Экономика
С. Голубицкий о феномене мошенничества в крупном бизнесе ... сквозь призму культурологии и ... энтомологии.
|
|
Невозмутимость льва
В последние несколько лет банковский сектор на Западе то и дело сотрясали громкие финансовые скандалы, которые, впрочем, ни разу не привели к серьезному пересмотру правил игры. Не успели еще до конца разобраться со скандалом вокруг ставок LIBOR, как вот, встречайте: новые разоблачения на рынке FOREX!
Летом 2012 года я рассказывал читателям «Бизнес-журнала» о финансовом скандале, который разразился после того, как вскрылись факты систематических манипуляций с LIBOR — эталонной процентной ставкой мировой экономики. Расследование, которое британское Управление по контролю за соблюдением норм поведения на финансовых рынках начало с банка Barclays, очень быстро показало, что злоупотребляли клиентским доверием и подтасовывали финансовую отчетность едва ли не все крупнейшие банки мира. Американская комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC) уличила в манипуляциях со ставкой LIBOR J.P. Morgan Chase и Citigroup, немецкие дознаватели собрали много интересного на Deutsche Bank, швейцарские — на UBS, французские — на Societe Generale и т. д. Как заявил на слушаниях высокопоставленный представитель Barclays: «Все вокруг об этом знали и поступали точно таким же образом».
Скандал со ставками LIBOR продолжается до сих пор, объегоренные клиенты выигрывают в суде всё новые иски, однако уже ясно, что ни о каких серьезных изменениях в финансовой системе говорить не приходится. По-прежнему все ограничится штрафами, причем штрафами смехотворными. К примеру, Barclays «наказали» на 290 миллионов фунтов, притом что чистая прибыль банка за предшествовавший скандалу 2011 год составила четыре миллиарда. Правда, еще уволили всех трейдеров, пойманных дознавателями за руку. Уволили жестоко — без «золотых парашютов» и премиальных.
Между тем в процессе расследования скандала со ставками LIBOR фигурировал один пикантный эпизод: еще в 2007 году «главный уполномоченный» по эталонной процентной ставке — Банк Англии — на одном из своих заседаний поднимал вопрос об искусственном занижении подотчетными банками LIBOR, но оставил выявленные нарушения без последствий. Позже, на парламентских слушаниях летом 2012 года, заместитель управляющего Банком Англии Пол Такер заявил, что дознаватели все неправильно поняли: банки, оказывается, не «жульничали», а просто «неправильно друг друга понимали». Тем не менее осадок от разбирательств остался, и предположение о том, что «главный уполномоченный» смотрит на подобные проделки сквозь пальцы, видимо, крепко засело в подсознании участников банковского рынка.
Осенью 2013 года скандал со ставками LIBOR тихо и без ажиотажа со стороны прессы перетек в скандал с манипуляциями на рынке FOREX. По иронии судьбы, расследование мошенничества опять началось с банка Barclays, а затем, как по мановению волшебной палочки, перекинулось на старых знакомых — швейцарский UBS и немецкий Deutsche Bank. За ними подтянулась и остальная честн?я компания: HSBC, Goldman Sachs, Morgan Stanley, Royal Bank of Scotland и Standard Chartered.
К январю 2014 года новый скандал с манипуляциями на рынке FOREX уже расследовали дознаватели из Англии, Швейцарии, США и Гонконга, но все события, с ним связанные, по-прежнему освещались мировыми СМИ по остаточному принципу. Почему общественность особо ими не интересовалась? То ли из-за «мутной» специфики «преступлений», которая ускользала от понимания рядовых обывателей, то ли из-за относительно скромных масштабов рынка. Ведь ежедневный оборот валютной биржи составляет «всего» пять триллионов долларов, в то время как оборот финансовых инструментов, прямо или косвенно завязанных на ставку LIBOR, превышает 1 квадриллион 200 триллионов (!)
Как бы там ни было, в начале весны этого года произошло событие, радикально поменявшее общественный резонанс скандала: дознаватели, как и при расследовании аферы с LIBOR, вновь вышли на след Банка Англии. На сей раз дело приняло серьезный оборот: главный центробанк планеты прямым текстом обвинили не только в молчаливом потворстве творящемуся мошенничеству, но и в прямом участии!
В интервью агентству Reuters член парламентского финансового комитета Марк Гарньер заявил, что на карту поставлен не только авторитет Банка Англии, но и репутация Лондона как мирового финансового центра, что, в свою очередь, ослабит влияние Великобритании на Евросоюз.
Опасения Марка Гарньера подтвердил и Хоскин Алмуния, комиссар Комиссии Евросоюза по вопросам конкуренции. «До скандала со ставкой LIBOR люди думали, что ключевым показателям можно доверять, — сказал он. — Теперь все говорят о рисках манипуляции. И похоже, что манипуляции уже не исключение, а правило».
Обвинения, согласитесь, очень серьезные. Посему полагаю, что будет полезно не только разобраться в нюансах «форексной аферы», но и попытаться спрогнозировать дальнейшее развитие событий.
Популяции и money-пуляции
Широкой публике предыдущая афера — с LIBOR — была куда проще для понимания. На эту ставку ориентируются ипотечные агентства, страховые компании, эмитенты кредитных карт и прочий бизнес. Обычная деловая практика состоит в том, что всякий раз, когда речь в договорных отношениях заходит о процентной ставке, в контракте пишут: «LIBOR + N базисных пунктов». Соответственно, изменения ставки LIBOR автоматически сказываются на стоимости обслуживания долговых обязательств. К этому нужно добавить поистине необъятный рынок производных ценных бумаг (свопов и фьючерсов) — в первую очередь тех, которые выписываются на индексы, связанные с кредитными ставками, либо непосредственно напрямую — на сами кредитные ставки. При этом ежедневный расчет ставки LIBOR производился тогда и производится сейчас методом, отнюдь не гарантирующим от всяческих передергиваний. Агентство Thomson Reuters по поручению Британской банковской ассоциации обзванивает полтора десятка так называемых первоклассных банков (prime banks) и запрашивает котировки процентных ставок, по которым эти банки получали краткосрочные кредиты за истекшие сутки. Четыре самых высоких и самых низких значения отбрасываются, а по остальным выводится среднее арифметическое, которое и принимается за «эталонную ставку» LIBOR.
Вся современная мировая финансовая система устроена так, что не может полноценно функционировать без гарантированного преимущества. И все скандалы последнего времени связаны именно с тем, что игроки этого рынка такое преимущество пытаются себе создать — не особо считаясь с правилами
Повлиять на среднее арифметическое, чтобы поманипулировать, было просто. Сотрудник одного prime bank звонил своему коллеге из другого банка и просил прописать в отчетности процентную ставку кредитования на текущий день выше или ниже реальной на несколько базисных пунктов. Любое искусственное изменение на несколько базисных пунктов приводит к искусственному завышению или занижению LIBOR на 0,01–0,02%. Поскольку активы банков в производных финансовых инструментах, напрямую завязанных на ставку LIBOR, измеряются десятками и сотнями миллиардов долларов, «лишние» одна–две сотые процента обеспечивают неплохую прибыль — в 3–5 миллионов долларов. И так — ежедневно.
Манипуляции на бирже FOREX, которые сегодня расследуют международные дознаватели, — принципиально иной природы. Как и в случае с LIBOR, прибыль извлекалась искусственно за счет уже существующих собственных банковских активов, только в случае с FOREX она делалась уже непосредственно путем прямого обмана собственных клиентов.
Схема выглядит следующим образом. На международной валютной бирже FOREX, как и на любой торговой площадке производных ценных бумаг (фьючерсов и опционов), торгуют два типа трейдеров — спекулянты и хеджеры. Первые заинтересованы в извлечении прибыли непосредственно из изменений котировок финансовых инструментов, вторые — в хеджировании (то есть страховании) своих «подлежащих активов». Так как на FOREX торгуют фьючерсными контрактами на валюту, то и подлежащий актив у этих контрактов — именно различные валюты: доллары, евро, иены, швейцарские франки, фунты стерлингов.
Принципиально отличные цели участников определяют и специфику их трейдинга: спекулянты покупают и продают фьючерсные валютные контракты по произвольным текущим котировкам (это так называемые сделки по точной запрашиваемой цене), а хеджеры защищают свои валютные активы по так называемым фиксированным ценам. Именно эти фиксированные цены банкиры и используют для извлечения прибыли за счет клиентов.
Ключевая цена, по которой устанавливается официальный обменный валютный курс на текущий день, определяется в четыре часа пополудни и называется «4 pm fix» или «четырехчасовой фиксинг». Традицию эту заложили в 1974 году совместно WM и Thomson Reuters, а затем к ним присоединились и все остальные информационные агентства и банки во всем мире, условившиеся считать «4 pm fix» официальным обменным курсом для валют на текущий день. По ценам «4 pm fix» производится заключение практически всех договоров, соглашений и валютных сделок, в которых участвуют как минимум две разные валюты.
Здесь важно понимать один тонкий момент, который чисто технически создает для банкиров, участвующих в манипуляциях, возможность отвертеться от судебных исков, которые, можно не сомневаться, на них обрушатся лавиной, как только завершатся официальные расследования. В принципе никто не заставляет хеджеров страховать свои валютные риски с помощью фьючерсных контрактов по цене «4 pm fix»! Любой волен выйти на FOREX хоть самостоятельно, хоть через своего банкира или брокера, и купить фьючерсы по текущей котировке, которая, как известно, пребывает в постоянной флуктуации.
Проблема, однако, в том, что никто из хеджеров никогда подобными глупостями не занимается. Представьте себе, что производителю удается заключить экспортный контракт о поставке своего товара на несколько миллиардов долларов, а цена в нем указывается в валюте страны покупателя. Разумеется, экспортер застрахует свои риски покупкой фьючерсного валютного контракта. Станет ли он высиживать днями (если не неделями) на FOREX, подобно спекулянту, пытаясь «поймать» наиболее выгодную для себя цену, то есть выгодный обменный курс? Да никогда в жизни! Хотя бы потому, что котировки могут неожиданно уйти в «неправильную» сторону, в результате чего вместо защиты от валютного риска он только усугубит ситуацию.
Именно поэтому хеджеры и покупают валюту по ценам «четырехчасового фиксинга». Посему заработать на них — одно удовольствие. Вся история со «скандалом вокруг FOREX» сводится к одной простой манипуляции: незадолго до 16:00 трейдеры разных банков связываются друг с другом, уточняют объемы заявок на покупку того или иного фьючерсного валютного контракта, и если этого объема достаточно для более или менее чувствительного смещения рынка в ту или иную сторону, они быстренько покупают или продают эти же самые контракты до того как в четыре часа пополудни будет произведен «четырехчасовой фиксинг».
Дальше происходит следующее. Предположим, вы — трейдер валютного отдела банка Barclays, и коллеги из UBS, HSBC, Royal Bank of Scotland (и далее со всеми остановками) сообщают вам, что у них скопилось очень большое число заявок на покупку фьючерса евро/шведская крона (символ данного контракта EURSEK) по цене, которая будет зафиксирована в 16:00. За несколько минут (а можно даже и секунд) до этого вы покупаете тот же самый EURSEK на пару сотен миллионов долларов и… тихо дожидаетесь своего триумфа!
В 16:00 происходит анонс новой эталонной цены «4 pm fix», которая, как несложно догадаться, практически никак не отличается от цены, по которой вы несколько мгновений раньше купили контракты. В этот момент дается ход всем контрактам, которые скопились в ожидании официального ценового ориентира. Поскольку этих контрактов очень много (а об этом вы осведомлены, так как предварительно опросили своих коллег из других банков), то происходит очень краткосрочный и очень ощутимый рывок рынка вверх. А раз вы, опять же, знаете суммарный объем заявок, то можете легко определить момент прекращения искусственного роста котировок и, как следствие, закрыть все свои позиции на самом пике цены перед тем, как фьючерс развернется обратно — в сторону естественного равновесия спроса и предложения. Биржа FOREX славится своим «плечом»: за несколько минут или даже секунд вы зарабатываете для родного банка пару десятков миллионов долларов! Скромно и со вкусом.
Край непуганых манипуляторов
В распоряжение дознавателей попали огромные массивы данных, из которых можно — было бы желание! — выудить доказательства банкирских манипуляций на бирже FOREX: 15 тыс. электронных писем, 21 тыс. веток переговоров банковских валютных трейдеров в чатах через терминалы Bloomberg и Reuters. Если судить по волне массовых увольнений трейдеров, прокатившейся по банкам минувшей зимой, можно не сомневаться: нужные доказательства были найдены.
