III. Создание ценных бумаг
Эмиссионный промысел, который в данном случае прежде всего приходит на ум, задается целью получить прибыль путем самостоятельного создания фондов. Возникновение этого промысла имеет решающее значение для всего дальнейшего развития, потому что в нем открывается новый богатый источник капиталистического могущества. С этого времени фонды не возникают более вследствие одной только потребности ищущих денег и домогающихся кредита; производство фондов становится делом особого капиталистического предприятия, интересы которого, таким образом, тесно связаны с возможно более широким производством этого товара. Если раньше ждали, пока явится нуждавшийся в деньгах, то теперь ему уж не дают покоя. Кредитный посредник становится агрессивным; от него исходит значительная часть кредитного оборота. Это положение вещей (как и в частных денежных займах) редко проявляется вполне отчетливо. Основную, внутреннюю конструкцию современных займов можно легко познать, когда дело идет, скажем, о снабжении деньгами мелких государств. У них, как известно, организовано нечто вроде коммивояжерства «большой управленческий аппарат, который тратит все свое время на поиски по всему миру возможностей получения иностранных займов» [37, с. 100 и сл.].
С этим новообразованием, естественно, меняется и отношение кредитного посредника к бирже и публике. Ввиду того что его профессия состоит в помещении фондов, то и отношение его к бирже и публике должно стать агрессивным в совершенно другом смысле, нежели раньше, когда эта деятельность носила еще более случайный характер.
Мы не обладаем хорошей историей эмиссий, в особенности эмиссионного промысла. О времени его происхождения можно строить лишь одни предположения; быть может, никогда не удастся с уверенностью установить момент возникновения эмиссионного промысла, так как он лишь постепенно развился из случайного кредитного посредничества, которое долгое время колебалось между формой комиссионной поставки и поставкою за собственный счет. Возникновение самостоятельного эмиссионного промысла относится, по всей вероятности, к XVIII в.; в эту эпоху можно, во всяком случае, ясно различить три этапа его развития.
На первой ступени развития выпуск займа, по-видимому, отдавался на комиссию богатому банкирскому дому (или крупному капиталисту), который раньше, еще до биржевого способа помещения займа, сам непосредственно покрывал его (все равно, владел ли заимодавец лично нужными для этого средствами, или же частью доставал их у других; в этом случае мы имеем перед собой нечто такое, что можно было бы назвать займом в депозитном банке, но что значительно отличается от современной формы займа). Такое положение дел мы встречаем в Австрии (финансовая история которой особенно хорошо исследована) в течение всего XVIII в. «Более крупные займы, в особенности заграничные, совершались большей частью через посредство какого-нибудь влиятельного банкирского дома или группы финансистов. Соответственная фирма озабочивалась затем путем общественной подписки сбором необходимого капитала и его доставкой финансовой администрации или по ее ордеру; брала на себя уплату срочных процентов отдельным соучастникам; в случае необходимости делала это помошью собственных ссуд за счет ассигнованного фонда; она являлась также посредником при разногласиях между заинтересованными сторонами, — и все эти операции она совершала за определенную комиссионную плату» (179, с. 54]. Еще в 60-х годах XVIII в. мы встречаем на венской бирже частных банкиров исключительно в качестве комиссионеров правительства; при конвертировании им «вверяют амортизационный фонд», при помощи которого они должны закупать старые бумаги по возможности на 1 — 1,5% дороже, нежели соперничающие с ними частные лица [12, с. 43].
Но уже в то время существовали «самостоятельные торговцы займами». В 1769 г. «итальянские и нидерландские фирмы охотно брали на себя покрытие займов» |там же]. Известное описание эмиссионного дела у Адама Смита (т. V, гл. 3) еще ярче освещает этот факт.
«In England... the merchants are generally the people who advance money to government. But advancing it, they do not mean fo diminish, but, on the contrary to increase their mercantile capitals; and unless they expected to sell with some profit their share in the subscription for a new loan the never would subscribe*.
