2022-2023 Обзоры экономической политики в России на фоне глобального кризиса. Статьи и выступления.
28.06.2023 Прощай, друг! А. Кобяков
Ушёл Константин Черемных
23.06.2023 Кризис элит: что делать?
Проблемы системы управления
14.02.2023 Теория Данилевского как основа идеологии для России. А. Кобяков
Беседа с директором АНО «Институт Русско-славянских исследований имени Н.Я. Данилевского» Александром Буренковым
06.07.2022 "Национальный суверенитет". "Радио Бункер".
Клуб "Улица Правды"
27.06.2022 Инвентаризация и импортозамещение
О наступлении мирового кризиса и его пользе для страны в интервью "БИЗНЕС Online"
28.02.2022 Социальный консерватизм как фьюжн-идеология. А. Кобяков, М. Восканян
Новое мировоззрение для России и мира — за пределами лево-правого дискурса
02.02.2022 Почему старые схемы больше не работают, и как теперь жить
В XXI веке классические политические кооординаты больше не работают. Партии больше не знают кто их избиратели и чего они хотят. Уровень недовольства и недоверия к власти, ощущение фрустрированности и несправедливости по всему миру растёт. Больше нет ни правых, ни левых. Классы стираются, общество геттоизируется. Почему всё это происходит, и что нас ждёт? Об этом в новом выпуске говорят экономист Андрей Корбяков, аналитик Маринэ Восконян и писатель Алексей Комогорцев. День ТВ
20.12.2021 Обретение независимости
Из выступления на круглом столе "Исторические и геостратегические аспекты интеграции Большой Евразии"
23.06.2023 Кризис элит: что делать?
Проблемы системы управления
Один из важнейших вопросов в рамках темы кризиса элит — это не раз уже отмеченные проблемы системы управления. В этой сфере мы наблюдаем негативный отбор, который идёт уже не годами, а десятилетиями. Сформировались устойчивые обратные связи, которые ухудшают систему с каждой итерацией и ведут к полной деградации управления.
Целеполагание, ответственность и кадровая политика
В чём причина наблюдающегося кризиса управления? Их, на мой взгляд, несколько. Первая— это отсутствие правильной системы целеполагания
Социально-экономическая политика, проводящаяся в России уже три с лишним десятилетия, страдает односторонним перекосом: она имеет исключительно ситуативный, оперативно-тактический, инструментальный характер— при полном отсутствии стратегического вектора. Она не отвечает на главные вопросы (и даже не ставит их): каковы цели и приоритеты, к какому образу будущего мы стремимся, какую модель общества и экономики строим. Иными словами, корабль плывёт, но он не может приплыть кточке назначения, потому что сама эта точка назначения не определена
В 1990-е годы мы катастрофически падали, с 1999-го по 2008-й росли, ибо этому благоприятствовала внешняя конъюнктура, в 2008–2009 гг. находились в кризисе вместе с мировой конъюнктурой, в 2010–2012 гг. выходили из кризиса тоже вместе с мировой конъюнктурой, а после этого последовал вполне ожидаемый застой — ибо никаких внутренних факторов роста в российской экономике создано не было.
Результатом этой стагнации стало снижение средних реальных располагаемых доходов, благосостояние общества в целом упало (и продолжает падать) — при усилении социального расслоения и поляризации, растворении среднего класса, нерешаемой и ставшей хронической проблеме нищеты и бедности очень значительной части населения.
И дело не в санкциях — внешние проблемы могут влиять на уровень жизни, и к его снижению все были бы готовы, но при условии, что у элит и у народа — общие цели, общая ответственность за страну. Однако сегодня говорить о каком-либо единстве народа и элит не приходится. Формирование общества без устойчивого класса «среднедоходного» большинства приводит к ситуации, которую лучше всего можно описать термином неофеодализм — узкий слой сверхбогатых и основная масса бедных.
Всё это происходит на фоне изоляции системы власти и элит от населения — они замкнулись сами в себе, не замечая ни своей оторванности от жизни, ни утраты доверия, отчуждения граждан. У ключевых министров отсутствуют амбициозные цели, напротив, мы постоянно слышим, что никакой прорывной рост экономики невозможен. Всё чаще мы видим примеры управленческого абсурда, беспардонного хамства мелких чиновников. Непрофессионализм госуправленцев на разных уровнях — это следствие, с одной стороны, психологии временщиков (сегодня урвали, а после нас хоть потоп), с другой — низкого уровня компетентности при отсутствии реальной ответственности за результаты.
Возникает вопрос: а оценивает ли власть и система госуправления нынешнюю ситуацию реально? Всюду, как в корпоративном сегменте, так и секторе госуправления, мы видим внедрение бесконечных систем аттестации, присвоение рангов и грейдов на основании абсолютно формалистичных, оторванных от действительности критериев — и эта совокупность баллов и оценок якобы является показателем профессионализма и эффективности. Руководить предприятиями и регионами направляют «технократов», считая, что посидевшие на модных семинарах управленцы-теоретики смогут показать нужные цифры.
Налицо полное отсутствие личной ответственности за неисполнение или неадекватное исполнение государственных решений, за функциональное несоответствие, за ошибки и тем более за намеренное саботирование. Мне неизвестно практически ни одного примера за последние три десятилетия в нашей истории, когда кто-то бы лично ответил за какие-то крайне негативные судьбоносные решения, принятые в нашей стране.
Чаще всего чиновник, допустивший серьёзные проколы, просто пересаживается в другое кресло и остаётся в системе управления. А ещё чаще вообще остаётся на том же самом месте и продолжает заниматься той же, что и ранее, деструктивной деятельностью.
Следовательно, можно сформулировать, что необходимо. Первое — кардинальное улучшение системы целеполагания и принятия управленческих решений. Это отдельный многогранный вопрос, он требует детального обсуждения. В данной статье я на этом останавливаться подробно не буду, просто сошлюсь на доклады академика Сергея Глазьева, где он вопрос научного целеполагания и научного управления очень серьёзно разбирает.
Второе — необходимо ввести обязательную и неотвратимую персональную ответственность за саботирование или некачественное исполнение управленческих решений, за неэффективную деятельность руководителя на выделенном участке, причём это должен быть именно отлаженный механизм дисциплинарной ответственности, основанный на чётких критериях. Это просто необходимый элемент любого управления, тем более на уровне государственных решений и тем более в нынешний крайне сложный период. К отсутствию такого механизма можно было относиться безучастно в течение последних десятилетий вопреки требованию здравого смысла — и это можно было списать на халатность, но в нынешних экстремальных и чрезвычайных условиях существования страны это уже вопрос жизни и смерти, и отсутствие данного механизма — самоубийственно, а с точки зрения государственных интересов — преступно.
Вернёмся к вопросу об экономической системе, экономической политике (как на уровне целеполагания и стратегии, так и на уровне конкретных рычагов и инструментов). Чтобы в этом вопросе уйти от чисто академических споров, которые также длятся уже десятилетиями, и вывести его в практическую плоскость, совершенно необходима кадровая чистка. Об этом уже многократно говорилось — но воз и ныне там.
Главная причина, почему власть не меняет вектор развития страны, несмотря на все чаяния населения, состоит даже не в том, что экономическая сфера отдана на откуп людям с неолиберальным мышлением. У власти в экономическом блоке в последнюю четверть века мы видим людей, которые не верят в Россию. Никакие аргументы не убедят этих представителей нашей элиты, глубоко убеждённых в ущербности России, её народа и её истории, искренне не верящих в то, что страна способна на какие-то достижения. Убеждённых в том, что нужно просто попытаться на вторых ролях встроиться в экономические схемы более успешных экономических игроков, даже не пытаясь прорваться в их лигу. Отсюда фетишизация иностранных инвестиций, которую мы наблюдали практически три десятилетия, и мантры про финансовую стабильность — методы, которые подходят для маленькой страны, но не для такой огромной, как наша. В России есть все возможности развития с опорой на собственные силы. Нет лишь эффективного управления.
Значительная часть наших элит предположительно продолжает тешить себя иллюзиями, что нас ещёмогут взять в западный мир, в «золотой миллиард». Что нужно просто «замириться», уладить вопрос с Крымом и Украиной. Однако эти надежды тщетны. Во-первых, западный мир сам утрачивает единство, и его части уже конфликтуют между собой за ресурсы. А во-вторых, и это главное, — Россию не взяли в этот клуб даже во времена Ельцина. «Плана Маршалла» для нас не существовало ни тогда, ни сейчас. Его не предвидится и в будущем. Никто не вложит ни копейки в развитие России — просто потому, что сильная Россия никому не нужна. Не стоит надеяться и на «восточный разворот» — союз с Китаем. По своей сути этот сценарий не отличается от предыдущего — попыток стать младшим партнёром Запада. Но если Россия будет экономически сильной и независимой, то партнёров для любых проектов развития мы легко найдём и на Западе, и на Востоке.
Поэтому жизненно необходима стратегия ускоренного роста и прорывного развития страны, восстановления и укрепления суверенитета России. И одновременно нужен решительный переход к кадровой политике, направленной на осуществление такой стратегии развития, стратегии Большого рывка, для чего необходима кардинальная смена кадров — смена министров экономического блока (прежде всего, министров экономики и финансов, Федеральной антимонопольной службы, главы Центробанка) на представителей идеологии экономического роста, защиты и развития отечественного производства, поддержки национального предпринимательства и бизнеса, отказа от рекомендаций МВФ, Всемирного банка, приостановления членства в ВТО с возможным дальнейшим выходом из этой организации.
На место людей, хронически не верящих в Россию и её возможности, нужно продвинуть соответствующих указанной выше экономической идеологии развития представителей как академического сообщества, так и промышленников, так и политиков. Люди эти на самом деле давно известны. То есть вопрос не в том, что их надо где-то находить. Кого-то, может быть, нужно и находить — новые кадры будут нужны навсех уровнях и этажах управления, но, по крайней мере, для формирования кадров на каком-то верхнем уровне эти люди есть и в Изборском клубе, они всем известны: это и Сергей Глазьев, и Михаил Делягин, и Александр Агеев, и многие другие наши соклубники. Есть эти люди и в среде промышленников — в числе постоянных участников Московского экономического форума и сторонников «Партии Дела», кто был причастен к её созданию, к формированию её программы: Константин Бабкин, Владимир Баглаев, Сергей Серебряков, Андрей Бережной. Это настоящие люди дела, с огромным практическим опытом управления крупными предприятиями и со стратегическим видением. Любой из перечисленных может претендовать на должность министра или руководителя федерального ведомства. И уж как минимум необходимо создание Стратегического совета экономического развития сфункциями и полномочиями, которые были бы аналогичны Совету безопасности РФ, но только в социальноэкономической и финансовой сфере. И эти люди как минимум могли бы быть членами этого Совета, который бы определял как направление нашего развития, так и конкретные инструменты и рычаги экономической политики.
Резюмируя эти два пункта по кадровой политике и управленческим элитам: существует уже не просто острая, а жизненная необходимость перехода от кадровой политики, построенной на принципе личной преданности, на политику, основанную на компетентности и ответственности. В этой связи есть некий ложный тезис, что коней на переправе не меняют. Я абсолютно убеждён в обратном, дело обстоит ровно наоборот. Завтра может быть уже поздно. Неэффективных нужно вычищать просто немедленно, а не бесконечно перемещать с места на место, оставляя их в системе управления. Некоторые просто вопиющие примеры: бывший министр экономики Орешкин, который открыто саботировал поручения президента, который со всех трибун говорил, что российской экономике вредно развиваться со скоростью более трёх процентов, в то время как президент поставил стратегическую цель развиваться со скоростью не ниже среднемировых темпов роста, а на самом деле — превышающей среднемировую, потому что в противном случае доля российской экономики продолжает сокращаться и становится несопоставимой с требованиями обеспечения суверенитета и геополитической субъектости. Налицо профнепригодность и даже саботаж федерального министра. И что же мы наблюдаем? Что этот человек, которого сняли с поста министра, возглавил практически экономическое управление в президентской администрации и является советником. Это просто какое-то шизофреническое явление.
Не стану называть имён, но аналогичную вопиющую картину мы наблюдаем и среди некоторых губернаторов, которых субъекты Федерации, как горячую картошку, подталкивают друг другу. Выкинули такого человека из одного региона, а он приземлился в другом месте. Сколько ещё нужно «проб и ошибок», чтобы доказать, что этот человек просто не приспособлен к управленческим функциям. Может быть, они хорошие, верные люди, я не знаю. Но таких людей нельзя держать во власти — они её дискредитируют и ведут к деградации управления. И эту порочную практику, повторюсь, нужно заканчивать незамедлительно.
Реформа партийно-политической системы
У многих россиян, ещё помнящих времена СССР, возникают прямые ассоциации с периодом глухого застоя. Такие ассоциации возникают не на пустом месте. Многие параллели и реминисценции напрашиваются сами собой.
В этой связи ещё один важнейший вопрос, связанный спреодолением кризиса элит и управления, — это реорганизация партийно-политической системы.
Благодаря действию административного ресурса встране произошла монополизация законодательной системы и управленческой вертикали одной партией. То есть де-факто в России имеет место однопартийная система.
Кажущиеся удобства, которая даёт такая модель в плане контролируемости работы парламента, обеспечения «гладкой» процедуры принятия законов в условиях слабой (а точнее — декоративной) «системной оппозиции», а также в плане тактического управления и контроля региональных элит, оказываются в конечном итоге несоизмеримыми с тем накапливающимся системным ущербом для страны, который она порождает в стратегическом отношении.
Партийная монополия — это параллельная система власти (причём даже не вторая, а третья или четвёртая, если считать правительство, администрацию президента и теневые механизмы власти), отличающаяся крайней неэффективностью.
«ЕР» — это партия власти, своего рода жалкая пародия на КПСС, а в некотором смысле даже антипародия, так как это аналог КПСС, но полностью лишённый идеологии (которая придавала КПСС хотя бы видимость целостности и долгое время являлась цементирующим и дисциплинирующим фактором для своих членов).
КПСС сыграла весьма негативную роль, продемонстрировав полную свою управленческую недееспособность в критический период, во многом оказавшись причиной крушения великой державы — СССР. На позднем этапе своего существования КПСС воспринималась лишь как доступ к кормушке или как карьерный трамплин, в результате чего она играла роль того самого механизма негативного кадрового отбора, который привёл к деградации государственного управления.
«ЕР» с самого начала оказалась мёртворождённым ребёнком. Она олицетворяет — только в ещё более гипертрофированном виде — все недостатки поздней КПСС, будучи практически лишённой при этом каких-либо значимых полезных свойств.
Можно лишь с натяжкой говорить о том, что она служит целям консолидации элиты — но отнюдь не на основе служения обществу с целями развития страны, а на основе шкурных интересов для решения соответствующих своекорыстных задач.
В отсутствии единой идеологии «ЕР» — это какой-то противоестественный конгломерат во многом противоположных по смыслу идейных фрагментов. В действительности, если уж определять точнее, идеология у «Единой России» есть, но неофициальная, а де-факто замаскированная идеология удержания системы олигархической власти в стране, власти в интересах олигархов, сращенных с ними чиновников и силовиков. Партия карьеры и доступа к силовым рычагам для решения личных и клановых задач, но не для формирования политики страны и решения общенародных задач.
Во многом это следствие запущенного ещё в 2000-е годы процесса, когда ради укрепления стабильности и создания устойчивой вертикали власти реальные возможности для существования сильной оппозиции были ограничены. Но то, что может быть рационально на определённом историческом отрезке, совсем не обязательно должно стать аксиомой навечно. Этот «предохранитель», позволивший тогда добиться большей предсказуемости и контроля политического поля, постепенно переродился в причину опасной стагнации.
Причём дело даже не в том, что это сегодня ограничивает шансы каких-то конкретных политических сил на участие в политической жизни. Хуже то, что постепенно всё в политическом пространстве стало имитацией. Имитационная оппозиция для оформления вертикали власти и её «альтер эго» — имитационное псевдо-охранительское государственничество, идеологи которого на самом деле тоже ментально существуют уже в мире постмодерна и уверены, что никаких идеологий нет, а есть лишь прагматические вопросы выстраивания баланса и обслуживания финансовых интересов элитных и околовластных групп и в качестве дополнения — механизмы политтехнологий и пропаганды для обработки общественного мнения. Парламентские партии, в свою очередь, в каком-то смысле согласились на роль «фейковых» акторов за бонусы от государства. Постепенно всё неимитационное стало восприниматься в глазах государственных политадминистраторов как неконтролируемое, а потому недопустимое. Между тем конструктивной оппозицией — оппозицией, желающей не сноса системы, а её эволюционной трансформации, — могут быть только те, кто мотивирован реальными смыслами, а никак не представители искусственных политтехнологических конструктов.
