из противоположностей, такие как купля и продажа, рассматриваются как два разных и отдельных друг от друга события. Действительно, купля и продажа в некотором смысле различны, но они также – и в этом все дело – совершенно нераздельны. Всякий раз, когда вы что-то покупаете, то есть совершаете определенное действие, для другого человека это же действие служит актом продажи. Иными словами, купля и продажа – просто две стороны одного события, одной сделки. И хотя эти стороны "различны", представлены они одним и тем же событием.
Такое неявное тождество свойственно всем противоположностям. Сколь впечатляющими бы ни были различия между противоположностями, сами они остаются совершенно нераздельными и взаимозависимыми по той простой причине, что одно без другого не существует. С этой точки зрения становится очевидным, что нет внутреннего без внешнего, нет верха без низа, нет победы без поражения, нет удовольствия без боли, нет жизни без смерти. Древнекитайский мудрец Лао Цзы говорит:
Есть ли различие между да и нет?
Есть ли различие между добром и злом?
Должен ли я бояться того, чего другие боятся?
Какая бессмыслица! Бытие и небытие порождают друг друга,
Трудное и легкое создают друг друга,
Длинное и короткое взаимно соотносятся,
Высокое и низкое взаимно определяются,
Предыдущее и последующее следуют друг за другом.** Перевод Ян Хин-шуна
А Чжуан Цзы продолжает эту тему:
Поэтому сказать: "Почему бы не признавать [только] правду и отрицать неправду, признавать [только] порядок и отрицать беспорядок?" – означает не понимать закона неба и земли и [природных] свойств всех вещей. Это то же самое, что признавать небо и отрицать землю, признавать начало инь и отрицать начало ян. Очевидно, что так поступать нельзя. А тот, кто все же не отвергает [таких высказываний] и продолжает о них говорить, тот если не дурак, то лгун.** Перевод С.Кучеры
Внутреннее единство противоположностей вряд ли можно отнести к числу идей, разделяемых лишь мистиками, восточными или западными. Если мы посмотрим на современную физику, область, в которой западный интеллект добился своих величайших достижений, то обнаружим сходные представления о реальности как единстве противоположностей. В теории относительности, например, прежние противоположности покоя и движения стали совершенно нераздельны. Объект, который для одного наблюдателя пребывает в состоянии покоя, для другого наблюдателя в то же самое время находится в движении. В современных теориях стирается разница также между волной и частицей, структурой и функцией. Даже извечное разделение массы и энергии свелось к E=mc2 Эйнштейна, и эти древние "противоположности" рассматриваются теперь как две стороны одной реальности, реальности, которую так жестоко подтвердила Хиросима.
Более того, согласно современным физическим представлениям такие противоположности, как субъект-объект и время-пространство также настолько взаимообусловлены, что образуют непрерывность, континуум. То, что мы называем "субъектом" и "объектом", представляют собой, подобно купле и продаже, две стороны единого процесса. И поскольку это относится также ко времени и пространству, мы больше не можем говорить об объекте, расположенном в пространстве, или процессе, протекающем во времени, – мы можем говорить только о пространственно-временном событии. Современная физика заявляет, что реальность можно рассматривать лишь как единство противоположностей. По словам биофизика Людвига фон Берталанфи,
если сказанное выше истинно, реальность есть то, что Николай Кузанский называл coincidentia oppositorum, совпадением противоположностей. Дискурсивное мышление всегда представляет лишь одну сторону высшей реальности, которую Кузанец именует Богом; ему никогда не исчерпать ее бесконечного многообразия. Следовательно, высшая реальность есть единство противоположностей.
С точки зрения coincidentia oppositorum то, что мы считали полностью обособленными и непримиримыми противоположностями, оказывается, по словам фон Берталанфи, "дополнительными аспектами одной и той же реальности".
Именно по этим причинам Альфред Норт Уайтхед, один из самых влиятельных философов двадцатого века, разработал свою философию "организма" и "вибрационного существования", согласно которой, все "конечные элементы мироздания по сути своей вибрационны". А все вещи и события, которые мы обычно считаем несовместимыми, такие как причина и следствие, прошлое и будущее, субъект и объект, на самом деле подобны гребню и подошве одной волны, одной вибрации. Ибо волна, будучи сама по себе единым событием, выражает себя в противоположностях гребня и подошвы, высшей точки и низшей точки. Именно по этой причине реальность волны нельзя обнаружить ни в ее гребне, ни в подошве, а лишь в их единстве. Попробуйте представить волну с гребнем, но без подошвы. Ясно, что не бывает гребня без подошвы, высшей точки без низшей. Гребень и подошва – эти действительные противоположности – являются неразрывными сторонами одного лежащего в их основе процесса. Подобно этому, говорит Уайтхед, любой элемент во вселенной есть "вибрирующий прилив и отлив энергии или деятельности, лежащей в его основе".
Нигде это внутреннее единство противоположностей не показано так четко, как в гештальтистской теории восприятия. Согласно этой теории, мы сознаем объекты, события или фигуры не иначе как в соотнесении их с фоном. Например, то что мы называем "светлым", на самом деле представляет собой фигуру на темном фоне. Когда я обращаю свой взор к небесам в темную ночь и вижу блеск яркой звезды, в действительности я вижу, – точнее, глаз мой воспринимает, – не звезду саму по себе, а целостное поле восприятия или гештальт "яркой звезды плюс темного фона". Сколь сильным бы не был контраст между яркой звездой и темным небом, без одного я не смог бы воспринять другого. Таким образом, "светлое" и "темное" представляют собой две стороны единого гештальта восприятия. Точно так же, я не могу воспринимать движение вне соотнесения с покоем, напряжение вне соотнесения с расслаблением, сложное вне соотнесения с простым, привлекательное вне соотнесения с отталкивающим.
Подобно этому я сознаю наслаждение не иначе как в соотнесении с болью. Я действительно могу чувствовать себя в данный момент очень хорошо и испытывать наслаждение, но я никогда не смог бы осознать его таковым, если бы на фоне не существовало дискомфорта и боли. Вот почему боль и наслаждение все время как бы приходят на смену друг другу, ибо лишь их обоюдный контраст и чередование позволяет узнать о существовании того и другого. Поэтому сколько бы я не тянулся к первому и не избегал второго, попытка разграничить их оказывается тщетной. Как сказал бы Уайтхед, боль и наслаждение суть гребень и подошва единой волны сознавания, и попытка выделить положительный гребень и устранить отрицательную подошву равнозначна попытке устранить всю волну сознавания как таковую.
Возможно, это дает ключ к пониманию того, почему жизнь, взятая как набор не связанных между собой противоположностей, выглядит так безысходно, и почему прогресс обернулся на деле не ростом, а разрастанием раковой опухоли. В попытках развести противоположности и оставить те из них, которые мы считаем положительными, – наслаждение без боли, жизнь без смерти, добро без зла, – мы пускаемся в погоню за миражами, не имеющими никакой связи с реальностью. С тем же успехом можно было бы стремиться к миру вершин без долин, покупателей без продавцов, левого без правого, внутреннего без внешнего. Так что, по словам Витгенштейна, поскольку наши цели не возвышены, а иллюзорны, проблемы наши не сложны, а бессмысленны.
Большинству из нас до сих пор трудно поверить в то, что любые противоположности, – такие как масса и энергия, субъект и объект, жизнь и смерть – взаимосвязаны вплоть до полной нераздельности. Но поверить в это трудно лишь потому, что мы считаем реальной пограничную линию между ними. Вспомните, что именно эти границы и создают видимость существования обособленных противоположностей. По сути дела, говорить, что "высшая реальность есть единство противоположностей", значит говорить, что в высшей реальности никаких границ нет. Нигде.
Действительно, мы настолько околдованы границами, настолько зачарованы первородным грехом Адама, что полностью забыли о действительной природе самих пограничных линий. Ибо в реальном мире никаких пограничных линий нет, они существуют лишь в воображении составителей карт. Разумеется, в мире природы существует много разных линий, таких, например, как береговые линии, расположенные между континентами и омывающими их океанами. В самом деле, в природе можно найти всевозможные линии и поверхности – контуры листьев и кожа организмов, линия горизонта и очертания деревьев, контуры озер, освещенные и затененные поверхности, линии, выделяющие любые объекты из окружения. Существование этих линий и поверхностей вполне очевидно, но линии эти, подобно береговым линиям, не просто отделяют землю от воды, как мы обычно считаем. Алан Уотс нередко подчеркивал, что эти "разделительные линии" возникают в местах, где земля и вода соприкасаются друг с другом. То есть линии эти соединяют в той же мере, что и разделяют. Иными словами, эти линии нельзя назвать границами. А между линией и границей, как мы вскоре увидим, существует огромная разница.
Дело в том, что линии соединяют противоположности так же, как и разделяют их. Именно в этом и состоит функция всех реальных линий и поверхностей в природе. Они явственно разделяют противоположности, в то же время неявно объединяя их. Давайте, например, проведем линию, которая бы изображала вогнутую фигуру:
Как видите, эта линия создает и выпуклую фигуру. Именно это имел в виду Лао Цзы, когда говорил, что все противоположности возникают одновременно. Они входят в жизнь вместе, подобно вогнутому и выпуклому в этом примере.
Далее, мы не можем сказать, что линия отделяет вогнутое от выпуклого, потому что есть только одна линия, и она принадлежит как выпуклому, так и вогнутому. Линия, нимало не разделяя вогнутое и выпуклое, делает совершенно невозможным существование одного без другого. Потому что изображая вогнутое, мы рисуем той же линией и выпуклое: внешний контур вогнутого составляет внутренний контур выпуклого. Таким образом, вы не найдете вогнутого без выпуклого, ибо они, как и все противоположности, обречены навечно обнимать друг друга.
Все линии, которые мы находим в природе или создаем сами, не только разделяют различные противоположности, но и связывают их в нераздельное единство. Иными словами, линия – это не граница. Ибо линия, – мысленная, природная или логическая, – не только разделяет и отделяет, но соединяет и объединяет. Напротив, границы чисто иллюзорны – они претендуют на разделение того, что на самом деле неразделимо. С этой точки зрения в действительном мире есть линии, но нет границ.
Реальная линия становится иллюзорной границей, когда мы начинаем считать лежащее по обе ее стороны отделенным и не связанным; когда мы признаем внешнее различие противоположностей, но игнорируем их внутреннее единство. Линия становится границей, когда мы забываем, что внутреннее всегда сосуществует с внешним. Линия становится границей, когда наше воображение превращает ее из разделительно-соединительной в чисто разделительную. Хорошо уметь проводить линии, если не путать их при этом с границами. Хорошо уметь отличать наслаждение от боли; но отделить наслаждение от боли невозможно.
Сегодня мы создаем иллюзии границ подобно тому, как это когда-то делал Адам, ибо грехи отцов пали на головы их сынов и дочерей. Мы начинаем с наблюдения за природными линиями – линией берега, линией леса, линией неба, поверхностью земли, поверхностью кожи и т.д., либо с построения мысленных линий (каковыми суть идеи и понятия). Тем самым мы выделяем и классифицируем различные элементы своего мира. Мы учимся распознавать разницу между тем, что оказывается внутри и вне определенного класса предметов: между деревьями и не деревьями, между наслаждением и не наслаждением, между длинным и не длинным, между добром и не добром...
Уже сами эти линии таят в себе опасность превращения в границы, ибо научаясь отличать явные различия, мы забываем о скрытом единстве. Еще легче впасть в такую ошибку, когда мы переходим к именам, к закреплению определенных слов или символов за тем, что входит в тот или иной класс, и тем, что в него не входит. Ибо слова, которые мы используем для обозначения того, что входит в этот класс (например, "светлый", "верх", "наслаждение"), определенно отличаются от слов, которые мы используем для обозначения того, что в него не входит ("темный", "низ", "боль").
Таким образом, мы можем манипулировать символами независимо от неразрывно связанных с ними противоположностей. Например, я могу составить предложение, в котором говорится: "Я жажду наслаждений". В этом предложении не упоминается о необходимой противоположности наслаждения, о боли. Я могу отделить наслаждение от боли в словах, в мыслях, хотя в реальном мире они нераздельны. Линия между наслаждением и болью превращается здесь в границу, и иллюзия их разделенности выглядит убедительно. Не видя того, что слова эти обозначают две разные стороны одного процесса, я рисую в своем воображении два разных процесса, противостоящих друг другу. Л.Л.Уайт говорил в связи с этим, что
"незрелый ум, неспособный преодолеть собственные предрассудки... обречен бороться в смирительной рубашке своих дуализмов: субъект/объект, время/пространство, дух/материя, свобода/необходимость, свобода воли/закон. Так истина, которой должно быть единой, оказывается во власти противоречий. Человек не может понять, куда попал, ибо создал два мира из одного".
По-видимому, наша проблема состоит в том, что мы создаем испещренную границами условную карту действительной территории природы, не имеющей границ, и затем полностью смешиваем одно с другим. Как подчеркивал Кожибский и другие создатели общей семантики, наши слова, символы, знаки, мысли и идеи представляют собой лишь карты реальности, а не реальность как таковую, ибо "карта – это не территория". Слово "вода" не утоляет жажду. Но мы живем в мире карт и слов так, будто это реальный мир. Следуя по стопам Адама, мы потерялись в мире фантастических карт и границ. И эти иллюзорные границы, вкупе с порождаемыми ими противоположностями, стали причиной наших нескончаемых битв.