Ставки LIBOR и официальные валютные курсы на текущий день на FOREX когда-то были ключевыми показателями, которым люди привыкли доверять. Однако выяснилось, что крупные банки ими не просто манипулировали «иногда». Ими манипулировали «как правило»
Здесь нам бросается в глаза одна странность. Почему трейдеры договаривались между собой и обменивались конфиденциальной информацией о заявках своих клиентов в открытую? Почему они ничего не боялись? Общались по офисным телефонам, разговоры по которым, что ни для кого не секрет, записывались. Отправляли сообщения через биржевые терминалы, активность в которых также фиксируется и протоколируется. Вы наверняка уже догадались: трейдеры действовали с непринужденностью узаконенного вора, потому что были непоколебимо уверены, во-первых, что «все так делают», и во-вторых, что сверху им на это дали негласное «добро».
Вопрос, который больше всего сегодня волнует общественность: с какого именно «верху» банковским трейдерам биржи FOREX было дано «добро»? Одно дело, если речь идет о начальниках валютного департамента банка или вице-президента. И совсем другое — если о такой инстанции как Банк Англии.
Очевидно, что публике очень хочется увидеть на скамье подсудимых именно «главного уполномоченного по LIBOR», и политики больше всего опасаются именно этого. Но есть одна маленькая деталь, позволяющая усомниться в «хэппи-энде»: помните эти жуткие массивы «вещественных доказательств»? Все эти компрометирующие тысячи писем, чатов и телефонных переговоров? А знаете, кто их добровольно и спокойно передал в руки дознавателей? Сам «главный уполномоченный» — Банк Англии!
Более того, лишь только прознав минувшей осенью об интересе финансовых регуляторов Англии, США и Европы к «махинациям на бирже FOREX», банк сразу же запустил собственное расследование. Нанял видных стряпчих — Travers Smith, передал им всю документацию и — главное! — протоколы ежеквартальных встреч руководства Банка Англии с руководителями валютных отделов коммерческих банков начиная с 2005 года. И стал ждать результатов.
Манипулируя официальным обменным курсом, трейдеры действовали с непринужденностью узаконенного вора, потому что были непоколебимо уверены, во-первых, что «все так делают», и во-вторых, что сверху им на это дали негласное «добро»
Процесс полностью не завершен, однако промежуточные результаты уже позволили представителям Главного Центробанка Планеты сделать заявление: «Не обнаружено никаких малейших фактов, подтверждающих, что представители Банка Англии каким-либо образом закрывали глаза на ценовые манипуляции либо делились между собой конфиденциальной клиентской информацией».
Казалось бы, парадокс: с одной стороны, банки увольняют своих трейдеров, уличенных в манипуляциях с ценами «4 pm fix», с другой — Банк Англии заявляет, что ни о каких манипуляциях слыхом не слыхивал. Как такое возможно?
На самом деле никакого парадокса нет. Есть просто разная интерпретация одних и тех же процессов: общество видит вещи в одном свете, а финансовый мир — совершенно в ином! Лучше всего пояснить читателю эту разницу восприятия на живом примере.
Всем известно, что специалист на Нью?йоркской фондовой бирже делает деньги при любой динамике рынка: растут ли, падают ли, стоят ли на месте акции — ему все равно, поскольку его прибыль гарантированно присутствует в каждой сделке. Невероятно, но факт. Происходит это не потому, что биржевой специалист находится по ту сторону баррикады от рядовых трейдеров (то есть — оперирует непосредственно на «полу» — торговой площадке биржи). А потому, что его сделки совершаются по иным правилам: все рядовые трейдеры покупают бумаги по цене предложения (так называемой ask price), но продают по цене спроса (bid price), а специалист NYSE — с точностью до наоборот: продает всегда по ask, а покупает по bid.
Из чего тогда берется прибыль? Из того, что цена ask всегда, априорно и по определению, выше цены bid! Выше на самую малость — обычно пять сотых пункта, но если вы всю жизнь и всегда покупаете дешевле, чем продаете, эти пять сотых пункта вырастают в огромные состояния.
Собственно, это и есть главное объяснение всех скандалов с банками, о которых то и дело слышим начиная с 2007 года. Чтобы довершить картину, стоит припомнить еще и историю с высокочастотным трейдингом, так называемым HFT. Помните, как трейдеры опережали клиентов на сотые и тысячные доли секунды, открывая позиции в том же самом направлении, где должны были выступить крупные контракты, обладающие потенциалом существенного смещения рынка? И чем та история отличается от теперешней? Да ничем! И в том, и в другом случае финансовый мир играет на опережение.
А иначе он и не может играть, потому что вся современная мировая финансовая система устроена таким образом, что без гарантированного преимущества она не может функционировать. Гарантированное это преимущество живет во всем: в ставке LIBOR, в манипуляциях с ценой «4 pm fix» на бирже FOREX, в использовании одного и того же недвижимого имущества во множественных залогах, в «прямой» работе с рейтинговыми агентствами, которые завышают оценку рисковых активов, в продаже клиентам заведомо мусорных деривативов, которая сопровождается одновременным открытием банком коротких позиций по ним же, в постоянно выстраиваемых финансовых пирамидах, не отличимых по сути от схемы Понци и т. д.
Финансовый мир — это настоящее Зазеркалье: со своими понятиями, правилами и способами извлечения прибыли. Потому-то так и спокоен Банк Англии! Потому-то с величием, спокойствием и невозмутимостью льва взирает он на суету вокруг LIBOR и FOREX. Царь Зверей знает главную истину: можно подправить, подкрутить и скорректировать какие-то ничтожные нюансы (оштрафовать банки, выгнать на улицу трейдеров, которые на следующий же день устроятся в валютный отдел конкурента), но нельзя изменить систему. Нельзя тронуть сам Банк Англии, равно как и любой другой центробанк, потому что все они — системообразующие! Все они too-big-to-fail. И никакое правительство, никакие дознаватели, никакое общество не пойдут на разрушение основ.
А посему — в Багдаде все спокойно! Что касается расследования махинаций на FOREX, то они завершатся точно тем же, чем и все предыдущие смежные: всего лишь штрафами и увольнениями.
Новые ганзейцы
Зачем европейцы воссоздают средневековый Ганзейский союз городов, как будто им мало объединенной Европы
Архивный повод
В 1980 году голландский Зволле готовился отпраздновать свое 750-летие. В поисках вдохновения для торжественных мероприятий, приуроченных к оказии, активисты переворошили муниципальный архив, где поначалу ничего примечательного не обнаружили: поселение было основано в 1230 году посреди непроходимых болот — обстоятельство, на добрые полвека обеспечившее Зволле изоляцию от сухопутных соседей, равно как и скуку, развеять которую помогало лишь неудержимое стремление вырваться любой ценой на морские просторы.
Фортуна, однако, смилостивилась над организаторами городского праздника, как смилостивилась когда-то и над судьбой самого Зволле: случайно на глаза попалось письмо, датированное 1294 годом, в котором сообщалось, что город был первым, признавшим Любек «столицей Ганзы»!
Die Hanse к тому времени существовала уже более сотни лет как аморфное объединение сначала купеческих гильдий, а затем и торговых городов Германии. Но лишь на рубеже XIII и XIV веков возникли исторические предпосылки к созданию формального союза. На роль «предводителя» претендовал свободный германский город Любек. Он добровольно и — главное! — за счет собственной казны финансировал корабли, которые защищали и охраняли торговые пути в Балтийском море от пиратских нападений.
Память о Ганзе (Die Hanse) — средневековом союзе торговцев и купеческих гильдий — прочно закрепилась в языке. Она присутствует, например, в названии немецкого национального авиаперевозчика «Люфтганза». А Гамбург, Бремен, Росток, Висмар и многие другие города Северной Европы в официальных документах до сих пор добавляют к своему названию «титул» Freie Hansestadt — «вольный ганзейский город». В последнее время это не только дань истории.
Поддержка Зволле кандидатуры Любека оказалась тем весомее, что исходила она не от немецкого, а от голландского города, причем в тот период истории, когда Голландия уже безоговорочно определилась как лютый торговый конкурент немецкого купечества. Дошло до того, что Ганза даже запретила порту Данциг (Гданьск) под страхом исключения из союза строить корабли для голландцев. Правда, это обстоятельство лишь ускорило развитие собственного голландского кораблестроения.
Письмо, найденное в 1980 году в муниципальном архиве Зволле, послужило неожиданным поводом для превращения местного праздника в событие европейского масштаба: на призыв провести в голландском городке первый после 1669 года съезд ганзейских городов — так называемый Hansetag («День Ганзы») — откликнулись представители 43 городов Европы, некогда входивших в торговый союз!
Дальше — больше. Представители одиннадцати городов высказались на съезде в Зволле за возрождение Ганзейского союза и создание специальной комиссии, которая занималась бы подготовкой регулярных ганзейских дней в будущем. 19 февраля 1981 года на торжественном заседании в ратуше Любека была сформирована постоянно действующая комиссия, выбраны члены совета и гильдии, утвержден график проведения ассамблей и регулярных ганзейских дней (третья суббота мая), а также принят устав.
За идеей возрождения Ганзы стоит нечто большее, чем просто желание устроить очередную костюмированную историческую реконструкцию. Видимо, в «ганзейском духе» для наших современников есть что-то такое, чему не нашлось места в объединительной идее Евросоюза
Велик соблазн представить возрождение давно усопшей и старомодной коммерческой структуры в Европе как игру капризного случая или очередную костюмированную фантазию на тему исторических игр. Тем более что поначалу все именно так и подавалось. Новая Ганза декларировала своей главной задачей «возрождение идей и духа европейского города на основе не признающих границ принципов Ганзейского союза». И все это, разумеется, на благо «упрочения экономического, культурного, социального и гражданского единства Европы, усиления самосознания городов и муниципалитетов в качестве дома живой демократии».
Смущает, тем не менее, одно обстоятельство. Новая Ганза создается на давно уже объединенном политико-экономическом пространстве — пространстве Евросоюза! То есть строится некая объединительная конструкция поверх другой, уже существующей и более масштабной. Если судить по декларированным принципам, Новая Ганза почти полностью дублирует задачи, цели и миссию Евросоюза в культурном и экономическом плане. С маленькой, правда, оговоркой: членами Новой Ганзы могут стать только города, исторически входившие в Ганзейский союз либо имевшие у себя на протяжении значительного времени филиалы Ганзы («конторы») или представительства («фактории»).
Однако, судя по бешеной популярности Новой Ганзы, которая в наши дни объединяет уже 181 город из 16 европейских государств (даже от России в союзе «прописалось» 13 городов!), можно предположить, что объединяющий «ганзейский дух» заключает в себе что-то такое, чему не нашлось места в объединительной идее Евросоюза. Что бы это могло быть? На этот вопрос мы попытаемся сегодня найти ответ и начнем наши поиски там, где это логичнее всего делать — в истории.
Государство без политики
Великие идейные объединения — от монашеских и рыцарских орденов до масонов и иллюминатов — всегда созидались на фундаменте горних миссий: улучшения человеческой природы, защиты моральных принципов, на худой конец — пропаганды «единственно правильного» учения. При зачатии Ганзейского союза «горний дух» явно не участвовал, ибо союз этот возник из приземленной прозы жизни: к XII веку торговля в Северной Европе стала настолько рискованным занятием, что немецкие купцы банально не хотели покидать пределы родного города из?за страха быть ограбленными! Священная Римская империя пришла в упадок, и на смену безмятежному порядку и миру явились иррациональная раздробленность, хаос и бандитский беспредел. Грабили и насильничали все, кто только мог себе это позволить: на морях — норманны, викинги и просто личности без роду и племени, на суше — родные немецкие князья, рыцари и даже добропорядочные (в светлое время суток) соседи-бюргеры.
Помимо прямого физического насилия, немецкое купечество в каждой складке лоскутного одеяла германской государственности подстерегало насилие экономическое: стоило вывезти товар на рынок чужого города, как сразу же возникала опасность формальной придирки («неправильная ширина холста в рулоне», «недопустимая глубина горшков», «нарушение дозволенного времени начала и окончания торговли», «неправильные меры веса и длины» и т. п.), и как следствие — наложение неподъемного штрафа либо конфискация товара.
Ганзейский союз возник в XII веке на фундаменте неформальных договоренностей, которые заключали между собой сначала купеческие гильдии, а затем — целые города. Ганза поклонялась единственному божеству — торговле, не замечая иные сущности вроде государств и наций
Ганзейский союз возник в XII веке на фундаменте неформальных договоренностей, которые заключали между собой сначала купцы и купеческие гильдии, а затем — целые города. Договоренности были простыми и понятными: «Мы не обираем ваших купцов на нашем рынке, вы не обираете наших купцов на своем». Полноценность союзу придала функция защиты торговых путей и морского сообщения: под предводительством Любека немецкие свободные города выделили средства на создание флота, который стал обеспечивать безопасность при транспортировке грузов по Балтийскому и Северному морям.
