II. Торговля ценными бумагами
1. Развитие права обращения ценностей
В современных ценных бумагах, называемых нами фондами, яснее всего выступает коммерческий характер нашей хозяйственной жизни. Фондовая бумага по внутренней своей природе предназначена для обращения. Она не выполняет своего призвания, если не служит объектом торговли, и выполняет свое назначение тем лучше, чем чаще бывает таким объектом. На это можно было бы, конечно, возразить, что очень большая часть фондов ведет преспокойное существование в денежном шкафу живущего рентами капиталиста и рассматривается своим счастливым обладателем не как объект торговли, а как орудие ренты, которое желательно сохранять, но отнюдь не продавать. Но составляя объект владения, ценная бумага в спокойном состоянии вовсе не функционирует как фонд. Для этой роли ей не нужно быть фондом; любой именной кредитный документ может оказывать те же услуги. Ее специфическая особенность заключается именно в ее легкой продажности, и только ради этого совершился кропотливый процесс овеществления. Вся своеобразность нашей хозяйственной жизни, обязанная развитию фондов, основана исключительно на подвижности последних, приспособляющей их к быстрой перемене субъектов владения. Это все вещи, которые разумеются сами собой и которых я касаюсь лишь ради общей связи.
Если же жизненное призвание фондов заключается в том, чтобы легко и без труда скользить из рук в руки, то решающее значение для развития фондов имеют все те институты, которые облегчают перемену субъектов обладания этими имущественными ценностями. К этим институтам прежде всего относится соответствующее право. Соответствующим же надлежащей цели правом может быть лишь такое, которое делает возможным быстрое возникновение новых отношений между двумя личностями или между личностью и предметом.
Если жизненные условия общества направлены к тому, чтобы каждая вещь оставалась в руках одного и того же собственника, — как, например, в обществе, организованном на началах натурального хозяйства, — то и развитие права будет исключительно направлено к тому, чтобы создать возможно более прочные отношения между личностью и предметом; наоборот: если население основывает свое существование на беспрерывном приобретении новых благ, то развитие права в основе своей будет направлено на обеспечение способов обращения. Все это опять-таки вещи, которые понятны сами собой, но изложение которых вводит в сущность интересующей нас здесь проблемы.
Дело заключается именно в следующем. Наши оживленные коммерческие отношения, в особенности торговля ценными бумагами, нуждаются в таком праве владения, которое по возможности облегчало бы уничтожение старых и возникновение новых правовых отношений, следовательно, предполагают нечто совершенно противоположное тому, к чему стремилось, напр., германское и римское право. Последнее всячески затрудняло переход собственности и старалось, главным образом, укреплять отношения собственности еще и тем, что давало собственнику широкое право виндикации.
В частности, на основании римского и старогерманского права собственник мог требовать обратно свое несправедливо утраченное имущество, не будучи обязан вознаградить нового, хотя бы и добросовестного, владельца.
В противоположность этому современный, почти повсюду в законодательстве действующий, принцип признает, что добросовестный приобретатель, если он вообще обязан выдать вещь прежнему собственнику, имеет право требовать от него уплаченную им за эту вещь сумму.
Спрашивается, откуда взялся этот столь чуждый прежним правовым нормам принцип нашего современного законодательства? На это можно ответить: по всей вероятности — из сфер еврейских юридических представлений, в которых издавна действовало право, благоприятное интересам, возможно, более широкого оборота.
Защиту добросовестного приобретателя мы находим уже в Талмуде. Мишна (в В. Q. 114b 115а), гласит следующим образом: «Если кто-нибудь узнает свою утварь или книги во владении другого, то, в случае, если совершенная у него кража известна в городе, покупатель должен присягнуть, сколько он за это заплатил, и получить обратно свои деньги; если же нет, то он на это не имеет права, ибо можно себе представить, что он продал кому-нибудь эту вещь, а тот купил ее у другого». Таким образом, добросовестный приобретатель может, во всяком случае, требовать возмещения убытка. При известных обстоятельствах он может даже оставить вещь у себя. Гемара, правда, колеблется, но в общем и она приходит к тому заключению, что добросовестному приобретателю должна быть гарантирована «защита рынка», собственник должен ему вернуть уплаченную сумму.