Таким образом, большинство наших "жизненных проблем" основаны на иллюзии, будто противоположности эти могут и должны быть отделены и изолированы друг от друга. Но поскольку на самом деле противоположности представляют собой разные стороны одной лежащей в их основе реальности, это напоминает попытку отделить друг от друга два конца одной резинки. Вы можете только тянуть ее сильнее и сильнее, пока она не лопнет.
Теперь можно понять, почему все мистические традиции мира называют человека, способного прозревать истину сквозь пелену противоположностей, "освобожденным". Так как он "свободен от двойственности", то есть от пар противоположностей жизнь его свободна от бессмысленных по сути своей проблем и конфликтов, порождаемых борьбой этих противоположностей. Такой человек больше не пытается одолеть одну противоположность другой в надежде обрести покой, а превосходит их. Не борьба добра со злом, а выход за их пределы. Не борьба жизни со смертью, а сознавание, запредельное жизни и смерти. Дело не в том, чтобы развести противоположности и заняться "развитием положительного", а в том, чтобы объединять и гармонизировать их на почве, которая превосходит и включает в себя их. Этой общей почвой служит, как мы вскоре увидим, сознание единения. А пока отметим, приведя цитату из Бхагавадгиты, что освобождение – это свобода не от отрицательного, но от самой двойственности.
Он случайно пришедшим доволен,
он вне двойственности, независтлив,
и в беде и в удаче ровен,
даже действуя, он не привязан.
Называй того отрешенным,
кто лишен вожделенья и злобы;
ведь кто двойственностью не скован,
узы действий легко разрушает.** Перевод В.Семенцова
Говоря языком западной культуры, обрести такую "свободу от двойственности" значит еще при жизни войти в Царствие Небесное, хотя наши проповедники и забыли об этом. Ибо Небеса, что бы ни утверждала на сей счет поп-религия, это не состояние, в котором осталось все положительное и не осталось ничего отрицательного, но состояние "не-противоположности" или "недвойственности", как об этом говорится в Евангелии от Фомы:
Они сказали ему: Что же, если мы – младенцы, мы войдем в царствие? Иисус сказал им: Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним..., – тогда вы войдете в [царствие].* Перевод М.Трофимовой
Эта идея непротивополагания и недвойственности составляет суть индуизма адвайты ("адвайта" означает "недвойственный" или "не-два") и буддизма махаяны, и она ярко выражена в одном из важнейших буддийских текстов, Ланкаватара Сутре:
Ложное воображение учит, что свет и тень, короткое и длинное, белое и черное различны и их надлежит отличать; но они не имеют независимого существования; это лишь разные стороны одного предмета, это понятия, выражающие отношения последнего, а не самостоятельную реальность.
Мы могли бы без конца приумножать эти цитаты, но все они говорили бы об одном: высшая реальность есть единство противоположностей. И поскольку именно границы, которые мы налагаем на реальность, делят ее на бесчисленные пары противоположностей, утверждение мистических традиций о том, что реальность свободна от противоположностей, есть утверждение о том, что реальность свободна от границ. Не-двойственность реального означает, что реальное без-гранично.
Таким образом, прекращение войны противоположностей требует отказа от границ, а не все более совершенного жонглирования противоположностями в их междоусобной борьбе. Война противоположностей есть симптом признания реальности границ, и чтобы излечить симптомы, нам нужно заняться причинами болезни: нашими иллюзорными границами.
Но, спрашиваем мы, что произойдет с нашим стремлением к прогрессу, если мы увидим, что все противоположности есть по сути своей одно? Что ж, если повезет, оно исчезнет, – а вместе с ним исчезнет, наконец, и постоянная неудовлетворенность, порождаемая иллюзией того, что за соседским забором трава зеленее. Я не имею в виду, что мы перестанем развивать медицину, сельское хозяйство и технологию. Мы просто перестанем питать иллюзию, будто счастье наше зависит от них. Ибо прозрев сквозь иллюзии наших границ, мы увидим здесь и сейчас Вселенную, какой видел ее Адам до падения: органическое единство, гармонию противоположностей, мелодию положительного и отрицательного, игру нашего вибрирующего существования. Когда противоположности постигаются как единое, разногласия переходят в согласие, битвы становятся танцами, а враги обнимаются. Мы можем подружиться со всей нашей Вселенной, а не всего лишь с ее половиной.
Предельный метафизический секрет, если мы возьмем на себя смелость сформулировать его так просто, состоит в том, что во Вселенной границ нет. Границы – это иллюзии, порождаемые не реальностью, а нашим картографированием последней. И хотя картографировние может быть вполне уместным, путать карту и территорию смертельно опасно.
Границ нет не только между противоположностями. Их нет в гораздо более широком смысле: в космосе вообще нет разделяющих границ между какими-либо вещами или событиями. И эта реальность безграничности нигде не просматривается так ясно, как в современной физике, – что весьма примечательно, ибо классическая физика, связанная с именами Кеплера, Галилея и Ньютона, была одной из самых верных последовательниц Адама, этого первого картографа и учредителя границ.
Когда Адам в конце концов ушел в мир иной, картографирование и учреждение границ он передал в наследство человечеству. И поскольку каждая граница дает определенную политическую и технологическую власть, предпринятое Адамом разграничение, классификация и наименование природных элементов заложило основы технологической власти человека над природой. Собственно говоря, согласно иудейской традиции, плод Древа Познания таил в себе знание не добра и зла, а полезного и бесполезного, – то есть технологическое знание. Но хотя каждая граница несет в себе технологическую и политическую власть, она несет также отчуждение, разобщение и конфликт, потому что устанавливая границу для обретения контроля над чем-либо, вы в то же время отделяете и отчуждаете себя от того, чем пытаетесь управлять. Так Адам пал – отпал от целого и впал в раздробленность, что получило название "первородного греха".
Однако установленные Адамом границы были весьма незамысловаты. Они просто делили вещи на классы, и годились лишь на то, чтобы описывать, определять, называть их и т.д. Но даже эти границы Адам использовал не полностью. Он едва успел дать имена овощам и фруктам, как потерял мяч и выбыл из игры.
Поколения спустя потомки Адама в конце концов набрались духа, чтобы вновь начать разграничивать все и вся, причем на сей раз границами более тонкими и абстрактными, отвлеченными. В Греции появились люди блестящей интеллектуальной мощи, – великие картографы и учредители границ. Аристотель, например, классифицировал едва ли не все процессы и вещи в природе, да с такой точностью и убедительностью, что европейцам потребовались столетия, чтобы стала возможной сама постановка вопроса о верности установленных им границ.
Но сколь бы точной и сложной ни была ваша классификация, такого рода граница мало что позволяет, – во всяком случае, в научном плане, – разве что описывать и давать определения. Вам доступна лишь наука о качествах, классифицирующая наука. Однако после того, как исходные границы установлены и мир предстал перед вами в виде совокупности отдельных вещей и событий, можно переходить к учреждению более тонких границ. Греки, в частности Пифагор, так и поступили.
Рассматривая все многообразие классов вещей и событий, от лошадей до апельсинов и звезд, Пифагор обнаружил, что может проделывать со всеми этими объектами один блестящий трюк. Он может считать их.
Если присвоение имен казалось магическим действием, счет вообще воспринимался чем-то божественным: имена могли магически замещать вещи, а числа могли превосходить их. Например, один апельсин плюс один апельсин равняется двум апельсинам, но одно яблоко плюс одно яблоко также равняется двум яблокам. Число два может с равным успехом представлять группу из любых двух вещей, и поэтому должно каким-то образом превосходить их, выходить за их пределы.
С помощью абстрактных чисел человеку удалось освободить свой ум от конкретных вещей. В какой-то мере это стало возможным уже благодаря границе первого типа, благодаря присвоению имен, разделению на классы и определению различий. Но числа разительно увеличили эту свободу. Ибо счет, в известном смысле, был действительно границей совершенно нового типа. Это была своего рода граница поверх границы, мета-граница, и работала она следующим образом.
Устанавливая границу первого типа, человек проводит разграничительную линию между различными вещами, и затем признает, что они составляют группы или классы, называемые впоследствии лягушками, яблоками, горами и т.д. Это первый или основной тип границы. Установив границу первого типа, вы можете прочертить поверх нее границу второго типа, сосчитав вещи в группах и классах. Если первая граница дает вам класс вещей, вторая граница дает класс классов вещей. Так, например, число семь относится ко всем группам или классам вещей, состоящим из семи членов. Это может быть семь виноградин, семь дней, семь гномов и так далее. Иными словами, число семь – это группа, в которую входят все группы, имеющие семь членов. Это группа групп, класс классов, граница на границе. Таким образом, при помощи чисел человек создал границу нового типа, более абстрактную и универсальную границу, мета-границу. И поскольку границы дают политическую и технологическую власть, человек тем самым повысил свою способность управлять миром природы.
Однако эти новые и более могущественные границы были связаны не только с возможностью дальнейшего развития технологии, но и с дальнейшим углублением отчуждения, дальнейшим дроблением человека и его мира. Благодаря новой числовой мета-границе греки привнесли в мир тонкую конфликтность, тонкий дуализм, который впоследствии прилип к европейской культуре подобно вампиру, присосавшемуся к своей жертве. Ибо абстрактные числа, эта новая мета-граница, настолько выходили за пределы конкретного мира, что человек обнаружил теперь, что живет в двух мирах – абстрактном и конкретном, мире идей и мире вещей. За последующие две тысячи лет этот дуализм десятки раз менял свою форму, но редко когда устранялся или хотя бы смягчался. Он принимал вид борьбы рационального против романтического, идей против опыта, интеллекта против инстинкта, закона против хаоса, духа против материи. Все это были вполне реальные и уместные различия, но соответствующие различительные линии обычно вырождались в пограничные, а затем и в линии фронта.
Новая мета-граница (числа, счета, измерения и тому подобного) по-настоящему не использовалась естествоиспытателями на протяжении многих веков, вплоть до времен Кеплера и Галилея, то есть примерно до 1600 года. Ибо в промежуточный период между греками и первыми представителями классической физики на европейской сцене господствовала новая сила – Церковь. А Церковь ни в каком измерении и научном исчислении природы не нуждалась. Церковь, через посредство влияния Фомы Аквинского, была в тесном союзе с логикой Аристотеля, а логика Аристотеля, при всей своей блистательности, была чисто классифицирующей. Аристотель был своего рода биологом и продолжал классификацию, начатую Адамом. Он никогда по-настоящему не погружался с головой в пифагоровы числа и измерения. Не стала делать этого и Церковь.
Однако к XVII веку Церковь пришла в упадок, и люди стали внимательнее присматриваться к формам и процессам окружающего их природного мира. Вот тогда-то и вышел на сцену гений Галилея и Кеплера. Революция, которую совершили эти физики, заключалась в том, что они стали измерять явления, а измерение – это просто очень сложная форма подсчета. Так что там, где Адам с Аристотелем проводили границы, Кеплер и Галилей проводили мета-границы.
Но ученые XVII века не просто воскресили мета-границу числа и измерения, а затем усложнили ее. Они сделали следующий шаг, установив (точнее, окончательно оформив) границу совершенно нового типа. Сколь бы невероятным это ни показалось, они провели границу поверх мета-границы. Они изобрели мета-мета-границу – алгебру.
Проще говоря, проведение первой границы создает классы вещей. Проведение мета-границы создает классы классов, называемые числами. Проведение границы третьего типа, мета-мета-границы, создает классы классов классов, называемые переменными Переменные – это известные нам по формулам "x", "y" или "z". Подобно тому как число может представлять любую вещь, переменная может представлять любое число. Подобно тому как пять может относиться к любым пяти вещам, "x" может относиться к любому числу из заданного диапазона.
С помощью алгебры первые ученые могли не только считать и измерять элементы, но также открывать абстрактные соотношения между этими измерениями, которые могли быть выражены в теориях, законах и принципах. А законы эти, казалось, в некотором смысле "правят" или "управляют" всеми вещами и событиями, выделенными с помощью границ первого типа. На заре науки законы создавались десятками: "Сила действия равна силе противодействия". "Сила равняется массе, умноженной на ускорение". "Количество работы, совершенной телом, равняется силе, умноженной на расстояние".
Эта граница нового типа, мета-мета-граница, принесла новое знание и, конечно же, огромную технологическую и политическую власть. Европа была потрясена интеллектуальной революцией, подобных которой человечество еще не видело. Вы только представьте: Адам мог давать планетам имена; Пифагор мог считать их; а Ньютон мог сказать, сколько они весят.
Заметим, что процесс формулирования научных законов был основан на границах всех трех типов, каждый из которых надстраивался над предшествующим и был по сравнению с ним более абстрактным и объемлющим. Во-первых, вы проводите классифицирующую границу, чтобы осознать различные предметы и события. Во-вторых, вы ищете среди разделенных на классы элементов те, которые могут быть измерены. Эта мета-граница позволяет вам перейти от качества к количеству, от классов к классам классов, от элементов к измерениям. В-третьих, вы изучаете отношения между числами и измерениями второго шага, пока не открываете алгебраическую формулу, которая бы всех их в себя включала. Эта мета-мета-граница позволяет перейти от измерений к выводам, от чисел к принципам. Каждый шаг, каждая новая граница дает более универсальное знание и, соответственно, большую власть.