Основные торговые пути немецких купцов проходили по маршруту Лондон (шерсть) — Брюгге (сукно) — Берген (вяленая рыба) — Скания (соленая сельдь) — Стокгольм (древесина, свежая рыба) — Висбю (главный перевалочный пункт) — Росток (солод) — Люнебург (соль) — Данциг (корабельные верфи и главный зерновой склад) — Щецин (рыба) — Ревель (воск и лен) — Дорпат (янтарь) — Великий Новгород (пчелиный воск, пушнина, древесина).
По этим путям и проходило объединение торговых городов в Ганзейский союз. Вдохновителем объединения выступал вольный город Любек, жители которого отличались не только торговой жилкой и исключительной воинской отвагой, но и выдающимися способностями к дипломатии. Лучшей иллюстрацией уникальных талантов граждан Любека служат нескончаемые войны, которые этот свободный город вел один на один с Датским королевством. Фортуна попеременно поворачивалась лицом то к Дании, то к Любеку, тем не менее при любых обстоятельствах любекские торговцы не оставались внакладе. Так, в 1201 году Дания захватила Любек, а уже через два года любекские купцы выхлопотали для себя у датского короля торговые привилегии на внутренних датских рынках Сканора и Фальстербу!
Самое поразительное, что мне удалось извлечь из истории Ганзейского союза, так это его беспрецедентное безразличие к большой политике. Ганза признавала и поклонялась единственному божеству — торговле — и, казалось, не замечала иные сущности. Даже такие фундаментальные как государство и нация!
Тому, впрочем, было историческое обоснование: Ганзейский союз возник в момент максимального упадка германской государственности, когда территория Священной Римской империи напоминала сцену для спектакля под названием «Война всех против всех». Парадоксально, однако, другое: с первых же дней своего существования Ганза занималась энергичной торговлей с чужими странами, но вот что удивительно: в этих странах она вела себя точно так же, как и в родной Германии. То есть руководствовалась совершенно уникальным принципом: «Мир — это множество частных инициатив и отдельных личностей, поэтому обустройство мира заключается исключительно в налаживании отношений между этими личностями».
Ганзейские купцы считали грехом вести свои дела, назначая лихву (ссудный процент). Даже монархам они ссужали деньги беспроцентно. Вознаграждение за услугу они принимали в единственной форме — торговой привилегии
Никакой политической стратегии, никаких национальных интересов, никаких государственных и системообразующих претензий! Для Ганзы не существовало ничего, кроме отношения «торговец — хозяин рынка». Торговец — это добровольный союз немецкого купечества и примкнувших к нему иноземцев. Хозяин рынка — иностранный суверен, правитель, самодержец, муниципалитет, кто угодно из облеченных властью.
Исходя из своего уникального мировоззрения, Ганза выстраивала столь же уникальные отношения во всех уголках северного европейского мира, куда только простирались ее торговые интересы. Основа этих отношений — прямой договор. Один на один. Не обязательно, между прочим, скрепленный письменным соглашением. Часто хватало одного слова чести и рукопожатия.
Отношения эти, сколь архаичные, столь и незамысловатые, свелись к тому, что вся — абсолютно вся! — деловая активность Ганзейского союза строилась на уровне договорных отношений к принципу торговой привилегии. На привилегиях основывались отношения Ганзы со всеми правителями и всеми странами, где ей приходилось торговать, — от Англии до России.
Слово «привилегия» в ганзейском контексте напрочь лишено современных негативных коннотаций. Ганза ничего не просила за просто так и ничего не получала обманным путем. Привилегии возникали всегда в результате взаимовыгодных сделок. Скажем, в Англии, где Ганзейский союз на протяжении нескольких столетий пользовался не только монополией на торговлю шерстью и сукном, но и правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров, уникальные привилегии явились результатом многочисленных ссуд, которые Ганза предоставляла английским королям. В Великом Новгороде все отношения с местными князьями и купечеством выстраивались исключительно на принципе взаимной выгоды: все уступки и торговые привилегии, которые немецкие купцы получали в Peterhof (так называлась ганзейская «контора», открытая в русском городе), в полной мере компенсировались привилегиями и уступками, которые получали новгородские купцы во всех остальных ганзейских городах.
Меньше всего мне бы хотелось идеализировать отношения ганзейских купцов друг с другом и с иноземными собратьями по ремеслу. Грешки случались: русские купцы подмешивали в свечной воск толченые желуди с горохом, а из летних соболиных шкурок, считавшихся менее ценными, искусно выщипывали черные шерстинки; купцы из Скании укладывали в бочку с мелкой селедкой несколько верхних слоев крупной, а ткачи из Фландрии запечатывали рулоны с тканью недостаточного метража.
И дело не в том, что мошенничество, в случае обнаружения, сурово наказывалось (штрафы доходили до 10 марок серебром — огромных по тем временам денег), а в том, что оно всегда и повсеместно в Ганзе расценивалось не иначе как оскорбление объединяющих союз принципов. Ганзейский союз созидался на фундаменте представлений о торговле как о благородном занятии, основанном на чести, честности и нерушимости данного обещания. То есть: сначала — репутация, потом — навар. А не наоборот.
Добавлю и другое важное для нашего повествования обстоятельство. В Ганзе не существовало понятия денежной лихвы. Все сделки заключались только за наличные либо на бартерной основе, а ссудный процент воспринимался как грех и оскорбление. Ганза не одалживала деньги английским королям за красивые глаза, но и процентов с них не брала: платой за ссуду являлись те самые торговые привилегии и монопольные льготы.
Можно, конечно, возразить, что привилегии в чем-то даже хуже ростовщичества, но привилегии, в отличие от денежной лихвы, органично вписывались в универсальную картину справедливого мира, каким он представлялся европейской цивилизации еще в дохристианскую эпоху. Этот справедливый мир основывался на принципе осязаемой материальности, то есть ценностей, которые могли возникнуть только из материального труда.
Торговля, которой занимался Ганзейский союз, являет собой азбучную иллюстрацию упомянутого принципа: есть живой товар, который купец покупает у производителя, а затем организует доставку в отдаленное место, где этот товар пользуется спросом. За свой сопряженный с рисками материальный труд купец получает вознаграждение — в виде бартерного товара или звонкой монеты. Основа всех сделок — честное слово и взаимное доверие, существующее между всеми участниками добровольного торгового союза.
Ясное понимание сокровенной сути Ганзы удивительным образом снимает вопрос о загадочной гибели этого уникального торгового союза, который до сих пор мучает историков. К XVII веку Ганзейский союз полностью исчез с экономической карты Европы (на политической карте он никогда и не появлялся!). Ганза растворилась в небытии, утратив все свои привилегии, сдав все позиции, растеряв все свои гигантские флотилии торговых и военных кораблей. Еще вчера Ганза была, а сегодня ее не стало!
Все версии о гибели Ганзы, какие только попались мне на глаза в процессе изучения исторических материалов, упорно сводятся к тому, что Ганзейский союз, дескать, недооценил роли государственной власти и национальных интересов, в то время как к XVII веку европейские государства окрепли до такого состояния, что необходимость в посреднике в виде Ганзейского союза отпала.
На мой взгляд, эта общепринятая версия не выдерживает никакой критики, поскольку не объясняет главного — что мешало Ганзе продолжить заниматься торговлей в новых обстоятельствах и заставило союз самораспуститься? Да, окрепло национальное самосознание купечества. Да, свободные немецкие города в результате неудачных военных действий полностью утратили контроль над побережьем Балтики и ее морскими путями. Да, у Ганзы не было никакой четкой, постоянно действующей структуры и институтов, обеспечивающих контроль и оборону. Все эти слабые стороны Ганзейского союза хорошо известны, но это знание по-прежнему не проясняет ситуацию с самоликвидацией. Неужели в новых условиях немецким купцам (а также — бельгийским, русским, польским, норвежским и проч.) было проще и легче действовать в одиночку, а не опираться пусть на несовершенную, но все же крепкую и проверенную временем систему взаимных договоренностей?
Думается, настоящей причиной стала смена финансовой парадигмы, которая окончательно произошла в Европе к началу XVII века. На протяжении долгих веков здесь параллельно существовали две никак не пересекающиеся между собой системы денежных отношений. Одна исторически реализовывалась на европейском Юге, по оси Испания—Италия—Византия. Другая — на европейском Севере (Англия—Германия—Дания—Норвегия—Швеция—Россия). Первая финансовая парадигма строилась на концепции банковского кредитного капитала, вторая — на наличных деньгах и «живом» товаре. Символически южную парадигму можно представить в виде банковских домов Италии, а северную — героем нашего рассказа Ганзейским союзом.
Конец Ганзейского союза был предопределен единственным обстоятельством: продвижением влияния южных ростовщиков из Италии сначала в Голландию, а затем в Англию и Германию. Речь идет не просто о расширении кредитной деятельности банков Венеции, Генуи и Флоренции, а о тотальном захвате всех ключевых позиций в политике (а через нее — и в экономике) банковским капиталом и кредитно-долговыми отношениями. Банкиры с юга Европы выдавили не Ганзу, а денежные отношения, не связанные с процентным ростом! Те самые отношения, которые лежали в основе Ганзы. Ганзейский союз, подобно рыбе, выброшенной на берег моря, оказался в среде, где он физически был не в состоянии дышать, — и тихо уснул.
Город Солнца
Полагаю, у читателей уже нет сомнений относительно того, к чему я веду свой рассказ: возрождение Ганзы в 1980 году, посреди Евросоюза, в условиях размытых государственных границ и наднациональных деловых отношений, произошло не из ностальгии по костюмированным балам на сюжеты позднего Средневековья, а ради возрождения ганзейского духа! Духа предпринимательства, основанного на «живом» товаре и «живых» деньгах, — как противоположности кредитно-долговой фикции, которая в современной Европе (да и во всем остальном мире!) полностью контролирует производителей осязаемого товара. Если угодно: Новая Ганза — это тонкая форма протеста против засилья и всемогущества банковского капитала.
О том, что проведением одних фестивалей и Ганзейских дней в возрожденной Ганзе дело не ограничится, можно было догадаться с самого начала. Ждать пришлось все же долго. Лишь 13 июня 2013 года в ганзейском городе Херфорде произошло неизбежное: учреждение Wirtschaftshanse, Деловой Ганзы — структуры, созданной специально для возрождения морально-этических и деловых принципов, на которых более трех веков выстраивала все свои отношения историческая прародительница.
Все вступающие в Деловую Ганзу члены дают клятву: «Я обязуюсь разделять моральные принципы честного предпринимателя, основанные на доверии, надежности, справедливости, честности и прямом рукопожатии; я обязуюсь руководствоваться в своих делах социальной ответственностью; я выступаю за укрепление честной конкуренции». В кодексе Wirtschaftshanse раскрываются и другие тонкости ныне забытого честного предпринимательства: предпочтение живого контакта заочному знакомству, приоритет честного слова и личного обещания над договорной казуистикой, преимущества «старых и проверенных временем ценностей» над выгодой. И прочие ганзейские наивности.
Те же принципы взяты на вооружение и Jugendhanse, молодежным подразделением Новой Ганзы, в задачи которого входит воспитание подрастающего поколения в духе, мягко говоря, расходящемся с доминирующими сегодня в Евросоюзе новыми «ценностями».
Особо радует активное участие в мероприятиях Новой Ганзы российских городов — Белозерска, Великого Новгорода, Великого Устюга, Ивангорода, Калининграда (бывшего Кенигсберга), Кингисеппа (бывшего Ямбурга), Пскова, Смоленска, Твери, Тихвина, Торжка, Тотьмы и Вологды. Теперь можно хотя бы надеяться, что нашлась, наконец, структура, позволяющая преодолеть трагичные культурные и цивилизационные разногласия, вставшие в последние годы неодолимой стеной между Европой и нашим Отечеством.
Единственное, что меня смущает, так это упорное нежелание Новой Ганзы расширить членство за рамки принадлежности к историческому торговому союзу (по нынешним временам — условные и бессмысленные). Почему-то думается, что если Флоренция и Генуя выразят желание примкнуть к Новой Ганзе, пользы для возрождения здорового духа в Европе никак не убавится.
Надеюсь, однако, что существующие ограничения — не более чем издержки роста, и в недалеком будущем мы увидим, как Новая Ганза станет позиционировать себя не как элитарный исторический кружок, а как универсальная структура, призванная возродить нравственность и мораль в экономической жизни единого сообщества Европы.