Это благоприятствующее коммерческим сношениям воззрение Талмуда евреи в течение всего средневековья сохранили в своем праве, и, что важнее всего, они уже рано добились его применения в юрисдикции христианских судов. Целые столетия подряд в деле приобретения евреями недвижимого имущества применялось специальное еврейское право; оно впервые было признано в жалованной грамоте, выданной королем Генрихом IV в 1090 г. евреям города Шпейе-ра: «Если у еврея находят украденную вещь и еврей утверждает, что он ее купил, то он должен удостоверить присягой по своему закону, за какую сумму он ее купил; если собственник заплатит ему эту сумму, то он должен возвратить ему эту вещь». Это специальное еврейское право мы находим в употреблении не только в Германии, но и в других странах (во Франции уже в средине XII в.) [233, с. 242]. Оно вошло и в свод саксонских законов (Sachsenspiegel III 7, §4). По-видимому, этот важный юридический принцип достиг впоследствии общего признания новейшими кодификациями законов. Гольд-шмидт, который сводит принцип «исключения виндикации даже краденых вещей в руках третьего лица» к влиянию еврейских правовых норм, предполагает, что влияние еврейских правовых воззрений сказалось и в торговом обычном праве [84, т. III] (хотя он, вообще, всячески старается, если не совсем отвергнуть, то, по крайней мере, умалить значение евреев для развития торговли и торгового права. Если следовать Гольдшмидту, то можно подумать, что нет вовсе евреев!).
2. Биржа
Самой главной задачей было, конечно, создать для ценных бумаг надлежащий рынок — биржу.
Подобно тому как предназначенные для торговли предметы представляли собою овеществленные требования, так тем самым и торговля ими на бирже лишена была личной окраски. Ибо в этом заключается сущность биржи, отличающая ее от других рынков. Заключаемые на бирже сделки в существе своем не составляют продукта личной оценки и личного усмотрения, а совершаются путем кооперации многих, друг другу чуждых личностей. Недоверие, которым пользуется каждый отдельный коммерсант на основании личного знакомства, определяет, как это было раньше, его способность вступать в торговые сделки; для заключения договора достаточно общей, абстрактной оценки его кредитоспособности, ditta di Borsa, как очень верно подчеркивает Эренберг. Основанием уже не служит более индивидуальная цена, относительно которой условились два или более покупателя и продавца, а отвлеченная, из тысячи отдельных цен механически образовавшаяся, средняя цена. Сама же специфическая биржевая торговля превратилась в овеществленный, автоматизированный, лишенный всякой личной примеси процесс.
Биржу совершенно справедливо называют теперь рынком для заменяемых меновых товаров или ценностей (Вебер, Эренберг, Бернгард). «Но нужно отдать себе ясный отчет в том, что сама торговля на бирже стала «заменяемой» в переносном смысле; вернее, она овеществилась, как и объекты, на которые она простирается (ибо и установление определенной качественности товаров, являющееся предпосылкой биржевой торговли вещественными благами, есть не что иное, как обезличение товара, в котором ценят уж не его индивидуальные, а лишь общие его особенности).
Нам остается еще доказать, что рыночная операция ценными бумагами стала возможна лишь с существованием биржевой торговли. Но я хотел бы еще в нескольких словах указать на ту особенную роль, которую, по моему мнению, играет «спекуляция» в биржевой торговле, так как здесь всякий писатель имеет свою собственную терминологию и свой собственный взгляд.