(В то время, как, напр., во Франции, пишет он, непосредственное участие богатых капиталистов в качестве «самостоятельных заимодавцев» составляет общее правило.) «В продолжение нескольких лет в крупных европейских центрах образовались союзы крупных банкиров, которые конкурируют друг с другом в выгодных для них вкладах» [13, § 5, с. 35].
Чисто комиссионные фирмы, т. е. учреждения, главная функция коих сводилась к выпуску публичных займов, не сразу выделились из общей массы банкирских домов, которые в XVIII в. явно занимались эмиссионной деятельностью, но, очевидно, как побочным делом. Правдоподобнее, что они ведут свое происхождение от специалистов по этой части, в Англии — от dealer'ов [агентов по продаже]. В конце XVIII в. замкнутый круг лондонских банкиров, владевших монопольным правом выпуска государственных займов, был прорван конкуренцией, которая создалась ему среди биржевиков. И опять-таки первый шаг в этом направлении был сделан еврейской фирмой, которая, таким образом, впервые создала чисто биржевой выпуск. Я имею в виду Ротшильдов XVIII в., хозяев «Change Аllеу» того времени — Абрагама и Беньямина Гольдсмит. В 1792 г. они впервые, как члены Stock Exchange |69, с. 161 и сл.], выступили конкурентами банкиров при подготовлении нового займа и начиная с этого момента вплоть до смерти второго брата Абрагама в 1810 г. были господами эмиссионного рынка; эта была первая настоящая эмиссионная фирма, место коей непосредственно занял дом Ротшильдов.
Фирма Ротшильдов (как мы уже констатировали) первая ввела в употребление коммерческую организацию, свойственную самостоятельному эмиссионному делу.
Но совершенно ясно, что профессиональной эмиссией публичных займов могли существовать лишь немногие крупные фирмы. Фондовые операции, как профессия, не нашли бы большого распространения, если бы они принуждены были ограничиваться фабрикацией государственных кредитных бумаг. Совершенно иное, куда более обширное поле деятельности открылось для них в тот момент, когда найдены были способы производства фондов и для потребностей частных лиц. В этом случае можно было, при значительном натиске, надеяться на искусственное создание необозримой массы покупателей. На почве этого стремления фондовых фабрикантов к расширению своего сбыта впоследствии возникают две, чрезвычайно важные для современной хозяйственной жизни, отрасли: учредительное и закладное дела.
Учредительное дело имеет своим содержанием производство акций и облигаций для продажи; оно ведется фирмами: «которые профессионально овладели мастерством добывания денег путем изготовления ценных бумаг и распространения их в обществе» (Crump). Нечего говорить, какими сильными новыми импульсами обогатилась благодаря этому вся хозяйственная жизнь. Ведь с тех пор многие, частью очень крупные, предприниматели были заинтересованы в создании все новых и новых центров капитализма в форме новых или расширенных предприятий, не считаясь при этом с действительными потребностями и тому подобными конкретными соображениями. С тех пор «вступает в действие сила, которая вызывает к жизни чрезмерную, прямо расточительную массу крупных предприятий в форме акционерных обществ» (Книс).
Вряд ли можно сомневаться в том. что евреи опять-таки были если не родоначальниками, то, во всяком случае, выдающимися сотрудниками в повышении динамических свойств капитализма, каким является именно развитие учредительных операций.
Начала учредительного дела также теряются во мраке. Первым освещенным пунктом в его истории, как мне кажется, служит опять-таки деятельность дома Ротшильда. Широкая учредительская деятельность и вообще профессиональное учредительство начались, по-видимому, в первую пору железнодорожного строительства, следовательно, с 30-х годов прошлого века. И здесь Ротшильды (наряду с некоторыми другими еврейскими фирмами, как Эйхтали, Фульды и др.), надо думать, первые занялись этой деятельностью и довели ее до расцвета.
Точные цифровые данные имеются у нас лишь (насколько мне известно) о длине концессионированных линий или, в лучшем случае, о величине вложенного капитала, но не о степени участия отдельных учредительских фирм. Нам известно, однако, большое количество очень важных железнодорожных линий, которые были «построены» Ротшильдами (французская северная железная дорога, австрийская северная железная дорога, итальянско-австрийская железные дороги и многие другие).