Заклание Кухулина
Программа спасения, навязанная Ирландии с началом кризиса Евросоюзом и МВФ, не оставила от национальной экономики камня на камне. Из страны, которая еще семь лет назад занимала второе место в мире по среднему доходу на душу населения ($190 тыс. в год), эмигрировало 10% населения
Он подобрал свои внутренности и дошел до озера, придерживая их на ходу рукой. Он испил воды и выкупался в озере, придавливая живот рукою: вот отчего озеро при равнине Муртемне зовется Озером Помогающей Руки. Испив воды и выкупавшись, Кухулин прошел несколько шагов. Он попросил своих врагов подойти к нему. Большой отряд воинов приблизился к нему. Кухулин устремил взор на них. Он подошел к высокому камню, что был на равнине, прислонился к нему и привязал себя к нему поясом, ибо он не хотел умереть ни сидя, ни лежа, но хотел умереть стоя. Тогда воины окружили его, но они не осмеливались тронуть его, ибо им казалось, что он еще жив
«Смерть Кухулина» (Ирландский эпос)
Почти восемь лет назад я опубликовал в «Бизнес-журнале» эссе «Исцеление Кухулина», в котором рассказал об уникальнейшем эксперименте по экономическому возрождению Республики Ирландия и феномене «кельтского тигра». Отправной точкой стал договор национального согласия, заключенный между правительством, оппозицией, союзами предпринимателей, общественными организациями, сельскими общинами и профсоюзами. И в кратчайшие исторические сроки (с 1987 по 2001 годы) Ирландия сумела не только выбраться из хронического застоя, но и вознестись на невиданные высоты. За это время страна, чье трагичное прошлое отмечено многовековой колониальной зависимостью от Британии, голодом, геноцидом и массовой эмиграцией, превратилась по такому показателю как годовой доход на душу населения ($190 тыс.) во вторую после Японии богатейшую страну мира!
Уникальность феномена «кельтского тигра» заключалась в соединении традиционных для нашего времени неолиберальных преобразований в экономике с программой сбережения нации, которую целенаправленно реализовывали все находившиеся в послевоенный период у власти партии, независимо от политической программы и социальных предпочтений.
Как следствие, Ирландия, в отличие от Китая, стран Восточной Европы, России, Бразилии и «малых азиатских тигров», также взявших на вооружение неолиберальные концепции реформирования, добилась рекордных экономических показателей не за счет рядового населения (потогонной системы труда, мизерной его оплаты, несправедливого распределения богатства и т. п.), а исключительно ему во благо.
Тогда, в 2006 году, мне казалось, что Ирландия могла бы стать для нашего Отечества блестящим образцом для подражания, не только по причине успешности ирландского экономического эксперимента (резко контрастирующего с российским), но и в силу глубинного духовного единства наших народов. Единства, которое обеспечивается разделяемыми в равной мере русскими и ирландцами ценностями коммунального бытия, антимеркантильной ментальностью, колоссальным творческим потенциалом и поэтичностью мироощущения.
Реструктуризация долгов обернулась для Ирландии перекладыванием на государство обязательств частных финансовых структур. В результате национальный долг страны на несколько порядков стал превосходить ее физические возможности генерировать доход
Дальнейший ход событий, впрочем, внес коррективы в мои романтические иллюзии. В 2008 году Ирландия одной из первых споткнулась на мировом финансовом кризисе, первой вступила в экономическую рецессию, а также в большей мере, чем другие страны PIIGS, ощутила на себе тяготы и циничное бездушие «программы спасения», предложенной «Тройкой».
Анализируя меры противодействия и оценивая поведение ирландского правительства, я пришел к выводу, что основная причина того, что экономический кризис в Ирландии принял беспрецедентно тяжкую форму, кроется в беспрекословном подчинении политической воли страны диктату ЕС и его финансовых подразделений. Ирландское правительство не только реализовало все рекомендации «Тройки» по тактике и стратегии выхода из кризиса, но и полностью передало ЕЦБ и МВФ контроль за национальными финансами.
Как следствие, после хрестоматийного «парламентского путча», разыгранного в D?il ?ireann в ночь с 6 на 7 февраля 2013 года, долги ирландских банков оказались переквалифицированными в национальные, а ирландский народ на многие десятилетия вперед стал заложником неподъемных финансовых обязательств частных структур перед иностранными корпоративными и государственными кредиторами.
Сегодня все встроенные в истеблишмент СМИ (в том числе и ирландские!) дружно превозносят «подвиг ирландского народа», явившего миру чудеса долготерпения. Текущее состояние ирландской экономики преподносится как неопровержимое доказательство успеха политики «затягивания поясов», которую Германия пролоббировала в руководстве Евросоюза в качестве единственно допустимого сценария борьбы с долговым кризисом.
В самой Ирландии журналы, газеты, радио и телевидение взахлеб рассказывают о возобновлении роста цен на недвижимость, сокращении безработицы и пусть едва уловимых, но все же признаках оживления торговли и производства. Не говорят лишь о главном: цене, которую заплатил ирландский народ за свое «спасение».
Самым губительным следствием уничтожения доверия ирландского народа к власти, не сумевшей защитить его от диктата иностранных финансовых структур, стало возобновление массовой эмиграции, которое свело на нет все усилия по «сбережению нации» последних десятилетий
Самое страшное в сложившейся ситуации — полнейшая иллюзорность самого «спасения». По сути, его нет и никогда не было, а была лишь отсрочка неизбежного, а именно — безоговорочного разорения ирландского народа и банкротства государства под названием Республика Ирландия. О каком спасении может идти речь, если в 2009 году национальный долг страны составлял 64% от ВВП, а в 2013 году вырос до 125%? И главное, будет продолжать расти и дальше, потому что после так называемой реструктуризации (читай: перекладывания на государство обязательств частных финансовых структур) долговые обязательства Ирландии на несколько порядков стали превосходить ее физические возможности генерировать доход в сколь угодно обозримом будущем.
Очевидно, что стратегия «затягивания поясов» привела к полнейшему уничтожению основы основ ирландской общественной и экономической политики — доктрины «сбережения нации». На этой доктрине строился договор общественного согласия, который по понятным причинам больше не действует.
Прямым следствием ликвидации политики социальной защиты стали непрекращающиеся протестные выступления ирландцев, которые варьируются от митингов, демонстраций, сидячих забастовок, стачек, захвата муниципальных центров и правительственных учреждений до самых разнообразных форм движения Occupy (вплоть до Occupy Belfast, «Захвати Северную Ирландию!»)
Самым губительным следствием уничтожения доверия ирландского народа к власти, не сумевшей защитить его от диктата иностранных финансовых структур, стало возобновление массовой эмиграции — Черного Молоха, нанесшего самый непоправимый вред Ирландии в истории. За один только год — с апреля 2012 по апрель 2013 — Ирландию покинули 90 тыс. жителей, а всего с начала кризиса в 2008 году — почти 400 тыс. человек! Цифра просто умопомрачительная, если мы вспомним, что всего в Ирландии 4,5 млн жителей.
Почему же так стремительно разрушилась связь народа Ирландии со своей властью? Неужели только из?за политики затягивания поясов? Мне это кажется маловероятным. Головокружительное падение уровня жизни всегда переживается мучительно, но в новейшей истории страны было множество примеров того, как народ добровольно соглашался с временным ухудшением своего материального положения ради светлого будущего. Так, в основе «Программы национального возрождения», которую реализовала в конце 1980?х годов правившая в то время партия Fianna Fail («Солдаты Ирландии»), лежало согласие всех наемных работников на протяжении трех лет не требовать повышения заработной платы в обмен на обещание государства постепенно снизить прямой подоходный налог.
Если не затягивание поясов, что тогда? Полагаю, что с учетом национального ирландского менталитета и доминирования в нем совершенно экзальтированного чувства справедливости (и здесь тоже прямая параллель с русскими!) разрыв негласного договора с властью мог произойти по одной?единственной причине — обмане доверия. Гипотеза становится очевидной, как только мы посмотрим на официальную версию ирландского финансового и экономического кризиса, придуманную в Брюсселе, однако же активно поддержанную и всеми ирландскими политиками, находившимся у власти в период с 2008 по 2014 годы.
Принято считать, что финансовый кризис в Ирландии, вызвавший затем экономическую рецессию, возник из?за того, что ирландский народ стал жить не по средствам. Потерял, мол, «кельтский тигр» ощущение реальности. Люди начали жить незаслуженно хорошо, набрали дармовых кредитов, накупили недвижимости, породили ипотечный пузырь, пузырь лопнул, вот и остались сидеть у разбитого корыта.
Эта сказка, придуманная немецкими банкирами, хорошо нам известна по официальной версии развития кризиса. Версия опасна не тем, что она лжива, а тем, что составлена по эффективным лекалам дезинформационной пропаганды.
В самом деле: в гиперинформационном обществе прямая и откровенная ложь невозможна, потому что резонансные факты легко и быстро проверяются. Совсем другое — манипуляция правдой. В нашем случае речь идет о простой перестановке местами причины и следствия.
Всего за три месяца до начала мировой финансовой катастрофы, а точнее 14 мая 2008 года, новоизбранный министр финансов Ирландии Брайан Ленихан выступил с показательной речью: «Подтвердились риски, предвиденные нами еще при утверждении прошлого бюджета, а именно: известные события на международных финансовых рынках, дальнейшее подорожание евро по отношению к доллару и стерлингу, повсеместное снижение темпов экономического роста, замедление развития ипотечного рынка. Но мы хорошо подготовлены к тому, чтобы переварить изменения конъюнктуры недвижимости и внешнеэкономические «шоки», поэтому в среднесрочной перспективе наше положение следует оценивать положительным образом. Наша финансовая система здорова, а уровень общественного долга — один из самых низких в еврозоне. Наши рынки достаточно гибкие, что позволяет нам эффективно реагировать на неблагоприятные факторы».
Уже после того, как разразился кризис, пресса стала злорадствовать по поводу оптимистического заявления Ленихана, приписывая его экономической близорукости, если не безграмотности. Мол, человека только-только назначили на пост министра, вот он и не сориентировался. Между тем проблема совсем не в Ленихане. Точно такие же оптимистичные заявления буквально накануне финансовой катастрофы делали многие видные экономисты в США и Евросоюзе. Причина их оптимизма не в наивности, а в рукотворности и искусственности событий сентября 2008 года (речь в первую очередь идет, конечно, о заклании другого ведущего на тот момент американского инвестбанка — Lehman Brothers). Мировой финансовый рынок сознательно подтолкнули к катастрофе, причем сегодня всем стали очевидны и причины подталкивания — глобальный передел собственности и капитала!
Сказанное несложно проиллюстрировать на хронологии событий, связанных с развитием кризиса именно в Ирландии.
* * *
Реальная (а не передернутая) последовательность событий в Ирландии практически не отличается от их развития в других странах, добившихся выдающихся результатов в национальной экономике и поплатившихся за это. Все началось не с того, что граждане стали хорошо жить и набирать дармовые кредиты, а с того, что частные ирландские банки, тесно интегрированные в западный финансовый рынок, получили возможность получать под ничтожно низкий процент межбанковские кредиты на невероятно выгодных условиях: несмотря на то, что кредитование осуществлялось на короткие сроки (три месяца) — обстоятельство, как раз и гарантирующее низкую ставку, — полный возврат кредита допускался через два-три года, а то и далее.
Поскольку в Ирландии (как и в остальных странах PIIGS) в полном объеме была адаптирована неолиберальная экономическая модель, контроля за кредитной активностью частных банков со стороны государства практически не было. Как следствие, ирландские частные банки набрали на международном рынке кредитов, которые на несколько порядков превышали их активы (то есть депозиты и проценты от выданных ими самими кредитов).
Весьма показательно распределение кредитов, полученных ирландскими банками в период с 2005 по 2008 годы: 80% поступило из Великобритании (как тут не вспомнить методы финансового удушения Англией своей американской колонии в XVIII веке, которые начинались с кредитных диверсий и заканчивались печатанием фальшивых денег!), 13% — из США (между прочим, традиционного финансового донора и преданного инвестора Ирландии), 5% — из офшоров и только 2% из еврозоны!
Чтобы получать прибыль, ирландские частные банки стали раздавать кредиты населению на беспрецедентно выгодных условиях: без проверки кредитной истории, под низкий процент, на долгие сроки и т. д. Логика банкиров прозрачна: какой бы низкой ни была ставка публичного кредитования, она все равно не шла ни в какое сравнение со ставкой, по которой ирландские банки получали деньги на международном межбанковском рынке. Том самом международном рынке, который, как мы теперь знаем, был синонимом британского капитала (и снова: как тут не вспомнить, что Великобритания была главным кредитором частных банков Ирландии).
Дальнейшие события уже совпадают с официальной версией: ирландцы (равно как и португальцы, греки, испанцы и проч.), будучи разумными людьми, брали кредиты на выгодных условиях, покупали дома, стоимость домов росла, а значит плодились как грибы строительные компании. В какой-то момент почти 40% трудоспособного населения Ирландии так или иначе было задействовано на рынке, связанном с недвижимостью.