Однако за это знание, власть и контроль над природой пришлось дорого заплатить. Человек получил контроль над природой ценой полного отделения себя от последней. Сменилось всего десять поколений, и он обрел возможность взорвать вместе с собой всю планету. Небо над землей оказалось таким задымленным, что птицы отказываются в нем летать; озера так засорены нефтепродуктами, что некоторые из них могут самовозгораться; океаны так плотно покрытыми нерастворимой пленкой химических отходов, что рыба задыхается и всплывает на поверхность; а дожди кое-где проедают кровельное железо.
И тем не менее, за время жизни десяти поколений созрела почва для второй революции в науке. Никто не догадывался и не мог догадываться, что эта революция, которая разразилась в конце концов примерно в 1925 г., будет сигналом к выходу за пределы классической физики с ее границами, мета-границами и мета-мета-границами. Весь мир классических границ содрогнулся и пал перед ликом Эйнштейна, Шрёдингера, Эддингтона, де Бройля, Бора и Гейзенберга.
Когда читаешь, что пишут о научной революции XX века сами эти физики, невозможно не поражаться глубине интеллектуального переворота, который произошел в короткий период жизни одного поколения, с 1905 по 1925 год, начиная с появления теории относительности Эйнштейна и заканчивая открытием принципа неопределенности Гейзенберга. Классические границы и карты старой физики буквально распались на части. В 1925 г. Уайтхед констатировал:
Сегодня прогресс развития науки достиг своего поворотного пункта. Нерушимые основания физики разрушены... Прежние основания научной мысли становятся невразумительными. Время, пространство, материя, вещество, эфир, электричество, механизм, организм, форма, структура, модель, функция, – все требует переосмысления. Какой смысл говорить о механистическом объяснении, когда вы не знаете, что подразумевается под механикой?
А Луи де Бройль сказал:
В тот день, когда были тайно учреждены кванты, величественное здание классической физики сотряслось до самых оснований. В истории интеллектуального мира было немного переворотов, сравнимых с этим.
Чтобы понять, почему "квантовая революция" стала таким потрясением для науки, надо вспомнить, что к началу XX века за плечами у нее было около четырнадцати десятилетий поразительных успехов. Вселенная рассматривалась, по крайней мере глазами классической физики, как совокупность отдельных вещей и событий, каждое из которых имело совершенно определенные границы в пространстве и времени и было изолировано от других. Кроме того, считалось что эти обособленные объекты – планеты, скалы, метеориты, яблоки, люди, – могут быть точно измерены и сосчитаны, что, в свою очередь, позволяет открывать научные законы и принципы.
Процедура эта была столь успешной, что ученые стали думать, будто все в природе подчиняется этим законам. Мир рассматривался как гигантский биллиардный стол, где все отдельные вещи взаимодействовали по ньютоновским законам, слепо и случайно сталкиваясь между собой подобно биллиардным шарам. Когда ученые начали исследовать мир субатомной физики, они, естественно, предполагали, что ньютоновские законы, либо им подобные, подойдут также к протонам, нейтронам и электронам. А они не подошли. Совсем не подошли, вообще не подошли. Испытанное при этом потрясение было сродни тому, как если бы в один прекрасный день вы сняли перчатку и вместо руки обнаружили у себя клешню омара.
Более того, "последние кирпичики" мироздания, такие как электроны, не просто не подчинялись старым физическим законам. Невозможно было определить даже, где они находятся! Как говорил об этом Гейзенберг,
мы больше не могли рассматривать эти кирпичики вещества, которые первоначально принимали за последнюю объективную реальность, "сами по себе". Потому что они пренебрегали всеми формами объективного положения в пространстве и во времени.
Субатомные биллиардные шары не только не соблюдали установленных законов, но, как оказывалось, даже не существовали, – по крайней мере, в форме неких отдельных объектов. Иными словами, атом вел себя не как дискретная "вещь". Старая физика метафорически рассматривала атом как миниатюрную солнечную систему, с нейтронами и протонами, составляющими ядро-солнце, и отдельными планетами-электронами, вращающимися вокруг него. Но теперь атом начал больше походить на туманное облако, постепенно переходящее в окружающее пространство. Как отмечал Генри Стапп, "элементарная частица – это не независимо существующий неделимый объект. В сущности, она представляет собой совокупность отношений, обращенных во вне, к другим вещам". Положение этих конечных строительных элементов реальности невозможно было определить, потому что у них, попросту говоря, не было границ.
Кроме того, поскольку эти "последние кирпичики" вселенной не имели определенных границ, они не могли быть адекватно измерены. Это очень расстроило физиков, так как они располагали лишь линейкой научного измерения, исчисления, – инструментом создания мета-границ. Тот факт, что эти фундаментальные строительные элементы мироздания никогда и ни при каких обстоятельствах не могут быть полностью измерены, был назван принципом неопределенности Гейзенберга, и ознаменовал конец классической физики. Сам Гейзенберг называл это "устранением жестких рамок". Старые границы рухнули.
Так как субатомные частицы не имели границ, у них не могло быть и мета-границ, они не могли быть измерены; а поэтому не могло быть и точных мета-мета-границ, не могло быть "законов", которым бы они подчинялись. По сей день не создана мета-мета-карта, не выведен закон движения отдельного электрона, и прежде всего потому, что у отдельного электрона нет границы. Вы не можете установить мета-границу или мета-мета-границу, не имея для начала границы. Теперь физики-ядерщики вынуждены работать с вероятностями и статистикой. Это значит, что измерению подвергается группа однотипных субатомных элементов, достаточная для того, чтобы физики могли считать ее отдельным объектом, обладающим якобы определенной границей. Это позволяет им строить мета-границы и предлагать наукообразные догадки относительно того, как может себя вести вся система в целом. Но решающий момент состоит в том, что физики теперь знают об условности этих границ и безграничности фундаментальных элементов мироздания как таковых.
В свете современной физики легче увидеть, в чем состояло заблуждение классической физики. Она была так восхищена успехом устанавливаемых ею мета-границ и мета-мета-границ, что совершенно забыла об условной природе исходных границ. Мета-границы и мета-мета-границы были так полезны, они давали такую политическую и технологическую власть, что представителям классической физики не приходило в голову, что исходные границы могут быть ложными. Иными словами, они вывели законы, управляющие отдельными вещами, лишь затем, чтобы обнаружить, что отдельных вещей не существует.
Новая квантовая физика была вынуждена признать условную природу исходных границ как таковых по той простой причине, что никаких реальных границ найти ей не удалось. Оказалось, что в реальности границ не существует, что они возникают в результате составления карт реальности и последующего их редактирования. По словам Эддингтона,
мы обнаружили, что там, где наука продвинулась дальше всего, разум извлек из природы то, что вложил в нее сам. Мы обнаружили след чей-то ноги на берегах неизвестного. Чтобы объяснить его происхождение, мы разработали ряд глубоких теорий. Наконец мы добились успеха в воссоздании существа, оставившего сей след. И – о чудо! – след оказался нашим собственным.
Из этого не следует, что реальный мир есть плод нашего воображения (как утверждает субъективный идеализм), – последнее относится только к нашим границам. Вот почему Витгенштейн говорил, что "в основе всего современного видения мира лежит иллюзорное представление о том, что так называемые законы природы объясняют природные явления". Ибо законы эти описывают не реальность, но лишь наши границы реальности. Как указывал тот же Витгенштейн, "законы, такие как закон причинности и т.д., распространяются на сеть [границ], а не на то, что она охватывает".
Короче говоря, квантовая физика обнаружила, что реальность больше не может рассматриваться как комплекс отдельных вещей и границ. То, что мы когда-то считали обособленными "вещами", оказалось взаимосвязанными сторонами друг друга. По какой-то неведомой причине каждая вещь и событие во Вселенной оказались переплетены со всеми другими вещами и событиями. И мир, реальная территория, начал выглядеть уже не собранием биллиардных шаров, а скорее единым огромным всеобщим полем, которое Уайтхед назвал "цельнокроеным покровом Вселенной". По-видимому, этим физикам удалось уловить отблеск безграничной территории реального мира, – мира, каким его видел Адам до проведения роковых границ; мира, каким он есть на самом деле, а не каким он выглядит на картах и мета-картах. Тейяр де Шарден говорил об этом цельнокроеном покрове так:
Взятая в своей физической конкретной реальности, ткань универсума не может рваться. Как своего рода гигантский "атом", она в своей целостности образует единственно реальное неделимое... Чем дальше и глубже, с помощью все более мощных средств, мы проникаем в материю, тем больше нас поражает взаимосвязь ее частей... Невозможно разорвать эту сеть и выделить из нее какую-либо ячейку без того, чтобы эта ячейка не распустилась со всех сторон и не распалась.** Перевод Н.Садовского
Интересно, что представления современной физики о мире как своего рода гигантском атоме, перекликаются (хотя в действительности сходство тут лишь поверхностное) с буддийским учением о "Дхармадхату", что можно перевести как Сфера Всеобщего или Поле Реальности. Главный принцип Дхармадхату формулируется как ши ши ву ай. Ши означает "вещь, событие, существо, явление, объект, процесс"; ву означает "нет"; ай означает "препятствие, помеха, граница, отделение". Таким образом, ши ши ву ай переводится как "между вещами и событиями во Вселенной нет границ". Говорится, что поскольку между вещами нет реальных границ, все они взаимопроникают друг друга. Как объясняет Гарма Чанг,
В бесконечной Дхармадхату каждая вещь в любой момент включает в себя одновременно все [другие вещи] в их совершенной полноте, без какого-либо изъяна или исключения. Поэтому узреть один объект значит узреть все объекты, и наоборот. Иначе говоря, мельчайшая отдельная частица внутри микрокосмоса атома на самом деле содержит в себе бесчисленные объекты и принципы бесчисленных вселенных прошлого и будущего, содержит их полностью и без каких-либо исключений.
В буддизме махаяны Вселенная уподобляется огромной сети из драгоценных камней, где каждый камень отражается во всех остальных, а все они отражаются в каждом камне. Как говорят буддисты, "все в одном и одно во всем". Это может звучать таинственно и непонятно, пока вы не услышите, как современный физик излагает нынешние представления об элементарных частицах: "Попросту говоря, это значит, что каждая частица состоит из всех остальных частиц, каждая из которых в то же время точно так же представляет собой все остальные частицы вместе взятые".
Такого рода аналогии побуждают многих ученых принять точку зрения физика Фритьофа Капры:
Мы видим, что двум фундаментальным теориям современной физики присущи все основные черты восточного миросозерцания. Квантовая теория отменила представление об обособленных объектах, заменила концепцию наблюдателя концепцией участника и пришла к пониманию Вселенной как сети переплетенных взаимоотношений, элементы которой определяются лишь через их связь с целым.
В сущности, сходство современной науки и восточной философии состоит в том, что обе они усматривают в реальности не разделенные границами отдельные вещи, а неделимый узор единой сети, гигантский атом, цельнокроеный покров безграничного.
В отличие от западной науки, Восток об этом знал давно по той причине, что никогда не воспринимал границ всерьез. Границы не настолько засели в голове восточного человека, чтобы голова эта оторвалась от природы и пошла своим путем. Для Востока существовал только один Путь – Дао, Дхарма, и этот путь возвещал о целостности, скрытой за границами созданных человеком карт. Понимая недвойственность реальности, Восток видел иллюзорность любых границ. Поэтому люди Востока редко путали карты с территорией, границы с реальностью, символы с действительностью, имена с тем, что они означают. Возьмите любую буддийскую сутру, большинство из которых написаны сотни лет назад, и вы прочтете примерно следующее:
Под видимостью или явлением подразумевается то, что открывается чувствам и различающему уму, и воспринимается как форма, звук, запах, вкус и прикосновение. Из этих явлений образуются идеи, такие как глина, вода, кувшин и т.д., обращаясь к которым человек говорит: это такая вещь, а не другая, – то есть образуются имена вещей. Когда явления сопоставляются, а имена сравниваются и мы говорим, например: это слон, это лошадь, телега, пешеход, мужчина, женщина, или это ум и то, что к нему относится, – о названных таким образом вещах говорится, что они различаются. Когда такие различия [то есть границы] начинают восприниматься как не имеющие собственной сущности, это правильное знание. Обладая правильным знанием, мудрый больше не считает явления и имена реальностью. Когда явления и имена устраняются, а всякое различение прекращается, остается лишь истинная и сущностная природа вещей; поскольку же о том, какова природа этой сущности, ничего сказать нельзя, о ней говорится просто, что она "такова". Эта всеобщая, неделимая, непостижимая "Таковость" и есть единственная Реальность". (Ланкаватара Сутра)
С другой стороны, существует глубокое буддийское учение о Пустоте, согласно которому реальность пуста от мыслей и вещей. В ней нет вещей, потому что, как открыли наши физики, вещи – это просто абстрактные границы опыта. И в ней нет мыслей, потому что мышление, составление символических карт, как раз и представляет собой нанесение границ на реальность. Видеть "вещь" значит мыслить ее; а мыслить значит рисовать себе некие "вещи". Таким образом, "измышление" и "овеществление" суть два разных названия для той сети границ, которую мы набрасываем на реальность.
Поэтому когда буддист говорит, что реальность пуста, он имеет в виду, что в ней нет границ. Он вовсе не хочет сказать, что все вещи устраняются и пропадают, оставляя после себя чистый вакуум небытия, недифференцированную монистическую кашу. Д.Т.Судзуки говорит о Пустоте, что она
не отрицает мира множественности; горы остаются на месте, вишни в полном цвету, луна светит ярче всего в осеннюю ночь; но они в то же время представляют собой нечто большее, чем просто частные явления, они обретают для нас более глубокий смысл, они понимаются в связи с тем, чем они не есть.