В настоящее время еще не существует общепризнанного определения понятия «спекуляция», подобного тому какое мы имеем в вышеприведенном определении биржи. Большинство авторов берет лишь общее понятие в смысле «риска и прибыли», но и в этом случае колеблется между определенной деятельностью и определенным родом сделок. Несомненно, что тут игнорируется одно явление, отчетливо выделяющееся внутри этой широкой рамы, — «спекуляция» в узком смысле этого слова. Некоторые исследователи попытались определить и это явление. Эренберг противопоставляет друг другу торговлю и спекуляцию, причем первая исчерпывается для него в использовании местных, а последняя — в использовании временных различий в ценах. Но в таком случае под понятие спекуляции подойдет, несомненно, и целый ряд таких сделок, которые, даже по купеческой терминологии, никогда и никоим образом нельзя назвать «спекуляцией». Ведь в подлинной торговле товарами почти всегда играет роль использование временных различий в ценах, — и, например, никто не назовет спекулянтом того купца, который покупает пшеницу после жатвы с тем расчетом, что она повысится весною в цене. Приведенное определение можно было бы еще допустить, если ограничить его (как это делает Макс Вебер) областью торговли обычными на бирже товарами. Но в этом случае я считал бы нужным определить это понятие еще теснее (и тем самым точнее): я противопоставляю спекуляцию подлинной сделке, разумея под первой все те купли-продажи, которые не имеют своей целью действительную доставку товаров или (как это бывает в сфере торговли фондами) приобретение процентных бумаг (сделки, ео ipso входящие в состав биржевого обихода и созданного им коммерческого механизма).
Во всяком случае, понятие спекуляции необходимо брать в этом более тесном смысле, когда дело идет о значении спекуляции для биржевой торговли, ибо тогда оба эти понятия противополагаются друг другу. А эта противоположность существует лишь между реальной сделкой и сделкой на разницу (в вышеупомянутом, более широком смысле); в последней можно снова отличить, как важнейшую форму спекуляции, сделку на разницу в более тесном смысле. Она, как известно, имеет для реальной сделки значение своего рода застрельщика. В особенности же на фондовом рынке «спекуляция», несомненно, усиливает торговлю спекулятивными бумагами, а также — темп и уверенность в заключении реальных сделок. (Сторонники этого взгляда аргументируют его не всегда с желательною ясностью; и, вообще, спекуляции, как образующей рынок функции, придается гораздо меньше значения, нежели ее влиянию на уравнение цен, хотя первая функция, по меньшей мере, столь же важна, а для целей настоящего исследования имеет исключительно важное значение.) Доводы в пользу приведенного взгляда в образцовой форме представила еще Tsaac de Pinto [200, 64 и сл. 67, 68. Ср. также: 98, с. 534 и сл.] (я привожу их дословно, так как всегда интересно слышать, как впервые были познаны и высказаны определенные истины):
1. «la facilite de vendre son fonds a terme et de donner et prendre des primes sur ce meme fonds, engage d'abord beaucoup de gens a placer leur argent qui ne placeraient pas sans ces avantages»;
2. «il y a un grand nombre de gens pecunieux, tant en Angleterre qu'en Hollande, qui ne veulent pas placer definitivement leur argent dans les nouveaux fonds pour ne point encorarit les risques pendant le guerre. Mais que font-ils? Ils placent cependant pour 10, 15 ou 20 milles livres Sterling en annuites, qu'ils vendent a terme aux agioteurs, au moyen de quoi ils au gros interet de leur argent, sans atre sujets auxvariantes, qui sont pour le compte de l'agioteur; ce manege se continue pour des annees; et cela s'est fait pour des millions... De sorte que le Jouvemement d'Aye a par ce jeu-la, balaye non scalement l'argent de cena qui vouloient de ces fonds, mais encore tout l'argent de ceux meme qui n'eu vouloient pas».
И далее: «.... la circulation, que le jeu procure est prodigieuse; en ne peut imaginer combien il facilite les moyens de se defaire a tout moment et a toute heure des ces fonds et cela pour des sommes considerables. C'est a cette facilite que les particuliers ont a se defaire de ces fonds, que l'Angleterre est redevable en partie de celle qu'elle a eu de faire ces enormes emprunts».