Зарплаты были высокими, поэтому выполнять кредитные обязательства ирландцам было не обременительно. Как, собственно, и ирландским частным банкам, которые играючи расплачивались с собственными международными кредиторами. Иными словами, экономика исправно функционировала.
Она бы функционировала и дальше, если б только все контрольные рычаги находились в руках Ирландии. В сентябре 2008 года, однако, из англосаксонского мира (США и Великобритании) раздалась команда, и рубильник льготного кредитования частных банков в одночасье переключили в положение «OFF». На ровном месте. Под предлогом того, что Lehman Brothers, якобы, обескровил мировую финансовую систему (вопиющая ложь!)
Началась паника. Ирландцы побежали в родные банки снимать деньги со счетов. Но у банков денег не было, потому что, как мы уже говорили, их активы на несколько порядков не дотягивали до долговых обязательств перед международными кредиторами.
Очевидно, что частные ирландские банки прекратили выдавать новые кредиты, поэтому местный рынок недвижимости быстро перешел от цветения к увяданию. Нет кредитов — нет покупки новых домов. Нет покупки новых домов — нет денег у девелоперов. Цены на недвижимость начинают обваливаться — снижается стоимость ипотечных закладных. Ну и так далее по хрестоматийному сценарию.
Как же ирландское правительство отреагировало на откровенную подножку со стороны международных финансистов? Как и полагается честным католикам, имеющим собственную гордость. Правда, истолкованную на свой собственный лад: вместо того чтобы дать частным ростовщикам спокойно обанкротиться (на то ведь они и частные), ирландское правительство сразу — еще в сентябре 2008 года — выдало гарантию государства на все долги шести крупнейших частных банков страны!
Взглянув на соотношение долговых обязательств и активов частных банков, правительство Ирландии поняло, что ни о какой платежеспособности речи быть не может. Поэтому в декабре 2008 года сначала пошло на выкуп за 2 млрд евро контрольного пакета (75%) трех крупнейших банков — Allied Irish Bank (AIB), Bank of Ireland (BoI) и Anglo Irish Bank, а затем адаптировало «шведский» сценарий — тот самый, что с «плохим банком», в который попытались слить все «плохие» активы, сохранив «хорошие» на балансе.
В апреле 2009 года ирландское правительство создало Национальное агентство по управлению активами (National Asset Management Agency, NAMA), куда передали весь «неликвид» частных банков, которые, как предполагалось, должны были вернуться в состояние нормальной ликвидности. Этого, тем не менее, не случилось, и осенью правительству пришлось продлевать государственные гарантии по обязательствам банков еще на один год.
Выше мы приводили цифру текущей задолженности ирландских банков — 125%. На самом деле цифра лукавая, поскольку не учитывает то обстоятельство, что в Ирландии, подобно Люксембургу, оперирует огромное количество иностранных банков. Если удалить эти относительно благополучные структуры из статистики, то окажется, что долги чисто ирландских финансовых учреждений вообще не поддаются осмыслению — 309% от годового национального валового продукта Ирландии!
Стоит ли удивляться, что все попытки ирландского правительства самостоятельно покрыть долги частного капитала страны были обречены на провал? Правильно, не стоит, потому как все это, похоже, и было частью сценария.
21 ноября 2010 года Ирландия официально обратилась за помощью к Международному валютному фонду и Европейскому фонду финансовой стабильности (European Financial Stability Facility, EFSF), которые приветствовали капитуляцию бурной овацией.
Дело было явно давно на мази, потому что уже 28 ноября было подписано соглашение, по которому Евросоюз и МВФ согласились предоставить Ирландии 85 млрд евро. 10 млрд из них должны были быть направлены на рекапитализацию банков, 25 млрд — на погашение банковских обязательств и 50 млрд — на финансирование бюджета.
Краеугольный камень этих условий был таким же, что и в Греции и других странах PIIGS, — соблюдение принципа «No Bondholder Left Behind» («Ни один держатель долговых обязательств не должен быть проигнорирован»). Ирландское правительство это условие, судя по всему, устраивало. Видимо, потому, что оно еще не догадывалось о заготовленном на будущее сценарии и считало, что речь идет о долговых обязательствах частных ирландских банков.
В апреле 2011 года на сцену выпустили рейтинговое агентство Moody’s, которое вопреки стабилизационным мерам снизило рейтинг долговых обязательств ирландских банков до «мусорного» уровня. Пресса заговорила о необходимости «второго бейлаута», хотя никто пока не догадывался, о чем идет речь.
К этому времени европейская «Тройка» уже безраздельно управляла финансовой системой Ирландии, диктуя условия отпуска очередных траншей «помощи». Правда, пока речь шла лишь о «затягивании поясов».
Кульминация ирландской трагедии — акт национального предательства, который разыгрался в ночь с 6 на 7 февраля 2013 года, когда в нарушение общепринятых норм была ликвидирована структура под загадочным названием Irish Bank Resolution Corporation (IBRC).
Банк IBRC был учрежден по указу суда в июле 2011 года с целью реструктуризации долгов двух самых одиозных частных коммерческих структур Ирландии — Anglo Irish Bank и Irish Nationwide Building Society. Обе структуры были перегружены неликвидными ипотечными кредитами, равно как на их долю приходилась и львиная часть задолженности ирландских частных банков перед международными кредиторами.
Ирландское правительство сначала влило в эти банки 5,4 млрд евро, затем их национализировало, а под конец объединило активы в IBRC, планируя в дальнейшем провести плановую реструктуризацию долга. Смысл всех этих манипуляций — сохранить частный статус обязательств, которые были переоформлены в promissory notes (долговые расписки), эмитированные IBRC.
6 февраля 2013 года в 22 часа 30 минут по требованию правящей коалиции была созвана экстренная сессия D?il ?ireann. Всем членам оппозиции копию законодательного акта вручили за пять минут до голосования — в 22 часа 32 минуты. Впоследствии спешку объясняли «утечкой в иностранные средства массовой информации», которая случилась «из Франкфурта».
В 3 часа ночи дело было сделано: 113 голосами «за» и 35 «против» был утвержден так называемый Irish Bank Resolution Corporation Bill. Президент Ирландии Майкл Хиггинс, который по такому случаю даже прервал официальный визит в Италию, подписал его ранним утром.
Казалось бы, ничего страшного: подумаешь, ликвидировали еще одну государственную структуру, обремененную неподъемными долговыми обязательствами! Куда там: смысл подрывного закона не в ликвидации IBRC, а в том, куда делись долги IBRC после ликвидации. А распорядились ими замечательно. Вместе с упразднением IBRC упразднили и ее promissory notes, которые переоформили на облигации, сроком созревания в 27 лет. Знаете, чьи это облигации? Республики Ирландия! Под чудовищный процент — восемь годовых.
То есть был долг частных банков, а стал общенародным! И в этом гешефте — весь смысл бейлаута Ирландии, исполненного зловещей «Тройкой». Точно такой же сценарий был разыгран в Греции и других странах PIIGS, чьи народы стали козлами отпущения за грехи «пятой колонны» своих финансистов.
* * *
Оглядываясь на ужас представления, которое разыгрывается на международном финансовом рынке с 2008 года (и поныне), я вздыхаю с облегчением: как замечательно, что мой совет брать пример с Ирландии не был никем услышан в 2006 году! История показала, что никакая духовность и никакая национальная общность не в состоянии противостоять злу убийственного партнерства. Для Ирландии интеграция в международный финансовый рынок, функционирующий по правилам, которые определяют англосаксонские и немецкие банкиры, обернулась национальной трагедией и катастрофой, за которую расплачиваться придется нескольким поколениям. В страшном сне не желал бы подобной участи своему Отечеству!
Монеты и симулякры
Биткоины: игрушка киберанархистов ценою в $10 млрд
Запущенная четыре года назад в обращение частная виртуальная валюта — биткоины — быстро перестала быть игрушкой одних лишь маргинальных сетевых групп вроде шифропанков и криптоанархистов. Какие уж тут игрушки, если по нынешнему условному курсу обмена находящиеся в обороте биткоины тянут почти на $10 млрд! Но вопрос по–прежнему остается: что такое биткоины — золото 2.0 или модный симулякр?
В широком смысле термин «симулякр» в современной философии обозначает отражение явления, не существующего в реальности. Поскольку большинству живущих сегодня на Земле людей редко предоставляется возможность собственноручно проверить поступающую информацию, симулякры не только замещают реальность, но иногда и полностью ее вытесняют.
Ничто не утверждает всесилие симулякров больше, чем гиперинформационное пространство, каковым является Интернет. Колоссальные потоки событий, публичных высказываний, аналитических оценок обрушиваются на людей, которые не обладают объективной возможностью достоверно проверить даже миллионную часть информационной лавины. В результате приходится полностью полагаться на авторитетность источника.
Проблема, однако, в том, что практически все информационные источники давно уже себя дискредитировали — по той простой причине, что у каждого из них есть собственная «повестка дня», которая неизбежно искажает реальность.
Французский мыслитель Жан Бодрийяр (1929–2007), популяризировавший понятие «симулякра», любил приводить пример войны 1991 года в Персидском заливе, которая усилиями американских средств массовой информации (в первую очередь — телеканала CNN) существовала в общественном сознании исключительно как симулякр. Общество понятия не имело о том, что происходило в Ираке в реальности, поскольку всю информацию о войне черпало из телевизионных коллажей, состоявших из фотографий, рассказов «очевидцев» и видеоклипов, смонтированных из материала, большей частью отснятого за годы до события.
Создателем биткоина считают мифического японца по имени Сатоси Накамото, который якобы осуществил первую эмиссию в 2009?м, а затем полностью устранился со сцены. С тех пор эта частная пиринговая криптовалюта живет сама по себе — без какого-либо регулятора в виде центробанка, а курс ее только крепнет
Наш рассказ сегодня о так называемом биткоине — одном из самых грандиозных симулякров современности, позиционирующем себя в общественном сознании как «валюта будущего». Данное явление появилось на свет всего три года назад, а сегодня уже захватывает первые полосы ведущих средств массовой информации при малейшем удобном поводе.
Подобная популярность биткоина в массах тем поразительнее, что явление это сражает наповал своей энигматичностью. Казалось бы: традиционный симулякр должен стремиться выглядеть как можно проще и убедительнее, ибо только таким образом можно претендовать на массовую популярность и замещение реальности. Биткоин же, напротив, бравирует своей недоступностью для понимания подавляющим большинством обитателей планеты и при этом преподносит эту недоступность как едва ли не основной свой козырь.
На что же апологеты «валюты будущего» делают ставку? Что заставляет их верить в благополучный исход начинания, которое серьезные экономисты оценивают не иначе как «пирамиду цифрового века»? Попробуем найти ответы на этот вопрос, а также разобраться с претензиями биткоина на роль универсального средства обмена, равно как и инструмента для выгодного инвестирования.
* * *
Недавний всплеск интереса мировой общественности к биткоину пришелся на минувшую осень. Поводом послужила череда связанных между собой событий. Все началось с того, что в октябре ФБР США арестовало 29-летнего американца по имени Росс Ульбрихт, известного в виртуальном пространстве под ником Ужасный Пират Робертс (Dread Pirate Roberts), и закрыло единственную массовую анонимную онлайн-площадку для обмена товарами с помощью биткоинов — Silk Road, которая ему принадлежала.
Silk Road прославился своей специализацией — торговлей оружием, наркотиками, поддельными водительскими удостоверениями, паспортами, ворованными кредитными картами и т. п. Торговля велась на биткоины, которые до недавнего времени считались абсолютно защищенной и полностью анонимной формой обменного эквивалента. Оборот торговой площадки впечатляет: 9,5 млн биткоинов, то есть примерно $2–6 млрд.
Правительственные агенты вычислили создателя и руководителя Silk Road с пугающей легкостью: Ульбрихт заказал несколько поддельных удостоверений личности на адрес, по которому снимал квартиру в Сан-Франциско. После этого ФБР осталось лишь сопоставить сетевую активность «Ужасного Пирата Робертса», который хвастался на хакерских форумах достижениями своего детища, с активностью, связанной с IP-адресом выхода в Интернет Росса Ульбрихта.
Результатом операции стала конфискация 26 тыс. биткоинов (приблизительный эквивалент $3–16 млн), хранящихся в кошельке Silk Road, а также некой суммы в той же криптовалюте, составлявшей личные сбережения Росса Ульбрихта.
Казалось бы, успешный рейд ФБР должен был поставить крест на биткоинах как на идее, эксплуатирующей миф о защищенности и анонимности «валюты будущего». Тем более что информацию о разгроме крупнейшей торговой площадки Silk Road растиражировали все ведущие СМИ мира. Не тут-то было! Сообщество «биткоинистов» из дискредитации любимой игрушки сделало прямо противоположные выводы: раз ФБР изъяло из оборота много биткоинов, значит, общее число виртуальных монет сократилось, а следовательно, должна вырасти стоимость биткоинов, остающихся в обращении. И в результате начался беспрецедентный рост котировок биткоина на самодеятельных «биржах», осуществляющих обмен!