Дело в том, что когда мир воспринимается как лишенный границ, все вещи и события, равно как и все противоположности, воспринимаются взаимозависимыми и взаимопроникающими. Подобно тому как наслаждение связано с болью, добро со злом, а жизнь со смертью, все вещи "связаны с тем, чем они не есть".
Большинству из нас сложно уловить это, ибо чары первородного греха Адама все еще не развеялись для нас, и мы цепляемся за границы, как за саму жизнь. Но суть постижения того, что реальность безгранична, очень проста. Именно из-за этой простоты ее так сложно усмотреть. Возьмите, к примеру, зрительное поле своего восприятия. Видит ли ваш глаз какую-либо единичную, отдельную, обособленную вещь, когда вы окидываете взором окружающий природный ландшафт? Видел ли он когда-нибудь какое-то дерево? или волну? или птицу? Или вместо этого ваш глаз видит калейдоскопическую смену всевозможных переплетенных узоров и фактур – дерево плюс небо плюс трава плюс земля; волны плюс песок плюс скалы плюс небо плюс облака...
Обратив внимание на зрительное поле своего восприятия, вы можете увидеть, что даже сейчас, когда вы читаете эти строки, глаз ваш в каждый момент времени воспринимает не по одному слову. Ваш глаз видит, хотя и не может прочесть, все слова на странице плюс что-то из окружающего фона, наверное, кисти и нижние части рук, колени, стол, часть комнаты и так далее.
Следовательно, в вашем конкретном, непосредственном сознавании нет отдельных вещей, нет границ. В действительности вы никогда не видите единичную вещь, вы всегда видите некое структурированное поле. Такова природа вашей непосредственной реальности: она начисто лишена границ.
Но вы можете мысленно внести в поле своего непосредственного сознавания условные границы. Вы можете выделить какой-то участок этого поля, сосредоточив внимание лишь на нескольких бросающихся в глаза областях, таких как "данное" дерево, "данная" волна, "данная" птица, и затем притвориться, что сознаете лишь этот отдельный объект, умышленно отстранившись от остальной части поля своего сознавания. Иными словами, вы можете сосредоточиться, то есть задать границы своему сознаванию. Вы можете сосредоточиться на этих словах и притвориться, что не замечаете всего остального.
Это очень полезная и безусловно необходимая способность, но у нее есть и обратная сторона. Тот факт, что вы в состоянии сосредоточиться и уделить внимание какой-то "одной отдельно взятой вещи", может создать впечатление, будто совокупность этих "отдельных вещей" и составляет реальность как таковую, хотя на самом деле все они представляют собой лишь побочный продукт привнесения вами границ в поле своего сознавания. Если единственный инструмент, которым вы владеете, – молоток, все начинает напоминать гвозди. Но факт остается фактом: в действительности вы никогда не видите границ, вы только устанавливаете их. Вы не воспринимаете отдельные вещи, вы измышляете их. Проблема возникает тогда, когда измышления эти начинают смешиваться с действительностью, ибо реальный мир при этом представляется некой бессвязной и разорванной на куски штукой, и в самое ваше сознавание закрадывается дух первичного отчуждения.
Поэтому когда физик или восточный мудрец говорит, что все вещи пусты, или что все вещи недвойственны, или что все вещи взаимопроникают друг друга, он не пытается отрицать различия, нивелировать индивидуальность и утверждать взгляд на мир как на некую однородную массу. Мир включает в себя всевозможные свойства, поверхности и линии, но все они сплетены в единое цельнокроеное поле. Давайте рассмотрим это следующим образом: ваша рука безусловно отличается от вашей головы, голова отличается от ног, а ноги от ушей. Но для нас не составляет труда признать, что все они – члены одного тела, и что тело наше, с другой стороны, выражает себя во всех этих столь не схожих между собою частях. Все в одном и одно во всем. Подобно этому, на территории безграничного все вещи и события представляют собой члены одного тела, Дхармакайи, мистического тела Христа, вселенского поля Брахмана, органического узора Дао. Любой физик скажет вам, что все объекты во вселенной – это просто различные формы единой Энергии, и называем ли мы эту Энергию "Брахманом", "Дао", "Богом" или просто "Энергией", – это, на мой взгляд, уже не столь важно.
Как мы увидели из двух последних глав, реальность безгранична, – во всяком случае, в свете древней мудрости Востока и некоторых из последних достижений современной науки. Любая мыслимая граница представляет собой не более чем абстракцию, отвлечение от цельнокроеного покрова Вселенной, и поэтому иллюзорна в том смысле, что создает разделение (и в конечном счете конфликт) там, где его нет. Границы между противоположностями, равно как и границы между вещами и событиями, есть по меньшей мере глубокий обман зрения.
Однако для Востока реальность безграничного никогда не была лишь теоретическим или философским вопросом. Она никогда не была чем-то таким, что надлежало получить в лаборатории или вывести на доске мелом. Безграничность была скорее предметом повседневной, практической жизни. Ибо люди всегда пытаются ограничить, поместить в определенные рамки свою жизнь, свой опыт, свою реальность. А каждая пограничная линия, увы, представляет собой потенциальную линию фронта. И поэтому единственная цель восточных (и эзотерических западных) путей освобождения состоит в том, чтобы избавить людей от конфликтов и невзгод войны посредством избавления их от границ. Они не пытаются помогать им выиграть сражение, ибо это так же невозможно, как смыть кровь кровью. Вместо этого они просто показывают людям иллюзорную природу границ, послуживших причиной сражения. Тем самым битва не выигрывается, а прекращается.
Обнаружить безграничность реальности значит разоблачить иллюзорность конфликтов. Окончательное понимание этого называется нирваной, мокшей, избавлением, освобождением, просветлением, сатори – свободой от двойственности, свободой от чар видимой разделенности, свободой от цепей иллюзорных границ. И, вооружившись таким пониманием, мы готовы теперь прейти к рассмотрению этого безграничного сознавания, называемого обычно "сознанием единения".
Сознание единения есть не что иное, как сознавание реальной территории – безграничного. Чтобы объяснить это, не требуется никаких уловок, никакой культурологической экзотики, никакого мистического жаргона и оккультного тумана. Если реальность на самом деле есть состояние безграничности, – а отрицать это значит отворачиваться от теории относительности, экологических наук, философии организма и мудрости Востока, – если реальность есть состояние безграничности, то сознание единения представляет собой естественную форму сознавания этой реальности. Короче говоря, сознание единения – это безграничное сознавание.
Как бы просто это ни звучало, адекватно обсуждать такое безграничное сознавание или сознание единения чрезвычайно сложно. Потому что наш язык – инструмент, посредством которого мы можем обсуждать что-либо, – это язык границ. Как мы уже видели, слова, символы и мысли представляют собой не что иное, как границы, ибо когда вы думаете о чем-то, используете слово или называете что-либо, вы тем самым ограничиваете, очерчиваете его, то есть создаете границу. Даже сказав, что "реальность – это безграничное сознавание", мы тем самым проведем черту между границами и безграничным. Поэтому следует неизменно учитывать те значительные трудности, которые связаны с дуализмом нашего языка. Так, приведенное выше определение реальности вполне приемлемо, если мы помним, что под безграничным сознаванием подразумевается прямое, непосредственное, невербальное сознавание, а не просто философская концепция. Именно по этим причинам мыслители-мистики подчеркивают, что реальность лежит по ту сторону имен и форм, слов и мыслей, разделений и границ. За пределами всех границ лежит реальный мир Таковости, Пустоты, Дхармакайи, Дао, Брахмана, Божества. И в мире таковости нет ни хорошего, ни плохого, ни святого, ни грешника, ни рождения, ни смерти; ибо в мире таковости нет границ.
И прежде всего там нет границы между субъектом и объектом, "я" и "не-я", зрящим и зримым. Я подчеркиваю это, и посвящу рассмотрению этой темы всю главу, потому что граница между собой и не-собой – самая фундаментальная из всех создаваемых человеком границ. Это граница, которую мы сдаем неохотней всего. В конце концов, она была первой из проведенных нами границ. Это самая дорогая для нас граница. Мы потратили годы, чтобы укрепить и защитить ее, сделать надежной и безопасной. Это та самая граница, которая позволяет нам чувствовать себя отличными от всего остального. И по мере того как мы под грузом лет и воспоминаний стареем, начиная приближаться к заключительному небытию смерти, эта граница оказывается нашим последним рубежом. Граница между собой и не-собой – первая граница, которую мы проводим, и последняя, которую мы стираем. Из всех возведенных нами границ эта граница важнейшая.
Эта исходная граница между собой и не-собой настолько фундаментальна, что от нее зависят все остальные наши границы. Мы вряд ли сможем отличить границы между вещами, прежде чем не отличим себя от вещей. Каждая созданная вами граница зависит от вашего обособленного существования, то есть от вашей исходной границы между собой/не-собой.
Разумеется, препятствием для сознания единения служат любые границы, но, поскольку все остальные наши границы зависят от этой исходной, видеть сквозь нее значит видеть сквозь них. В определенном смысле это весьма кстати, ибо если бы нам пришлось преодолевать каждую из наших границ в отдельности, одну за одной, потребовалась бы вся жизнь, или даже несколько жизней, чтобы растворить их все и достичь "освобождения от двойственности". Но если мы сосредоточим свои усилия на преодолении исходной границы, это чрезвычайно упростит нашу работу. Ибо наши разнообразные границы образуют как бы перевернутую пирамиду, которая покоится на одном кирпиче, составляющем ее вершину. Уберите его, и все здание рухнет.
Мы можем рассматривать эту исходную границу с разных точек зрения и называть ее по-разному. Это непроходимая пропасть между тем, что я считаю "собой", и тем, что я считаю "не-собой", между мною, который здесь, и объектами, которые там. Это раскол между познающим субъектом и познаваемым объектом. Это пространство между моим организмом и окружающей средой. Это разрыв между "я", которое читает эти слова, и страницей, которую оно читает. Вообще, это разрыв между воспринимающим и воспринимаемым им миром. Таким образом оказывается, что "внутри" исходной границы находится мое "я", зрящий, думающий и чувствующий субъект; а по ту сторону находится "не-я", зримый мир внешних объектов, чужая мне и отделенная от меня окружающая среда.
В сознании единения, в безграничном сознавании, ощущение себя распространяется на все то, что мыслилось прежде как "не-я". Чувство самотождественности расширяется на всю Вселенную, на все миры, высокие и низкие, на проявленное и непроявленное, священное и мирское. Ясно, что это не может произойти до тех пор, пока исходная граница, отделяющая "я" от Вселенной, ошибочно принимается за реальную. Но когда иллюзорность исходной границы постигнута, ощущение себя распространяется на Все, – и тогда вне себя больше ничего не остается, так что границы проводить негде. Поэтому если наш взор начинает проникать за исходную границу, сознание единения не за горами.
На основании сказанного легко сделать тот ошибочный вывод, что для достижения сознания единения достаточно разрушить исходную границу. Грубо говоря, так оно и есть, но в действительности все гораздо проще. На самом деле нам не нужно заботиться о разрушении исходной границы: в этом нет необходимости по той простой причине, что исходной границы не существует.
Как и любые другие границы, эта граница иллюзорна. Она только кажется существующей. Мы делаем вид, что она существует, мы предполагаем, что она существует, мы во всем ведем себя так, будто она существует. Но ее нет. И если мы отправимся сейчас на поиски исходной границы, то не обнаружим ни малейшего ее следа, ибо привидения не отбрасывают тени. Сейчас, – прямо сейчас, когда вы читаете это, – никакой исходной границы в действительности не существует, так что не существует сейчас и никакой реальной преграды сознанию единения.
Поэтому мы не будем отыскивать исходную границу, а затем пытаться ее разрушить. Это было бы серьезной ошибкой, или по крайней мере огромной тратой времени, ибо мы не можем разрушить то, чего нет. Пытаться разрушить исходную границу – все равно что пытаться развеять мираж, неистово размахивая руками. Хотя действия эти могут приводить человека в большое возбуждение, они остаются совершенно напрасной затеей. Вы не можете устранить мираж. Вы можете только понять, что это мираж, и смотреть сквозь него. С этой точки зрения пытаться разрушить исходную границу даже с помощью таких сложных форм деятельности, как йога, сосредоточение, молитва, ритуал, песнопение, пост и т.п., значит допускать реальность исходной границы, усиливая и увековечивая таким образом ту самую иллюзию, которая подлежит устранению. Как сказал Франсуа Фенелон, "нет иллюзий более опасных, нежели фантазии, с помощью которых люди пытаются избежать иллюзий".
Вместо того, чтобы допускать реальность исходной границы, а затем предпринимать какие-то шаги в попытках устранить ее, мы прежде всего отправимся на поиски исходной границы как таковой. И если она действительно иллюзорна, мы не найдем ее и следа. И тогда мы можем непроизвольно понять, что то, что мы считали препятствием к сознанию единения, в действительности никогда не существовало. И, как мы увидим, само это озарение уже будет проблеском безграничного сознавания.