Что Ротшильды в действительности были первыми «железнодорожными королями», мы можем заключить, главным образом, из показаний компетентных современников. «Когда в последние годы (до 1843 г.),— говорится в одной возбудившей большой интерес (и впоследствии часто цитированной) статье «Augsburger Allgemeine Zeitung» от 1843 г., — дух спекуляции обратился в сторону промышленных предприятий и железные дороги стали необходимостью для континента, Ротшильды взяли на себя инициативу и стали во главе движения». Дом Ротшильдов, во всяком случае, играл в постройке железных дорог такую же видную роль, как раньше при эмиссии займов. «Без его покровительства редко обходилась организация компаний; а если они возникали без такой протекции и дом Ротшильдов в них не принимал никакого участия, то несомненно, что от них нельзя ждать большой выгоды» (в Германии). «В сфере железнодорожных дел дом Ротшильдов не образует обществ; если он поддерживает концессию на железную дорогу, то участие в такой концессии каждого отдельного лица является льготой или денежным подарком, который дом Ротшильдов преподносит своим друзьям... Так наз. промессы стоят уже на несколько франков выше pari... Из этого видно превосходство и могущество Ротшильда во всех его предприятиях, счастливый исход которых, за малыми исключениями, покоится всецело в его руках» (во Франции), «Ротшильд, а не правительство является хозяином железных дорог... Там, где обыкновенно господствовал раньше мощный кулак, господствует теперь общество... и все эти общества невольно подчинены одному шефу, так как этот дом при желании может уничтожить все остальные. И этот шеф — Ротшильд. Так говорил Ад. Вейль в своей брошюре о Ротшильде в 1844 г., да и теперь, в 1857 г., это приблизительно (?) так же верно» [43, S. 85 и сл.].
Эти суждения современников могут служить для нас хорошим источником по той причине, что они, во-первых, содержат много фактического материала и, во-вторых, высказаны в аналогичной форме как приверженцами, так и противниками Ротшильдов.
Со времен же Ротшильдов учредительное дело в течение многих десятилетий оставалось специальностью еврейских дельцов. Носители очень известных имен среди учредителей, как, напр., барон Гирш или д-р Струсберг, были евреи (американские магнаты трестов образуют особенный тип, и их, собственно говоря, нельзя назвать профессиональными учредителями, вроде д-ра Струсберга). Но массу мелких и средних профессиональных учредителей также составляют евреи. Достаточно взглянугь на эпоху грюндерства в 1871 — 1873 гг. в Германии, чтобы убедиться, что во всех предприятиях тогда участвовало поразительное число евреев.
(Лучшим источником для «эпохи грюндерства» в Германии, несмотря на тенденциозность, односторонность, преувеличения и отчасти совершенно превратную общую оценку, остаются столь сходные произведения Оно Glagau. Der Borsen- und Grundungsschwindel in Deutschland (1877) и Der Borsen- und Grundungsschwindel in Deutschland (1887). Самым ценным в этих произведениях является краткое историческое изложение различных учреждений, где всегда отмечены имена учредителей, первых членов наблюдательных советов, и директоров. Ср., впрочем, различные «Salings Borsenpapieren» и Meyer Riid. Die Aktiengesellschaften 1872—1873 (касается только основания банков).)
И надо иметь еще в виду, что приводимый ниже цифровой материал дает далеко неполное представление о данном вопросе, потому что: 1) он касается лишь части «учреждавшихся предприятий» (и как раз самых «гнилых», коих предусмотрительные евреи, пожалуй, чаще всего избегали) и 2) в очень многих случаях евреи были внутренними пружинами и внешнее представительство предоставляли другим, подставным лицам. Несмотря на все это, цифры дают блестящую картину.
Из 25 крупных частных учреждений первого ранга — 16 носят еврейские имена.
Из 13 основателей «Konigs und Laurahutte» — 6 евреев.
Из 6 основателей «Continentale Eisenbahngesellschaft» (с капиталом в 10 млн талеров) — 4 еврея.