Этот рост явился вторым поводом для раскрутки симулякра биткоина в мировом информационном пространстве. Максимальный эффект на публику произвел график котировок биткоина на японской бирже Mt.Gox, где чудо?монета выросла в цене с $200 в конце октября до $900 к 19 ноября.
Пафос распространяемой мировыми СМИ новости сводился к плохо закамуфлированному восхищению: да, государство ненавидит биткоин и видит в волшебной «валюте будущего» угрозу монополии своего печатного станка; да, волатильность на бирже дикая, зато — какая прибыль! Какой удивительный шанс для простого, маленького и — главное! — анонимного человечка разбогатеть в одночасье!
Тут же информационное пространство заполонили полумифические рассказы о том, как какой-то счастливчик закупил биткоинов на $3 тыс., а через несколько часов заработал на этом $6 млн. Цифры в рассказах варьируются, но суть транслируется одна: достижение американской мечты rugs-to-riches сегодня возможно быстро и без тяжких усилий и неподъемного труда.
До этого момента резонно было предположить, что враждебное отношение государства является главным (и последним) фактором сдерживания триумфального шествия «валюты будущего» по планете. Что ж, тем эффектнее смотрится третий, заключительный акт осеннего фарса.
На самом пике роста «биржевых» котировок биткоина (18 ноября) сенатский Комитет по делам безопасности отечества и правительственным делам США (Homeland Security & Governmental Affairs Committee) объявил о начале слушаний, озаглавленных «После Silk Road: потенциальные риски, угрозы и обещания виртуальных валют». Судя по должностям и полномочиям приглашенных на слушания специалистов, дни биткоина были сочтены: Деннифер Шаски Калвери, директор подразделения борьбы с финансовыми преступлениями, Митили Раман, помощник генерального прокурора по уголовным делам, Эдвард Лоури, специальный агент по криминальным расследованиям секретной службы Агентства национальной безопасности, Эрни Аллен, президент Международного центра по делам пропавших и подвергнувшихся насилию детей. Сами понимаете — люди сплошь серьезные и непримиримые в борьбе со всяческим злом, особенно если оно расцвело в мировом масштабе.
Стоит ли удивляться, что сразу же после объявления сенатских слушаний курс «валюты будущего» обвалился на 40%. Дальше, однако, произошло маленькое чудо в духе Голливуда: государственные мужи, представляющие интересы американского народа в Сенате, внимательно выслушали мрачные пророчества экспертов правопорядка, после чего сделали сенсационный вывод: «Не виновен!»
Оказывается, сам по себе биткоин, наделенный всеми худшими атрибутами финансовой пирамиды, никакой угрозы обществу и национальной безопасности не представляет. Виноваты во всем плохие люди вроде Росса Ульбрихта с его Silk Road, с которыми АНБ и ФБР будут и впредь бороться со всей непримиримостью и с использованием систем тотальной слежки, развернутой за последние 12 лет по всему миру.
Что касается самого биткоина, то это всего лишь инструмент, предоставляющий «легитимные финансовые услуги», как и любая другая виртуальная валюта, причем не важно — централизованная она или децентрализованная. А посему Сенат дает добро, прикрывать лавочку биткоина не собирается, а вместо этого и впредь будет внимательно изучать новые веяния прогресса — на благо народа и всеобщего процветания.
Заключительным аккордом стал триумфальный рост котировок биткоина на всех самодеятельных «биржах»: обратно до уровня $900 на площадке Mt.Gox и даже до $1 200 — на недавно открывшейся, но уже занявшей ведущие позиции по дневному обороту китайской BTC China.
Как долго еще продлится рост котировок? Сообщество биткоинистов верит, что для «валюты будущего» sky is the limit (от английского выражения «Пределом служит одно лишь небо!»). Эта убежденность вытекает из логики совокупной мифологии биткоина, которая позволяет камуфлировать финансовую пирамиду под легитимный инструмент инвестирования, средство накопления сбережений и универсальную валюту. Посему для развенчания этих претензий и этой логики нам придется сначала погрузиться непосредственно в мифологию биткоина.
* * *
Загадочность биткоина, конечно же, иллюзорна. Если не вдаваться в совершенно иррелевантные для понимания сути чисто технические подробности, «валюта будущего» не сложнее любого производного биржевого инструмента вроде фьючерса, кредитного свопа или опциона.
Слово «Биткоин» происходит от соединения двух английских слов — bit (единица информации) и coin (монета). Биткоин награждают множеством эпитетов, которые вместо того, чтобы прояснять его смысл, лишь усложняют понимание: «цифровая валюта», «виртуальная валюта», «криптовалюта», «частные деньги», «децентрализованная валюта» и т. п.
Путаница эта оправдывается как раз природой биткоина как симулякра, который стремится подменить собой реальность, поскольку никакую реальность сам по себе он не отражает. Биткоин хочет позиционировать себя как валюту, пытается навязать себя в качестве универсального средства обмена (то есть денег), поэтому и скрывает свою подлинную суть эпитетами, доступными массовому пониманию.
На самом деле биткоин — именно то, что дается в изначальном и первичном определении явления: пиринговая электронная система платежей. Ключевое слово в этом определении — «пиринговая», то есть реализуемая на уровне прямого взаимодействия между всеми участниками обмена. Без каких-либо посредников и центрального администрирования вроде центробанков и федеральных резервных систем.
Слово, может, и страшное, но совсем простое для понимания благодаря прямой аналогии: пиринговая сеть — это знакомый всем торрент, с помощью которого миллионы пользователей Интернета обмениваются файлами друг с другом. Точно так же происходит обмен биткоинами между пользователями закрытой системы: напрямую, без посредников. Единственное условие для обмена — это фиксирование транзакции как минимум половиной пользователей системы. Делается это для того, чтобы не позволить несколько раз провести транзакцию одним и тем же биткоином, то есть не допустить «цифрового фальшивомонетничества».
Пользователи торрента обмениваются файлами — текстами, видеофильмами, музыкальными клипами. А чем обмениваются пользователи биткоинов? Вопрос риторический — обмениваются биткоинами, которые, в свою очередь, представляют собой обыкновенное число, вернее, набор чисел.
Легче всего представить биткоин в процессе его перемещения из кошелька одного пользователя в кошелек другого. Такое перемещение называется биткоин-транзакцией и описывается набором чисел. Этот набор чисел делится на две группы: вход и выход. На входе биткоин-транзакции указываются так называемый хэш (идентификатор, уникальное имя) предыдущей транзакции, связанной с данным биткоином, адрес получателя (так называемый биткоин-адрес, выраженный в шестнадцатиричном формате), уникальная подпись транзакции (ScriptSig) и открытый ключ текущего владельца биткоина (ScriptPubKey), который подтверждает, что у этого владельца данная сумма биткоинов есть в наличии. На выходе у транзакции содержатся инструкции для перевода: сумма списания из кошелька первого владельца (Value) и открытый ключ получателя биткоина (другой ScriptPubKey).
Таким образом система фиксирует и доводит до сведения всех участников, что транзакция состоялась, и сообщает, у кого теперь находятся биткоины. Как видите, механизм несложный, но по-прежнему он не отвечает на прямой вопрос: что же такое биткоин на самом деле? Ясно, что набор цифр, но кроме этого? Есть ли у него какой-то надлежащий материальный объект?
Если вы продолжаете задавать себе этот вопрос, то вы невнимательно читали все, что было написано выше. Биткоин — это симулякр в полном смысле слова, поэтому у него нет и не может быть никакой надлежащей реальности. Биткоин начинается и заканчивается в самом себе. Это — ничто, чистая, абстрактная фикция. Число (набор чисел), и не более того.
Откуда же тогда берется представление о ценности биткоина? Если эта абстрактная фикция претендует на роль универсального средства обмена (денег) или объекта для инвестирования, то должен же быть хоть какой-то намек на внутреннюю ценность?
Скажем, сегодня один биткоин на «биржах» стоит больше акции Apple. Однако акция Apple — это вполне осязаемая и материальная единица ценности, связанная напрямую с долевым участием в активах и прибыли названной компании. Какая ценность у биткоина?
Ответ «Никакая» в данном случае будет неверен. На самом деле у биткоина есть ценность, только она не материальная. А именно — это аналогия с реальным миром. У биткоина нет никаких корней в действительности, кроме аналогии, поэтому именно аналогию сообщество биткоинистов и проталкивает с неистовым рвением.
Аналогия, о которой идет речь, — это золото. У золота, говорят биткоинисты, есть две ключевые характеристики: его ценность зиждется на общественном договоре (дескать, сам по себе этот металл ценности не имеет, что, конечно, не является правдой), и его количество в мире ограничено. В этом преимущество золота перед любыми fiat-деньгами, которые можно печатать до бесконечности (чем и занимаются все центробанки мира).
Количество биткоинов тоже ограничено — волевым решением создателя этой системы обмена — мифическим персонажем по прозвищу Сатоси Накамото якобы японского происхождения. Легенда гласит, что «Сатоси Накамото», которого никто никогда не видел (его или их, поскольку вполне вероятно, что в разработке концепции биткоина принимала участие группа софтверных инженеров), придумал биткоин в 2008 году, совершил первую эмиссию 4 февраля 2009 года, после чего полностью устранился со сцены, передав управление системой группе активистов-наблюдателей.
В основе математических алгоритмов, определяющих эмиссию, или, как говорят биткоинисты, «намывку» (mining — по аналогии с золотом) биткоинов, лежит число — 21 000 000. Увеличение числа биткоинов будет происходить по геометрической прогрессии (на весну 2013 года в оборот было выведено уже 11 миллионов биткоинов), но верхний предел в 21 миллион не будет никогда достигнут, поскольку прогрессия — бесконечно убывающая.
«Магическое» ограничение верхнего предела эмиссии — основа всей мифологии биткоина, оправдывающая его претензии на аналогии с золотом. Ход мышления следующий: раз количество биткоинов строго ограничено, значит, с течением времени его стоимость должна увеличиваться! Именно по этой причине произошел взрывной рост котировок биткоина после конфискации ФБР кошельков Silk Road и Росса Ульбрихта: биткоинов в обороте стало меньше, поэтому автоматически происходит их удорожание, поскольку максимальный их объем ограничен по определению.
С ограниченностью, подобной золоту, все понятно, откуда же берется представление о ценности биткоина в принципе? Берется все из той же аналогии с золотом: если удастся портировать первую ключевую характеристику золота — общественный договор — на биткоин, произойдет автоматическое рождение стоимости! Стоит человечеству отказаться от золота в пользу биткоина, как биткоин сразу же получит внутреннюю стоимость, основанную на общественном договоре.
Дальнейшая логика лежит на поверхности: как только биткоин сместит золото с пьедестала условного мерила всех ценностей, а затем и станет универсальной мировой валютой, можно будет говорить о паритете биткоина с существующими в мире массивами аккумулированного богатства. Скажем, сегодняшняя цена одного биткоина — около 800 долларов. И если соотнести максимально возможное число биткоинов в обороте (21 миллион) с совокупной стоимостью всего золота в мире, мы выйдем на цифру 700 унций за один биткоин, то есть около миллиона долларов! А это — увеличение текущей котировки в 5 тысяч раз!
Чувствуете потенциал для роста? Показательно, что цифры потенциального роста котировок биткоина сами по себе вполне реалистичны. Скажем, стоимость самого золота, начиная с 1920?х годов, выросла на 8 750%, акции же Microsoft с момента появления на бирже совершили вообще феерическое восхождение — на 61 000%!
Дело за малым: нужно самому поверить, а — главное! — убедить как можно большее число окружающих людей в правомерности ожиданий и, что особенно важно, в реалистичности «свопа» — золота на биткоин!
Думаю, не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: перед нами абсолютная — то есть до малейших деталей! — копия классической пирамиды Понци. Достаточно отбросить цифровой плюмаж, призванный камуфлировать истинную сущность явления, как мы обнаружим два ключевых признака этой пирамиды: отсутствие реальной внутренней ценности у объекта спекуляции (что почтовых марок у Чарльза Понци, что «фантиков» МММ, что биткоинов) и рост доходов за счет искусственного стимулирования массового спроса и рекрутирования на стороне все новых и новых участников фиктивной схемы обогащения.