Но что значит искать исходную границу? Это значит тщательно искать ощущение себя обособленным "я", обособленным переживающим и чувствующим субъектом, который отделен от переживаний и чувств. Я полагаю, что если мы внимательно поищем такого "себя", то не найдем его. И так как ощущение себя обособленным "я" служит по-видимому главным препятствием сознанию единения, искать такого "себя" и не найти его значит прикоснуться на какой-то миг к сознанию единения. Вот что говорил великий буддийский мудрец Падмасамбхава: "Если искомый ищущий найден быть не может, цель поиска достигнута, а сам поиск завершен".
Приступая к такому эксперименту, нужно ясно сознавать, что значит "отсутствие себя" или "отсутствие исходной границы". Это не означает потерю всякой чувствительности; это не состояние транса, хаоса, помешательства или утраты контроля над поведением. Это не значит вовсе, что мой ум и тело распадаются на мельчайшие составляющие и сливаются где-то в какой-то один Большой Ком непонятно чего. Это не имеет ничего общего с шизофренической регрессией, которая вообще не выходит за границу себя/не-себя, а просто расстраивает ее, делает неопределенной.
Говоря об "утрате себя", мы имеем в виду следующее. Ощущение себя обособленным "я" понимается и истолковывается неверно, так что речь идет именно об устранении этого неверного толкования. У всех нас имеется это глубинное ощущение себя обособленным "я", отделенным от потока наших переживаний и окружающего нас мира. У всех нас имеется ощущение "себя", с одной стороны, и ощущение внешнего мира, с другой. Но если мы внимательно рассмотрим эти два ощущения – ощущение "внутреннего я" и ощущение "внешнего мира", – то обнаружим, что на самом деле это одно и то же ощущение. Иными словами, то, что я ощущаю сейчас как внешний мир, это то же самое, что я ощущаю как внутреннего себя. Разрыва между переживающим и миром переживаний не существует и, следовательно, он не может быть найден...
Поначалу это звучит очень странно, ведь мы так привыкли верить в границы. Кажется настолько очевидным, что я – слышащий, который слышит звуки, я чувствующий, который чувствует чувства, я зрящий, который созерцает зримое. Но, с другой стороны, не странно ли, что мне приходится описывать себя как зрящего, который зрит зримые вещи? Или как слышащего, который слышит слышимые звуки? Действительно ли восприятие такой громоздкий процесс? Действительно ли оно включает в себя три обособленные сущности – зрящего, зрение и зримое?
Разумеется, никаких трех обособленных сущностей здесь нет. Существует ли такая вещь, как зрящий без зрения или чего-то зримого? Существует ли зрение без зрящего или чего-то зримого? На самом деле зрящий, зрение и зримое суть три стороны единого процесса – и порознь вы нигде их не найдете.
Наша проблема состоит в том, что у нас есть три разных слова – "зрящий", "зрение" и "зримое" – для обозначения одного процесса, зрительного переживания. С тем же успехом мы могли бы говорить о водном потоке, что он "текущий, который течет текущее". Совершенно излишне вводить три фактора там, где имеет место всего один. Но будучи, загипнотизированы Адамовой магией слова, мы предполагаем, что должна существовать некая обособленная сущность, зрящий, и что посредством определенного процесса, называемого "зрением", этот "зрящий" узнает о еще одной вещи под названием "зримое". Затем мы, естественно, полагаем себя только зрящим, полностью отделенным от зримого. Тем самым наш единый мир раскалывается надвое: на "внутреннего зрящего" и на отделенные от него непроходимой пропастью "зримые внешние вещи".
Давайте вместо этого вернемся к самому началу процесса переживания как такового и посмотрим, действительно ли переживающий так отличен от переживаемого. Начнем со слуховых ощущений. Закройте глаза и следите за текущим процессом слухового восприятия. Отметьте все окружающие вас звуки – пение птиц, шум машин, стрекот сверчка, смех детей, бормотание телевизора за стеной. Но, вслушиваясь во все эти звуки, обратите внимание, что как бы внимательно вы не следили за каждым звуком, есть одна вещь, которую вы не слышите. Вы не можете услышать слышащего. То есть вы не можете услышать наряду с этими звуками и того, кто их слышит.
Вы не можете слышать слышащего, потому что его нет. То, что вас приучили называть "слышащим", есть на самом деле просто слуховое переживание как таковое, процесс слышания, – а слышания вы, естественно, не слышите. Реально существует лишь поток звуков, и поток этот не разделен на субъекта и объекты. Границы здесь нет.
Если вы позволите ощущению себя как "слышащего", который пребывает внутри черепа, раствориться в слышании, то можете обнаружить, что это "я" сливается со всем миром "внешних звуков". Как сказал о своем просветлении один из мастеров Дзэн, "когда я услышал звук колокола в храме, вдруг не стало ни меня, ни колокола, остался только звук". Говорят, именно благодаря такому переживанию достиг просветления бодхисаттва Авалокитешвара, ибо обратив сознавание на процесс слышания, он постиг, что никакого слышащего "я", обособленного от потока слышания, не существует. Пытаясь услышать субъектного слышащего, вы не обнаруживаете ничего, кроме объектных звуков. А это значит, что вы не слышите звуки, а являетесь звуками. Слышащий является каждым слышимым звуком. Это не обособленная сущность, которая стоит в стороне и слышит слышимое.
То же относится и к процессу зрения. Когда я внимательно рассматриваю поле зрения, оно кажется едва ли не висящим в пространстве, подвешенным в ничто. При этом оно состоит из бесконечно богатого узора переплетений света, цвета и теней, складывающихся здесь в гору, там в облако, еще где-то в поток. Но сколько бы я ни напрягал глаза, среди всех этих зримых вещей есть одна, недоступная зрению. Я не могу узреть зрящего это поле зрения.
Чем больше я пытаюсь узреть зрящего, тем больше его отсутствие озадачивает меня. Ибо в течение многих лет мне казалось совершенно естественным считать себя зрящим, который видит зримое. Но когда я отправляюсь на поиски этого зрящего, то не нахожу от него и следа. Действительно, если я буду настойчив в попытках узреть зрящего, все, что я найду, будет зримым. Это значит, что я, "зрящий", не вижу зримое, а тождественен всему зримому в настоящий момент. Так называемый зрящий есть не что иное, как все зримое. Когда я смотрю на дерево, у меня нет одного переживания, называемого "деревом", и другого переживания, называемого "созерцанием" дерева. Есть лишь одно переживание созерцания-дерева. Я созерцаю зримое не более, чем слышу слышимое, обоняю обоняемое и т.д.
Создается впечатление, что когда мы ищем "я", отдельное от переживания, оно всякий раз ускользает в переживание. Когда мы ищем переживающего, то находим лишь еще одно переживание, – субъект и объект всякий раз оказываются одним. Так как это довольно обескураживающее переживание, думая сейчас обо всем этом, вы можете испытывать определенную растерянность. Но давайте сделаем еще один шаг. Можете ли вы сейчас, когда вы об этом думаете, найти думающего, который об этом думает?
Иначе говоря, существует ли некий мыслящий, который мыслит мысль "я растерян", или существует только сама мысль "я растерян"? Ясно, что существует только нынешняя мысль, потому что если бы был и тот, кто ее мыслит, как бы вы тогда мыслили о мыслящем, который мыслит эту мысль? Представляется очевидным, что то, что мы ошибочно считали мыслящим, на самом деле есть не что иное, как поток существующих в настоящий момент мыслей.
Таким образом, когда возникла мысль "я растерян", вы в тот момент не сознавали присутствия какого-то думающего, который думал "я растерян". Была только наличная мысль – "я растерян". Когда вы затем обратились к поискам мыслящего эту мысль, вы обнаружили только другую наличную мысль, – "я думаю, что я растерян". Вам никогда не удавалось найти мыслящего, отдельного от наличной мысли, и это говорит лишь о том, что мыслящий и мысль тождественны.
Именно поэтому мудрецы и советуют нам не пытаться устранить "я", а просто искать его, так как поиск всякий раз обнаруживает его отсутствие. Но даже если мы начали понимать, что не существует обособленного слышащего, зрящего или мыслящего, мы, вероятно, все равно найдем в себе некое неистребимое, глубинное ощущение себя обособленным и изолированным существом. У нас по-прежнему есть это ощущение своей обособленности от внешнего мира. По-прежнему есть это "нутряное" чувство, которое я почему-то считаю своим внутренним "я". Даже если я не могу видеть, ощущать на вкус или слышать свое "я", я определенно чувствую его.
Допустим, но можете ли вы в дополнение к этому чувству, которое называете "собой", найти чувствующего, который чувствует это чувство? Если вам кажется, что можете, то можете ли вы в таком случае почувствовать чувствующего, который чувствует это чувство? И опять это глубинное ощущение себя чувствующим, у которого есть чувства, оказывается просто еще одним чувством. "Чувствующий" есть не что иное, как чувство, испытываемое в настоящий момент, подобно тому как мыслящий – это просто существующая в настоящий момент мысль, а зрящий – то, что в настоящий момент зримо. В данном случае также нет обособленного чувствующего, отличного от испытываемого в настоящий момент чувства, – нет и никогда не было.
Таким образом, мы начинаем постепенно приходить к неизбежному выводу: отделенного от мира обособленного "я" не существует. Вы всегда считали себя обособленным переживающим, но в тот самый момент, когда вы действительно отправляетесь на поиски этого переживающего, он ускользает в переживание. Как говорил Алан Уотс,
"есть просто переживание. Нет чего-то или кого-то, переживающего переживание! Вы чувствуете чувство, мыслите мысль или ощущаете ощущение не в большей мере, чем слышите слышимое, зрите зримое или обоняете обоняемое. Словосочетание "я хорошо себя чувствую" означает наличие хорошего чувства. Оно не означает, что есть одна вещь под названием "я" и другая, отдельная от нее вещь под названием "чувство", так что когда вы сводите их вместе, это "я" чувствует хорошее чувство. Не существует других чувств, кроме наличных, и любое наличное чувство – это "я". Никто еще не находил "я", отдельного от какого-то наличного переживания, или какого-то наличного переживания, отдельного от "я", и это говорит лишь о том, что они представляют собой одно и то же".
Сейчас, когда вы понимаете, что между "вами" и вашими переживаниями нет никакого зазора, не становится ли очевидным, что нет его и между "вами" и переживаемым вами миром? Если вы являетесь своими переживаниями, вы являетесь и миром, который переживается. Вы не воспринимаете эту птицу, вы являетесь этим восприятием птицы. Вы не ощущаете этот стол, вы являетесь этим ощущением стола. Вы не слышите этот раскат грома, вы являетесь этим раскатом грома. Внутреннее ощущение, называемое "собой", и внешнее ощущение, называемое "миром", – это одно и то же ощущение. Внутренний субъект и внешний объект суть два названия одного чувства, и это не что-то такое, что вам следует почувствовать, – это то единственное, что вы можете чувствовать.
Это означает, что ваше состояние сознания в настоящий момент, сознаете вы это или нет, есть сознанием единения. Прямо сейчас, в настоящий момент вы уже являетесь Вселенной, вы уже являетесь всей целокупностью наличного переживания. Ваше наличное состояние всегда есть сознанием единения, потому что обособленное "я", которое представляется главным препятствием сознанию единения, всегда есть иллюзией. Вам не нужно пытаться разрушить это обособленное "я", и прежде всего потому, что его нет. Все, что вам нужно на самом деле, – это искать его, и вы его не найдете. И сам этот акт ненахождения как таковой есть признанием сознания единения. Иными словами, всякий раз, когда вы обращаетесь к своему "я" и не находите его, вы на миг погружаетесь в свое изначальное и подлинное состояние сознания единения.
Как бы странно все это поначалу ни звучало, факт отсутствие обособленного "я" был очевиден для мистиков и мудрецов всех времен, и лег в основу одного из основных положений Вечной Философии. Хотя это можно проиллюстрировать многочисленными цитатами, в знаменитых словах Будды, которые содержат итог его учения, по сути дела все сказано:
Есть страдание, но нет страждущего;
Есть деяние, но нет делающего;
Есть нирвана, но нет ищущего;
Есть Путь, но нет идущего.
Понимание этого повсеместно считается предпосылкой освобождения от страданий. Оно может быть сформулировано в утвердительной форме: когда Все сознается собой, вне меня не остается ничего, что могло бы причинить мне страдание. Вселенной не о что споткнуться. Возможна и отрицательная формулировка: понимание этого служит освобождением от страдания прежде всего потому, что освобождает от представлений о неком "я", которое может страдать. Как говорит Вей У Вей,
Почему вы несчастны?
Потому что 99,9 процента,
Того, о чем вы думаете, и
Того, что вы делаете,
Вы посвящаете себе, –
А такового нет.
Страдают только части, но не Целое. И постижение этого в "отрицательной" формулировке мистиков гласит: "Вы избавляетесь от страдания, когда сознаете, что "часть" – это иллюзия; нет обособленного "я", которое могло бы страдать". В "утвердительной" формулировке это звучит так: "Вы – Целое, которому известна лишь свобода, избавление и сияние. Постичь Целое значит избежать судьбы части, которая есть страдание, боль и смерть". Буддизм хинаяны подчеркивает первое, индуизм и христианство – последнее, а буддизм махаяны, похоже, находит золотую середину. И тем не менее, все они свидетельствуют об одном и том же прозрении.