Не следует, сверх того, забывать ту тенденцию к нивелированию и единообразию фондов, благодаря которой спекуляция, несомненно, также влияет на формирование рынка и, естественно, облегчает смену владельцев отдельных бумаг, которыми тогда торговали и на срок. Я имею при этом в виду единообразие размера процентов, упразднение отдельных касс и т. д. [хорошо изложено, напр. в: 40, с. 18].
Далее следует еще констатировать, что то, что называется «профессиональной спекуляцией», лишь отчасти заслуживает этого имени. Те 1000 или 2000 лиц на крупных биржах, которые, как говорят, занимаются «профессиональной спекуляцией», точнее говоря, занимаются лишь профессиональной фондовой торговлей, частью в форме реальной торговли, частью в форме торговли на разницу. Они именно, главным образом, и занимаются реальной торговлей. Иначе известное положение, что «на английской бирже, на которую имеют доступ только рЬЬег'ы (спекулянты) и broker'ы (маклеры), спекуляции не существует», не имело бы никакого смысла (здесь не место разбирать, насколько это положение в действительности противоречит истине). Про типичного биржевого спекулянта и на континенте говорят, что он лишь тогда считает свой рабочий день успешным, когда он в конце его остается без обязательств (даже если он целый день «спекулировал»). В рЬЬег'е, таким образом, пересекаются оба круга: реальная торговля и спекулятивная торговля, так что мы должны различать следующие категории биржевой торговли:
1) случайная реальная торговля (торговля публики, ищущей доходного помещения капиталов);
2) случайная спекуляторская торговля (спекуляция «непрофессиональных» спекулянтов, которая снова распадается на спекуляцию macler'ов (спекуляция крупного стиля) и спекуляцию Оиилс1ег'ов);
3) профессиональная реальная торговля;
4) профессиональная спекуляторская торговля.
При желании проследить развитие «биржи» следует (помимо постепенного развития внешней организации) проследить еще:
1) развитие профессиональной торговли фондами;
2) развитие спекуляторской техники (техники срочной торговли).
Около этих двух рядов развития группируются или, другими словами, в них вмещаются все остальные явления, которые вместе с этими двумя категориями составляют «биржу». Если и поныне не существует еще истории развития биржи, то об этом пробеле приходится очень пожалеть. Но, не имея возможности в данной связи хоть сколько-нибудь восполнить этот громадный пробел, я принужден, — в интересах занимающей нас проблемы, — двумя-тремя штрихами наметить историческую перспективу, по возможности ярче оттеняющую те специфические данные, которые я хочу сообщить, а именно, данные об участии евреев в развитии фондовой биржи (товарную биржу я, за отсутствием какого-либо материала, должен пока оставить без внимания).
История биржи распадается на два больших периода:
1) на период со времени ее зарождения в XVI в. и приблизительно до начала XIX в., т. е. тот период внутреннего роста, в течение которого созревают институты биржи, между тем как сама биржа не составляет еще органического элемента хозяйственной жизни; и
2) на период от начала XIX в. до наших дней; т. е. период, в течение которого все части народного хозяйства мало-помалу проникаются сущностью биржи.
Мы, конечно, обратим наше внимание преимущественно на первый период, — время интенсивного развития, спокойного созревания.
Не подлежит сомнению, что происхождение современной фондовой биржи следует искать в вексельной торговле, или же, — если брать это понятие с более внешней стороны — в объединении торговцев векселями [55, т. 2, с. 244 и сл.].
(Эрснбергу мы обязаны, без сомнения, самыми ценными данными по истории биржи. Приходится глубоко сожалеть, что он не продолжает своих расследований в этой области, в которой никто из нас не может с ним померяться.)
Все те пункты, в которых в XVI в., а затем и в XVII в. возникли наиболее значительные биржи, были раньше центрами оживленного вексельного обмена.