Из 80 членов наблюдательных советов (Aufsichtsrat) 12-ти берлинских землевладельческих обществ — 27 евреев.
Из 8 основателей «Bauverein U. d. Linden» — 4 еврея.
Из 104 основателей 9-ти строительных банков — 37 евреев.
Из 54 основателей 9-ти берлинских пивоваренных заводов — 27 евреев.
Из 148 основателей 20-ти северогерманских механических заводов — 47 евреев.
Из 49 основателей 10-ти северогерманских газовых заводов — 18 евреев.
Из 89 основателей 20-ти бумажных фабрик — 22 еврея.
Из 67 основателей 12-ти северогерманских химических фабрик — 22 еврея.
Из 65 основателей 12-ти северогерманских текстильных фабрик — 27 евреев.
Установить степень участия евреев в учредительном деле настоящего времени возможно только там, где частные банкиры играют еще видную роль, как, напр., в Англии. Здесь из 63 Merchant Bankers, отмеченных за 1904 г. в альманахе банкиров, 33 фирмы приходятся на долю евреев или имеют в себе еврейскую примесь; из этих 33-х фирм 13 принадлежат к самым крупным (по сообщению моего коллеги Иоффе). В тех же странах, где частные банкиры в значительной степени вытеснены акционерными банками (особенно в Германии) чрезвычайно трудно с точностью определить процентное отношение евреев. Туг-то очень кстати приходится примененный мною в этом исследовании «генетический» метод, который при анализе превращения акционерных банков в носителей учредительного дела ясно обнаруживает влияние евреев.
Применение акционерного принципа к производству фондов или, выражаясь по принятой мною терминологии, овеществление эмиссионного учредительного дела означало в свое время первый этап в развитии капитализма. Значение этого процесса чрезвычайно велико, потому что благодаря ему необыкновенно разросся динамический принцип капиталистической организации и во много раз усилилось атмосферное давление капиталистических интересов.
Без спекуляционных банков немыслимы наиболее крупные эпохи грюндерства: ни создавшая эти банки эпоха 60-х годов, ни эпоха 70-х и еще менее последняя эпоха 90-х годов. Колоссальное дело железнодорожного строительства могло быть завершено только благодаря посредничеству крупных учредительных банков. Хотя частные фирмы в 30-х и 40-х годах сделали в этом отношении очень много, но все это не выдерживает сравнения с тем, что совершили крупные банки. Во Франции израсходовали на постройку железных дорог в период 1842-1847 гг. 144 млн фр., в период 1848-1851 гг. — 130 млн фр.; для этой же цели израсходовали в 1852—1854 гг. 250 млн, за один только 1855 г. 500, а за один 1856 г. — 520 млн. То же самое мы видим и в других странах. «Вся громадная работа по постройке нашей (немецкой) обширной железнодорожной сети за этот период времени ( 1848— 1870) была совершена исключительно с помощью банков» [211, с. 48].
Мы прекрасно понимаем, на чем основывалась эта большая продуктивность банков по сравнению с частными фирмами.
С одной стороны, благодаря скоплению больших капиталов в колоссальных акционерных банках, естественно, значительно расширился операционный базис, на который уже могло опираться создание новых предприятий. Он расширялся бы до бесконечности, если бы (как в Германии) учредительный банк был основан на депозитном банке. С другой стороны, импульсы к новым учреждениям росли в той мере, в какой акционерное общество, вообще, интенсивнее толкает к деятельности, чем частное предприятие. Необходимость извлечь из предприятия высокие дивиденды служит постоянно гораздо более побудительным фактором, чем простое стремление к прибыли у отдельного предпринимателя.