Постигая, что частей нет, мы вливаемся в Целое. Постигая, что "я" никогда не было (как нет его и сейчас), мы постигаем, что наша истинная самотождественность всегда является Высшим Тождеством. В вездесущем свете безграничного сознавания то, что представлялось нам обособленным внутренним "я", оказывается неотделимым от внешнего мира. И это есть ваше подлинное я, если говорить о таковом. Куда бы вы не посмотрели, вы повсюду узрите свой изначальный лик.
Я вернулся в зал [рассказывает один из мастеров Дзэн о своем первом проблеске безграничного] и собирался сесть на место, как вдруг все, что я видел, изменилось. Я глядел вокруг, вверх, вниз – вся Вселенная с ее тьмою чувственных вещей выглядела совершенно иначе; то, что ранее внушало отвращение, в том числе невежество и страсти, виделось теперь не чем иным, как истечением моей глубинной природы, которая сама по себе оставалась яркой, истинной и прозрачной.
Тат твам аси, говорят индусы. "Ты есть То. Твое подлинное Я тождественно той Силе, проявлением которой есть все во Вселенной".
Различные мистические и метафизические традиции на протяжении всей истории человечества давали этому подлинному Я десятки разных имен: Сын Божий, аль-инсан аль-Камил, Адам Кадмон, руах адонаи, нус, пневма, Пуруша, Татхагатагарбха, Вселенский Человек, Брахман-Атман, Аз Есмь. А если посмотреть с другой точки зрения, это действительный синоним Дхармадхату, Пустоты, Таковости. Все эти слова – просто символы реального мира, мира безграничного.
Далее, при упоминании о подлинном Я часто используются выражения, указывающие на него как на "глубочайшее" ядро человека, подчеркивающие таким образом его преимущественно субъектную, внутреннюю, личную, необъектную природу. Мистики единодушно заявляют, что "Царствие Небесное внутри нас", что нам надлежит исследовать глубины своей души, дабы найти сокрытое здесь глубинное существо, Подлинное Я всего сущего. Как говорил обычно Свами Прабхавананда: "Кто вы, что вы, – как вы думаете? В самой основе своей, в самой глубине?"
Нередко о подлинном Я говорится как о "внутреннем Свидетеле", "Абсолютном Зрящем и Знающем", "Глубочайшем Естестве", "Абсолютной Субъектности" и так далее. Шанкара, духовный наставник ведантического индуизма, мог бы сказать, например: "Есть самосущая Реальность, которая служит основой сознания нашего эго. Эта Реальность – Свидетель трех состояний сознания [бодрствования, сновидения, сна], отличный от пяти тел-оболочек. Эта Реальность есть Познающий во всех состояниях сознания. Она сознает присутствие или отсутствие ума. Это Атман, Высшее Существо, древний". Или возьмем это замечательное высказывание мастера Дзэн Сибиямы:
Она (Реальность) – это "Абсолютная Субъектность", которая превосходит и субъективность, и объективность, свободно создавая и используя их. Эта "Фундаментальная Субъектность", которая не может быть объективирована или теоретически объяснена, есть сама завершенность и полнота смысла существования. Называть ее этими именами – уже ошибка, шаг в сторону объективирования и теоретического объяснения. Поэтому, как заметил мастер Эйсай, "она вечно безымянна".Эта Абсолютная Субъектность, которая не может быть объективирована или объяснена, свободна от ограничений пространства и времени; она неподвластна жизни и смерти; она выходит за пределы субъекта и объекта, и хотя живет в индивиде, не скована им.
Но утверждение о том, что подлинное Я есть Истинный Зрящий, Внутренний Свидетель или Абсолютная Субъектность каждого из нас, входит, по-видимому, в противоречие с тем, что говорилось выше о сознании единения. Ибо, как мы видели, подлинное Я есть, с одной стороны, вездесущее безграничное сознавание, в котором субъект и объект, зрящее и зримое, переживающий и переживаемое образуют единое непрерывное целое. С другой стороны, подлинное Я было описано выше как внутренний Свидетель, Познающий. Мы говорили, о нем как о Зрящем, а не зримом; говорили, что оно внутри, а не снаружи. Как быть с этим видимым противоречием?
Прежде всего нужно осознать, с какими трудностями сталкивается мистик в попытках описать невыразимый опыт сознания единения. Важнейшая из них связана с тем фактом, что подлинное Я – это безграничное сознавание, тогда как все наши слова и мысли есть не что иное, как границы. Причем это не изъян, присущий какому-то конкретному языку, но неотъемлемое свойство языка как такового, обусловленное самой его структурой. Язык применяется и может применяться лишь затем, чтобы устанавливать общепринятые границы. Язык без границ – это не язык, и поэтому слова мистика, который пытается связно и логично говорить о сознании единения, обречены звучать парадоксально или противоречиво. Проблема в том, что структура любого языка позволяет уловить природу сознания единения не в большей мере, чем вилка может подцепить океан.
Итак, мистику приходится довольствоваться указанием Пути, следуя которым каждый из нас сам сможет испытать сознание единения. В этом смысле путь мистика – чисто экспериментальный, опытный путь. Мистик просит вас ни во что слепо не верить и не принимать никаких авторитетов, кроме вашего собственного понимания и опыта. Он просит вас лишь провести несколько экспериментов по сознаванию, пристально взглянуть на нынешнее состояние своего существования и попытаться увидеть себя и свой мир со всей возможной для вас ясностью. Не думайте, просто смотрите! – восклицал Витгенштейн.
Но куда смотреть? Именно на этот вопрос мистики в один голос отвечают: "Смотрите внутрь. Глубоко внутрь. Ибо подлинное Я внутри вас". В данном случае мистик не описывает подлинное Я как некую внутреннюю сущность, – он просто указывает направление поиска. Он призывает вас смотреть внутрь не потому, что окончательный ответ находится у вас внутри, а не снаружи, но потому что когда вы упорно и внимательно всматриваетесь внутрь, то рано или поздно оказываетесь снаружи. Другими словами, вы сознаете, что внутреннее и внешнее, субъект и объект, зрящий и зримое суть одно, и тем самым непроизвольно входите в свое естественное состояние. Поэтому мистик начинает с высказываний, которые явно не соответствуют тому, что говорилось здесь ранее о подлинном Я. Однако если мы последуем за мистиком до конца, то придем, – как далее увидим – к тому же.
Рассмотрим для начала, какой смысл мистик вкладывает в определения типа "Абсолютной Субъектности" или "Внутреннего Свидетеля". Абсолютная Субъектность – это то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не может стать объектом, то есть тем, что можно увидеть, услышать, познать или каким-то образом воспринять. Абсолютный Зрящий – это тот, кого нельзя увидеть. Абсолютный Познающий – это тот, кого нельзя познать. Как говорит Лао Цзы,
Смотрю на него и не вижу,
поэтому называю его невидимым.
Слушаю его и не слышу,
поэтому называю его неслышимым.
Пытаюсь схватить его и не достигаю,
поэтому называю его мельчайшим.* Перевод Ян Хин-шуна
Поэтому чтобы помочь нам соприкоснуться с подлинным Я или Абсолютной Субъектностью, большинство мистиков продолжают далее примерно в том же духе, что Шри Рамана Махарши: "Грубое тело, состоящее из семи соков, это не я; пять органов чувств, воспринимающих соответствующие объекты, это не я; даже мыслящий ум это не я".
Но чем, в таком случае, может быть это подлинное Я? Как указывает Рамана, оно не может быть моим телом, потому что я могу ощущать и познавать его, а то, что может быть познаваемо, – это не абсолютный Познающий. Оно не может быть моими желаниями, надеждами, страхами и эмоциями, ибо я могу в какой-то мере видеть их и чувствовать, а то, что можно увидеть, – это не абсолютный Зрящий. Оно не может быть моим умом, моими мыслями, ибо все это можно наблюдать, а то, что можно наблюдать, – это не абсолютный Свидетель.
Настойчиво разыскивая таким образом внутри себя свое подлинное Я, я действительно начинаю сознавать, что внутри его найти невозможно. Я привык думать о себе, как о неком "маленьком субъекте", который расположился здесь, внутри, и наблюдает все эти объекты, находящиеся где-то там, снаружи. Но мистик со всей очевидностью показывает мне, что этого "маленького субъекта" на самом деле можно наблюдать как объект! Значит это вовсе не настоящий субъект, не мое подлинное Я.
Однако, по мнению мистика, лишь обнаружив это мы и сталкиваемся с главной проблемой. Ибо большинство из нас считают, что в определенном смысле мы можем ощущать себя, знать себя, воспринимать себя, или по крайней мере сознавать себя. Мы можем ощутить себя в любой момент, хоть сейчас. Но, отвечает мистик, тот факт, что я могу видеть, знать, или чувствовать свое "я" в настоящий момент убедительно показывает мне, что это "я" никоим образом не может быть моим подлинным Я. Это ложное "я", псевдо-я, иллюзия и обман. Мы непроизвольно отождествили себя с какой-то совокупностью объектов, которые мы знаем или можем знать. Следовательно, эта совокупность познаваемых объектов не может быть истинным Познающим или подлинным Я. Мы отождествили себя со своим телом, умом и личностью, воображая, что эти объекты составляют наше подлинное Я, а затем всю оставшуюся жизнь пытаемся защищать и беречь эту иллюзию, всячески оттягивая ее конец.
Мы жертвы эпидемии ложного самоотождествления, – жертвы, Высшее Тождество которых тихо, но уверенно ожидает своего раскрытия. И мистик хочет лишь помочь нам пробудиться к тому, кем или чем мы изначально есть в действительности, за или под покровом нашего псевдо-я. Поэтому он предлагает нам перестать отождествлять себя с этим ложным "я" и осознать, что все, что я могу знать, думать или чувствовать относительно себя, не может быть моим подлинным Я.
Мой разум, мое тело, мои мысли, мои желания относятся к моему подлинному Я не более, чем деревья, звезды, облака и горы, ибо я с одинаковым успехом могу созерцать все эти объекты. Продолжая в том же духе, я начинаю раскрываться своему подлинному Я и сознавать, что то, что я собой представляю, в некотором смысле выходит далеко за пределы этого изолированного, ограниченного кожей организма. Чем больше я проникаю в "я", тем больше я выпадаю из "я".
На каком-то этапе этого исследования в сознании происходит своеобразный щелчок, который Ланкаватара Сутра называет "разворотом в глубочайшем месте сознания". Чем настойчивее я ищу абсолютного Зрящего, тем яснее сознаю, что не могу найти его в качестве объекта. И не могу я найти его в качестве какого-то особого объекта по той простой причине, что он является каждым объектом! Я не могу почувствовать его, потому что он есть все, что я чувствую. Я не могу воспринять его, потому что он есть все, что я воспринимаю. Ничто из того, что я могу увидеть, не есть Зрящий, – и это правда, потому что Зрящий – это все, что я вижу. Когда я обращаюсь внутрь, чтобы найти свое подлинное Я, я нахожу лишь мир.
Но теперь происходит нечто странное, ибо я постигаю, что реальное внутреннее Я на самом деле является реальным внешним миром, и наоборот. Субъект и объект, внутреннее и внешнее есть и всегда были одним. Исходной границы нет. Мир – это мое тело, и то, откуда я смотрю является тем, на что я смотрю.
Так как реальное Я не находится ни внутри, ни снаружи, так как субъект и объект на самом деле нераздельны, мистик может описывать реальность с различных, но лишь по видимости несовместимых точек зрения. Он может сказать, что в реальности нет никаких объектов, утверждать, что в реальности нет никаких субъектов, или даже заявлять, что в реальности нет не только субъектов, но и объектов. Или он может говорить об Абсолютной Субъектности, которая выходит за пределы относительного субъекта и относительного объекта, и все же включает их в себя. Все это просто разные способы сказать о том, что мир внутренний и мир внешний – лишь два разных имени для единого вездесущего состояния безграничного сознавания.
Наверное, теперь становится очевидным, что несмотря на сопутствующие Вечной Философии сложные теоретические формулировки, суть мистического послания проста и ясна. Давайте вернемся немного назад: во второй главе мы увидели, что реальность представляет собой единство противоположностей, что она "недвойственна". Поскольку же именно символические карты и границы разводят противоположности и превращают их во врагов, говорить, что реальность недвойственна, значит говорить, что реальность безгранична.
В третей главе мы увидели, что реальный мир – это не собрание обособленных независимых вещей, разделенных пространством и временем. Все вещи и события во Вселенной взаимосвязаны и взаимообусловлены. И опять же, поскольку именно наши символические карты и границы создают для нас иллюзию существования независимых объектов, говорить, что реальный мир не содержит отдельных вещей, значит говорить, что реальный мир безграничен.
В настоящей главе мы увидели, что открытие реального безграничного мира является сознанием единения. И это не значит, что в сознании единения вы смотрите на реальную безграничную территорию; сознание единения является реальной безграничной территорией. Реальность, по свидетельствам очевидцев, является безграничным сознаванием, – это и только это есть Подлинным Я человека. "Таким образом", – процитируем основателя квантовой механики Эрвина Шрёдингера, – "вы можете броситься навзничь, прильнув к Матери-Земле с полной уверенностью в том, что едины с ней, а она с вами. Вы настолько же основательно устроены, настолько же неуязвимы, как она; и даже в тысячу раз основательнее и неуязвимее. Да, действительно, завтра она поглотит вас, но верно и то, что она опять возродит вас для новой борьбы и страданий. И возродит не когда-то "в один прекрасный день": сейчас, сегодня, каждый день она возрождает вас, и не раз, а тысячи раз, подобно тому как тысячи раз поглощает. Ибо всегда и вовеки есть лишь сейчас, одно и то же сейчас; настоящее – вот единственное, что никогда не кончается".