Но мы можем совершенно точно проследить, что в то время, когда биржи начали процветать, вексельный рынок находился почти исключительно в руках евреев. Вексельное дело в XVI—XVII вв., отчасти и позже, считается во многих местах достоянием евреев.
Касательно Венеции (в XVI в.) я уже в другом месте приводил соответственные доказательства [см. выше].
В Амстердаме мы также встречаем евреев в роли влиятельных торговцев векселями и различными денежными ценностями. Правда, это относится лишь к концу XVII в.; но нет основания сомневаться, что евреи выступали в этой роли и раньше.
(Hanert Van. Lectuur voor net ontbijt cn de Thcetafel Vll-de Stuk, Bl. 118. 119. Цит.: 142, S. 212.)
Франкфурт-на-Майне в XVI в. служил как бы филиальным отделением Амстердама. Уже в XVI в. Стефанус [232, с. 24] сообщает о евреях, которые «хотя и не были украшением ярмарки, но служили к ее выгоде, особенно в вексельном деле. А в 1685 г. христианские купцы Франкфурта жалуются, что евреи захватили в свои руки все вексельное и маклерское дело [цит.: 55, т. 2, с. 248].
В Гамбурге вексельное и банковое дело вводится впервые евреями. Спустя столетие (в 1733 г.) в одной записке при сенатских актах говорится о значении евреев, как торговцев векселями, о том, что в вексельном деле евреи были «почти настоящими мастерами» и «далеко превзошли наших» 194, с. 21]. Ещё в конце XVIII в. евреи были почти единственными постоянными покупателями векселей в Гамбурге. Что же касается других немецких городов, то о Фюрте имеется точное подтверждение, что вексельное дело (в течение XVIII в.) находилось там «большей частью в их руках» [99, с. 173].
О положении дел в Вене, которая, как известно, с конца XVIII в. завоевала себе позицию выдающегося биржевого пункта, государственный канцлер Людевиг во время правления Леопольда I сообщает следующее [150, т, 2, с. 41 и сл.]:
«Praesertim Viennae ab opera et fide Judaeorum res saepius pendant maximi momenti. Gambia praesertim et negotia primi ordinis nundi-natorum».
О евреях Бордо говорится: «основной вид их торговли — брать векселя и ввозить золото и серебро в королевство».
(Доклад субинтенданта М. de Courson от 2-VI 1718 г. [172].)
О том, что евреи в начале XIX в. господствовали на вексельном рынке в Стокгольме, мы узнаем из отзыва депутата Вегелина (1815) [181, с. 522].
Если евреи, как господа вексельной торговли, являются основателями современной фондовой биржи, то им, с другой стороны, обязано своим развитием и то ещё более важное обстоятельство, что они именно придали бирже и биржевой торговле присущий этим учреждениям своеобразный отпечаток. Это объясняется тем, что они, по-видимому, были «отцами срочных сделок», творцами техники биржевой торговли и, если угодно, родоначальниками биржевой спекуляции.
К какому времени следует отнести начала фондовой спекуляции, мы еще не можем с уверенностью сказать. Италианисты склонны и это явление современной хозяйственной жизни приписать итальянской инициативе. По Зивекингу, уже в XIII и, самое позднее, в XIV в. в Генуе всевозможные спекуляции фондами были в полном расцвете. Он говорит по этому поводу [228, с. 85]: «Паи государственного долга были отчуждаемы... Непостоянный курс давал повод к оживленной торговле кредитными паями, как это можно проследить в Генуе уже в XIII в. На основании актов коммерческого суда Генуи и Венеции можно доказать, что там приблизительно около 1400 г. совершались спекуляторские сделки такими бумагами, которые имели форму срочных сделок и сделок на разницу». Но сообщенные самим Зивекингом акты не оправдывают этого мнения [229, с. 82 и сл., 175 и сл.]. В крайнем случай, еще можно в Венеции в XVв. открыть следы сделок на разницу; там уже в 1421 г. воспрещена была торговля банковыми билетами. Но из приведенных примеров торговли ценными бумагами в Генуе видно, что торговля эта в XIII в., а, пожалуй, также и в XV, совершенно не носила «спекулянтского» характера, — даже если брать понятие «спекуляция» в очень широком смысле. Это все реальные сделки, которые заключались частными лицами, даже не профессиональными биржевиками.