Как велико было сознание современников, что они переживают явление чрезвычайной важности — когда одни акционерные общества стали плодить новые акционерные общества, видно из дифирамбического прославления этих новых формаций уже выше упомянутым Кунце, который в то время был еще охвачен совершенно наивным преклонением перед капитализмом. Он пишет: «Эта идея, — социальной централизации сил, — нашла в институте бумаги на предъявителя свою, так сказать, юридически-художественную форму, а в новейшей юной форме кредитных товариществ она достигла своего самого широкого применения, какое только может себе представить человеческое воображение, В этих новых центральных кредитных товариществах, через посредство которых вводится в обращение неисчислимая масса спекуляционных и ценных бумаг на предъявителя, современное стремление к организации и ассоциации социально-экономических ценностей и сил нашло свое самое совершенное выражение; центральное кредитное товарищество есть подлинно наиболее превосходное акционерное товарищество; это — ассоциативный банкирский дом, это капиталист — en gros, это— воплощенный в жизнь социальный принцип» [152, с. 23].
Этими «центральными кредитными товариществами», так восторженно воспетыми Кунце, были основанный в 1852 г. Credit mobilier и возникшие по его образцу в последующие годы учредительные банки в остальных государствах. Я намеренно говорю: учредительные банки, ибо в банковом способе ведения учредительного дела заключается принципиально важное нововведение, к которому позже присоединилось второе нововведение: биржевая спекуляция фондами. До сих пор для новых (теперь уже довольно старых) формаций, появившихся на свет с Credit mobilier, все еще не нашли подходящего обозначения, которое метко и недвусмысленно выражало бы их настоящий характер. Эти формации суть фондовые банки, потому что они имеют дело с фондами; но это обозначение охватывает один только внешний момент. В конце концов и банк, принимающий в заклад фонды, есть тоже фондовый банк, ибо и он «имеет дело» с фондами. Название «спекуляционный банк» является уже более подходящим, так как банки этого рода действительно спекулируют. Но «учреждать» все-таки не значит спекулировать, а они как раз ведь имеют своею целью занятие учредительным делом. Название «Кредитные банки для движимого имущества», перевод также очень мало характерного слова Credits mobiliers, — меньше всего подходит к их учредительным и спекуляци-онным функциям. Они, конечно, представляют собою также «предпринимательские банки» («Anlagebanken»), но участие в капиталистических производственных (или торговых) предприятиях как раз не служит характерной чертой Credits mobiliers. «Вкладные банки» (?) существовали уже задолго до 1852 г. Основанный Дженом Ло банк был уже вкладным банком. Вкладным банком был и проектированный в 1761 г. в Австрии торговый банк, который с капиталом в 10—15 (позже в 60) млн намеревался взять в свои руки левантийское судоходство, поставки для армии, табачную монополию, торговлю талерами, равно как и сбыт продуктов добывающей промышленности; он имел в виду также основание новых фабрик и приобретение уже существующих [см.: 12, с. 36]. Вкладным банком была основанная в 1822 г. в Брюсселе «Societe generale des Pays Bas pour favoriser l'industrie nationale», — которое уже в 1849 г. имело в своем портфеле 90 836 1/2 акций 46-ти различных акционерных предприятий, с номинальной ценностью в 68 729 202 франка. Вкладным банком было также основанное в 1848 г. Щафгаузенское банковое общество, конто которого, в статье «Участие в промышленных предприятиях» в 1851 г., составляло уже 434 706 талеров, и в деловом докладе которого от 1852 г. (с. 3) говорится: «Дирекция исходила при этом из того основного принципа, что задача крупного банкового учреждения заключается не столько в том, чтобы путем личного участия создавать новые промышленные бумаги, сколько в том, чтобы авторитетностью своей рекомендации, основанной на широком знании дела, побуждать капиталистов страны вкладывать свои свободные, под спудом лежащие капиталы в эти предприятия.,.» Нет, новая идея заключалась в том, чтобы не «участвовать» в промышленных и подобных предприятиях и все-таки наживаться на них, — наживаться не путем приносимых ими дивидендов, а посредством ажиотажной прибыли при выдаче акций.
В учредительном деле отчетливо выступает параллель с спекуляционной торговлей: имеющаяся в виду цель заключается не в подлинном предприятии, а в получаемой от предприятия «прибыли на разницу». В этом отношении название: спекулятивные банки лучше всего соответствует специфической деятельности «credits mobiliers», которых, конечно, нельзя охарактеризовать одним словом — особенно тогда, когда они занимаются не только свойственными им делами, как, например, вкладочным и эмиссионным делом, «законными» (?) банковыми делами и т. д. Банки вроде прежних Credits mobiliers называются теперь во Франции Banques d'affaires [104, с. 9j: превосходное обозначение, имеющее (для нас) лишь тот недостаток, что оно — непереводимо.