"Думается мне, надобно уразуметь тот смысл, в каком Писание речет о времени и вечности". Этими словами cв. Дионисий обращает нас к самой сути мистического прозрения, ибо просветленные мудрецы всех времен и народов согласны в том, что сознание единения – не преходящее явление, что оно принадлежит не времени, но вечности, что оно вневременное. Оно не знает ни начала, ни рождения, ни конца, ни смерти. Таким образом, пока мы не постигнем до конца природу вечности, ощущение Реального будет ускользать от нас.
"Кто", вопрошает св. Августин, "удержит сердце человека, дабы могло оно замереть и увидеть, как вечность, неизменно нерушима, не грядет и не проходит, изрекая времена прошедшие и времена грядущие?" В самом деле, кто? Ибо постижение того, что вечно, – если таковое вообще существует, – представляется столь тяжеловесной, торжественной и едва ли осуществимой задачей, что мы, вероятно, отступим перед нею. Похоже, современный человек столь основательно лишен даже малейших проблесков мистичности, что вообще безразличен к идее вечности, оправдывая такое к ней отношение с позитивистской яростью, или вопрошая, какое она имеет отношение к "реалиям практической жизни".
И все же мистик утверждает, что вечность – это не философская идея, не религиозная догма и не недосягаемый идеал. Напротив, вечность столь проста, столь очевидна, явственна и неприкрыта, что нам нужно лишь неким радикально эмпирическим образом открыть глаза и взглянуть на нее. Как говорил по обыкновению мастер дзэн Хуан По, "это же прямо перед вами!"
"Соприкосновение с вечным" кажется столь устрашающим отчасти в связи с тем, что мы как правило неверно понимаем истинный смысл самого слова "вечность". Обычно вечность представляется нам неким очень и очень продолжительным временем, нескончаемой чередой веков, миллионами миллионов лет. Но мистик понимает вечность совсем иначе. Ибо вечность – это не сознавание бесконечного времени, а сознавание, в котором времени нет вообще. Это вечный миг – вневременной момент, в котором нет ни прошлого, ни будущего, ни до, ни после, ни вчера, ни завтра, ни рождения, ни смерти. Жить в сознании единения значит жить в этом вневременном моменте и в качестве этого вневременного момента; ибо ничто так не затмевает свет божественного, как налет времени. По словам Мейстера Экхарта, "время есть то, что не дает свету достичь нас. Ничто так не мешает познать Бога [сознание единения], как время. И не только время, но преходящее; не только преходящие вещи, но преходящие стремленья; не только преходящие стремленья, но сам налет и запах времени..."
И все же, должны мы спросить, что такое вневременной момент? Что это за момент без "когда" и "сколько", без начала и без конца? Что это за момент, который не просто краток или непродолжителен, но вообще не имеет временной протяженности?
Сколь странными ни казались бы поначалу эти вопросы, большинству из нас придется признать, что мы в своей жизни знали подобные моменты, вершинные моменты бытия, которые, похоже, и в самом деле настолько выходили за пределы времени, что прошлое и будущее исчезало без следа. Мы растворялись в красоте заката; застывали, завороженные игрой лунного света в темном зеркале бездонного пруда; уплывали от себя и времени в восторге любовных объятий; застывали от раската грома, эхом отдававшего сквозь пелену дождя... Кто из нас не прикасался ко вневременному?
Что общего у всех этих переживаний? По-видимому, – и мистик согласится с этим, – время в таких случаях словно приостанавливается, потому что мы полностью поглощены настоящим моментом. Ясно, что в этом настоящем моменте, если только мы обратимся к его исследованию, времени не обнаружится. Настоящий момент вне времени, а вневременной момент вечен – это момент, который не знает ни прошлого, ни будущего, ни до, ни после, ни вчера, ни завтра. Поэтому глубоко проникнуть в настоящий момент означает нырнуть в вечность, шагнуть сквозь зеркало в мир того, что не рождалось и не умирает.
Ибо этот настоящий момент не имеет начала, а то, что не имеет начала, не рождалось. И сколько бы вы не искали, вам не удастся найти, увидеть или почувствовать начало своего переживания настоящего момента. Когда это настоящее началось? Начиналось ли оно вообще? Или может быть это настоящее плывет так высоко над временем, что никогда и не начинало входить во временной поток? Точно так же этот настоящий момент не заканчивается, а то, что не имеет конца, не умирает. Опять же, сколько бы вы не искали, вам не удастся найти, увидеть или почувствовать окончание своего переживания настоящего момента. Вы никогда не испытаете окончания настоящего (даже если умрете, – потому что вас уже не будет, чтобы почувствовать, как что-то заканчивается). Вот почему Шрёдингер говорит, что "настоящее – единственное, что никогда не кончается". Несмотря на то, что внешние формы настоящего момента сменяют одна другую с умопомрачительной скоростью, самое настоящее остается нерушимым, незатронутым тем, что мы приучены называть "временем". В настоящий момент нет ни прошлого, ни будущего – нет времени. А то, что вне времени, вечно. По словам мастера дзен Сеппо,
"если вы хотите познать, что такое вечность, она от вас не далее, чем этот самый момент. Если вам не удастся уловить ее в этот момент, то сколько бы вы не перерождались в течение сотен и тысяч лет, вы ее не постигнете".
Так что идея бесконечного времени в самом деле представляет собой нечто чудовищное – бесконечное время невозможно постичь, объять или каким-то образом испытать. Но вечное "сейчас", этот вневременной момент столь же прост и доступен, как и ваше наличное переживание, – ибо это одно и то же. Поэтому, как говорил Витгенштейн, "жизнь вечная принадлежит тем, кто живет в настоящем".
Поскольку вечность составляет природу этого настоящего и вневременного момента, мистик говорит нам, что великое освобождение, вход в Царствие Небесное, самое врата, ведущие "за пределы прошлого и будущего", не существуют нигде и никогда, кроме как сейчас. Христианский мыслитель де Косад (de Caussade) говорил об этом: "О жаждущие! Знайте, вам не нужно далеко ходить к источнику воды живой; он рядом с вами бьет в сей миг... Сей миг собой являет Имя Бога и пришествие Царствия Его". Поэтому, говорит исламский мистик Руми, "суфий – сын Момента". Такие цитаты можно продолжать до бесконечности, приводя слова великих мыслителей всех основных религиозных и философских традиций, и все они будут говорить об одном и том же. Вечность надлежит искать не в будущем, и ее невозможно найти в будущем, – ее не найти ни за пять минут, ни за две секунды. Она всегда есть прямо Сейчас и только Сейчас. Реально лишь настоящее. Никакой другой реальности нет.
И все же кажется, – я подчеркиваю слово "кажется" по причинам, которые вскоре станут очевидными, – что очень немногие из нас живут исключительно в настоящем. Мы живем вчерашним днем в мечтах о завтрашнем, сковывая себя мучительными цепями времени и призраками вещей, которые в настоящее время отсутствуют. Мы растрачиваем силы на блужданья в тумане воспоминаний и ожиданий, лишая тем самым настоящее его фундаментальной реальности, сводя его к "подобию настоящего", урезанному настоящему, которое длится всего одну-две секунды и служит бледной тенью вечно Настоящего. Будучи не в состоянии жить во вневременном настоящем и наслаждаться вечностью, мы пытаемся заменить его бесплодными посулами времени, надеждами на будущее, которое принесет нам то, чего нам в нашем урезанном настоящем так вопиюще недостает.
Мистик считает, что такая жизнь во времени – это заведомо несчастная жизнь. Ибо, как говорит мистик, все наши проблемы порождаются временем и существуют во времени. Возможно, вы никогда не воспринимали свои проблемы подобным образом, но даже непродолжительное рассмотрение показывает, что речь идет об очевидных вещах. Действительно, все наши проблемы связаны со временем: мы тревожимся всегда о чем-то прошлом или будущем. Мы сокрушаемся по поводу своих прошлых действий и опасаемся их будущих последствий. Наше чувство вины неразрывно связано с прошлым и приносит с собой муки уныния, горечи и сожалений. Если это не совсем ясно, просто представьте, какой была бы ваша жизнь без единого шрама прошлого. Подобным же образом все тревоги наши связаны с мыслями о будущем, наполняющими нас страхом и катастрофическими ожиданиями. Прошлое и будущее! Это, несомненно, связующие звенья в цепях наших несчастий. Бхагавадгита предупреждает:
Я, Время, продвигаясь, миры разрушаю,
для их погибели здесь возрастая.** Перевод Б.Смирнова
Что до настоящего, то в нем нет фундаментальных проблем, – ибо в нем нет времени. Не существует такого зверя, как проблема настоящего момента, – а если возникает впечатление, что она-таки существует, более близкое рассмотрение неизбежно показывает, что на самом деле проблема связана с какой-то виной прошлого или тревогой будущего. Ибо всякая вина есть состояние потерянности в прошлом; всякая тревога есть состояние потерянности в будущем. Именно в этом смысле мистик утверждает, что все наши проблемы порождаются нашим живым ощущением времени и зависимости от него. Как сетовал Стивен в Улиссе Джойса, "история – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться". И, как прекрасно сказал Эмерсон, такое пробужденье наступает лишь тогда, когда мы по-настоящему соприкасаемся с настоящим:
Эти розы под моим окном не равняются на какие-то бывшие или лучшие розы; они есть то, что есть; они живут с Божьей помощью днем сегодняшним. Для них нет времени. Есть просто роза; она совершенна в каждый миг своего существования... Но человек откладывает на завтра и помнит о вчерашнем; он живет не в настоящем, но обращает взор в прошлое и оплакивает его, либо приподымается на цыпочки в надежде предугадать будущее. Человек не может стать счастливым и сильным, пока не станет жить вместе с природой в настоящем, над временем.
Таким образом, способность "жить в настоящем, над временем" и быть "сыном Момента", по-видимому, составляет суть проблемы вечности и сознания единения, так как именно вневременное настоящее есть тем прямым и узким путем, о котором сказано, что он ведет "от времени к вечности и от смерти к бессмертию".
Вместе с тем нам нужно быть очень осмотрительными в этом вопросе. Ибо "жизнь во вневременном настоящем", внимание к настоящему моменту не имеет ничего общего с банальным забвением того, что было и что будет. Мистик не говорит, что мы должны жить в настоящем, забыв о прошлом и будущем, или пытаясь не обращать на них внимание. Он говорит – и с непривычки это прозвучит еще хуже, – что никакого прошлого и будущего вообще нет. Ибо прошлое и будущее представляют собой лишь иллюзорные порождения символической границы, проведенной через вечное "сейчас", границы, которая раскалывает вечность на "вчера" и "завтра", на "до" и "после", на прошлое время и время будущее. Таким образом время, как проведенная через вечность граница, оказывается не проблемой, подлежащей разрешению, а иллюзией, не имеющей реального существования.
Поэтому нам нужно быть очень осмотрительными и продвигаться вперед с предельной осторожностью, дабы понять, что на самом деле представляет собой это сознавание вечного. Теоретически уловив, что вечность – не бесконечное время, а вневременное настоящее, многие люди пытаются соприкоснуться с этим вневременным настоящим, сосредоточивая внимание на сиюминутном моменте, на всем том, что они в настоящее время испытывают. В попытке соприкоснуться со вневременным Сейчас они практикуют "внимательность" к непосредственному настоящему.
Но как бы разумно это ни звучало, к делу это отношения не имеет. Ибо попытка соприкоснуться с этим настоящим моментом по-прежнему предполагает необходимость какого-то другого момента, в котором бы мог произойти такой контакт. Иными словами, попытка жить во вневременном настоящем требует времени. Попытка направить внимание на настоящее требует будущего, в котором это внимание достигло бы таки своей цели. Однако речь идет не о каком-то будущем, когда этот настоящий момент будет наконец уловлен: речь идет именно об этом настоящем моменте. Короче говоря, мы не можем вырваться из времени при помощи времени. Поступая так, мы лишь упрочиваем то, что хотим искоренить.
Картина выглядит так безысходно, поскольку мы предполагаем, что еще не живем в вечно настоящем, и что поэтому нам нужно предпринять какие-то шаги, благодаря которым некоторое время спустя мы сможем жить в вечно настоящем. Иными словами, мы предполагаем, что время реально, и затем пытаемся избавиться от него. Более того, мы пытаемся избавиться от времени при помощи времени, а это ничего не дает. Поэтому мистик, как и в других случаях, не предлагает нам пытаться развеивать иллюзии, – он предлагает нам лишь тщательно искать их. Ибо если время в самом деле не существует, нам не нужно заботиться и об избавлении от него. Поэтому прежде, чем пытаться избавиться от времени, давайте сперва посмотрим, сможем ли мы найти его. И если мы в своих поисках его не обнаружим, тем самым мы получим некоторое представление о вневременном.
Как мы уже видели, в сфере непосредственного опыта невозможно обнаружить обособленное "я", противостоящее переживаемому миру. Сейчас мы точно так же обратимся к своему непосредственному опыту в поисках свидетельств существования времени, текущего от прошлого к будущему.