Опасения, связанные с отсутствием контроля за общественной активностью и результатами реальной политической конкуренции, ведут к выхолащиванию всей сферы внутренней политики, формируя замкнутый круг. Реальная инициатива граждан и их волеизъявление вызывают недоверие системы — с нашей точки зрения это необоснованные опасения. Мнение, что население легко могут увлечь некие популисты из непарламентских партий, а хаотичный парламент превратится в место не для дискуссий, а для торга лоббистских групп, в том числе и региональных, не позволяет даже начать создавать реально действующий механизм выражения интересов граждан и обратной связи с ними через политические партии. Видя имитационность партийно-политического поля, население полностью дистанцируется от него, партии стагнируют, явка на выборы снижается — и это расценивается системой как доказательство ненужности реальной политической конкуренции, без которой вроде бы и так всё в порядке.
Уровень доверия президенту уже не компенсирует весь негатив, который ассоциируется с правящей элитой. А десакрализация власти в России, когда власть перестаёт восприниматься народом как заботящаяся о нём, — всегда опасная ситуация, способная приблизить «начало конца» системы, хотя периоды внешне благополучного застоя на фоне тлеющего массового недовольства могут длиться даже десятилетиями. Это вовсе не стабильность, это затишье перед бурей. При этом быстрее всего разочаровывается во власти именно консервативный электорат, возлагавший большие надежды на смену вектора развития после крымских событий.
Попытки выстраивания замкнутой, жёсткой модели управления внутренней политикой для противостояния внешним угрозам могли бы иметь эффект как часть некоего мобилизационного процесса, сопровождающегося в таком случае и экономической мобилизацией под руководством государства. Подобного, однако, пока не наблюдается. А на фоне экономической стагнации, в которую к тому же страну ведут предельно монетаристские экономические модели, «закручивание гаек», то есть «северокорейский» сценарий осаждённой крепости, — это тупиковый путь.
Тем не менее сегодня административная логика системы именно такова — лояльные политтехнологи не устают повторять, что, хотя у партии власти низкий рейтинг и сама политсистема оставляет желать лучшего, трогать её нельзя, иначе будет утрачена управляемость.
Маловероятными становятся даже успехи системной оппозиции. Вместо того чтобы расширять поле системной оппозиции, допустив в него новых игроков и создав условия дляживой трансформации имеющихся политических сил, всех критиков власти, по сути, вытесняют в несистемное поле. Этой логикой государственную машину лишают возможности эволюционных реформ, приближая к точке, когда общество будет требовать такой радикальной отмены существующего порядка, что действительно станут возможны те самые сценарии утраты контроля над страной, которых архитекторы современного порядка так опасаются.
Мне доподлинно известно, что в высоких этажах руководства «ЕР» ещё в 2011–2012 гг. существовала идея: вместо неё (и возможно, на её кадровой, организационной и материальной базе) создать — на основе существовавших в «ЕР» политических клубов — три базовые партии, отражающие ключевые идеологии: консерватизм, либерализм, социалдемократию. На самом деле в тот момент это могло быть достаточно интересным и эффективным решением без каких-то серьёзных внутренних потрясений. Но это решение оказалось заблокированным, и больше эта дискуссия не поднималась.
Сейчас партия власти не просто неэффективна, она контрпродуктивна и вредна, она гасит народные энергии, создаёт настроение безысходности, блокирует социальные лифты и так далее. Необходимо создать систему, которая действительно отражает различные взгляды общества на своё устройство и пути развития. Создать сверху или использовать уже имеющиеся партии — это уже детали, но это просто необходимый элемент. И он необходим именно сейчас, на нашем этапе развития, как парадоксально это ни прозвучит.
Известный футуролог и прогностик Сергей Переслегин высказывал предостережение, что смена элит, к сожалению, часто сопровождается ухудшением её качества, приводя в качестве аргумента некоторые примеры. Хочу заметить, что это не всегда верно. Риск, конечно, такой есть. Но вспомним сталинскую кадровую политику. Именно в самые тяжёлые периоды нашей истории появились такие фигуры, как Косыгин, Громыко, Байбаков, видные авиаконструкторы, руководители космического и ядерного проектов и многие другие, я уж не говорю про военачальников. На самом деле это можно и это нужно сделать именно сейчас.
Воля - сверху, энергия - снизу
К вопросу о том, как должна происходить смена элит: снизу или сверху? Я выступаю за смену элит сверху. Потому что в смену элит снизу я не очень верю, и, честно говоря, это займёт совсем другое время. Снизу можно и нужно высвободить позитивные, конструктивные энергии — и это необходимо сделать в обязательном порядке. И без этого высвобождения изменения, которые произойдут сверху, даже если они будут сравнительно удачными, окажутся неустойчивыми, очень короткоживущими.
Русские и другие народы, населяющие Россию, не представляют себя вне собственного государства, это сложившаяся форма существования нации. Такая сверхроль государства ничуть не противоречит часто наблюдаемой в реальности ситуации отчуждения человека от государственной машины и её конкретных неэффективных, а порой и абсурдных проявлений. Напротив — россияне предъявляют к государству и власти сверхтребования именно потому, что власть в России в глазах народа имеет почти сакральный характер, и эти требования выходят далеко за рамки технического обеспечения работы тех или иных институтов — административной, судебной системы и пр. От власти и государства ждут большого проекта, стратегического видения, обеспечения социальной справедливости и развития. Снижение доверия к государству, вызванное дискредитирующими действиями представителей власти, в России, как правило, является куда более опасным для стабильности и устойчивости страны, чем внешние угрозы или экономические трудности.
А. Кобяков
https://zavtra.ru/blogs/krizis_elit_chto_delat_
06.07.2022 "Национальный суверенитет". "Радио Бункер".
|
|
А.Б. Кобяков
Клуб "Улица Правды"
27.06.2022 Инвентаризация и импортозамещение
О наступлении мирового кризиса и его пользе для страны в интервью "БИЗНЕС Online"
«Если бы спецоперация началась не 24 февраля 2022 года, а 24 апреля 2020-го, когда была самая нижняя точка экономических процессов в мире в связи с пандемией, то той же Америке было бы не до того, чтобы вводить против нас санкции», — предполагает Андрей Кобяков, один из ведущих российских экономистов, предлагающих альтернативные либеральной модели развития страны. В конце нулевых под его редакцией вышел труд «Русская доктрина», объединивший несколько десятков крупных современных экономистов, политологов, историков, философов, считается, что многие из ее положений после 2012 года реализует Владимир Путин. В интервью «БИЗНЕС Online» Кобяков рассуждает о спаде российской экономики на 10–12% в 2022-м, социальном консерватизме, преодолении длительного периода санкций, несостоявшемся после 2014-го импортозамещении, необходимости квазиавтаркии, а также о том, повторятся ли в стране 1990-е.
Андрей Кобяков: «Так было при Иосифе Сталине: что нам надо, чего нет и какие должны быть предприняты шаги. По идее, нужен новый Госплан» Фото: «БИЗНЕС Online»
«Экономика России в принципе слаба, и это является следствием непродуманных реформ, которые проводились прежде всего в 1990-е годы»
— Андрей Борисович, на ваш взгляд, в каком состоянии экономика России подошла к 24 февраля, когда было объявлено о начале спецоперации?
— Не в самой лучшей форме. С точки зрения циклов, в последние месяцы 2021 года и в январе – феврале 2022-го уже наблюдалось серьезное торможение в российской экономике. Если судить по индексам деловой активности, то они были близки к стагнации, нулевым темпам роста. Но если говорить стратегически, то экономика России в принципе слаба, и это является следствием непродуманных реформ, которые проводились прежде всего в 1990-е годы. Действительно, ряд ошибок был исправлен, плюс положительные для нас глобальные обстоятельства позволили России временами достигать достаточно высоких темпов роста (имею в виду период с 2000 по 2008 год). Но в целом все было поручено рынку, а он в условиях, когда государство не особо покровительствует определенным отраслям, оставил российской экономике преимущественно примитивные отрасли. А очень многие высоко- и среднетехнологические отрасли перестали существовать или оказались в совершенно забитом состоянии, что начинает крайне негативно проявляться в нынешних геополитических обстоятельствах. Я имею в виду сложившуюся квазиблокаду России, когда становится понятно, что многих видов производства в стране просто нет, даже тех, которые в результате распада СССР остались в качестве советского наследства.
Поэтому в двух словах состояние российской экономики можно описать как ниже желательного. Не в самый благополучный момент началась спецоперация.
— В коронавирусные времена было хуже? Многие эксперты отмечали, что после пандемии экономика отскочила. Согласны?
— Не совсем. В коронавирусный период российская экономика пострадала гораздо меньше, чем экономика ЕС или США. У них временами были кварталы, когда спад в годовом измерении превосходил 30–35 процентов. У нас подобного спада не было в принципе. По итогам всего этого периода он был даже меньше, чем по итогам глобального кризиса 2008–2009 годов. Тот период мы пережили тяжело, годовой спад составлял около 8 процентов ВВП. А в условиях пандемии обошлись 3,5 процента. Неглубокий спад определялся тем, что российская экономика по своей структуре имеет меньший сектор услуг и меньшую долю малых предприятий, которые сильнее всего пострадали от кризиса, в отличие от той же Европы, которая специализируется на сервисных и туристических услугах. Компаниям малого сектора тяжелее выживать в таких условиях, у них нет «подкожного жира», запаса прочности. Большие компании это могут пережить, а малые банкротятся. В России малых предприятий физически вроде много, но долю в экономике они составляют очень небольшую. Поэтому РФ в целом перенесла коронавирусный период довольно благополучно.
Был неприятный момент в марте – апреле 2020 года, когда мы еще ругались с Саудовской Аравией, не пошли на снижение квот. В итоге получили нефтяную войну и цены упали до 20 долларов. Но после этого мы решили возобновить дисциплину в рамках сделки ОПЕК+. В результате цены потом выровнялись и вышли на весьма приемлемый для России уровень. Поэтому отскок стал небольшим, потому что спад был не очень глубоким. То есть и подъем оказался не очень высоким и непродолжительным. Проблемы российской промышленности были заметны уже летом прошлого года: показатели были от 0 до 1 процента роста. По большому счету каких-то долгосрочных стимулов в российской экономике давно не наблюдалось.
— После 2014 года против России вводили различные санкции. Теперь вводят новые пакеты. Сможет ли экономика выстоять? Например, чиновники отчитываются, что валютная система справилась, банки работают.
— Уже банально говорить, что нынешние санкции не имеют прецедентов и превосходят даже те, которые применялись против Ирана, когда его обвиняли в нарушении ядерной сделки. Не знаю, достигли ли предела, но по объему уже беспрецедентно. Также ведутся разговоры, что золотовалютные резервы не просто заморожены, а будут конфискованы, да еще собираются их передать на восстановление Украины. Грубо говоря, этих денег мы уже не получим никогда, по крайней мере, так это выглядит сейчас. Насколько знаю, конфискация золотовалютных резервов не осуществлялась ни против Ирана, ни против других стран, которые находились под санкциями. Максимум — заморозка, она может быть долгосрочной, но никто не отказывал раньше в правах собственности на эти средства. А России, насколько можно судить по развитию ситуации, денег уже не вернуть, а это огромные суммы. По оценкам, это 300 миллиардов долларов золотовалютных активов, а вместе с другими активами, которые конфискуют у российских граждан за рубежом, может оказаться под 500 миллиардов долларов. Уже только из этих соображений можно говорить, что санкции многократно выше, чем те, что были применены в 2014 году.
Второе. В 2014-м на санкции мы ответили контрсанкциями, которые сводились к тому, что мы запретили импорт многих товаров. Это явилось неким стимулом к тому, чтобы отечественные производители заполнили опустевшую нишу. Так у нас появились высококачественные сыры, получили серьезный прирост по очень многим растениеводческим культурам, в области животноводства. Но к этому моменту в некоторых отраслях уже были сделаны определенные, а часто и весьма значительные инвестиции, в той же рыбной промышленности, свиноводстве. Инвестиции также шли по льготным программам, которые были объявлены минпромторгом, можно было получать низкопроцентные ссуды для приобретения техники, комбайнов отечественного производства.
В-третьих, санкции и контрсанкции 2014 года касались преимущественно низкотехнологического сектора. Грубо говоря, если завтра у вас сокращаются поставки, допустим, весь мир затопило, вы остались, как на Ноевом ковчеге, то у вас есть территория, которую можно обрабатывать. Пустить эти земли в обработку сравнительно несложно. Совсем другая ситуация, если вам прекращают поставлять процессоры для компьютеров. Для того чтобы их произвести, вам надо сделать миллиардные инвестиции, речь идет о сотнях миллиардов долларов, чтобы провести все изыскания, проектную документацию создать. Даже если вы украли технологии, чтобы воспроизвести, нужна опытно-конструкторская база, производственное оборудование, а его надо где-то создать. Нужно смотреть, есть ли у нас возможности это сделать. Речь идет не о нанометровых технологиях, а о еще более тонких. Для этого нужна промышленность, которая позволяет создавать соответствующие приборы, станки. Это измеряется десятилетиями, вы не сможете запустить подобное за год. Разница колоссальная.
Мы сталкиваемся сейчас с тем, что в Россию прекращаются поставки многих компонентов для технологичного производства, без которых мы, даже имея сборочную базу, не сможем воспроизвести полностью производственный процесс. Грубо говоря, сколько было разговоров о Superjet? Но там вся авионика не отечественного производства. От 30 процентов стоимости этого самолета не производящиеся в России компоненты. Если вы возьмете нашу LADA, то выясняется, что собственных подушек безопасности, тормозных систем нет, они не производятся в нашей стране. Возможно, ряд компонентов можем получить из тех государств, которые не объявили России санкции или торговую войну. Но есть некоторые вещи, которые критические. Или поезда «Ласточка» и «Стриж» производят на оборудовании Siemens, а компания объявила об уходе из РФ. Где возьмем недостающие компоненты? Это, например, определенная электроника, которую мы не производим сами. В целом в электронной сфере мы сильно отстали, все 30 лет ей занимались по остаточному принципу, если вообще занимались. Первые 10 лет на нее вовсе плюнули. Если с советских времен каким-то чудом остались какие-то наработки, тот же завод «Квант» в Зеленограде, то там ничего толком не создавалось или наблюдается многолетнее отставание. Целый ряд критически важных для производства товаров мы просто не производим. Вспомните, как недавно скандально обсуждали рост цен на бумагу. Оказалось, что мы какой-то отбеливатель не производим.
— Выяснилось, что завод закупал отбеливатель у финнов, так как находится на границе с Финляндией. Потом они нашли другие поставки.
— Это простое производство. Если бы речь шла о сложных вещах, я бы еще понял. Но даже тут выяснилось, что какие-то вещи в чрезвычайной ситуации становятся критичными. Хлорные технологии известны как минимум с конца XIX века. Уж отбеливатели могли бы производить сами. Но решить эту проблему несложно. Гораздо труднее вопрос с деталями, которые используются при сборке автомобилей, тех же комбайнов и другой техники. Таких лакун, боюсь, найдутся сотни тысяч наименований, если не миллион. Это серьезная проблема.
К этому надо добавить еще одно обстоятельство. Уже в период коронавирусной пандемии наблюдались перебои с поставками. Все заговорили о том, что в мире возник логистический кризис. По отношению к России он имеет теперь удвоенный, если не утроенный характер. Многие компании, которые занимаются контейнерными перевозками, отказываются работать на российском направлении. Чрезвычайно трудно осуществить транспортировку грузов как из РФ куда-то, так и импортных поставок в нашу страну.
Еще один важный момент. Многое мы получали из Европы, а для нас теперь заблокированы многие трассы, порты. Мы можем в основном пользоваться портами на востоке страны. Но перевозка оттуда в центр России — удорожание продукции. При этом железнодорожные мощности практически исчерпаны. Для того чтобы перевозить из восточных портов те объемы грузов, которые раньше получали с западного направления, нам, по сути, надо строить параллельные железные дороги. А вы знаете размер территории России. Представьте, сколько времени надо потратить, чтобы построить хотя бы одну колею. Это колоссальные инвестиции, огромные строительные мощности. Подобное невозможно сделать ни за год, ни за три, даже боюсь, что и за пять нельзя. Поэтому целый ряд торговых сетей просит Казахстан через свою территорию позволять транзит грузов. С одной стороны, им тоже не хочется оказаться под санкциями, с другой — может быть дополнительная прибыль для их компаний. Во всяком случае это свидетельство того, что существуют серьезные логистические и инфраструктурные проблемы и ограничения по доставке грузов через восточное направление.