Если не желать поддаваться гипнозу случайно всплывших на поверхность явлений и попасть впросак, то необходимо всегда справляться с общим настроением, так сказать, со всем складом экономических взглядов и убеждений. Мы видим именно, что еще в XVI в. все, что походило на бланковую торговлю, в высокой степени претило не только консервативным кругам или правительственным сферам, но и самым передовым людям, в роде Seravia della Calle. Этот пишет в своих «Institutionen»: «очень сомнительным делом занимается тот, кто продает какую-либо вещь до того, как ее купит» [220, с. 42].
Я думаю поэтому, что следует пока остаться при мнении Эренберга, которое гласит: срочная сделка хотя и встречается уже в XVI в., но нигде не упоминается, как главное орудие спекуляции.
(Статья «Borsenwesen» в «Н. St.», 3-е издание.)
Начало современной биржевой спекуляции мы должны искать не в XIII в. в Генуе, а в XVII в. в Амстердаме. Stockjobber'ство (спекуляция фондами) выросло, как это можно с достаточной ясностью проследить, на акциях Ост-Индской компании.
Большая масса вдруг выпушенных в обращение однородных бумаг, широко распространенная страсть к игре, большой интерес, вызванный с самого начала этим предприятием, колеблющиеся барыши и связанная с этим неопределенность настроения — все это, вместе взятое, по-видимому, способствовало быстрому расцвету спекуляций акциями на хорошо подготовленной почве амстердамской биржи.
(Самыми достоверными источниками для истории торговли акциями на амстердамской бирже в течение первых десятилетий XVII в. служат плакаты Генеральных Штатов, которыми торговля эта воспрещается. Далее следует принять во внимание различные политические произведения, из которых некоторые появились в XVII в. «за» и «против» торговли акциями.
См. сочинение противника спекуляций: Nie. Muys van Holy. Об этом см. Laspeyres [158]. Особое мнение излагает книга de la Vegas, о которой я еще буду говорить. Подробные описания о позднейшем времени содержат различные торговые книги, в особенности: Ricard J. P. [210, с. 370 и сл.], из которого впоследствии черпали все писатели. Самостоятельную ценность имеют еще кроме того различные труды Jos. de Pinto, из второй половины XVIII в. Из новейшей литературы заслуживает внимания книги Klerk de Reus [139, с. 177 и сл.], van Brakel S. [243, с. 154 и сл.].)
За восьмилетний промежуток времени спекуляция акциями успела так широко распространиться и так усердно практиковалась, что общественная власть почуяла в ней зло, которое необходимо было устранить законодательным путем. Плакатом Генеральных Штатов от 26 февраля 1610 г. было воспрещено продавать больше акций, чем имелось на самом деле у данного лица, (За этим запретом последовали — конечно, без малейшего успеха, — еще многие другие: в 1621, 1623, 1677, 1700 гг. и т.д.)
Если спросить, кто спекулировал акциями, то на это нужно ответить: всякий, кто мог добыть нужные для этой цели деньги. Это были, главным образом, богатые посетители биржи, по всей вероятности, без различия вероисповедания.
Несмотря на это, можно предположить, что в этом первоначальном развитии биржевой спекуляции среди прочих участников евреи сыграли выдающуюся роль. Развитие профессиональной фондовой торговли и техники срочных сделок было, по-видимому, исключительным продуктом их усилий. У нас имеется несколько свидетельств, подтверждающих правильность этого предположения, В конце XVIII в. считалось неоспоримым, что евреи «изобрели» торговлю акциями.