Что ж, с сообществом биткоинистов все понятно. Осталось разобраться с решением Сената США, который неожиданно дал добро «валюте будущего». Думаю, народные избранники поняли главное: у биткоина, совмещающего в себе обменную функцию со спекулятивными биржевыми играми, нет ни малейшего шанса превратиться в деньги. Дело даже не в том, что идеальные деньги обязаны исключать инвестиционную составляющую в принципе (как это происходит при обращении Freigeld, придуманных Сильвио Гезелем), а в том, что ни один вменяемый предприниматель не согласится обменивать свой товар и продукт на «деньги», которые утром стоят $900 за единицу, а вечером — только $200.
Стоило Сенату убедиться, что биткоин не представляет ни малейшей угрозы для святая святых — монополии Федерального резерва США на печать денежных знаков, законодатели тут же озаботились извлечением дополнительного профита. В самом деле: зачем душить курицу, которая приносит удивительные яйца? Хватаешь какого-нибудь очередного Росса Ульбрихта, конфискуешь у него в свою пользу «цифровых игрушек» на $16 млн, а они, вместо того чтобы обесцениться, только подрастают в цене!
Читатель, надеюсь, не забыл, что биткоины полностью анонимны, поэтому любой конфискат можно с легкостью пустить обратно в оборот, обменяв на живые доллары. А можно — и не пускать, а придержать до лучших времен, пока курица не превратится в жирного кабанчика.
Хорошо участвовать в пирамиде, если точно знаешь, когда у этой пирамиды наступит последний день существования. Откуда знаешь?! Вопрос риторический: обладая безграничными рычагами давления (как вам — законодательный запрет на участие в обмене биткоинов вкупе с суровым тюремным сроком за нарушение?), государство может спокойно наблюдать за играми в песочнице инфантильных криптоанархистов, придумавших сказку про «анонимность», «отсутствие границ», «независимость от государственной машины», «защищенность» и прочие глупости. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы курица продолжала нести золотые яйца!
Биткоины, как и золото, — ограниченный ресурс. Их будет эмитировано не более 21 млн штук. И это, по замыслу «автора», должно играть на рост их курсовой стоимости. Так и происходило — причем громкий арест Росса Ульбрихта и изъятие его набитых биткоинами «кошельков» агентами ФБР в октябре лишь подстегнули укрепление криптовалюты
Индустриальные танцы банковских работников
Бизнес большинства крупных мировых банков давно вышел за пределы предоставления финансовых услуг. Наиболее удачливым из них принадлежат флотилии супертанкеров, сотни электростанций, тысячи километров трубопроводов и сетей электропередачи. И такая непрофильная деятельность начинает представлять собой серьезную проблему для экономики
Загадочные маневры
Настоящая информационная бомба взорвалась 20 июля 2013 года, когда бизнес-обозреватель The New York Times Дэвид Косиневски поделился с читателями результатами своего журналистского расследования. Оно существенно расширило и без того эластичные представления общества о масштабах вредительства банкирского сословия, которое, как известно, претендует на роль системообразующего звена мировой экономики. «Сотни миллионов раз на дню испытывающие жажду американцы открывают алюминиевые банки с содовой, пивом или соком. И всякий раз, совершая это, они платят на несколько долей цента больше лишь потому, что Goldman Sachs со своими финансовыми подельниками изобрел хитрый маневр, результатом которого стало увеличение стоимости товаров для потребителей на миллиарды долларов. История наша начинается на 27 промышленных складах в Детройте, где одно из подразделений Goldman’а хранит алюминий, принадлежащий его клиентам. Каждое утро армия грузовиков перевозит 700-килограммовые чушки с одного склада на другой. Два-три раза в день, иногда чаще, водители проделывают один и тот же маршрут. Загружаются на одном складе. Разгружаются на другом. Затем повторяют все снова и снова».
История очередного гешефта Goldman Sachs, поведанная Дэвидом Косиневски, оказалась, однако, лишь вершиной айсберга. В махинации, связанные с хранением, транспортировкой и торговлей сырьевыми ресурсами, вовлечен весь цвет мировой финансовой элиты: Goldman Sachs, JP Morgan Chase, Morgan Stanley, Barclays, Citigroup, BlackRock, Deutsche Bank и проч. Украшает корону глобального гешефта королевский бриллиант по имени London Metal Exchange (LME, Лондонская биржа металлов), где заключается более 80% мировых сделок по цветным металлам. LME не только попустительствует «индустриальным танцам» своих трейдеров, но и непосредственно находится в доле, получая отчисления в размере одного процента от платы за хранение сырья со всех 719 авторизованных биржей складов.
Не менее забавно и то обстоятельство, что скандал, вынесенный в наши дни на суд общественности журналистом The New York Times, тлеет как минимум уже два года. Еще в июне 2011 года компания Coca-Cola зарегистрировала на LME официальную жалобу на Goldman Sachs, обвинив банковского посредника в том, что тот умышленно задерживает поставки алюминия со своих складов в Детройте, из?за чего у производителя прохладительных напитков перманентно возникает дефицит сырья.
Еще через год стало ясно, что вредительство финансовых корпораций в сфере торговли, транспортировки и хранения сырьевых ресурсов носит универсальный и полномасштабный характер. 20 сентября 2012 года американская Федеральная комиссия по регулированию в области энергетики (FERC) пригрозила JP Morgan Ventures Energy Corp., подразделению банка JP Morgan Chase, большими штрафами за незаконные махинации на рынке энергетических ресурсов и сознательный обман контролирующих органов.
Третий финансовый гигант — Morgan Stanley — оказался вовлеченным в сырьевые махинации уже по полному спектру — и с нефтью, и с газом, и с электроэнергией, и с цветными металлами. Структуры государственного надзора активно ведут расследования по многочисленным фактам вредоносной активности финансовых корпораций в сырьевом бизнесе; производители, зависящие от поставок сырья, строчат жалобы, а суды рассматривают коллективные иски. Даже государство в государстве — великий и могучий Федеральный резерв США — снисходительно заявил минувшим летом об «озабоченности» сложившейся ситуацией и пригрозил пересмотреть свое решение от 2003 года, которое, собственно, и дало добро банкам на сырьевую интервенцию.
Последними зашевелились законодатели. 23 июля 2013 года начались сенатские слушания, озаглавленные «Проверка финансовых холдинговых компаний: должны ли банки контролировать энергетические установки, складские помещения и нефтехранилища?» На них планируется не столько разобрать конкретные деяния «Трех Китов» (Goldman Sachs, JP Morgan Chase и Morgan Stanley), сколько изыскать возможность юридически прикрыть всю порочную практику инфильтрации банков в рынки, не имеющие прямого отношения к их непосредственной деятельности.
Очевидно, что описанные события вызывают у читателей, помимо курьезного любопытства (зачем все-таки Goldman Sachs перевозил алюминиевые чушки с одного склада на другой?), еще и вопросы глобального порядка, а именно:
- почему патологическая ситуация, развивающаяся на сырьевом рынке уже многие годы, всплыла на поверхность только сегодня?
- в чем заключена суть проблемы? Может быть, это вообще хорошо и правильно, что банки не только раздают кредиты малому бизнесу, но еще и заведуют алюминиевыми складами и владеют нефтяными танкерами?
- каковы шансы Конгресса и Сената США закрыть юридическую лазейку для непрофильной коммерческой деятельности банков и заставить Федеральный резерв отозвать свои лицензии?
На эти вопросы мы и попытаемся дать ответы в нашем исследовании.
Цена вопроса
Американский Закон о национальном банке (принят в 1863 году) строго ограничил деятельность коммерческих банков профильной активностью — обслуживанием долговых обязательств и депозитов, покупкой и продажей монет и слитков, кредитованием бизнеса и частных лиц. На пике Великой депрессии, в 1933 году, политическая воля нации отлилась в Закон Гласса-Стиголла, лишивший банки права заниматься биржевыми спекуляциями и андеррайтингом, а также объединяться с брокерскими конторами. Закон о банковских холдинговых компаниях в 1956?м окончательно отделил банки от коммерческой деятельности, не связанной с предоставлением финансовых услуг: прямые инвестиции банков в сторонний бизнес ограничивались владением не более чем пятью процентами акций, наделенных правом голоса.
Результатом этой продуманной политики стало гармоничное развитие американской экономики, которое растянулось почти на четверть века. Характерно, что необходимость отделения банков от коммерции понималась на всех уровнях государственной власти, в том числе и на самом высоком: «Тенденция к совмещению банковской и коммерческой деятельности, если выйдет из?под контроля, может привести к формированию относительно небольшого числа силовых центров, доминирующих в американской экономике. Такого нельзя допустить. Это будет плохо для банковского дела, плохо для бизнеса, плохо для кредитополучателей и потребителей», — ответственно заявлял президент Ричард Никсон в 1969 году.
Разрушение гармонии пришло, как водится, через самое слабое звено финансовой системы. Прямым следствием принятия закона Гласса-Стиголла стало разделение финансовых структур на коммерческие и инвестиционные банки. Коммерческие банки, находящиеся под управлением банковских холдинговых компаний (BHC), были включены в Федеральную резервную систему США и стали пользоваться благами льготного централизованного кредитования (эдакая компенсация за запрет заниматься коммерцией). А инвестиционные банки отправились в свободное плавание, отдалившись со временем от традиционной банковской деятельности. Инвестиционные банки занимались привлечением капиталов на мировые финансовые рынки, оказанием консультационных и брокерских услуг, непосредственной торговлей акциями, деривативами, валютами и сырьевыми товарами.
В начале 1980?х годов два крупнейших инвестиционных банка — Goldman Sachs и Morgan Stanley — начали активно проникать в сырьевой бизнес. Эти компании не только являлись крупнейшими дилерами, держащими в своих руках весь рынок производных ценных бумаг на сырьевые контракты, но и сами покупали и продавали различные commodities — нефть, газ, цветные металлы, пшеницу и т. п.
Нужно сказать, что в проникновении инвестиционных банков на сырьевые рынки была своя логика. Во-первых, вовлеченность в торговые операции с активами, «подлежащими» фьючерсным контрактам, по которым Goldman Sachs и Morgan Stanley выступали дилерами и непосредственными участниками торговых сделок, предоставляла этим компаниям уникальное преимущество (по признанию бывшего трейдера Morgan Stanley, «это как если бы ты работал полицейским регулировщиком на оживленном перекрестке и фиксировал любое движение во всех направлениях»). Во-вторых, на сырьевых рынках в середине 1990?х установился секулярный тренд на повышение, который усиливался постоянным притоком инвестиционного капитала со всего мира, поэтому прямая покупка и продажа сырьевых ресурсов сама по себе приносила изрядную прибыль.
Последнее обстоятельство сыграло ключевую роль в бешеном лоббировании со стороны коммерческих банков США, которые ощутили в какой-то момент, что не участвуют в разделе «Большого Куша». В то время как их пусть и номинальные, но все же коллеги из инвестиционных банков поднимали миллиарды долларов, торгуя нефтью, газом и цветными металлами, коммерческие банки прозябали в болоте своих непосредственных финансовых обязанностей. Удивляться не приходится: базовая процентная ставка Федерального резерва, достигавшая в начале 1980?х почти 20%, уже через пять лет стремительно обвалилась до 6%, а затем планомерно продолжила снижение, достигнув в 2009 году практически нулевого значения.
Банковская контрреволюция началась 7 апреля 1998 года, когда коммерческий банк Citibank объявил о слиянии с Travelers Group и превратился в крупнейшую в мире финансовую корпорацию. Travelers Group, помимо профильного страхового и рекламного бизнеса, полным ходом занималась сырьевыми операциями, поскольку за год до поглощения подмяла под себя культовую контору Salomon Brothers, которая, в свою очередь, владела Phibro — одним из крупнейших в мире трейдеров сырой нефтью, нефтепродуктами, природным газом, ценными металлами и сельхозпродукцией.
По всем параметрам сделка Citibank противоречила Закону Гласса-Стиголла, поэтому лобби коммерческих банков пришлось совершить маленькое чудо — уговорить законодателей отказаться от краеугольного камня всего финансового законодательства Америки.
И, представьте себе, чудо удалось: уже через год после слияния Citibank с Travelers Group Конгресс США утвердил Закон Грэмма-Лича-Блайли (1999) о финансовой модернизации, который, помимо прочего, позволил банковским холдинговым компаниям (BHC) перерегистрироваться в так называемые финансовые холдинговые компании — FHC. FHC в отличие от BHC уже была наделена полным правом заниматься торговлей ценными бумагами, андеррайтингом, брокерством, финансовым дилингом, страховой деятельностью, а также предоставлять полный спектр услуг, характерных для еще одной разновидности финансовых учреждений — merchant banks, торговых банков (эмиссия ценных бумаг, обслуживание слияний и поглощений, покупка и продажа товаров и проч.).
Мятеж удался. Закон Гласса-Стиголла почил в бозе. Коммерческие банки ринулись, сломя голову, в сырьевой бизнес в надежде поживиться за счет ценового бума.