«Даже тут выяснилось, что какие-то вещи в чрезвычайной ситуации становятся критичными. Хлорные технологии известны как минимум с конца XIX века. Уж отбеливатели [для бумаги] могли бы производить сами»Фото: «БИЗНЕС Online»
«Степень открытости, незамкнутости российского производственного контура в несколько раз превышает оптимальный уровень»
— Что мы будем делать? Стараться все импортозаместить, как в 2014 году пармезан и хамон? Или пытаться достать товары через Китай, Казахстан?
— Надо делать все возможное. Я продвигаю тему импортозамещения более 30 лет. Вообще считаю, что степень открытости, незамкнутости российского производственного контура в несколько раз превышает оптимальный уровень. Я все эти годы говорил, что ставка на открытую экономику, вступление в ВТО не просто непродуктивные, а вредные для России стратегии. Надо было раньше начинать делать, а не сейчас в экстремальных условиях. Но в любом случае это неизбежно. Основные аргументы моих оппонентов в том, что встраивание в международные цепочки создания стоимости и специализация обеспечивают эффективность. Но это верно наполовину. Стратегическая безопасность важнее эффективности. К тому же и эффективность можно рассматривать в точке, а можно — в долгосрочной перспективе. Вспомним итоги корейской войны: вся промышленность осталась в Северной Корее, в Южной было сельское хозяйство, рыбная промышленность. Поэтому, с точки зрения эффективности в точке, организовывать производство электроники, автомобилей, судов в Южной Корее не имело смысла. Если бы они исходили из логики наших реформаторов, то встраивались бы в мировую экономику в низкотехнологические ниши. Так бы и ловили только рыбу и производили рис. Тем не менее они с помощью методов жесткого протекционизма за 30 лет превратились в одну из самых промышленно развитых стран мира, создав с нуля автомобильную, электронную промышленность, производство компьютерной и медицинской техники, химического и судостроительного комплекса. Известные нам компании — Samsung, LG, Hyundai, Daewoo, SsangYong — возникли не благодаря рынку, а благодаря определенной правительственной политике, которая им покровительствовала и имела определенный план прорыва в эти выгодные ниши с высокой добавленной стоимостью и на острие научно-технического прогресса.
Все это нам надо было делать последние 30 лет. Чтобы не оказаться окончательно на обочине истории и не перейти в положение осажденной крепости, нужна не просто программа замещения, латания тришкиного кафтана. Это повод задуматься, чтобы стратегически перестраивать российскую промышленность, достраивать недостающие звенья. Задача архисложная, требует совершенно других подходов к экономической политике, но реализуемая, как показывает опыт других стран. Чем мы хуже Южной Кореи? Заметим, стартовые условия у нас лучше. Южная Корея на тот момент была отсталой сельскохозяйственной страной. А мы имеем опыт XX века, мы промышленная держава, у нас есть технологические школы, мы первыми запустили в космос космический аппарат и человека, первыми создали атомную станцию. Уж если Южная Корея смогла, то и мы сможем. Я привел лишь один пример, когда страна прибегала к помощи программируемого развития посредством государства, используя все что угодно — от покупки лицензий до промышленного шпионажа. Все это надо применять и нам.
— Но против Южной Кореи не вводили таких санкций, как против России.
— Фактически Южная Корея сама против себя ввела санкции. Очень мало кто знает, как появились корейские автомобили, которые теперь известны во всем мире. Производить их было невозможно, если вы не выпускаете миллионы штук, они будут дорогими. В Южной Корее существовал полный запрет на импорт автомобилей, исключение делалось только для дипломатического корпуса, поэтому в год разрешалось ввозить только 1–1,5 тысячи машин. Считайте, что они сами на себя наложили санкции. Благодаря этому расцвела корейская автомобильная промышленность. Более того, у нас есть производственные базы, специалисты, а у Южной Корее не было ничего, они их делали практически с нуля: и подготовку инженеров, и конструкторов, и создание мощностей.
Сейчас для нас создали такие условия, которые Южная Корея сделала для себя сама. Там был жесточайший протекционизм, даже не квотирование рынка, а запрет для ввоза определенных товаров. Отечественный производитель таким образом получил весь рынок в свои руки и возможность для финансирования огромных программ развития, которые в противном случае никогда бы не состоялись, потому что рынок Южной Кореи был бы завален японскими, американскими, европейскими автомобилями. Нам это тоже надо было делать. Теперь нас поставили в подобные условия искусственно. Лучше было бы делать это самим, потому что тогда мы могли бы регулировать глубину протекционизма, выбирать сферы, в которых нам надо действовать сейчас, в каких через 10 лет, а где вовсе не стоит прибегать к таким мерам. Теперь подобное будет иметь тотальный и вынужденный характер. Но перед этим наступит очень тяжелый период, когда всего будет не хватать — товаров, компонентов, узлов. Давайте не обманывать себя — период станет очень тяжелым.
— Будет ли он длительным?
— Судя по тому, что я сказал, если санкции не отменят, не найдут замены и возможности получения недостающих товаров из каких-то третьих стран, то этот период может быть очень длительным. Чтобы организовать производство всего этого, нужны годы, а в ряде случаев — десятилетия. По крайней мере, за полгода такой дефицит не рассосется.
— На ваш взгляд, на что мы должны сделать упор в импортозамещении в первую очередь?
— Я многие годы был недоволен тем, что предпринимает правительство. Сейчас уже делают ряд правильных шагов. Например, Михаил Мишустин отменил таможенные пошлины на ввоз технологического оборудования. Это давно надо было сделать, так как нужно создать производственную базу, средства производства, потому что их не хватает. Потом мы будем их сами производить, а сейчас надо завозить, пока нам их хоть где-то продают. Иначе не на чем станет выпускать продукцию.
Изменилась даже Эльвира Набиуллина, которая раньше считала приоритетом борьбу с инфляцией, причем исключительно монетарным методом. Теперь она заявила, что мы имеем дело со структурными проблемами, поэтому высокие ставки не тот путь, который нужен стране. Видимо, на нее надавили, потому что все эти годы она была глуха на оба уха, хотя ей говорили, что ставки слишком высоки и неподъемны для бизнеса.
Возвращаясь к вашему вопросу, отвечу, что первое, с чего надо начать, — инвентаризация. Необходимо создать правительственную комиссию совместно с бизнесом и подсчитать, чего именно нам не хватает. Каждый конкретный производитель может на это указать. Допустим, какой-нибудь завод автомобильной сборки может дать перечень деталей, которые необходимы. Но есть ли подобный список, касающийся всех промышленных отраслей, у минпромторга? Думаю, что нет. А нужно еще такой же по химической промышленности, сфере продовольствия и так далее. Выясняется, что мы курятиной себя обеспечиваем, но инкубаторные яйца покупаем в Европе. Таких узких мест может быть очень много. Допустим, насколько у нас самостоятельное производство мебели? До 50 процентов собственных потребностей покрываем, но не больше. Например, уходит IKEA. Что необходимо, чтобы заместить?
Именно такая схема действий должна сейчас применяться правительством. Так было при Иосифе Сталине: что нам надо, чего нет и какие должны быть предприняты шаги. По идее, нужен новый Госплан.
«Насколько у нас самостоятельное производство мебели? До 50 процентов собственных потребностей покрываем, но не больше. Например, уходит IKEA. Что необходимо, чтобы заместить?»Фото: «БИЗНЕС Online»
«Я за квазиавтаркию»
— Вы сторонник автаркии, чтобы закрыться и только внутри себя вариться?
— В вашей формулировке прозвучало так, что это железный занавес. Я не сторонник его, но я за квазиавтаркию. Полная автаркия невозможна. Мы не имеем достаточно теплого климата, чтобы производить хлопок для тканей, одежды. Все это осталось в Средней Азии, а это теперь отдельные государства. На своей территории мы не сможем выпустить недостающий хлопок в силу климатических условий. Или мы не можем выращивать бананы, киви, ананасы. Их все равно придется закупать. Поэтому о 100-процентной закрытости я никогда не говорил. Но считаю, что нам нужно иметь примерно 90 процентов потребляемых товаров, которые производятся внутри страны. По разным отраслям процент может быть разным. Но если брать ВВП, то доля импорта в ВВП должна находиться на уровне 10–12 процентов. Остальное должно быть отечественного производства.
— Что же нам делать с микропроцессорами, в производство которых вкладывался весь мир? Разве мы одни это потянем?
— Микропроцессоры мы уже начали выпускать, но находимся не на последней ступени этого производства, запаздываем. Тут будет неизбежное отставание, но в данную гонку надо включаться, в противном случае просто лишимся производственного комплекса. А это стратегически важные вещи. Без микропроцессора невозможно ничего сделать, военная электроника на них должна быть построена. Ориентироваться на импортные комплектующие тут нельзя, так как поставки в любой момент могут прекратиться. Тогда не полетят ракеты, не сработают радары ПВО. Это отрасль, которую в любом случае надо развивать, даже если издержки очень большие. Если не сможем выйти на рентабельность, то это будет планово убыточная и дотационная сфера производства. Это нормально. Даже в Японии есть дотационные сферы. Например, сельское хозяйство — стратегическая отрасль. Население Японии почти такое же, как в России, а территория очень маленькая. Еще это вулканические острова, где мало равнинной территории, где мог бы произрастать рис. Тем не менее это сфера жесткого протекционизма. Выпуск риса обходится Японии в 4 раза дороже, чем в соседнем Вьетнаме. Казалось бы, зачем содержать дотационную отрасль? А вдруг завтра случится конфликт с Китаем. Государство доплачивает фермерам три четверти стоимости риса, а уровень дотаций производства мяса — 50 процентов. Что в этом плохого?
У нас почему-то считают, что это плохо, не рыночный метод. Но так живет тем не менее бизнес в очень развитых странах. Что может быть выше Японии с точки зрения технологического развития? Как они вышли на такой уровень? Создавали практически тепличные условия для своих высокотехнологичных компаний. Во-первых, они выводили их из международной конкуренции. Во-вторых, дотировали производство на первом этапе, и он иногда затягивался на 10–20 лет. Я не вижу в этом беды. Надо делать то, что рационально, а не то, что прописано в учебниках экономики либералами, весьма далекими от реалий.
— Кстати, смогут ли либералы, которые до сих пор находятся у нас во власти, претворить в жизнь то, о чем вы говорите?
— Сложный вопрос. Я считаю, что нужны другие люди. Когда люди упорно, несмотря на критику в течение десятилетий, проводили одну и ту же политику, это говорит о том, что душой они в той плоскости. Дай волю, так все, как рекомендует МВФ, будут делать. Способны ли они перестроиться на другое мышление? Сложный вопрос. Дело не в том, что кто-то должен их заставить действовать иначе, они добровольно должны мыслить по-другому. Для этого требуется хорошо продуманное кадровое обновление.
— После случившегося, думаете, они не разочаровались в своих идеалах?
— Мало разочароваться. Надо получить навыки альтернативной экономической политики. А если вы на протяжении 10 лет думали в рамках одной парадигмы, то как будете вдруг думать в рамках противоположной? Надо хотя бы обучить, что такое дирижизм, кейнсианство. Я не верю в перестройку мышления и сознания. Это будет приспособленец, который станет держать фигу в кармане, а думать — по-старому. Нам нужна не имитация правильной политики, а действия. Для этого конструкт в голове должен складываться, исходя из других принципов. Надо было все 30 лет думать в рамках иной парадигмы, а не рассуждать в терминах, что рынок сам все сделает.
Говорят, что у нас и так много государства, ссылаясь на процент государственной собственности. Но дело ведь не в этом. Собственность может быть 100-процентно рыночной, но при этом контролироваться жесткой госполитикой. Бизнес в Швеции частный, там практически нет госкомпаний, плюс еще развит кооперативный сектор. Но госполитика была такой, что до 70 процентов ВВП проходило через руки государства. Если брать прямые налоги, то две трети, а если вместе с косвенными, акцизами, то три четверти проходило через госпрограммы. Это означает колоссальный уровень налогов, но и высокий уровень госзаказов, социальных программ. Государство и его роль в экономике определяются отнюдь не той долей, которой оно владеет. Вопрос в том, как государство вмешивается в экономический процесс. Это должна быть мудрая политика. Нельзя просто пользоваться заранее кем-то изобретенными схемами, каждый раз надо опираться на реалии. А для этого должна быть другая экономическая идеология.
«Дмитрий Менделеев говорил, что топить нефтью — это все равно что топить ассигнациями. Если перефразировать на современную ситуацию, то торговать сырой нефтью — себе в убыток. Прибыльнее торговать продуктами, которые вы получаете из нефти или газа»Фото: «БИЗНЕС Online»
«Если у нас испортятся отношения еще и с Китаем, то, боюсь, тогда у нас очень мало шансов»
— Что это должно быть? Не капитализм точно. Как это можно назвать?
— А что такое капитализм? То, что современные развитые страны не соответствуют тому капитализму, что под ним понимал Карл Маркс, ни у кого не вызывает сомнений. Капитализм, как описан у Маркса, не может привести к расцвету промышленности в масштабах США, Западной Германии и так далее. Это исключено. Такой капитализм может существовать только в какой-то слаборазвитой африканской стране. Для того чтобы конкурировать на глобальном рынке с сотнями миллиардов инвестиций, вы должны создавать условия и это должно делать государство. Тогда это уже не капитализм, а госкапитализм. В Швеции сами говорят, что у них шведский социализм.
Мне кажется, дело не в том, какой «изм» мы подставим, лишь бы это была продуманная рациональная система, при которой хорошо и комфортно производителям. Это должна быть система, в которой высокий уровень социальной защищенности, но он не должен плодить тунеядство и нежелание работать. Потому там оптимальным образом должны сочетаться конкурентные механизмы, механизмы защиты и солидарной экономической системы. Это должна быть какая-то новая система. Каким «измом» ее назовут, мне все равно. Я для себя это называю социальным консерватизмом. Сама модель должна подстраиваться под исторические реалии, это не значит, что она берется на все времена. В зависимости от тех или иных обстоятельств — конъюнктурных или вынужденных, как сейчас, — мы можем делать ее то более гибкой, то более жесткой, то государственно, то рыночно управляемой. Ничто не создается раз и навсегда.
— Европа хочет отказаться от покупки наших энергоресурсов. Понятно, что быстро у них это не получится сделать, как и у нас — переориентировать поставки. Тем не менее растут цены на пшеницу, металлы, нефть. Это окажет какое-то подспорье нашей экономике хотя бы в ближайшие годы?
— Уже оказывает, несомненно. Это связано и с общими глобальными инфляционными процессами. Рост цен начался не после 24 февраля, а еще в прошлом году, тогда уже цены на целый ряд товаров установили рекорды, например на медь. Индекс цен на продовольствие тоже достиг рекордных отметок по итогам прошлого года. По большому счету это глобальный процесс, который будет усилен еще и нынешним вооруженным конфликтом. Россия, как и Украина, — поставщик зерна на мировые рынки. Мы также поставляем немаленькую долю энергоресурсов и другого сырья. Поэтому несомненно, что рост цен в какой-то мере компенсирует эффект от тех действий, которые против нас предпринимают. Bloomberg обратил внимание на то, что, согласно таможенной статистике, Россия получила рекордное сальдо платежного и торгового баланса, правда, ценой сокращения импорта. Экспорт тоже упал, но не так значительно, зато цены поднялись. Поэтому сальдо оказалось рекордным. Это, по крайней мере, дает финансовую подпитку нашей экономике.
Что касается начала вашего вопроса, то тут два аспекта. Кто-то хочет отказаться от покупок у нас. А второе — нам тоже трудно на других направлениях продавать, так как не готова транспортная инфраструктура. Это две разные проблемы. Европа, может, и хотела бы отказаться от наших энергоресурсов, но не может. Мы понимаем, что никакого консенсуса в ЕС, а тем более с США пока не наблюдается. Это и физически невозможно, потому что тогда лягут некоторые отрасли в ряде стран, хотя у них разная зависимость от российских энергоресурсов. Допустим, по Франции она меньше, чем в Германии. Те страны, через которые идут газопроводы, конечно, противятся введению санкций против российских энергоносителей. Но если говорить стратегически, то нынешняя ситуация только укрепила те круги в Европе, которые особенно ратовали за увеличение диверсификации поставок. Германия и ЕС в целом предпринимают дипломатические усилия, чтобы договориться с Катаром о возможных поставках сжиженного газа. Для этого они планируют строить инфраструктуру, терминалы, суда для перевозки, новые мощности для хранения, разжижения. Видимо, в перспективе пяти лет Европа до 100 процентов откажется от российских энергоносителей в нынешней геополитической ситуации. Это глупо, потому что уже построена инфраструктура, я уже молчу про так и незапущенный «Северный поток – 2», но есть и «Северный поток – 1», нефтепровод «Дружба», газопровод «Союз» и прочее. Видимо, они будут простаивать в будущем.