(В журнале «De Koopman», 2, 429, 439; [цит. по: 55, т. 2, с. 233]. К сожалению, мне невозможно было достать этот журнал.)
Это, конечно, не служит еще доказательством верности утверждаемого факта. Но как бы то ни было, на такое общераспространенное воззрение, если оно даже и было высказано в позднейшее время, нельзя махнуть рукой как на нечто, не имеющее значения, в особенности если справедливость этого воззрения подтверждается еще и другими свидетельствами. Прежде всего это воззрение доказывает, что евреев считали особенно способными к такого рода изобретению. Они, следовательно, во всяком случае, были в то время главными соучастниками. Это подтверждается также и другим свидетельством и (что очень важно) даже для значительно более раннего времени: для второй половины XVII в., а именно вышеупомянутым Nie. Muys van Holy. Несомненно также, что евреи участвовали в владении акциями обеих индийских компаний.
Относительно Ост-Индской компании у нас имеется достоверное свидетельство de Pintos [200, с. 84]: относительно Вест-Индской, акции которой вызвали еще более лихорадочную спекуляцию, — письмо директоров компании к Stuyvesant'y, в котором последнему предлагается впустить евреев в Новый Амстердам, «потому что они вложили большие капиталы в акции этой компании».
(Текст письма (из «Doc. rel. to the Col. Hist, of N. У. 14, 315) у Max. J. Kohlerb [146, I, с. 47])
Об участии евреев в обеих компаниях свидетельствует доклад Манассэ бен Израиля Кромвелю, в котором автор замечает «что евреи пользовались крупной частью (голландской) Ост-Индской и Вест-Индской компаний».
(Доклад Манассэ бен Израиля появился отдельно в 1655 г. Впоследствии он часто печатался: по-немецки, напр., в «Jahrbuch des Literar. Vereins», 1861; по-английски в «Jcwish Chronicle*, 1859.)
Но особенное значение я придаю тому факту, что в конце XVII в. один португальский еврей в Амстердаме написал книгу, в которой впервые исчерпывающим образом излагалась биржевая торговля во всех ее разветвлениях и в таком виде, что, по уверению знатока, она «еще и поныне, в смысле формы и содержания, осталась лучшим изложением фондовой торговли». Я имею в виду книгу Jos. de la Vega «Confusion de confusiones», появившуюся в 1688 г.
(Очень подробную выдержку из этой редкой книги, отчасти ее полный перевод, дает: Ehrenberg |55, т.2. с. 336 и сл.] и в «Jahrbucher fur N. Ое.» Ш F., т. 3. с. 809 и сл.)
Существование этой книги служит нам порукой в том, что еврей был первым теоретиком торговли на срок. De la Vega же сам был купцом, и его описание, по-видимому, является ничем иным, как отражением духовной атмосферы, в которой он жил. Если привести этот писательский труд в связи со всем тем, что мы узнали о деятельности евреев на амстердамской бирже, начиная с их деятельности в качестве торговцев векселями; если принять в соображение общераспространенные взгляды (в XVIII в.) на роль евреев при зарождении торговли акциями; если, наконец, присоединить к этому и некоторые чисто логические соображения, то наш общий вывод, как мне кажется, будет клониться к тому, что если евреи не были отцами современной биржевой торговли, они, во всяком случае, решающим образом содействовали ее зарождению.
Но если кто-нибудь еще усомнится в правильности этого взгляда, то я, к счастью, могу подкрепить вышеприведенные косвенные доказательства непосредственным свидетельским показанием, о существовании коего я сам узнал (благодаря любезности моего друга Andre E. Sayous в Париже) после того, как эта глава была написана (и опубликована в другом месте).