Давайте начнем с ощущений. Ощущаем ли мы когда-либо время? То есть, ощущаем ли мы когда-либо непосредственно прошлое или будущее? Как и прошлый раз, начнем со звуковых ощущений. Сосредоточьтесь ненадолго на поле звукового восприятия и отметьте калейдоскопический поток звуков, несущихся через ваше сознание. Вы можете слышать, как разговаривают люди, лают собаки, играют дети; возможно, вы услышите, как дует ветер, барабанит дождь, капает кран; быть может вы услышите скрип форточки, шум машин или чей-то смех за стеной. Но обратите внимание: все эти звуки суть звуки настоящего. Вы не можете слышать ни прошлые, ни будущие звуки. Единственное, что вы когда-либо слышали, – это настоящее. Вы не слышите и не можете слышать прошлого или будущего.
Подобно тому как все звуки представляют собой звуки настоящего, все остальные ощущения – вкусовые, обонятельные, зрительные – это ощущения настоящего. Вы не можете потрогать, увидеть или почувствовать что-нибудь прошлое или будущее. Иными словами, в вашем прямом и непосредственном сознавании нет времени – нет ни прошлого, ни будущего, есть лишь бесконечно меняющееся настоящее, которое длится менее доли секунды, и все же никогда не кончается. Всякое непосредственное сознавание – это вневременное сознавание.
И все же, благодаря чему у меня возникает это навязчивое впечатление, что я сознаю время, в особенности прошлое, всю историю моей жизни, все былое? Ибо несмотря на ясное понимание того, что в моем непосредственном переживании прошлого нет, а есть лишь бесконечное настоящее, я тем не менее твердо убежден, что знаю что-то о прошлом. И никакая игра слов не может убедить меня в обратном, ибо что-то ясно и убедительно говорит мне о том, что случилось минуты, дни и даже годы тому назад. Что это? И как это можно отрицать?
Ответ на первый вопрос представляется очевидным: это память. Ибо хотя я непосредственно не вижу прошлого, не чувствую его и не прикасаюсь к нему, я могу о нем помнить. Память убеждает меня, что прошлое было, и, фактически, если бы не она, у меня бы не было никакого представления о времени вообще. Затем я замечаю, что другие люди, судя по всему, также обладают памятью, и что все они сообщают примерно о том же прошлом, которое припоминаю я.
Исходя из этого я предполагаю, что память дает мне знание о действительном прошлом, хоть я и не могу непосредственно переживать его. Но именно здесь, утверждает мистик, я совершаю роковую ошибку. Мистик согласен, что когда я думаю о прошлом, все, что я на самом деле знаю о нем, представляет собой определенное воспоминание, – но, добавляет он, само это воспоминание есть наличное переживание, испытываемое в настоящий момент. Алан Уотс развивает эту мысль:
Но как быть с воспоминаниями? Разве не очевидно, что вспоминая о прошлом я тем самым знаю о нем? Ладно, вспомните что-нибудь. Вспомните, как вы встретили на улице знакомого. Что вы при этом сознаете? Вы наблюдаете вовсе не действительное событие – знакомого, идущего по улице. Вы не можете подойти к нему и пожать руку, или получить ответ на вопрос, который забыли задать ему в том прошлом, которое сейчас припоминаете. Иными словами, вы наблюдаете вовсе не действительное прошлое. Вы наблюдаете след этого прошлого в настоящем... На основании воспоминаний вы делаете вывод о существовании каких-то прошлых событий. Но вы не сознаете никаких прошлых событий. Вы знаете о прошлом только в настоящем и как о части настоящего.
Таким образом, действительное прошлое мне вообще незнакомо, я знаком лишь с воспоминаниями прошлого, а воспоминания эти существуют лишь в качестве наличных переживаний, испытываемых в настоящий момент. Кроме того, когда так называемое "прошлое" событие действительно имело место, оно имело место в настоящем. Следовательно, я никогда непосредственно не переживаю действительного прошлого. Точно так же мне незнакомо и будущее, я знаком лишь с предвидениями или ожиданиями, которые сами по себе есть частью того, что испытывается в настоящий момент. Ожидания, как и воспоминания, – это события в настоящем.
Увидеть, что прошлое, данное в воспоминаниях, и будущее, данное в ожиданиях, представляют собой события в настоящем, значит увидеть, что время существует только в настоящем. В свете такого понимания гораздо яснее становятся высказывания мистиков о времени и вечности. Возьмем, к примеру, знаменитые слова Мейстера Экхарта о двух видах библейских дней: "Дней больше, чем один. Есть день души и день Бога. День, был ли он шесть, или семь или более шести тысяч лет назад, так же близок к настоящему, как и день вчерашний. Почему? Потому что время содержится в Сейчас, в настоящем моменте. День души пал во время и образуется тем естественным светом, что позволяет видеть вещи. Однако день Бога – полный день, что объемлет день и ночь. Это момент истинного Сейчас. Прошлое и будущее равно далеки от Бога и отпали от пути Его." Или высказывание Николая Кузанского: "Вся временн?я последовательность равна одному и тому же Вечному Сейчас. Поэтому нет ничего прошлого или будущего". Теперь мы можем понять, почему Данте мог говорить о том невероятном "Моменте, для которого любое время – настоящее".
Получается, наша зависимость от времени и все его проблемы являются громадной иллюзией. Нет времени, есть только сейчас, и единственное, что вы когда-либо испытывали, есть вечно настоящее, – какими бы ни были его внешние формы. Но большинство из нас обычно чувствует, что наш настоящий момент едва ли вечен. Напротив, мы чувствуем, что наш настоящий момент – это урезанное, мимолетное настоящее, длящееся не более одной-двух секунд. Это то, что христианские мистики называют nunc fluens, "преходящим настоящим". Иначе говоря, мы чувствуем что наш настоящий момент ограничен и имеет пределы. Он как бы зажат между прошлым и будущим. Ибо смешивая символы-воспоминания с действительностью, мы проводим через вневременное настоящее границу, разрывая его на противоположности, а затем представляем себе время как движение от прошлого через наше "мимолетное настоящее" к будущему. Мы устанавливаем границу на территории вечности, и тем самым отгораживаем себя от нее.
В связи с этим наше преходящее настоящее кажется ограниченным с одной стороны прошлым, а с другой – будущим. Прошлое кажется чем-то реальным и ощутимым позади меня, так что мне приходится на него оглядываться. Многие люди находят, что прошлое лежит не только за ними, но и "слева" от них, возможно потому, что мы читаем слева направо. В любом случае, поскольку воспоминания в нашем воображении указывают на реальное прошлое, это "прошлое" кажется расположенным за нашим настоящим. Поэтому оно служит пределом нашему настоящему, как бы подпирая его извне сзади и слева.
По другую сторону от нашего преходящего настоящего лежит будущее. Оно также кажется весьма реальным и ощутимым – несколько менее определенным, чем прошлое, разумеется, так как мы можем лишь догадываться, каким оно будет. Но то, что оно там есть, представляется несомненным. Будущее накатывается на нас спереди, оно перед нами и справа от нас. Так как в нашем воображении указывают на реальное будущее, это будущее кажется расположенным перед настоящим. Поэтому оно ограничивает наше настоящее.
Таким образом, наш настоящий момент стиснут со всех сторон, – ограничен, отгорожен, зажат между прошлым и будущим как колбаса в бутерброде. Он не свободен; он сжат, спрессован и потому быстротечен. Он просто проходит и все. Поскольку прошлое и будущее кажутся столь реальными, наш настоящий момент, самая вкуснятина этого бутерброда, становится все тоньше, так что вскоре наша реальность превращается в одну булку безо всякого наполнения.
Но когда мы видим, что прошлое, данное нам в воспоминаниях, существует только в качестве переживания настоящего момента, граница, лежащая позади этого момента, рушится. Становится очевидным, что этому моменту ничего не предшествует. И точно так же, когда мы видим, что будущее, данное нам в ожиданиях, существует только в качестве переживания настоящего момента, граница, лежащая перед этим моментом, взрывается. Вся масса чего-то лежавшего позади нас или перед нами быстро, внезапно и полностью исчезает. Настоящее выходит из окружения и расширяется, заполняя собою все время, так что "преходящее настоящее" развертывается в "вечно настоящее", которое христианские мистики называют nunc stans. Nunc fluens, или преходящее настоящее, возвращается в nunc stans, вечно настоящее. И это настоящее – уже не просто тонкая прослойка реальности. Напротив, в этом "сейчас" пребывает весь космос, со всем временем и пространством мира.
Это настоящее, nunc stans, представляет собой безграничный момент. Он не имеет границ, потому что прошлое в форме воспоминания, и будущее в форме ожидания пребывают в нем, а не вокруг него. Так как вне этого момента "сейчас" нет ни прошлого, ни будущего, у этого момента нет границ – ему ничего не предшествует, за ним ничего не следует. Вы никогда не испытаете его начало; вы никогда не испытаете его конец. В Сутре Помоста сказано:
В этот момент ничего не начинает существовать. В этот момент ничего не прекращает существовать. Поэтому в нем нет рождения и смерти, которым надлежало бы положить конец. Поэтому в нем есть абсолютный покой. И хотя он есть в этот момент, момент этот не имеет ни границы, ни предела, и посему он вечное блаженство.
Поэтому неверно было бы говорить, что мистик избегает времени, уткнувшись носом в непосредственное настоящее и уклоняясь тем самым от обязанностей, налагаемых на него миром истории. Это обвинение было бы справедливым, если бы мистик интересовался лишь мимолетным настоящим, одной-двумя секундами nunc fluens. Но это не так. На самом деле сознавание его возносится в вечно настоящее, nunc stans. Он не столько избегает времени, сколько объемлет его, включает в себя; ничто не мешает ему размышлять о прошлом и будущем, но поскольку он сознает эти размышления как события настоящего, прошлое с будущим нимало его не ограничивают. Прошлое в форме воспоминаний ни на что его не толкает, а будущее в форме ожиданий ни к чему его не влечет. Ибо его настоящее включает в себя и прошлое и будущее, так что вне его не остается ничего такого, что могло бы тянуть его или толкать. Он вообще живет не во времени, ибо все время заключено в нем.
Но, – можем мы спросить, – какое отношение имеет вечное "сейчас", nunc stans, к сознанию единения? Существует ли между ними какая-то связь? Ответ таков: связи нет, потому что они представляют собой одно и то же. Как сказал Олдос Хаксли, "вечно настоящее является сознанием". Мы называем такое сознание сознанием единения.
Сознание единения переживается как постижение безграничности своего истинного "я", объемлющего космос подобно зеркалу, которое включает в себя отражаемые предметы. Как мы видели в предыдущей главе, главным препятствием сознанию единения служит исходная граница, благодаря которой мы ошибочно отождествляем себя только с "маленьким я", пребывающим якобы внутри и познающим внешний мир. Однако, как неоднократно указывал Кришнамурти, это обособленное "я", этот "маленький внутренний человечек" состоит исключительно из воспоминаний. Иными словами, то, что вы воспринимаете сейчас как внутреннего наблюдателя, читающего эту страницу, есть не что иное, как совокупность прошлых воспоминаний. Ваши симпатии и антипатии, ваши надежды и страхи, ваши идеи и принципы, – все они основаны на воспоминаниях. Как только кто-нибудь спрашивает: "Кто вы? Расскажите мне о себе", вы начинаете вспоминать, что вы делали, видели, чувствовали или совершили в прошлом. Действительно, утверждает Кришнамурти, самое ощущение того, что вы существуете в данный момент как обособленное существо, основывается исключительно на воспоминаниях. Если вы хорошенько возьметесь за себя, в руках у вас не окажется ничего, кроме воспоминаний.
Разумеется, добавляет Кришнамурти, нет ничего плохого в памяти о прошлом, – в нашем мире крайне важно помнить о прошлом. Проблема состоит лишь в том, что мы отождествляем себя с этими воспоминаниями, как если бы они существовали вне или отдельно от настоящего момента; то есть как если бы они воплощали знание о действительном прошлом, которое существует вне этого момента.
Но давайте посмотрим, что это значит. Так как мы полагаем, что воспоминание находится вне наличного переживания, воспоминание о себе также кажется пребывающим вне наличного переживания. Создается впечатление, что "я" обладает наличными переживаниями, а не является ими. Чувствовать, что воспоминание представляет собой прошлое переживание, которое находится за настоящим моментом, это то же самое, что чувствовать себя неким обособленным существом, которое находится за наличным переживанием. Наблюдатель кажется пребывающим вне Сейчас только потому, что воспоминания кажутся действительными прошлыми переживаниями. Наблюдатель – это воспоминания; если воспоминания кажутся чем-то отличным от Сейчас, то и наблюдатель чувствует себя чем-то отличным от Сейчас.
Но, опять же, когда любые воспоминания понимаются и воспринимаются как переживания настоящего момента, рушится сама основа "я", пребывающего где-то вне настоящего. Благодаря этому ваше "я", которое есть просто воспоминание, становится одним из наличных переживаний, а не чем-то таким, что обладает ими. Поскольку прошлое вливается в настоящее, вы в качестве наблюдателя также вливаетесь в настоящее. Вы больше не можете стоять в стороне от настоящего момента, ибо вне его не осталось места.
Таким образом, воспринимать все воспоминания как переживания, испытываемые в настоящий момент, значит разрушить границы этого момента, освободить его от иллюзорных пределов, от противоположностей прошлого и будущего. Становится очевидным, что ни позади, ни перед вами во времени ничего нет. Поэтому для вас не остается места нигде, кроме вневременного настоящего, – нигде, кроме вечности.