Но этот период дает и нам время подумать, каким образом мы будем продолжать использовать наши энергоносители и в каких направлениях поставлять. Возможно, нужно использовать мощности Севморпути, потому что значительная часть ресурсов добывается там — в районах Крайнего Севера. Еще вариант — постройка через азиатскую территорию России новых трубопроводов в сторону Китая. Также перспективное направление продажи энергоресурсов — страны типа Индии. Но физически трудно организовать переброску, потому что она проходит через сложные горные районы, Гималаи, Тибет. Возможно, будем поставлять по морю, но тогда надо озаботиться строительством терминалов по сжижению в дальневосточных портах, расширять эти порты.
Проблема в том, что собственных проектов у нас пока нет. Даже «Новатэк» реализовывал все с западными партнерами. Потому придется с нуля делать проектную документацию этих предприятий. Но подобное создает гибкость с точки зрения нашего экспорта, потому что иначе мы привязаны к трубе, которая лежит в земле, и перенаправить ее нельзя. А сжиженный газ можно поставлять в любой регион мира.
— Мы были завязаны на Запад, ориентировали свои поставки на него. Теперь поворачиваемся в сторону Китая. Но где гарантия, что, пока мы строим трубопровод, наши отношения с КНР не испортятся?
— Сплюньте. Если у нас испортятся отношения еще и с Китаем, то, боюсь, тогда у нас очень мало шансов. Тогда точно остается сценарий осажденной крепости. Нас пока спасает именно это. Другое дело, что строить просто на Китай тоже не вариант, потому что это привязка к монопольному покупателю. Кто будет диктовать цены в такой ситуации — монопольный производитель или монопольный покупатель — большой вопрос. Мы знаем, что Китай крайне несговорчив в возможностях продавать ему газ или нефть по мировым ценам. А если речь идет о поставках по морю, то диктат цен уже возможен, поскольку корабль с нефтью и газом можно развернуть в другом направлении, если не договоримся по ценам. Это уже торговая дипломатия. Технологически в наших обстоятельствах сложнее создавать терминальную инфраструктуру. Я думаю, что надо создавать и свой флот. Но нужны мощности по производству судов, оборудование. Это задача, которую возможно реализовать в 5–7-летний срок, максимум за 10 лет.
К тому же часть энергоресурсов надо уводить с рынка. Дмитрий Менделеев говорил, что топить нефтью — это все равно что топить ассигнациями. Если перефразировать на современную ситуацию, то торговать сырой нефтью — себе в убыток. Прибыльнее торговать продуктами, которые вы получаете из нефти или газа — от химической продукции, удобрений до лекарств. Бензин, мазут и то приносят нам больше денег. Поэтому надо заниматься нефтеперерабатывающим и нефтехимическим комплексом. У нас же многих конструкционных материалов не хватало — вот и замещайте. Могут тут попадаться также инновационные материалы. Например, канализационные люки делают из чугуна, а есть современные технологии, где используется пластик, который практически вечный с точки зрения износостойкости. В России нехватка дорог, значит, надо использовать битум. Строительство транспортной инфраструктуры — ускоритель развития. Нам нужна масса всего.
Я могу попасть пальцем в небо, наверное, какие-то направления уже осваиваются. Предстоит масштабная задача, которая не имеет ничего общего с тем, что мы последние 30 лет делали. Требуется огромная инвестиционная программа. Я имею в виду реальные объекты, которые надо создавать со всем соответствующим оборудованием. Где-то, возможно, сначала придется заменить импортным оборудованием, а где-то надо создавать собственное. Это комплексная задача, которую точно не может решить сам рынок.
Поэтому надо начать с инвентаризации: увидеть картину в целом, наметить дерево целей и под него построить дерево задач. Это нормальный процесс прогнозирования и планирования. Значит, как я уже сказал, нужен новый Госплан, может, не с теми функциями и полномочиями, как в СССР. Но надо показать бизнесу приоритеты, тогда он пойдет в эти сферы, получит госгарантии по созданию отрасли или подотрасли экономики. В таком случае бизнес станет понимать, что это стратегическое направление и его финансовые инвестиции не пропадут, можно вкладывать деньги, так как государство твердо установило приоритеты и гарантирует условия развития данных предприятий, а в случае чего возьмет их под защиту, будет помогать льготными кредитами. Это и есть синтез государства и бизнеса, который будет организовывать производство в рамках целевых программ.
— Как думаете, могут ли санкции отменить или конфликт на Украине был лишь поводом для ввода санкций?
— Говорят, никогда не говори «никогда» и ничто не вечно под луной. Я никогда не верил в безальтернативность. Думаю, что в мире присутствует определенный прагматизм. Другое дело, что, возможно, для этого должны быть другие политические лидеры, потому что очень многое зависит от тех персоналий, которые представлены в мировой политике. Недавно в одном из зарубежных изданий писали, что сейчас на Западе просто нет политических лидеров, которые могли бы вести переговоры с Россией. Дело не в том, что наша страна особенная, а в том, что исторические обстоятельства особые, которые требуют людей масштаба Уинстона Черчилля, Франклина Рузвельта, а не Эмманюэля Макрона и Олафа Шольца. Поэтому, я думаю, что-то будет меняться со временем. Тем не менее я не могу исключить, что этот период надолго. Потому нам надо надеяться на лучшее, но готовиться к худшему.
— Кажется, это надо было делать предыдущие 8 лет.
— Это надо было делать предыдущие 30 лет, а уж 8 — так точно. Если уж мы в 2014 году заявили об импортозамещении, то его нужно было не ограничивать мясом и сырами, а серьезно заниматься этой темой и уже воплощать те целевые программы, о которых я говорю. Но и сейчас пока подобного не видно. Будет ли это делать нынешнее правительство или, как вы правильно поставили вопрос, может, для такого нужны другие люди? Я не Кассандра, не вижу наперед. Но знаю точно, что если это не реализуют, то будет плохо.
«Я бы на глобальный кризис смотрел как на позитивное явление, потому что в условиях, когда кризис будет там, им станет сложнее применять болезненные приемы против нас»Фото: © Ting Shen/XinHua / www.globallookpress.com
«Мировая экономика находится в кризисе как минимум с 2008 года, а на самом деле — с 2000-го»
— Уже несколько месяцев все сосредоточено вокруг спецоперации. Как себя чувствует мировая экономика? Уже несколько лет все прогнозировали глобальный кризис. Мировой кризис уже здесь?
— Пока нет. Хотя смотря что считать мировым кризисом. Если в рамках процесса длинных волн, то мировая экономика находится в кризисе как минимум с 2008 года, а на самом деле — с 2000-го. Это, как мне кажется, видно по тому, что темпы роста экономики развитого мира ниже потенциально возможных. Они искусственно поддерживаются за счет нулевых процентных ставок, которые появились не сегодня и даже не в пандемию. Это началось с краха фондового рынка в 2000 году в США, когда ставки устремились вниз, а потом стали нулевыми. Подобное уже говорит о том, что вся мировая экономика не совсем здорова. Не могут долгосрочно на протяжении десятилетий ставки находиться около нуля. Это же было беспрецедентное печатание денег под нулевую процентную ставку. Очевидно, что рано или поздно такое должно было вылиться в глобальную инфляцию. Более того, пару лет назад я уже предсказывал, что нас ждет период дикой инфляции, по крайней мере стагфляции, которую мир переживал с 1973 по 1980 год. Нечто подобное будет. Темпы роста цен уже начинают приближаться к таким, как были в 1970-е. Двузначных цифр роста цен не наблюдалось более полувека. Это было уделом развивающихся рынков, России, Турции и прочих. В развитых странах инфляция не превышала 2–3 процентов. А сейчас это будут двузначные цифры. В таком смысле экономика находится в длительном структурном кризисе.
Если говорить о стандартных малых волнах деловой активности в рамках конъюнктурных 3–10-летних циклов, то экономика глобально в кризис еще не попала. Пока темпы роста в Штатах и показатели деловой активности не указывают на серьезное охлаждение. В целом мировая экономика к 24 февраля подошла в гораздо лучшем виде, чем Россия. Первые тревожные звоночки сейчас идут из Европы и Китая. В КНР это связано с распространением коронавируса и введением жестких локдаунов в Шанхае, Пекине. А в Европе, в частности в Германии, я сужу по индексам производственной активности, явно наметился спад производства в промышленности, но это пока не общеевропейский феномен, а только в тех странах, которые оказались завязаны на антироссийские санкции. Видимо, если глобальная рецессия начнется, то с Европы. В Америке сейчас пока все выглядит приемлемее. Тем не менее, по моему мнению, кризис в рамках коротких циклов следует ожидать в перспективе года. Видимо, туда все идет.
— Значит, в России все будет еще хуже?
— Раньше мы были чувствительны к глобальной конъюнктуре. А теперь находимся в условиях полуизоляции, поэтому ударит по нам слабее. Но если пойдет рецессия, то скажется и на нас: на определенные виды сырья, которыми мы торгуем, может произойти снижение цен. Но, когда вы в большой степени отрезаны от мировой торговли и мировых экономических процессов, я думаю, что эффект шока на фоне всех остальных негативных процессов в российской экономике, которые нам придется переживать в ближайшее время, станет не таким значительным.
Главные проблемы будут связаны не с конъюнктурным кризисом в мире, а с той беспрецедентной ситуацией санкций, которые против России применены. В качестве фактора влияния на наше самочувствие это несопоставимо выше. Если вы возьмете текущие оценки, то, по данным Всемирного банка, МВФ, ОЭСР, даже наших отечественных институтов типа Банка России, ожидается спад на 10–12 процентов ВВП. А в условиях конъюнктурного спада, который бы начался, были бы единицы процентов. Также я думаю, что мы не находимся в финальной стадии ввода санкций, каждый раз принимают очередной пакет. Наверное, появятся следующие, поэтому конечный эффект от санкций сейчас никто просчитать не может. Все оперируют простыми моделями. А если бы удалось прогнать роль санкций по широкой матрице межотраслевого баланса или модели Василия Леонтьева «Затраты – выпуск», то спад по итогам 2022 года мог бы быть больше 10–12 процентов. Прогнозировать не берусь. Но во всяком случае порядок понятен.
Так что я бы на глобальный кризис смотрел как на позитивное явление, потому что в условиях, когда кризис будет там, им станет сложнее применять болезненные приемы против нас. Я вообще считаю, что если бы спецоперация началась не 24 февраля 2022 года, а 24 апреля 2020-го, когда была самая нижняя точка экономических процессов в мире в связи с пандемией, то той же Америке было бы не до того, чтобы вводить против нас санкции.
— Значит, время упустили.
— Время выбрано самое неудачное. Мы подошли к этой дате не в самой благоприятной экономической форме. Ответных ударов можно было ожидать. А у нас уже имелось затухание экономических темпов, стагнация, тогда как на Западе наблюдался экономический бум. Я думаю, что кризис может сыграть положительную роль. Некоторые позитивные факторы в итоге могут перевесить негативные. В частности, я считаю, что с кризисом может быть связана смена правительств в ряде государств. Экономическое неблагополучие — всегда один из главных мотивов изменения поведения избирателей в развитых странах. А это дает надежды, что придут более адекватные люди, по крайней мере, не связанные политическими решениями, которые они могут отменять или ужесточать. Но на то, что они будут отменены или ослаблены, шансы увеличиваются. Например, ждать от тех людей, которые еще вчера предприняли какие-то шаги, что они от них откажутся, не стоит, потому что это будет для них потерей лица. Потому тот факт, что с экономическими циклами связаны избирательные циклы, увеличивает шансы на то, что, по крайней мере, это может привести к политическим изменениям, которые окажутся для нас позитивными.
«Главные проблемы будут связаны не с конъюнктурным кризисом в мире, а с той беспрецедентной ситуацией санкций, которые против России применены»Фото: «БИЗНЕС Online»
«Это станет похоже на спираль, идущую вниз: ситуация будет не улучшаться, а ухудшаться»
— Опустимся от высоких материй на уровень простого населения. Многие пугают, что будет хуже, чем в 1990-е. Экономисты отмечают, что реальные доходы населения уже сейчас на уровне 2013-го, а рискуют опуститься до уровня 2008–2009 годов. Чего ожидать обычным людям?
— Любое падение реальных доходов ничего хорошего для населения с точки зрения благосостояния не несет. Но понимаете, если мы говорим о процентах, как упадут реальные доходы, то надо учитывать, до какого уровня они опустятся. Давайте вспомним, как мы жили в 2009 году. Так ли плохо было? С другой стороны, корректно ли такое сравнение? С точки зрения продолжительности процесса, сейчас нас ждет не такое падение, как в 2009-м, когда уже в 2010-м случился отскок. Видимо, нас ждет падение на более долгий период. Я бы сказал, что первые пару лет это станет похоже на спираль, идущую вниз: ситуация будет не улучшаться, а ухудшаться.
Но будут ли 1990-е? В каком-то виде это станет повторением в том смысле, что снова появятся челночники. По многим товарам завоз будет осуществляться таким странным образом. Какие-то товары начнут завозиться или вывозиться организованным серым импортом и экспортом. Этим механизмом будут пользоваться даже крупные компании. Уже есть разговоры, что мы свою нефть в море перегружаем, например на индийский танкер, разбавляем ее нефтью из других регионов мира, чтобы ее было невозможно идентифицировать. Известно, что целый ряд танкеров выключает навигационные приборы, чтобы было непонятно, откуда они идут. Это серые схемы с участием государства и крупных компаний.
— У нас в России много мастеров серых схем.
— Но эти схемы могут коснуться и малых компаний, и ИП. В этом смысле некая аналогия с 1990-ми возможна. Будет ли это означать такую же страшную нищету для большой доли населения? Не думаю, сейчас все-таки степень регулируемости экономики, социальных процессов присутствует в гораздо большей степени. А в 1990-е годы это никого не интересовало. Я помню, что в 1993-м зарплата преподавателя МГУ, если считать по курсу, была 24 доллара, а зарплата секретаря директора даже в небольшой фирме — 300 долларов. Как можно было жить на 24 доллара? Я не думаю, что такое же случится сейчас. Все-таки рынок труда станет регулироваться, будут социальные выплаты, повышения зарплат, прежде всего в бюджетной сфере. И даже если доходы населения будут падать, то более равномерно по всем секторам и стратам. Страдать придется всем, но зато не будет эксцессов падения по каким-то отдельным категориям.
С другой стороны, мы уже привыкли жить лучше. А когда из экономики дефицита последнего горбачевского периода попали в 1990-е, мы мало что потеряли. Если раньше мы какой-то товар не могли увидеть в магазинах, то потом просто не могли позволить себе купить — разница небольшая. Не было сырокопченой колбасы при Горбачеве, а в 1990-е появилась, но стоила столько, что преподаватель с зарплатой в 24 доллара ее купить не мог, максимум он мог купить себе раз в полгода сало на рынке. Хорошо помню, как мне не платили зарплату и я по несколько месяцев не ел мяса. В этом смысле не думаю, что мы вновь вернемся в 1990-е годы. С другой стороны, болезненность этих процессов для кого-то может оказаться существенной. Средний класс у нас возник на короткий период первой половины 2000-х, а дальше потихоньку вымывался. Он будет вымываться и дальше. Главными пострадавшими станут именно эти люди. А те, кто и так мало имеет, будут на своих приусадебных или садовых участках больше овощей выращивать. К этому мы все привычны. Думаю, что самым незащищенным категориям правительство все-таки какие-то выплаты организует. Поэтому существенно хуже они жить не будут. Люди, которые живут богато, так и останутся богатыми. А у тех, кто в середине, боюсь, есть определенная опасность перейти из этого состояния в менее комфортное.
Елена Колебакина-Усманова
Фото на анонсе: «БИЗНЕС Online»
https://www.business-gazeta.ru/article/553952
28.02.2022 Социальный консерватизм как фьюжн-идеология.