Выставка достижений
Закон Грэмма-Лича-Блайли подарил гибридным банковским структурам (вроде Citibank, поглотившего Travelers Group) отсрочку, в течение которой банки обязались избавиться от прямых активов, непосредственно не связанных с финансовой деятельностью. Изначально Citibank (переименованный уже в Citigroup) получил отсрочку на два года, и она тихо и незаметно продлилась еще на два года. Потом — еще на два.
Завершилось все хеппи-эндом. В 2003 году Федеральный резерв США, которому подчиняются все коммерческие банки страны, одним росчерком пера уничтожил остатки правового приличия и позволил Citigroup в виде исключения сохранить в собственности Phibro. Мотивировал свое решение тем, что, мол, сырьевой бизнес этого подразделения позволит коммерческому банку более эффективно выполнять свои обязанности в роли биржевого дилера и сырьевого брокера.
Там, где есть одно исключение, сразу же появляется второе: в 2005 году точно такую же индульгенцию на безудержную экспансию в сырьевой бизнес получил JP Morgan Chase. Ну и пошло-поехало.
Экспансию финансовых компаний в сырьевой бизнес можно проследить по ключевым достижениям «Трех Китов».
- Morgan Stanley в 1990?е прикупил «коллекцию» электростанций в штатах Джорджия, Алабама и Невада, в результате чего инвестиционный банк стал одним из ведущих трейдеров энергетическими ресурсами в США. В 2006 году банк приобрел компанию Heidmar, глобального оператора коммерческих нефтяных танкеров (флот из 120 кораблей), а также TransMontaigne, оператора нефтепроводов, который входит в список крупнейших компаний Америки Fortune 500.
- Goldman Sachs в 1981 году купил сырьевого брокера J. Aron & Co., специализировавшегося на ценных металлах и кофе, а в начале 2000?х — Cogentrix Energy, крупнейшего производителя электроэнергии в Северной Каролине (26 угольных и газовых электростанций). В середине 2000?х годов банк выкупил 19,1% акций Kinder Morgan — компании, контролирующей 37 тыс. миль нефтепроводов и 180 терминалов по обслуживанию поставок сырой нефти, природного газа и нефтепродуктов. Кроме того, Goldman Sachs приобрел в 2012 году несколько угольных шахт в Колумбии, а еще в 2010 году — Metro International Trade Services, крупнейшего в мире оператора складских помещений, лицензированных Лондонской биржей металлов (включая и те 27 складов алюминия из Детройта). По состоянию на 2011 год на складах Metro хранилось более половины всех запасов промышленного алюминия в мире (!).
- JP Morgan Chase в 2008 году вместе с Bear Stearns получил в собственность подразделение Arroyo Energy Investors, контролирующее внушительную сеть электростанций, а в 2010 году выкупил у разорившегося Королевского банка Шотландии контрольный пакет (51%) акций Sempra, одного из самых крупных американских трейдеров сырьем и энергоресурсами. Сделка принесла JP Morgan Chase сырьевые (в первую очередь — нефтяные и газовые) активы на сумму в 1,7 млрд долларов и превратила банк в одного из ключевых игроков сырьевого рынка Северной Америки. Кроме этого, в рамках сделки с Royal Bank of Scotland банк получил контроль над Henry Bath, одним из самых крупных британских операторов складских помещений, лицензированных LME. В 2011 году JP Morgan Chase выкупил у обанкротившегося трейдера MF Global пакет акций Лондонской биржи металлов, в результате чего банк превратился в крупнейшего акционера LME.
Крупнейшие инвестбанки мира стали активно проникать в сырьевой бизнес с начала 1980?х годов. Держать в руках рынок производных ценных бумаг на сырьевые контракты им показалось мало. Прибрав к рукам складскую и логистическую инфраструктуру и взяв под контроль перемещение больших объемов сырьевых ресурсов в их физической форме, банки получили возможность ловко манипулировать ценами
Крепкие хозяйственники
Посмотрим теперь, как умело банки распорядились своей новой собственностью. В качестве примера возьмем показательную историю с прогонами алюминиевых чушек с одного склада на другой по дурному кругу, которой журналист Дэвид Косиневски повеселил общественность на страницах The New York Times. Не хочу сказать, что все банки управляют своими непрофильными активами аналогичным образом, но идейная установка у них вполне универсальная, поскольку определяется самой глубинной сутью банковского ремесла.
Начнем с главного: зачем Goldman Sachs (руками своего оператора Metro, разумеется) гонял по кругу алюминиевое сырье на складах? Затем, что Goldman Sachs нет ни малейшего дела ни до самого алюминия, ни до нужд потребителей этого алюминия (той самой Coca-Cola и проч.), ни до конечных покупателей — будь то владельцы автомобилей или просто любители пива.
Goldman Sachs, как и всякий банк, привык оперировать виртуальными сущностями, такими как кредитные деньги, долговые обязательства и производные ценные бумаги. Эти виртуальные сущности генерируют прибыль из самих себя — свойство, неведомое бизнесу, основанному на материальных ценностях. Лишь деньги и финансовые инструменты могут генерировать доход из простого обращения самих себя. Либо — только за счет течения самого времени.
Виртуальная природа финансовых инструментов объясняет привычки людей и институтов, приученных получать прибыль из чистого воздуха. То, что Goldman Sachs вытворяет на своих складах в Детройте, объясняется именно привычками и умением извлекать прибыль из виртуальных операций. Ларчик открывается просто: когда три года назад банк купил Metro, средний срок доставки алюминия его покупателю на бирже составлял 6 недель. По уверениям Федерального резерва США, Goldman Sachs (равно как и все остальные банки) влез в сырьевой бизнес с целью повысить его ликвидность, увеличить скорость торгового оборота и — чем черт не шутит! — даже снизить сырьевые цены на мировом рынке. Почему так? Ну как же! Ведь Goldman Sachs (равно как и остальные банки, влезшие в сырьевой бизнес) активно оперирует на биржевых торгах: предоставляет дилерские услуги, формирует производные ценные бумаги, а также непосредственно торгует и самим сырьем, и выписанными на него деривативами. Соответственно, можно предположить (вернее, так хотел представить ситуацию Федрезерв), что Goldman Sachs, добравшись до инфраструктуры активов (складов, транспортировки сырья и т. п.), будет из кожи вон лезть, чтобы обеспечить ту самую пресловутую ликвидность на рынке.
Как бы не так! У Goldman Sachs в данном деле два интереса: заработать на хранении алюминия на принадлежащих ему складах и на росте сырьевых цен. Пораскинув мозгами, банкиры быстро сообразили, что оптимальное решение — убить двух зайцев сразу!
Как это сделать? Вас приятно удивит девственная чистота (и оригинальность!) банковской мысли: нужно максимально увеличить сроки хранения алюминия на складах! В этом случае собственники сырья будут платить оператору складских помещений (Metro, а значит — Goldman Sachs) больше денег, а заодно подрастет «спот» на Лондонской бирже металлов. Последнее объясняется тем, что в формулу расчета цены металла включаются суммарные затраты на хранение этого металла на складах, лицензированных LME. В том числе и тех двадцати шести, что принадлежат Goldman Sachs в Детройте.
Результат хозяйствования банкиров зашкаливает воображение: помните, сколько времени уходило на доставку алюминия покупателю в годы Metro? 6 недель. Goldman Sachs умудрился довести эти сроки до 16 месяцев!
В результате сложилась феноменальная ситуация: в мире алюминия завались, но его… невозможно достать! Почему? Потому что металл месяцами не может выбраться из мест своего хранения. Хранения под чутким, заботливым оком банкиров.
Так как алюминий проводит столь чудовищные сроки на складах, его цена автоматически растет на бирже — вот вам и второй «заяц» на радость биржевым трейдерам Goldman Sachs — банка, который одной рукой придерживает алюминий на складе, а другой — торгует им на бирже.
Зачем же тогда гонять машины по кругу между складами? Затем, что перед LME, получающей, как вы помните, один процент от платы за хранение сырья со всех 719 авторизованных биржей складов, стоит тоже нетривиальная задача: с одной стороны, нужно не развалить комфортную кормушку (16 месяцев хранения вместо 6 недель — это же праздник какой-то!), с другой — соблюсти лицо и изобразить видимость заботы об участниках сырьевого рынка, которые в силу производственных нужд испытывают потребность в живом металле.
Поэтому LME придумала правило: ежедневно с каждого склада нужно вывозить не менее 1,5 тыс. тонн алюминия! Когда жалобы за задержки поставок металла интенсифицировались, Лондонская биржа ужесточила условия и удвоила суровую цифру — до 3 тыс. тонн ежедневно.
Вот и приходится Goldman Sachs в поте лица своего гонять грузовики по кругу, перебрасывая те самые минимальные объемы — 3 тыс. тонн — с одного склада на другой! На складах в Детройте у Metro постоянно хранится аж полтора миллиона тонн алюминия, так что работы, как вы понимаете, непочатый край!
«Банковская контрреволюция» победила в США в 1999 году. В результате «модернизации» регулирующего законодательства коммерческие банки тоже получили право заниматься сырьевым бизнесом — и ринулись в него сломя голову, в надежде поживиться за счет ценового бума
Только не подумайте, что Goldman Sachs мельчит и крохоборничает. Банк зарабатывает в результате складских «шахер?махеров» сотни миллионов долларов на хранении и на порядок больше — на торговых операциях с сырьем. Ну, а платят за все, разумеется, конечные потребители: по оценке аналитиков, «индустриальный танец», исполняемый только одним Goldman Sachs на своих складах (он ведь не единственный банк, контролирующий сегодня сырьевой рынок, — вспомните хотя бы JP Morgan Chase со складами его британского подразделения Henry Barth), добавляет к стоимости изготовления тысячи алюминиевых банок 2 доллара, а к стоимости каждой американской машины — 12 долларов.
На горизонте
Нам осталось разобрать два вопроса: почему скандальное «хозяйствование» банков на сырьевом рынке всплыло только сегодня? И — каковы шансы законодательных органов на усмирение банков с помощью новой вариации закона Гласса-Стиголла?
Тому обстоятельству, что скандал со складами Goldman Sachs, потянувший за собой и всю веревочку с сырьевым бизнесом банков, получил столь громкую огласку летом 2013 года, есть, на мой взгляд, только одно объяснение: в сентябре истекает пятилетний льготный период, данный на избавление от непрофильных активов JP Morgan Chase, получившему вместе с Bear Stearns энергетическую компанию Arroyo Energy Investors.
Решение по Arroyo будет приниматься первым, а за ним последуют аналогичные решения по компании Sempra (принадлежащей тому же JP Morgan Chase) и Metro (Goldman Sachs). Проще всего предположить, что публичную огласку организовали конкуренты, надеющиеся перехватить сырьевые активы в том случае, если банки вынудят выставить их на продажу. Но мне почему-то кажется, что основной импульс исходит, как ни парадоксально это звучит, от самих «Трех Китов».
Goldman Sachs, Morgan Stanley и JP Morgan Chase испытывают объективную потребность в стратегической переоценке своей вовлеченности в сырьевой бизнес. Во-первых, все эти склады, транспортные системы и энергетические ресурсы живут на балансе на птичьих правах, поскольку оправдываются не законом, а доброй волей Федерального резерва США. А Резерв, в обход существующего законодательства, предоставляет банкам льготные отсрочки для избавления от непрофильных активов (с последующим продлением, которое в любой момент может оказаться последним).
Следует также помнить, что в 2008 году, спасаясь от банкротства на пике мирового финансового кризиса, Goldman Sachs и Morgan Stanley отказались от статуса инвестиционных банков и перешли в категорию коммерческих банков (вернее — FHC), попав, тем самым, не только под заботливое крыло, но и под полный контроль Федерального резерва.
Во-вторых, привлекательность сырьевой интервенции для банков в начале 2000?х в существенной мере определялась секулярным трендом восхождения, который переживали все сырьевые ресурсы. Сегодня этот тренд уже не столь очевиден, а для многих аналитиков — вообще представляется канувшим в прошлое. Это обстоятельство также делает насущной стратегическую переоценку бизнеса, которая во многом будет зависеть от решений Конгресса и уступок Федерального резерва.
Наконец, последнее: каковы шансы американских законодателей на укрощение аппетитов системообразующего (по совместительству — паразитического) звена экономики?
Здесь, увы, никаких чудес ожидать не приходится: результаты текущих слушаний в Сенате, равно как и всех последующих законодательных инициатив, будут зависеть исключительно от воли и желания «обвиняемых»: как «Трем Китам» будет выгодно, так дышло закона и повернется. А посему не будем переоценивать значимости пламенных речей, доносящихся сегодня из стен Сената. Прислушаемся лучше к самому рынку: именно изменения его конъюнктуры подскажут юридическую колею, которую услужливо протопчут для своих «неприкасаемых» законодатели.