Но и здесь, конечно, дело не в названии, а в самом предмете. С этой же точки зрения не подлежит никакому сомнению, что «Credit mobilier» вводит банковый способ производства учредительного дела (и прибавим фондовой спекуляции). В этом нововведении нас всего больше интересует, что оно ведет свое начало от евреев.
История «Credit mobilier» хорошо известна.
(Литература и источники подробно указаны в книге Plenge Jon. Grundung und Geschichte des Credit mobilier. 1903. Самое изложение Plenge кажется мне не везде удачным, а его стремление видеть в Credit mobilier продукт сен-симоновской философии — лишь настолько правильным, насколько последняя имеет еврейский отпечаток. На мой взгляд, гораздо ближе к истине (несмотря на плохой о нем отзыв Plenge) труд Heinr. Saitler. Die Effektenbanken [221, с. 71 и сл.]. Впрочем, большая часть разногласий, как мне кажется, вызывается тем обстоятельством, что не всегда проводится резкая граница между идеальным Cr. m. (каким он имел быть по программе его основателей) и реальных Cr. m. (каким он стал в действительности).)
Нас интересует в ней преимущественно тот факт, что духовными и финансовыми отцами «Credit mobilier» были два португальских евреев, — Исаак и Эмиль Перейры, и что и остальные главные участники этого института были евреи. Список акционерных сумм, на которые подписались отдельные учреждения, показывает, что оба Перейры владели вместе II 446 акциями, Фульд-Оппенгейм 11 445 и что между крупными акционерами находились еще братья Малю, Бен. Фульд, Торлониа из Рима, Саломон Гейне из Гамбурга, Оппенгеймер из Кельна, — следовательно, главные представители европейского еврейства (за исключением Ротшильдов, так как «Credit mobilier» был, главным образом, направлен против них).
Французский «Credit mobilier» в последующие годы породил целый ряд (законных и незаконных) детищ; все они — еврейского происхождения.
В Австрии первый «Credit mobilier» назывался «К. К. privilegierte о sterrei eh ische Kreditanstalt» и был основан в 1855 г. С. М. Ротшильдом.
Первым учреждением в Германии, проводившим принципы «Credit mobilier», был торгово-промышленный банк (Darmstadter Bank), основанный в 1853 г. по инициативе Оппенгейма из Кельна. «По всей вероятности, основание Дармштадтского банка было не только инспирировано, но и основано при непосредственном содействии обоих гениальных французских финансистов; то признание «важности привлечения иностранных капиталов», о котором говорит отчет банка от 1853 г., следует, несомненно, отнести к «Credit mobilier» [182, S. 43 и сл.].
(Из этой дельной книги позаимствованы также и приводимые мною данные о крупных великих спекулятивных бачках (поскольку эти данные все основаны на моем личном изучении предмета).)
Один из первых директоров Дармштадтского банка, по имени Гесс, был одним из главных служащих «Credit mobilier».
Берлинское «DiskontogeseUschaft» основано Давидом Ганземаном, который был христианином. Но его первоначальная инициатива сводилась лишь к функциям простого оборотного банка, который не имел ничего общего с учредительными операциями и спекуляцией. Только в обращении Ганземана к членам банка от 22 апреля 1855 г. возбуждается вопрос о расширении его операций в этом направлении. Слова Ганземана звучат как слабое эхо статутов «Credit mobilier».
Берлинское «Handelsgesellschaft», основанное в 50-х годах прошлого века, было третьим крупным спекуляционным банком. Среди учредителей его мы находим несколько кельнских фирм, которые основали и Дармштадтский банк. Наряду с ними красуются имена известнейших банкирских домов Берлина, как Мендельсон и К, С. Блейхредер, Роберт Варшауер и К, Братья Шиклер и др.
Среди учредителей «Deutsche Bank» (1870) также преобладают еврейские элементы.