Новое мировоззрение для России и мира — за пределами лево-правого дискурса
Глобальный кризис и поиск модели будушего
Мир сегодня находится в кризисном состоянии, и этот кризис имеет системный, комплексный характер. Налицо кризис финансовый (гигантский объёмов долгов, оторванность фондовых индексов от реальности, беспрецедентный характер монетарной политики нулевых ставок), экономический (отсутствие реальных драйверов роста в большинстве стран мира, экономический рост поддерживается методами искусственного дыхания — вливанием в мировую экономику всё новых, ничем не обеспеченных десятков триллионов долларов), социальный (усиление социального расслоения, уничтожение среднего класса), духовно-нравственный кризис и деградация культуры, кризис идентичности и т.д.
Вопрос преодоления кризисного состояния непосредственно связан с необходимостью новой идеологии, которая должна задать ориентиры развития — для отдельных людей, социумов, стран и мира в целом
Указанные кризисы имеют прямое отношение и к России
Мы рассматриваем Россию как цивилизацию и исходим из того, что цивилизационное разнообразие имеет важнейшее значение для развития человечества. Сегодня конкуренция цивилизаций — это конкуренция глобальных проектов и образов будущего. Мы убеждены, что независимо от всех своих сегодняшних экономических и социальных проблем Россия на базе традиции, с учетом вызовов времени и творчески переосмыслив свою цивилизационную программу, может сформулировать и предложить миру свой глобальный проект
Мы настаиваем на необходимости для России быть сильной и независимой и в экономическом, и в геополитическом, и в цивилизационном отношении не потому, что это престижно и тешит национальную гордость, а потому, что любые иные варианты неизбежно означают деградацию, депопуляцию, культурный и социальный упадок для всего её населения. И напротив, сильная, независимая и самостоятельная Россия — это залог процветания её граждан, всех населяющих её народов, всех, кто связал с ней свою историческую судьбу, а также мирного развития всего мира.
Однако при этом мы далеки от идеалистических представлений о неизбежности такого позитивного сценария. Если Россия не сможет сохранить суверенитет, и в первую очередь даже не государственный, а гуманитарный, ценностный, то и её может ждать путь заката, распада и утраты самостоятельности.
Противостоять проекту неолиберального глобализированного мира, мира без суверенитетов может только народ, объединённый общей идеей и считающий свою страну историческим субъектом. Государство — это организм, где народ и власть связаны не формальными процедурными узами, а осознанием общих целей и задач.
В России даже обычные люди понимают, что страна — это нечто большее, чем хорошие или плохие дороги, честные или нечестные чиновники и уровень доходов и комфорта. Они упорствуют в своем иррациональном патриотизме, видя Россию как сильную империю с исторической миссией, а не территорию, которой так уж и быть разрешат существовать на задворках клуба белых людей, при условии, что она себя признает отсталым и неполноценным их учеником. Россия сегодня становится образцом для ресуверенизации, которая неизбежно начнётся на руинах глобализационного проекта.
Мы убеждены, что самостоятельное, суверенное развитие на основе цивилизационной и национальной идентичности, собственных ресурсов, энергии, талантов и инициативы своих граждан — единственный путь для полноценного развития нашей страны в любое время, будь то благополучные годы или форс-мажорные кризисные обстоятельства.
Пандемия актуализировала проблему будущего человечества. Общество вновь должно ответить на базовые вопросы о самом человеке, о его свободе и достоинстве, о границах вмешательства и контроля над жизнью людей со стороны государства и крупных технокорпораций. Становится всё более очевидным, что политические схемы, связанные с господствовавшим в мире долгое время разделением на правый и левый идеологические сегменты, утрачивают свою применимость в этих новых условиях. Свою модель будущего должна сформулировать и Россия — модель, привлекательную как для собственных граждан, так и для соседей вокруг в мире.
Между левыми и правыми
Во всё большем числе стран растёт популярность так называемых несистемных сил как правой, так и левой ориентации. Если первые уже открыто отрицают навязываемую ценностную неолиберальную глобализаторскую повестку, сознательно разрушающую национальные идентичности, суверенитеты и культуры и видят в России союзника в этом направлении, то вторые делают акцент на тотальной несправедливости процессов глобализации и европейской интеграции, на неспособности элит добиться перераспределения прибылей и поддерживать соблюдение социальных обязательств.
Мы полагаем, что как классическая правая, так и классическая левая политическая повестка и партии в мире всё менее способны ответить на вызовы, стоящие перед обществом.
После XX века, начав с борьбы за права рабочих, в итоге в Европе социал-демократы в послевоенный период смогли стать во многих странах ведущей политической силой и создать социальную рыночную экономику. Но сегодня, в начале XXI века, социал-демократические партии стремительно утрачивают свои позиции. Сделав ставку не на защиту собственных трудящихся, а на защиту «новых угнетённых» — то есть меньшинств, левые движения в Европе теряют популярность. Кроме того, неясны и цели современного левого движения, поскольку они не связывают темы социальной идентичности с защитой национальной идентичности, напротив, выступая за мультикультурализм без границ, тогда как для населения становится всё более актуальным вопрос построения политических систем, альтернативных глобализации, но при этом учитывающих национальные интересы.
Правые, защищающие традиционные консервативные ценности, как правило, при этом пытаются отстаивать и либеральную экономическую модель с минимумом социальных гарантий и вмешательства государства в экономическую жизнь. Однако параллельно с запросом на «новый консерватизм» растёт запрос и на повестку возврата и защиты социального государства, справедливого распределения доходов и другие, традиционно «левые», темы.
Но ключевым представляется здесь другое — современное разделение на левых и правых формировалось в другую эпоху, и многие современные вызовы вообще находятся вне традиционной левой и правой повестки, поскольку требуют вернуться к осмыслению самых базовых смыслов — что такое человек, где проходят границы этики и морали в современном обществе, жизнь которого всё больше определяют технологии, меняющие все жизненные практики.
Важно отметить, что у предлагаемой российским консерватизмом политической доктрины есть, несмотря и на наличие общих точек соприкосновения, серьёзные расхождения с современными зарубежными как правоконсервативными, так и левыми движениями. Западные правоконсервативные политические элиты с глубокой неприязнью относятся к левому дискурсу как таковому, полагая его виновным в разрушении традиционных ценностей, национальной идентичности, поддержке неограниченной миграции, антиклерикализме, а также в злоупотреблении идеей социальной поддержки и появлении в результате целых иждивенческих классов, живущих на соцпособия. Современные левые (например, в Европе), в свою очередь, не приемлют идей национальной идентичности, сохранения традиционной культуры и жизненного уклада и придают большее значение темам освобождения индивида от границ пола, семьи, национальности, государства, религии или борьбе за экологические цели, нежели борьбе за социальную справедливость и поддержку трудящихся классов.
Сложившаяся в силу традиции враждебность этих двух лагерей не позволяет им объективно оценить современные вызовы и запросы общества, тогда как для российского интеллектуального и политического класса подобных барьеров не существует, и это позволяет объединять в своей повестке темы и идеи в новом, актуальном именно для сегодняшнего дня прочтении. Российские консерваторы не отрицают левый дискурс и не очерняют тотально советское прошлое, имеющее для России важное значение. Справедливость устройства общества и доступность для всех основополагающих социальных благ — ключевые темы для российского менталитета, базовые ценности нашей цивилизации. И в этом смысле, разделяя стремление зарубежных консерваторов к защите суверенитета и идентичности, российские консерваторы не могут быть настроены к левой идее исключительно враждебно, как это характерно для многих западных консерваторов.
В то же время, будучи приверженцами социально справедливой модели общества и солидаризуясь с европейскими левыми и социалдемократическими силами в вопросах построения социального государства, борьбы с доминированием транснационального капитала и неравенством, российские консерваторы не могут разделить идей современной утопически эмансипационной левой повестки, настаивающей на полной трансформации человеческого существа, отказе от традиционных представлений о поле, семье, национальности, морали. Признавая право каждого человека на частную жизнь, консерваторы выступают против объявления данных практик нормой для общества в законодательном смысле. Также российские консерваторы не могут принять идей отказа от политического и экономического суверенитета.
Россия может инициировать широкую международную дискуссию об альтернативе неолиберальному глобализму.
Противовесом этой доктрине должно стать целостное мировоззрение, в котором могли бы найти отражение:
1) переосмысленный, современный консерватизм, отстаивающий развитие на основе традиции и сохранение присущих традиционным религиям и светскому гуманизму представлений о человеке — в том числе, что важно, выступающий против «слома» культурных и цивилизационных основ, на которых строится само понимание человека, против трансформации человека и в биологическом, и в социальном смысле в совершенно иное существо, против трансформации представлений о добре и зле;
2) левая повестка, ориентированная не на «освобождение» человека от «угнетения» расовой, национальной или половой идентичностью, а на темы справедливости, борьбы с неравенством, обеспечения равного доступа к культуре и образованию, недопущения построения нового кастового общества;
3) поиск модели будущего, где развитие технологий и забота о природе будут гармонично сочетаться с развитием и сохранением самого человека и человечества, не впадая в радикальные формы прогрессизма или экологизма.
Вероятно, что такие политические силы уже не будут маркировать себя как правые или левые, а найдут иные терминологические схемы для обозначения своих приоритемтов. Эффективный современный консерватизм нельзя отнести к традиционному правому или левому политическому лагерю, поскольку в центре его проблематики находятся ответы на новые вызовы, связанные с агрессивной попыткой неолиберальной трансформации мира и человека.
По сути, речь идет о фьюжнидеологии, которую можно было бы обозначить как социальный консерватизм — исходя из её содержательных и ценностных установок. Главные среди этих установок — цивилизационная и национальная идентичность; развитие на основе традиционных ценностей (к которым мы относим и несомненные, проверенные временем позитивные завоевания эпохи модерна); сильная экономика с опорой преимущественно на собственные силы и ресурсы, предполагающая максимально возможную диверсифицированность и полноту внутреннего воспроизводственного контура, что обуславливает необходимость разумного протекционизма; ориентация на социальную справедливость, построение общества, в котором созданы условия для самореализации через созидательный труд и творчество, вознаграждаются усилия, направленные на социально значимые результаты, а не ставка на формальный успех независимо от способов его достижения.
Многополярность, ресуверенизация и новый национализм
Мы находимся в активной фазе деконструкции либерального миропорядка. Завершается этап мироустройства, сложившегося после Второй мировой войны. С распадом СССР, который формально означал победу лагеря его противников-неолибералов, как это ни удивительно для них (и, наоборот, совершенно очевидно для критиков неолиберализма), в отсутствие геополитического противовеса запустились процессы внутренней эрозии и интенсификации системных противоречий либерального миропорядка.
Центр экономической и технологической активности будет смещаться в Азию — с учётом размера и ускоренного экономического роста как Китая, так и Индии, Индонезии, других стран Восточной Азии. При этом становится всё очевиднее, что вопреки теоретическим выкладкам рыночных фундаменталистов экономический рост будет отнюдь не связан напрямую с принятием неолиберальной модели ценностей.
США постепенно утрачивают позиции мирового гегемона (и это основная черта нынешнего этапа), и одновременно на мировую арену выходит Китай как основной геополитический конкурент Америки. Несмотря на антироссийскую риторику США и Запада в целом, отнюдь не Россия находится в центре главного геополитического противостояния современности. Непосредственными следствиями конца глобализации и агрессивной политики США по сдерживанию Китая станет нарастание взаимных санкций и ведение торговых войн. Россия, как и Европа, будет втянута в эти конфронтационные форматы, несмотря на нежелание принимать в них участие, а это означает необходимость отстаивать собственные экономические интересы и защищать собственных производителей намного эффективнее, чем это делается сейчас.
Кризис либерального миропорядка и уход США от роли мирового имперского гегемона создают условия для формирования многополярного мира, в то же время уже сегодня есть и вероятность возникновения новой биполярной конструкции, где роль противовеса западному миру будет играть Китай. К 2030–2035 гг. доля Китая в мировой экономике (в совокупном мировом продукте) составит 33%, эта доля даже превысит суммарную долю Северной Америки и Западной Европы, вместе взятых. Ускоренно растёт и военный потенциал Китая. Формирование двух полюсов ведёт мир к конфликтному сценарию и глобальному противостоянию двух сил.
Но биполярная конструкция мира, несмотря на определённую устойчивость, является всё же конфронтационной по своей сути и чревата серьёзными конфликтами как регионального, так и мирового уровня.
Миру нужна реальная многополярность, и она явно вызревает, вопреки упорному сопротивлению уходящего глобального гегемона — Соединённым Штатам Америки и вопреки нежеланию реальной многополярности со стороны набирающего вес Китая, который на словах поддерживает лозунг многополярности, но прагматично использует его для борьбы с США в целях укрепления своего собственного растущего могущества.
Общей задачей для многих стран в новой реальности станет защита суверенитета. Всё более очевидными становятся негативные эффекты глобализации, причём даже для тех стран, которые, на первый взгляд, являются её главными бенефициарами на Западе. Сделав ставку на свободную торговлю, вынос производств в страны третьего мира и мобильность капитала, они обеспечили преимущества своим корпорациям. Но, становясь транснациональными, они утрачивают связь с родной страной, местное население при этом лишается рабочих мест. Параллельно становится выгоднее использовать дешёвую рабсилу мигрантов, прибывающих из неблагополучных регионов мира, в свою очередь, также опустошённых глобализационной моделью. Всё это вместе грозит обрушить те элементы социального государства и общественного консенсуса, которые во многом поддерживали и идейно саму либеральную модель. В этих условиях всё больше политических и общественных сил будут ориентироваться на необходимость защиты интересов своих граждан и отечественного, а не транснационального бизнеса. Модель, в которой целые государства должны деградировать лишь потому, что такова транснациональная схема глобализации, уже сегодня не удовлетворяет многих — правила глобализации устанавливались игроками национальных государств и ими же могут быть изменены.
Для нашей страны вопрос защиты суверенитета стоит особенно остро. Россию будут пытаться оттеснить от «мирового пирога» не только по идейным соображениям, а просто пользуясь её слабостями. Но в этой ситуации у нас есть и ряд преимуществ.
В мире достаточно игроков, претендующих на самостоятельную роль и имеющих серьёзные амбиции как минимум в региональных масштабах, которые вовсе не хотят остаться на обочине новой китайскоамериканской биполярности, — это Европа, сильные державы Большого Ближнего Востока (Иран, Турция), Индия, Бразилия. Для России важно, что большинство из них находятся в Евразии, а значит, имеют потенциал к формированию различных комбинаций взаимных интересов, в том числе, и на основе территориального соседства, транспортной и торговой логистики, общих задач обеспечения континентальной и региональной безопасности и пр.
Сегодня популярным является мнение о необходимости разворота России на Восток и вступления в союз с Китаем. Но по своей сути этот сценарий не отличается от предыдущего — попыток стать младшим партнёром Запада. Для России куда более перспективным может оказаться формирование третьего полюса в мировом раскладе сил (нового аналога Движения неприсоединения), с учётом интересов ряда крупных региональных игроков (России, Индии, Ирана, Турции и др.).
Россия может уклониться от участия в противостоянии США и Китая, не пытаясь примкнуть к какому‑то из лагерей, а, напротив, строить альянсы с третьими странами, преимущественно соседями по евразийскому континенту. В условиях нарастания мировой нестабильности и числа конфликтов, в том числе, и военных Россия может предложить соседям объединить усилия по обеспечению безопасности в регионе, а в ряде случаев — и свои военные ресурсы как гарантию этой безопасности
Глобализация подразумевала, что скорость и свобода перемещения всех ресурсов, включая и само население, таковы, что больше не существует необходимости мыслить экономические, социальные или политические процессы в привязке к конкретному государству. Однако возврат к суверенизму, к представлению о национальном государстве как о главной единице международных отношений подразумевает и усиление территориального фактора — то есть вопроса о естественных в силу географии союзах и партнёрствах. Так, Россия и Европа с этой точки зрения являются наиболее выгодными партнёрами друг для друга ввиду своего положения на евразийском континенте. Естественными союзниками могли бы быть для России страны постсоветского пространства.
Глобализация подразумевала ослабление у граждан конкретных стран чувства национальной солидарности в пользу одновременно узкорегиональных (свой город, своё село) и наднациональных идентичностей. Ресуверенизация мира означает возвращение актуальности своей принадлежности к нации. Но вопрос не только в сохранении национальной идентичности в культурном отношении, но и в экономическом. Ориентация экономики на труд мигрантов — это неизбежное ухудшение жизни для собственных граждан, теряющих рабочие места из‑за конкуренции с низкооплачиваемой рабочей силой, которой зачастую и становятся мигранты. Только национальное государство способно обеспечить экономическую защиту своих граждан, в отличие от схемы глобализации, где в мигрантов практически должны превратиться все — без протекционизма неизбежным становится поток мигрантов из менее благополучных стран в более благополучные, а на их место — соответственно из ещё менее благополучных. Можно говорить о том, что многополярный мир, идущий на смену глобализации, будет состоять из блоков, которые будут сформированы из сильных национальных государств.
Заметим, что это уже происходит на наших глазах. Во время пандемии коронавируса тенденции деглобализации ещё более усилились. Суверенитет, национальные интересы, самообеспечение всеми необходимыми товарами за счёт собственного производства вновь вышли для государств на первый план.
Ресуверенизация и экономический рост
Для России необходимость новой идеологии (в том числе, в области экономики) обуславливается реальной угрозой потери геоэкономической, а как следствие — геополитической и исторической субъектности.
Если мы не будем расти, то нас ждёт не стабильность, а падение.
За 30 лет российская экономика количественно (по абсолютному объёму) осталась на уровне 1990 года, но при этом в качественном отношении (структурно) деградировала и во многом утратила свою комплексность и самодостаточность. Что же касается доли в мировой экономике, то она кратно сократилась — в то время как мы упустили 30 лет своего развития и топчемся на месте, остальные страны развивались и наращивали свой потенциал.
Почему, если мы не ускоримся, мы будем падать? Это показывают простые расчёты, которые мы приводили в этой работе выше. На Россию приходится сегодня всего около 2% мирового ВВП и 2% мирового населения — а 30 лет назад наш удельный вес в мировой экономике вдвое превышал нашу долю в мировом населении. В конце 1980‑х годов по показателю ВВП на душу населения мы всё ещё относились к группе высокоразвитых стран. На сегодняшний день уровень ВВП на душу населения в России среднемировой, если смотреть по шкале уровня экономического развития — между самыми бедными и самыми богатыми, условно говоря, между Габоном и Люксембургом. Но поскольку, в отличие от нас, другие страны развиваются, то если совсем недавно уровень России был сравним со странами Восточной Европы, уже скоро нас начнут обходить Турция и ряд других стран.
У России есть все ресурсы, чтобы наша экономика росла по 6–8% в год. Если бы мы развивались хотя бы среднемировыми темпами, по 3,5% в год, то смогли бы как минимум удерживать своё положение. Однако сегодня это статистически неразличимые 1–2% в год, и экономические власти утверждают, что абсолютный предел для России — 3% в год. Это значит, что на фоне среднемировых темпов мы будем неуклонно отставать, и наша и так небольшая доля в общемировой экономике будет только сокращаться. Даже если мы с завтрашнего дня начнём развиваться со скоростью 6–7% в год, к 2030 году даже при таких темпах мы могли бы занять только 3% от мировой экономики. Но в инерционном сценарии это невозможно. Тогда, согласно установкам наших экономических властей, в перспективе 15–20 лет у нас будет всё та же доля в мировом населении и уже вдвое меньшая доля в мировой экономике — 1%. Как следствие, в рамках инерционного сценария нам уготована участь окончательно переместиться из группы среднеразвитых в группу слаборазвитых стран.
Если мы хотим ускориться, нам нужна другая парадигма развития. Уповать на продажу за рубеж наших сырьевых ресурсов бессмысленно — цены на нефть всё равно уже не будут такими, как в 2000‑е. Нефть не будет драйвером роста. Шанс получить рывок за счёт углеводородов упущен, он не был использован. У России в 2000‑е были громадные валютные доходы, которые можно было направить на развитие отечественной экономики, её модернизацию и структурную диверсификацию, но вместо этого их вкладывали в гособлигации США под низкие проценты. Из-за жёсткой денежно-кредитной политики ЦБ ставки банков в России были 16% и выше, в результате отечественные компании были вынуждены занимать деньги за рубежом по коммерческим ставкам и оказались в итоге в долгах перед Западом. В нынешних условиях драйвером ускоренного роста могли бы быть собственные инфраструктурные и производственные проекты на основе проактивной бюджетной и монетарной политики.
В этой связи новую актуальность обретает крылатая фраза, произнесённая И.В. Сталиным 90 лет назад:[1] «Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
С учётом имеющихся предпосылок и условий, как внутренних, так и внешних, а также в зависимости от той идеологии и парадигмы, которые будут положены в основу дальнейшего развития, можно предположить различные сценарии будущего. Рассмотрим подробнее возможные сценарии развития ситуации для России — инерционный, негативный и позитивный.
Инерционный сценарий
Инерционный сценарий предполагает, что экономическая политика в России не меняется, сохраняются те же структурные перекосы, ставка на сырьевой сектор, собственная обрабатывающая промышленность не развивается, а выживает. Если будет продолжаться режим бюджетной экономии и накопления резервов, это означает экономический застой и отсутствие роста благосостояния, а значит, и внутреннего спроса. Ставка на ограниченный круг новых технологий — биотех, применение искусственного интеллекта и пр. никак не поможет росту остальной экономики.
В нынешних условиях «стабильность» как отсутствие роста — это, в любом случае, деградация. И вопрос лишь в том, насколько она будет катастрофической. Как уже было сказано выше, при сохранении нынешних параметров и экономической модели через пару десятилетий Россия будет занимать лишь 1% в мировой экономике. О целом ряде параметров суверенитета можно будет просто забыть — сможет ли страна со стагнирующей экономикой в 1% от мирового ВВП обеспечить свой военный суверенитет, перевооружать армию? В таких условиях неизбежен переход к мобилизационной модели страны — осаждённой крепости, где для обеспечения суверенитета необходимо снижать уровень жизни населения. А есть ли у нас для этого запас социальной прочности, согласится ли наше население жить впроголодь для сохранения независимости страны? Особенно на фоне российской элиты, которая, несмотря ни на какие кризисы, продолжает «освоение» всех доступных ей государственных ресурсов, демонстрируя запредельные масштабы воровства, неуёмное стремление к роскоши и сверхпотребление, элиты, в планы которой не входит создание общества социальной справедливости. Можно с уверенностью сказать, что чем больше народ наблюдает такое циничное поведение «высшего общества», тем менее он готов к затягиванию поясов ради мобилизационных задач, потому что прекрасно понимает, что бремя мобилизации ему придётся нести в одиночку.
При таком инерционном сценарии Россия не сможет сохранить политическое влияние в мире. В итоге выбор небогат: либо уходить в изоляцию, согласно сценарию «осаждённой крепости», либо, отдавая себе отчёт в собственной слабости, начинать искать, кому себя «продать» на выгодных условиях. Здесь видятся несколько комбинаций — Россия как младший партнёр Китая против США, Россия как младший партнёр в союзе с ЕС против США и Китая и, наконец, сценарий сближения с США против Китая. При всей их фантастичности они одинаково проигрышны для нас, ибо Россия становится вассалом. Если наша страна выбирает инерционный сценарий, она не сможет сохраниться как сильный и независимый геополитический полюс силы с ключевыми партнёрами на евразийском пространстве.
Сторонники инерционного сценария считают, что наш запас прочности достаточно высок. Действительно, с точки зрения качества жизни ещё в советский период заложено многое. Всё ещё работает транспортная инфраструктура, есть жилой фонд, граждане России всё ещё имеют доступ к медицине и образованию (правда, существенно сузившийся), нет катастрофической безработицы, уровень зарплат в крупных городах сравним с восточноевропейским (хотя пенсии уже сейчас существенно ниже). Но в условиях стагнации по этим параметрам нас скоро начнут догонять развивающиеся страны. Тот же Китай уже через 10–15 лет сможет «подтянуть» отстающий сегмент бедного населения. А мы, наоборот, всё дальше будем отставать. Если сейчас наши граждане по уровню жизни сравнивают себя с европейцами, ориентируясь на Германию или хотя бы Чехию, то через 15 лет мы будем с завистью смотреть уже на Турцию.
В инерционном, а тем более в негативном сценарии придётся забыть о евразийской интеграции — от страны, которая не растёт и не развивается, соседи скорее разбегутся, чем будут искать союзов с ней. Только наш экономический рост — это ключ к оживлению интеграции ЕАЭС. Только экономически сильная Россия привлекательна для СНГ. Партнёры России по ЕАЭС представляют интерес и для других геополитических игроков, и чем невнятнее будет стратегия России, тем активнее их будут переманивать в другие союзы, тем более что уже есть украинский пример.
Для инерционного сценария характерен «бухгалтерский» подход к партнёрам по СНГ и странам дальнего зарубежья. Мол, идеологии у нас нет, мы просто считаем прибыли от продажи углеводородов. Но если мы хотим, чтобы рядом с нами были союзники, нужна демонстрация своего видения общего будущего с этими странами, принципов его построения и ресурсов на его создание — Россия должна быть привлекательна не только как торговец нефтью и газом, которые, в конце концов, можно купить и в другом месте. В инерционном сценарии не будет развиваться и общественная дипломатия — что мы можем транслировать соседям как позитивный образ будущего, если не развиваемся сами?
В инерционном сценарии нет никакой прорывной идеологии. Мы продолжаем и во внешней, и во внутренней политике работать только на тактическом уровне, без внятной стратегии на 10–20–30 лет. В этом случае продолжится процесс обнищания низов и обогащения верхов, причём среди последних начнутся внутриэлитные междоусобные войны, поскольку сжимающегося «пирога» на всех уже не хватит. И тот и другой фактор будут раскачивать и без того неустойчивую конструкцию государства. Фальшиво-фейковая структура политического поля, сегодня не дающая никаких возможностей для реальной партийной конкуренции и обратной связи с народом, окончательно станет чисто декоративной. Начнут нарастать региональные диспропорции, часть регионов будет и далее погружаться в бедность, тогда как несколько агломераций — прирастать миллионами внутренних мигрантов, кадрово обескровливая огромные территории и одновременно создавая крайне некачественные, ненормальные для людей условия жизни в перенаселённых мегаполисах.
Бесконечные коррупционные скандалы, некомпетентность госуправленцев — всё это признаки того, что государство деградирует. Виден крайне низкий функциональный уровень чиновников, полное отсутствие у них мотивации к работе. Попытки запрещать выказывать неуважение к власти уже сегодня косвенно демонстрируют страх системы, понимающей свои всем заметные недостатки. Недовольство населения властью и госинститутами растёт, в инерционном сценарии оно только усилится. Как и сегодня, продолжатся попытки мерить эффективность работы госаппарата абстрактными показателями, будет и далее плодиться класс «технократов», в реальности не умеющих справляться с растущими вызовами и по своей сути являющихся такой же паразитарной нагрузкой на систему, как и более старая версия типичного бюрократа-казнокрада.
Ключевая проблема инерционного сценария — постепенная утрата доверия народа к государству. В этих условиях у людей нет стимула для честного и ответственного труда, соблюдения законов, уплаты налогов, у бизнеса — нет предпосылок инвестировать в Россию и оставлять здесь свои капиталы, у молодёжи — связывать своё будущее с Россией.
Будет расти и внутреннее взаимное отчуждение в обществе — обычных людей, которые обременены постоянной нехваткой денег и осознанием того, что образование для детей, жильё, медицина становятся всё менее доступными, от элиты с её демонстративным потреблением, капиталами и семьями на Западе, с которым, как объясняют народу, у нас новая холодная война и нужно затянуть пояса.
Как уже сказано выше, при всех недостатках нынешней системы она всё ещё держится на высоком рейтинге главы государства. Но в долгосрочной перспективе она бесперспективна и маложизнеспособна.
Негативный сценарий
Негативный сценарий предполагает резкое ухудшение положения России, существенное падение уровня жизни населения, экономический спад, банкротство и закрытие предприятий, безработицу, в пределе — территориальный распад, элементы гражданской войны, втягивание России в несколько одновременных военных конфликтов в других регионах мира, усиление международной изоляции, общественный раскол. Причиной такого сценария с набором ряда (либо всех) вышеуказанных составляющих могут быть разные комбинации событий. Наиболее вероятными представляются два негативных сценария — военно-мобилизационный либо сценарий, который можем условно обозначить как «Перестройка-2».
Форс-мажорной причиной военно-мобилизационного сценария могут стать военные провокации (Украина, Приднестровье, Закавказье, Ближний Восток и т.п.), предполагающие вмешательство России, однако не доводящие ситуацию до полномасштабной войны. За этим следует резкое усиление санкций как минимум со стороны Запада, резкое падение курса рубля, уровня жизни населения и неизбежный переход к радикальной мобилизационной модели. Именно экономическая слабость России может послужить причиной того, что другие игроки начнут реанимировать застарелые территориальные конфликты, заморозка которых базировалась на принятии факта российского влияния в том или ином регионе.
Если Россия превратится в осаждённую крепость, в радикальном варианте это её надломит. Этот сценарий — путь в никуда. Ресурсов СССР, а главное, той управленческой и идеологической структуры, которая способна поддерживать мобилизационную модель полувоенного типа, у нас нет.
В условиях нашего ослабления активизируются другие игроки, желающие получить контроль над евразийским регионом, и нельзя исключить пересмотр состава ЕАЭС (выход из него участников). В ряде случаев это неизбежно может повлечь за собой силовые решения, что ещё больше усилит изоляцию. Начнутся провокации с целью прямо втянуть Россию в тот или иной военный конфликт. Это оттолкнёт от нас даже наших симпатизантов в других обществах.
Такой сценарий неизбежно подразумевает тотальный контроль над информационной средой, интернетом, усиление госпропаганды, возможна отмена выборов на неопределённый период. Как показывает история, в стратегической перспективе это неверный путь, а главное — рецепты, как раскачивать именно такую ситуацию в России извне, хорошо известны нашим противникам. Не стоит думать, что общество так легко отнесётся к попыткам грубого лишения прав и свобод. Сценарий нам известен — сначала глухое недовольство властью, а затем полный отказ поддержать её в момент, когда она падает, либо открытая поддержка радикально настроенных оппозиционных сил. В бытовом смысле подобный сценарий означает отбрасывание населения по аналогу с 1990‑ми на грань самостоятельного выживания.
Ещё одним триггером негативного сценария (подсценарий «Перестройка-2») может стать момент прихода к власти либеральных элит с полной «перезагрузкой» и отказом от наследия «путинских десятилетий» — например, на фоне масштабного мирового экономического кризиса и, соответственно, экономического обвала внутри России, за которым последует и распад нынешней системы власти. Эти элиты откажутся от риторики патриотизма, суверенитета и, как и предполагалось в сценарии 90‑х, согласятся на «колонизацию» России условным Западом (его глобалистскими элитами, хотя и ослабленными, но всё ещё сильными). Будут приватизированы наиболее крупные куски отраслей и предприятий, сегодня ещё остающиеся у России, расслоение по доходам примет радикальный характер, будут утрачены либо практически недоступны бесплатная медицина, образование. Большая часть общества погрузится во фрустрацию, аналогичную кризису 90‑х, — возможно, и более глубокую, потому что наивных надежд на лучшую жизнь при либеральнодемократическом строе ни у кого уже не будет. Россия откажется от претензий на роль геополитического игрока, согласившись следовать в фарватере интересов, скорее всего, западного блока, поскольку российские либеральные элиты исторически тяготеют именно к нему. При этом и отечественные либеральные элиты, и конкуренты России в таком сценарии уже не оставят лазеек для восстановления суверенитета и патриотизма, которые позволили России в 2000‑е годы осуществить попытку свернуть с пути слабого и проигравшего. Для недопущения прихода к власти наделённой слишком большими полномочиями руководящей фигуры полномочия президента могут быть резко ограничены в пользу парламентского типа правления. Начнётся процесс ожесточённой элитной борьбы за перераспределение ресурсов и места в новой конструкции власти.
Насколько вероятен сценарий «Перестройка-2»? На наш взгляд, предпосылки для него вызревают со всей очевидностью.
Вспомним характерные черты горбачёвской перестройки. Поздний СССР имел уже полностью фальшивую и потому мёртвую идеологию, в которую на тот момент никто не верил (притом что левая идея и социализм сам по себе потенциально являются едва ли не лучшими мировоззренческими базисами для вдохновляющих общество проектов). Административно-управленческая вертикаль партии забюрократизировалась и заботилась больше о воспроизводстве своих привилегий, а не о развитии. Населению, уставшему от товарного дефицита, вместо реального образа будущего предлагали дежурные лозунги и рассказы о загнивающем Западе (которые, отметим, были во многом правдивы, но уже только раздражали аудиторию). Интеллигенция и часть правящей элиты откровенно ненавидели существующий строй и стремились к интеграции в западный мир, ошибочно полагая, что это удастся сделать на приемлемых условиях. Общим было охватившее большинство граждан чувство безысходности и желание выйти из тупика пусть даже ценой полного слома существующей системы (при непонимании потенциальной цены этого разрушения). При этом экономически СССР отнюдь не находился в безвыходной ситуации, в инфраструктурном и военном отношении не был критически ослаблен. Но итогом слишком поздно объявленных реформ стало его разрушение и перераспределение власти и собственности в пользу новых внутренних и внешних бенефициаров.
Сегодня в России мы имеем схожую ситуацию. Экономически страна не в катастрофическом кризисе, но при наличии средств в бюджете экономика стагнирует, отечественные предприятия не видят перспектив роста, доходы населения падают. Всё это происходит на фоне вопиющего имущественного неравенства и расслоения общества на бедных и новую, безразличную к судьбе народа элиту госкапитализма. Идеология официального патриотизма на этом фоне всё больше превращается в пустышку (хотя вновь, как и в случае с перестройкой-1, сами по себе эти идеи отнюдь не пусты, а, напротив, могли бы стать вдохновляющими: это и суверенитет, и национальная и цивилизационная идентичность, и развитие без слома традиций, и многие другие официальные идеологемы). Население стремительно теряет доверие к системе власти, а форм легального протеста и обратной связи практически нет. Как и в 80‑е, официальные СМИ (и вполне обоснованно) критикуют Запад и его двуличие, но на фоне ущербности внутренней политики эта риторика всё меньше интересна людям. Интеллигенция и часть элит не хотят никакого суверенитета, а стремятся довершить оборвавшийся, с их точки зрения, безвременно проект не только экономической, но и политической интеграции в западный мир, и в этот раз они готовы сделать это с вполне открытыми глазами — встройка даже в роль бесправного сателлита их вполне устраивает
Вопрос лишь в том, будет ли достигнута та точка, в которой безысходность и одновременно желание перемен у массы простого населения будут сомкнуты с «перестроечной» инициативой части элит, способной развернуть политическую и медийную кампанию. Сильной и «нефейковой» оппозиции нет, в медиа представлена в основном только либеральная несистемная оппозиция. Какими бы ни были возможные протесты населения и их катализатор в критической ситуации, подхватывать эти чаяния некому — сегодня не существует устойчивой национально-патриотической оппозиционной коалиции. В итоге протесты, начавшиеся в какой‑то кризисной ситуации, могут быть использованы теми, кто ждёт именно ультралиберального реванша.
И это отнюдь не только идейные противники нынешней власти. Любой исторический перелом в стране такого масштаба, как Россия, предполагает, в первую очередь, гигантский передел собственности и власти, влияния государственных ведомств и частных корпораций. Как только появится возможность, как это не раз случалось в отечественной истории, желающие половить свою рыбку в мутной воде неуправляемого кризиса найдутся.
Атмосфера нового застоя, как и в период позднего СССР, имеет характерный признак — прямые и косвенные запреты на выражение неприятия власти ведут к возрождению в кругах интеллигенции и молодёжи практики «троллинга» системы, что в эпоху постмодернистской культуры, помноженной на сетевые технологии, требует минимальных усилий, обеспечивая при этом максимальный эффект. Для охранителей же в рамках нынешней системы это патовая ситуация — разрешать пусть даже карнавальное, смешное и безобидное, но тем не менее глумление над вертикалью власти — значит терять лицо, запрещать — приобрести сомнительную славу тиранов и душителей свободы.
Можно обратить внимание и на поведение творческой элиты — если в «тучные» 2000‑е в условиях роста доходов и позитивных ожиданий многие представители творческой интеллигенции открыто выражали свою поддержку власти, то сегодня наблюдается скорее схожая с позднесоветской тактика использования государства как дойной коровы при негласном фрондировании.
Казалось бы, о какой новой перестройке может идти речь, когда вся экономика — порождение и жертва тех самых либеральных реформ 90‑х годов?! Но нынешний застой экономики и тактика откачки денег в запас на «чёрный день» ведут к тому, что всё громче звучат голоса российских системных либералов о необходимости дальнейшего ограничения роли государства в экономике (то есть, другими словами, о переделе собственности одних элит в пользу других). И парадоксальным образом аргументом становится — «недогайдарили», якобы нынешняя стагнация стала результатом недостаточной либерализации.
При реализации негативного сценария Россию ждёт вымирание и обезлюдение малых городов, сёл, жизнь теплится только в агломерациях. Демографический спад примет катастрофический характер.
В любом из вариантов негативного сценария при утере контроля над страной вновь активируются террористы, снова запылают сепаратистские и националистические очаги на Кавказе, да и в других регионах страны. Нельзя исключить и региональный распад России, как не раз уже бывало во время тяжёлых кризисов её государственности.
Наконец, ненулевой вероятностью в негативном сценарии обладает вариант тотального социального катаклизма. Срыв в революцию, скатывание в беспредел всегда происходит в России почти внезапно, без какого‑либо мягкого перехода. Вызревание социального взрыва в нашей стране всегда идёт незаметно — причём не только для обывателей, но и для профессионального экспертного сообщества, призванного отслеживать признаки нестабильности, в том числе, в интересах национальной безопасности.
К сожалению, возлагать на такой вариант развития событий хоть какие‑либо позитивные надежды нет никаких оснований — весь опыт России, особенно XX и XXI столетий, свидетельствует о том, что социально-политические революции в нашей стране (любого типа!) отбрасывают её далеко назад — с точки зрения суверенитета, безопасности, территориальной целостности, институтов жизнеобеспечения и социальной стабильности. Ещё один подобный исторический поворот может оказаться просто фатальным для России, её цивилизационной субъектности и её народа.
Позитивный сценарий
В позитивном сценарии у страны должна быть своя «метафизика», своя модель будущего. Разрозненные прагматические шаги в экономике, внешней и внутренней политике, даже будучи локально успешными, не в состоянии вывести такую страну, как Россия, на траекторию долгосрочного подъёма и развития. Успешная тактика не заменит отсутствие стратегии. Наши геополитические конкуренты, да и многие другие страны, несмотря на возникающие локальные политические возмущения, тем не менее имеют свою долгосрочную «метафизику», ценностные ориентиры и представления о своих идеалах, исторической миссии и сверхзадачах. В основе любых программ развития должны лежать такие долгосрочные стратегические императивы.
При этом Россия имеет полное право на формирование этих императивов самостоятельно, на основе собственного исторического опыта. Те страны, которые сегодня вырываются в лидеры мирового развития, уже не находятся в западной ценностной парадигме, они ориентируются на собственную политическую и экономическую философию. И мы должны вырабатывать свою философию развития, не копируя кого‑то или, наоборот, в пику кому‑то, Западу или Востоку, а самостоятельно, ориентируясь на свои интересы и строя сотрудничество с другими только на основе уважения этих интересов. В ближайшие десятилетия именно защита собственных интересов и поддержание для этого своей внутренней устойчивости станет главной задачей для всех мировых игроков. Иначе никто из них не пройдёт без потерь нынешний этап хаотизации мирового устройства и смену его гегемонов.
Поэтому сегодня нужно не обдумывать бесконечно наши локальные «транзиты», связанные с выходом из постсоветской эпохи или окончанием президентского срока нынешнего лидера, а думать о будущем для России в гораздо более широком и долгосрочном, не побоимся этого слова, историческом смысле.
При этом укреплять себя как внешнего игрока Россия может, только укрепляясь внутренне. Направляя свои ресурсы не вовне, а внутрь, используя их как энергетическую и материальную базу для собственного развития. В мировом масштабе Россия — это огромное пространство. Его освоение всегда было важнейшей миссией страны, и сегодня, с точки зрения инфраструктурного и экономического развития своей территории, Россия должна не освобождать эти пространства, сжимаясь до нескольких агломераций, а, напротив, сделать ставку на развитие территорий. Оттуда должны уйти хроническая бедность, безработица, технологическое отставание. Развитие своих территорий, поощрение отечественного бизнеса, модернизация производства и масштабные государственно-частные инвестиции в проекты такого развития могут стать главным драйвером экономического роста на долгие годы.
В позитивном сценарии мы должны отказаться от ложных ориентиров только на сферу услуг и торговли как приоритетных для внутреннего рынка — необходимо восстановить и активно развивать реальный сектор экономики. Глобализация заканчивается, и никто не обеспечит Россию нужным ей объёмом товаров, а в мире санкций и торговых войн отказываться от собственного производства любых товаров — просто недальновидно и опасно.
В позитивном сценарии заложена идея реального, а не декларативного импортозамещения — производство необходимых для экономики продуктов внутри страны. Да, себестоимость производства в наших условиях никогда не будет столь же низкой, как там, где рабочие трудятся за доллар в день без выходных, где климат не подразумевает отопления помещений, а населённые пункты не разделены тысячами километров. Но мы не должны стремиться сделать Россию удобной гаванью для транснациональных капиталов, ищущих дешёвую рабсилу и минимум ответственности. И нам не нужно вступать в эту, по выражению нобелевского лауреата экономиста Джозефа Стиглица, глобализационную «гонку на дно», а нужно строить экономику, подходящую для граждан России и обеспечивающую их благосостояние, в том числе, и путём прямых протекционистских мер.
Такому государству, как Россия, не стоит делать ставку на постиндустриализм, хотя современные технологии — безусловный драйвер роста и развития. Но России они нужны в связке с реальным сектором — строительством, транспортом, производством материалов и готовых товаров. Те, кто не видит никакого будущего для российской экономики, пытаются сегодня убедить руководство страны в том, что мы проживём и без заводов, и без дорог, главное — догонять Силиконовую долину, развивать IT-сектор, биотех, работу с большими данными и т.п. На самом деле всё наоборот — эти секторы экономики могут быть только надстройкой над развитой традиционной промышленностью.
Своя наукоёмкая промышленность — двигатель и для науки, прикладные разработки из которой будут реализовываться в собственной стране. Такая структура экономики — гарантия качественной занятости. Россияне должны работать преимущественно не курьерами и продавцами, а инженерами и квалифицированными специалистами на предприятиях
Развитая экономика со сложной структурой всегда будет привлекательной и для инвестиций. Не нужно быть наивными — зарубежные инвестиции ориентируются отнюдь не на политические установки и гуманитарные ценности, а на возможности получения прибыли. И в растущую экономику они придут без всяких требований «политической модернизации».
Но такая масштабная экономическая программа роста нереализуема даже при наличии любых финансовых резервов и готовности государства их выделить, если её воплощением в жизнь будут заниматься пресловутые «технократы». В позитивном сценарии параллельно с запуском программ модернизации экономики в России необходимо обновить управленческий и административный аппарат. Это должны быть не «офшорные аристократы», не паразиты, осваивающие госбюджеты, а люди, которые чувствуют себя частью страны и народа, ответственные, мотивированные не только и не столько личной выгодой, сколько возможностью на своём месте способствовать достижению общих для страны целей развития. Мы абсолютно убеждены, что при нормально работающих социальных лифтах найти таких людей и наделить их ответственностью и полномочиями не является проблемой.
Россия и будущее мира
Внутренняя устойчивость России и формулирование внятных императивов для построения будущего — с учётом масштабов нашей страны и её роли в мире (которая, заметим, никогда не ограничивалась военными или экономическими возможностями) — являются и факторами мирового развития. Если государство покажет и собственному населению, и всему миру, что оно не только на словах, но и в реальности способно воплощать свою собственную программу развития, возрастут и возможности мягкой силы России, и её привлекательность в глазах остального мира, который всё ещё не разуверился в том, что Россия, как и в прошлом, способна быть источником смыслов в планетарном масштабе.
Позитивный сценарий для нашей страны поэтому является частью позитивного сценария и для всего мира, где всё громче звучат голоса тех, кто хотел бы изменить депрессивный сценарий мирового развития по лекалам глобализма. И эти силы вместе с Россией могли бы сформировать альтернативный центр, который будет менять мир.
Мы уверены, что число тех, кто разделяет ценности такого позитивного сценария и предлагаемой идейной платформы[2], может быть достаточно велико как в России, так и за рубежом. Это повод для общественного обсуждения и сплочения.
Вновь хотим подчеркнуть, что такая платформа отходит от традиционного деления на левых и правых. Сегодня требуется объединить усилия всех тех, кто выступает за здравый смысл — за развитие на основе традиции и сохранения присущих традиционным религиям и светскому гуманизму представлений о человеке — в том числе, что важно, против «слома» культурных и цивилизационных основ, против трансформации человека и в биологическом, и в социальном смысле в совершенно иное существо, против релятивизма в подходе к вопросу о добре и зле, против ложного тезиса о внеморальности технологического прогресса. Баланс интересов большинства и меньшинства должен достигаться не через «позитивную дискриминацию», а через взаимное уважение — когда большинство не навязывает свои интересы меньшинствам, но и не ограничивает эти интересы ради них.
Не только Россия нуждается сегодня в такой социально-экономической модели, в которой уровень жизни человека справедливо определяется его трудом и вкладом в общее развитие, нет катастрофического разрыва доходов между богатыми и бедными, где государство заботится о бедных и слабых, поощряя при этом частную и общественную инициативу тех, кто самостоятелен, где нет «потомственной бюрократии», а управленцами и лидерами становятся самые достойные и ответственные. Внимание гражданского общества должно быть направлено, в первую очередь, не на освобождение от границ национальности, пола или государства, а на преодоление неравенств, на обеспечение равного доступа к культуре и образованию. На построение гармоничного и справедливого мира, а не нового кастового общества с фасадом из технологических достижений, на фоне которых сам человек оказывается ненужным балластом.
В международной политике и дипломатии нужно закончить этап безответственного постмодернистского шоу, в котором «твиты», примитивные ярлыки и шоу-выходы заменяют ответственный диалог, который нужно наладить даже с противниками и оппонентами. Это было бы в интересах не только России, но и всех, кому небезразличны гарантии мирного будущего.
Эффективный современный консерватизм нельзя отнести к традиционному правому или левому политическому лагерю, поскольку в центре его проблематики находятся ответы на новые вызовы, связанные с агрессивной попыткой неолиберальной трансформации мира и человека. Задача России — показать возможности преодоления ограничений координат «право-левой» схемы и предложить новую повестку для диалога со всеми, кто готов искать альтернативу неолиберальной глобализации.
Надеясь на воплощение такого позитивного сценария, мы, как реалисты, тем не менее понимаем, что инерционный сценарий — к сожалению, самый вероятный для нашей страны сегодня. Но ещё не поздно свернуть с этой дороги в никуда.
Подводя итог, хотелось бы подчеркнуть: мир вступил в фазу поиска новых путей развития, и движущими силами в этом поиске будут являться отнюдь не только прагматические мотивы экономической конкуренции, а во многом запрос обществ во всём мире на идентичность и справедливость. Примечательно, что именно это говорит в своей последней работе Френсис Фукуяма[3], — тот самый, кто всего лишь четверть века назад анонсировал «конец истории» и конец эпохи больших идеалов. Сегодня же он пишет: «Какими бы важными ни были материальные интересы, люди руководствуются и другими мотивами. И эти мотивы лучше объясняют нынешний хаос». Добавим: выход из хаоса и путь для развития государств в XXI веке будет найден там, где удастся удовлетворить запрос человека на идентичность и достоинство и построить такие модели экономического и политического устройства, которые будут восприниматься обществом как справедливые. Мы уверены, что у России есть достаточно ресурсов и исторического опыта для такого развития.
Примечания:
1 Выступление 4 февраля 1931 г. на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности.
2 Подробно данная идейная платформа изложена нами в книге: Кобяков А., Восканян М. Социальный консерватизм. Выход из конфликта левых и правых идей. — М.: Книжный мир, 2021.
3 Фукуяма Ф. "Идентичность. Стремление к признанию и политика неприятия", М.: Альпина Паблишер, 2019. – 256 с.
Андрей Кобяков, Маринэ Восканян
02.02.2022 Почему старые схемы больше не работают, и как теперь жить
|
|
В XXI веке классические политические кооординаты больше не работают. Партии больше не знают кто их избиратели и чего они хотят. Уровень недовольства и недоверия к власти, ощущение фрустрированности и несправедливости по всему миру растёт. Больше нет ни правых, ни левых. Классы стираются, общество геттоизируется. Почему всё это происходит, и что нас ждёт? Об этом в новом выпуске говорят экономист Андрей Корбяков, аналитик Маринэ Восконян и писатель Алексей Комогорцев.
20.12.2021 Обретение независимости
Из выступления на круглом столе "Исторические и геостратегические аспекты интеграции Большой Евразии"
Моё видение идущих в Евразии процессов интеграции основывается на анализе грандиозных тектонических сдвигов, которые происходят в области мировой геополитики, геостратегии и геоэкономики. От этого анализа я отталкивался, провёл тщательные расчёты, основанные на известных таблицах Ангуса Мэддисона.
Почему я считаю, что нынешние сдвиги имеют такой тектонический характер? Я бы даже сказал, что, в терминах известных исследователей Лусинэ Бадалян и Виктора Криворотова, происходит своего рода смена мирового доминанта. Это довольно редкое историческое событие, оно происходило и в прошлом, но мы переживаем активную фазу этого процесса. Если говорить в более традиционных терминах, в аспекте геоэкономики, то речь идёт о смене мирового экономического лидера. Это процесс многоаспектный, но если взять показатель абсолютных масштабов валового внутреннего продукта или доли в мировом валовом продукте, то эта смена уже произошла. По данным МВФ и Всемирного банка, доля Китая превзошла долю США в 2014 году, если мы говорим про ВВП, который исчислен с учётом паритета покупательной способности.
Согласно моим расчётам, которые основаны на данных ВВП с учётом паритета покупательной способности Ангуса Мэддисона, это произошло не позже 2010 года. То есть мы уже живём в мире, где в терминах абсолютного масштаба ВВП лидер сменился.
Почему данные МВФ и Ангуса Мэддисона различаются? Дело в том, что в этих сопоставлениях многое зависит от структуры цен. Условно говоря, если брать какой-то срез на определённый год, какое это имеет отношение, например, к России? Если мы живём в условиях дорогой нефти, то сырьевые товары, которые составляют основу современной российской экономики, имеют относительно больший вес. Если мы живём в условиях дешёвых ресурсов, то больший вес имеют товары обрабатывающей промышленности, высоких этажей переработки сырья, их доля начинает увеличиваться. Поэтому всё зависит от той базы, которая используется для этих сопоставлений, – надо всё время использовать некую неизменную базу.
Что касается базы данных МВФ и Всемирного банка, то она основана на ценовой картине 2010 года – периода очень высоких цен на нефть и сырьё. Базы данных Ангуса Мэддисона основываются на неизменных ценах 1990 года, когда цены на нефть и другие источники сырья были низкими. Сейчас мы находимся в некой промежуточной ситуации. После коронакризиса цены на сырьё пошли вверх, но этот процесс, на мой взгляд, вряд ли будет устойчивым. Эпоха дорогой нефти уходит, и подобного рода ситуация, когда цены на нефть растут, временная. В любом случае они не достигают пока уровня 2010 года (а тем более с учётом инфляции). Исходя из этого, гораздо более адекватной базой для сравнения являются таблицы Ангуса Мэддисона, поэтому для сравнения я буду опираться на них.
Итак, можно констатировать, что мы находимся на этапе смены мирового экономического лидера. Это не только показатели ВВП – это гораздо более сложный процесс. И по другим параметрам он идёт с определёнными временными лагами, как это происходило и в прошлом. Сам факт превышения показателя ВВП не означает пока достижения Китаем высоких показателей по ВВП на душу населения. Не означает, что Китай способен на данный момент потеснить США в качестве главного мирового эмиссионного центра. Но такое развитие неизбежно ждёт нас впереди.
Более того, Китай к этому активно готовился в предыдущие десятилетия, создавая мощнейшую финансовую инфраструктуру, практически продублировав все мировые биржи, создав их аналоги у себя. Одним из последних таких событий было создание нефтяной биржи в Шанхае и биржи золота там же. КНР проводила специальные роуд-шоу по популяризации своих государственных облигаций, поскольку это очень важная сфера в определении так называемого якорного финансового актива для управляющих мировыми фондами. Сейчас в структуре консервативных вложений доминируют американские гособлигации, еврооблигации. Пекин прекрасно понимает, что если ему не удастся создать соответствующий якорный актив, то все претензии на то, чтобы юань смог потеснить доллар в качестве мировой валюты, а также на то, чтобы в результате создать полноценный глобальный эмиссионный центр, будут тщетны. Наконец, это и многолетние попытки Поднебесной внедрить юань в качестве средства международных расчётов (через механизм межстрановых валютных свопов), и многое другое.
Этот процесс не обрёл ещё завершённого характера, мы находимся на наиболее важном этапе ожесточённой борьбы. Отсюда можно сделать вывод, что однополярный мир, который возник после разрушения СССР, просуществовал недолго. Мы сейчас имеем дело с борьбой двух тенденций: стремление к мультиполярности и новой биполярности. Но в текущем формате конструкция мирового устройства стремится именно к новой биполярности, а не к мультиполярности. Сразу замечу, что биполярность неизбежно ведёт к конфронтационному характеру глобальных экономических отношений.
По моим расчётам, примерно в 2030-м, или, с учётом коронакризиса, к 2035 году, доля Китая в мировом ВВП составит около 33% – то есть треть мировой экономики. Доля США к этому моменту понизится до уровня 17–18% от мирового валового продукта. Доля Европы будет составлять порядка 15–17%, скорее даже ниже, возможно, опустится к 13%. Европа уже давно в этом плане находится на траектории очень низких темпов экономического роста, поэтому её доля в мировой экономике постоянно снижается.
Это означает, что доля Китая через 10–15 лет окажется больше не только доли США и всей Североамериканской экономики, включая Канаду и Мексику, но будет несколько превышать долю Северной Америки и Европы, вместе взятых. Два лидера – старый и новый – стремятся создать коалиции «под себя». В частности, инициатива Барака Обамы по организации Трансатлантического партнёрства фактически означала попытку создания коалиции объединённого Запада в противовес Китаю.
Замечу, что интересы Европы в данном случае неоднозначны. Если говорить про экономические элиты Европы, в большинстве своём они бы предпочли создание некоего самостоятельного эмиссионного центра и самостоятельного замкнутого или полузамкнутого мира-экономики – к чему и Европейское экономическое сообщество, как это называлось в прошлом, и Евразийский союз стремились в течение долгих десятилетий: во внешней торговле участники этого объединения во многом замкнуты друг на друге, на обмены с внешним миром приходится лишь порядка 10% коллективного ВВП этого региона. Это квазизамкнутая система.
Но, к сожалению, если мы говорим про политические элиты Европы, они в основной своей массе выступают в фарватере вассалитета по отношению к Соединённым Штатам. Поэтому, хотя тенденция окончательно не выявилась, шансы на формирование Европой самостоятельного экономического центра силы не столь велики. Надо понимать, что один из наиболее вероятных сценариев развития – это консолидация объединённого Запада в некую мощную геоэкономическую единицу.
Что же остаётся на долю остального мира? Мы видим, что треть мировой экономики – Китай, около трети – объединённый Запад. Значит, на все остальные страны мира остаётся примерно треть. Но в этой трети находятся и безнадёжно отсталые страны Африки, практически не обладающие никаким экономическим суверенитетом и весом. Крайне неоднозначны и их собственный интерес, и интерес других игроков к интеграции этих стран в свою орбиту – в том числе в силу крайней нестабильности политических режимов, неопределённости и так далее. Там же находится и довольно интересный регион Латинской Америки. Но основная масса из оставшихся этих 33% приходится всё-таки на другую Евразию, за пределами собственно Европы и Китая.
Так будет ли дальнейшее развитие мира стремиться ко всё большей биполярности, в рамках которой каждый из двух полюсов – прежнего лидера мирового экономического развития США и его сателлитов, а также Китая как нового экономического лидера – будет расширяться за счёт интеграции остальных стран в зону, в орбиту своего влияния? Либо же будет заметна тенденция по построению альтернативных центров? Скорее, речь может идти, если мы говорим о действительной самостоятельности, о построении некоего третьего альтернативного центра, который смог бы противостоять этой угрозе оказаться включённым, интегрированным в одну из двух враждующих группировок. Почему это является угрозой? Потому что войти в союз с одним из этих двух центров силы можно будет только на правах вассала, вряд ли удастся при этом сохранить серьёзные претензии на суверенитет.
Тем не менее страны, стремящиеся к независимости, есть, и в этом смысле интересы России могут перекликаться с интересами других крупных региональных игроков, которых не устраивает роль вассала одного из двух центров, и у которых амбиции опираются на достаточно крупный потенциал – и демографический, и экономический, и военный, – чтобы пытаться противостоять этому и создать некую альтернативу.
Что представляет на сегодняшний день Россия с точки зрения геоэкономики? Например, доля Советского Союза где-то с 1950 года, в результате восстановления народного хозяйства после окончания Второй мировой войны, оставалась в течение нескольких десятилетий достаточно стабильной – порядка 9,5–10% от мирового валового продукта. Вместе с сателлитами из зоны советского влияния – это страны СЭВ, прежде всего, но не только, туда же можно отнести и Кубу, и некоторые страны Юго-Восточной Азии, Вьетнам, Лаос, – эта доля приближалась к 15%. Обращаю внимание: такая доля является достаточно критической для того, чтобы говорить о возможности создания альтернативного экономического контура, который бы обладал возможностью самообеспечения всеми необходимыми ресурсами, достаточно ёмкими рынками сбыта, кои необходимы с точки зрения эффективности производства, поскольку существует определённый закон нахождения оптимума, с точки зрения величины средних издержек, которые зависят от масштабов производства. Кстати, поэтому для малых стран вообще нет возможности иначе существовать, кроме как в мировом рынке разделения труда – им невозможно работать только на внутренний рынок.
Отраслей, которые требуют грандиозных рынков сбыта, становится всё больше. И если говорить, что эти рынки должны быть ещё и гарантированными, то доля около 15% мировой экономики является критичной. Есть, конечно, отрасли, независимые от этого, например, пищевая промышленность может существовать даже в микрорегиональном масштабе. Но большинство современных отраслей требуют значительных рынков, которые исчисляются несколькими сотнями миллионов потребителей как минимум. В этом смысле рынок России уже недостаточен даже просто по числу потребителей для того, чтобы обеспечить функционирование определённых отраслей на уровне высокой рентабельности и конкурентоспособности.
Далее. После определённого периода застоя в российской экономике, особенно после крайне тяжёлого периода с 1985-го по 1990–1991 года, известного как период перестройки, мы сильно снизили свою долю в мировой экономике, и она опустилась до уровня 7–8%.
На момент распада СССР в 1991 году доля собственно Российской Федерации в мировой экономике составляла около 4,5%. При этом доля России в мировом населении составляла два с небольшим процента. То есть доля нашей страны в мировой экономике в два раза превышала её долю в мировом населении. Это значит, что по уровню экономического развития Российская Федерация на момент распада СССР находилась в верхней когорте стран. Более того: в начале 80-х годов мы входили в «золотой миллиард». Советский Союз был членом «золотого миллиарда», потому что тогдашние показатели – на 1982 год, например, – показывали, что ВВП на душу населения Советского Союза (в тогдашних ценах) был чуть больше 8 тысяч долларов. Для сравнения, например, в Южной Корее он был 4,5 тысячи, в Италии – 7. То есть показатель ВВП на душу населения в Советском Союзе был больше, чем у итальянцев.
А у кого он был больше, чем у Советского Союза? Несомненно, у всех малых стран Европы и даже некоторых стран социалистического содружества. В ГДР, например, он был больше 11 тысяч. В Западной Германии – 15 тысяч, во Франции – 15 тысяч. То есть были страны, которые были по развитию выше Советского Союза. Но если просуммируем по численности тогдашнего населения, то со своими показателями Советский Союз попадал в «золотой миллиард» – мы находились в хорошей, привлекательной нише мировой экономики.
Дальше мы пережили страшное десятилетие девяностых годов, во время которого ВВП упал, по грубым оценкам, на 50%, а по некоторым оценкам – на 65%, чего не наблюдалось даже в годы Второй мировой войны. Потом мы получили нового лидера, который стал собирать остатки буквально уже в момент нашего ускользания в небытие, в пропасть. С этим удачно совпал цикл повышения мировых цен на сырьё, мы попали в крайне благоприятные восемь-девять лет прекрасной мировой конъюнктуры, где нам удалось наверстать потери девяностых, но только наверстать: к 2010 году мы – в абсолютных цифрах ВВП – достигли только уровня Российской Федерации 1990 года, то есть наша экономика в 2010 году была по своим абсолютным размерам равна экономике 1990 года. Замечу, что в структурном отношении она при этом ещё и деградировала, потому что мы лишились очень многих отраслей обрабатывающей промышленности, вперёд вышел добывающий сектор.
Но притом, что мы вернулись в 1990 год по абсолютным масштабам, весь остальной мир не стоял на месте, поэтому наша доля в мировой экономике к этому моменту опустилась к 2,5%. Далее, после 2012 года – очередной застой: мы начали погружаться уже в самостоятельную рецессию, которая не была связана ни с какими мировыми тенденциями.
Сейчас мы находимся в пограничной зоне: наша доля в мировом населении — 2%, доля в мировой экономике — тоже 2%. То есть мы находимся ровно в серединке, где-то между Люксембургом и Габоном. Назвать наше положение комфортным сложно, но мы ещё пока не перешли в стадию четвёртого мира, который вообще лишён перспектив развития. Однако мы туда уверенно сползаем, потому что темпы нашего экономического роста ниже средних мировых. Простая арифметика показывает, что в этих условиях наша доля в мировой экономике будет продолжать падать. Либо мы ускоримся и будем развиваться со скоростью, скажем, 6–8% роста ВВП в год, поменяв модель экономического развития, как предлагает академик Глазьев, либо будем развиваться по модели, которую нам в своё время расписал глава Минэкономразвития Максим Орешкин, который сказал, что «3% – это уже неестественно много для роста российской экономики». Притом что мировые темпы – это 3,5–4% роста в год.
Наш экономический блок правительства диктует развиваться со скоростью ниже среднемировой, а значит и дальше будет понижаться наша доля в мировой экономике. Но даже если мы изменим всю экономическую политику и начнём развиваться со скоростью 8% в год, то через 10–15 лет, про которые я говорю, определяя критическую точку образования нового мира, мы всё равно со своей долей в мировой экономике сможем выйти лишь на 3–3,5%. Если нам удастся крайне благоприятно провести для себя реинтеграцию постсоветского пространства, мы получим ещё максимум полтора процентных пункта к этой доле, и подобное образование будет иметь вес в пределах 4–5%. Является ли такая экономическая конструкция самостоятельным игроком? Спорно даже с точки зрения образования эффективных рынков, потому что это будет территория с населением порядка 250 миллионов человек, а этого недостаточно для целого ряда отраслей промышленности. Но в целом определённая самостоятельность и независимость уже возможны, потому что здесь уже существует сырьевая замкнутость, ибо мы обретём узбекский хлопок, субтропический климат, необходимый для произрастания определённых фруктов и так далее. По крайней мере, можно выжить в этих условиях, как осаждённая крепость, но не более.
Для нас альтернативой сохранения суверенности является построение собственной интеграционной группировки и создание гарантированных рынков, а в перспективе и собственного эмиссионного центра, объединив эти усилия с такими набирающими вес в мировой экономике силами, как Индия, которая имеет возможность выйти на 10% в доле мировой экономики к 2035 году, Иран, который также является страной, которая стремится к независимости. Вообще говоря, и Турция. Несмотря на противоречивость её нынешней внешней политики, её интересы как державы во многом совпадают в геополитическом пространстве с нашими интересами: обретение независимости, а не встраивание себя в качестве сателлита в орбиту чужого влияния.
И можно было бы на базе этого создать группировку, выйти на уровень 15–16% мировой экономики – это как раз та доля, что была у советского блока на протяжении 30 лет с 1950 по 1980 год в наиболее стабильный период его существования. И это означает возможность выступать в качестве полноценного мира-экономики и более того – сформировать собственную валютную зону с отнюдь не нулевыми, а очень хорошими шансами для этой коллективной валюты стать одной из мировых.
Я вижу это как некий безальтернативный вариант, потому что альтернатива безрадостна. Я не являюсь пропонентом чрезмерного втягивания России в российско-китайский альянс, потому что не вижу, чем он лучше наших бесконечных попыток встроиться в фарватер Запада, где нас были готовы принять лишь в качестве вассала. Во втором случае нас примут тоже только в качестве вассала, несмотря на какие бы то ни было красивые речи. Поэтому, если мы хотим независимости, надо выстраивать независимую ось Север — Юг Евразии, которая будет основой альтернативного полюса силы, привлекательного в перспективе, может, и для тех же Латинской Америки и Африки, для всех тех сил, которые хотели бы участвовать в этом. Я бы сказал, что это некий улучшенный, продвинутый и усовершенствованный вариант Движения неприсоединения, которое в своё время существовало в период холодной войны и противостояния советского и западного блоков. То есть былое Движение неприсоединения можно взять сейчас в качестве аналога, но с пониманием того, что необходимо создать более многослойное, многофакторное интеграционное объединение.