А именно, имеется доклад, кажется, французского посланника в Гааге своему правительству от 1698 г.. в котором прямо указывается, что евреи держат в своих руках биржевую торговлю ценными бумагами и направляют ее но своему усмотрению Главнейшие места этого отчета гласят:
«В этой стране (Голландии) евреи играют большую роль, и вследствие предсказаний этих мнимых политических спекуляторов, которые сами очень колеблются в мнениях, цены этих акций испытывают постоянно такие колебания, что часто в течение одного дня вызывают сделки, которые заслуживают названия игры или пари, паче что евреи, являющиеся главными пружинами таких операций, пользуются всякими уловками, чтобы постоянно дурачить даже самых дельных людей» (значит, искусственное воздействие на биржу!).
... «эти еврейские маклеры и агенты самые ловкие люди на свете в этой области»,... «вексельного и акционерного дела, в коей они владеют запасами ценных бумаг на большие суммы».
(Extrait d'un memoire presente en 1698 в Архиве французского министерства колоний; опубликован в «Revue hist.», изд. E. Monod, m. 44, (IS96).)
Хорошо знакомый с тайнами биржевой игры автор очень подробно описывает, как именно удалось евреям занять такое господствующее положение на амстердамской бирже, К этому я вернусь в другом месте.
Яркий свет на положение этой биржи бросает история других европейских бирж того времени. Обратимся прежде всего к бирже Лондона, который, начиная с XVIII в., опередил Амстердам и, как известно, развился в крупнейший биржевой центр. В Лондоне же влияние евреев на развитие фондовой биржи заметно еще гораздо яснее, чем в Амстердаме. Кроме того, можно с некоторой уверенностью утверждать, что чрезвычайный толчок развитию биржевой спекуляции в Лондоне к концу XVII в. исходило от амстердамских евреев, переселившихся к тому времени в Лондон. Таким образом, история лондонской биржи становится новым подтверждением справедливости того взгляда, что развитие биржевой торговли в Амстердаме было преимущественно делом евреев. Они были, очевидно, уже в то время настолько опытны в этих операциях, что могли стать наставниками даже в таком сравнительно важном центре коммерческой жизни.
Об отдельных этапах завоевания евреями лондонской биржи мы знаем следующее:
Еще в 1657 г. Sol. Dormido принужден просить о допущении его в Royal Eschange, так как евреи были официально устранены от посещения биржи. Но закон, постановивший это исключение, как видно, был совершенно забыт. Во всяком случае, к концу XVII в. биржа полна евреями. Число их было так велико, что одна часть здания была названа Jews Walk [Статья «Brokers» в «Jewish Ene.»]. «Биржа битком набита евреями», — пишет современник.
(The Anatomy of Exchange Alley or a System of Stock Jobbing, 1719. Перепечатано: (69, прил.|.)
Стоит ли в связи с исходом в «Change Alley* все растущее участие евреев, которых недружелюбно встречали в «Royal Exchange»? Во всяком случае, с этим исходом началась в Англии спекуляция фондами [Статья «Brokers» в «Jew. Ene.»].
Откуда вдруг взялся этот наплыв? Мы знаем это вполне точно. Он объясняется обилием евреев, прибывших в свите Вильгельма III из Амстердама. Они, как уже было упомянуто, принесли с собой в Лондон высоко развитую технику биржевой торговли. Данное Francis'oM описание этих событий вполне соответствует действительности и подтверждается многочисленными свидетельствами, которые приводятся преимущественно иудаистами лишь в новейшее время. «Название «капиталист» было в 1692 г. еще незнакомо; оно было в те времена усвоено теми, кто понимал выгоды фондовых операций для помощи правительству.
Биржа появилась, наподобие Минервы, сразу во всеоружии. Главными негоциантами первого английского займа были евреи, Они помогали Вильгельму III Оранскому своими советами, а один из них, богатый Медина, был банкиром Мальбору, платил ему ежегодную пенсию в 6000 ф. ст. и за то получал первые известия о различных военных кампаниях. Дни победы английской армии доставили ему столько же материальной выгоды, сколько громкой славы английскому оружию. Все уловки hausse и baisse, ложные сведения с театра военных действий, мнимое прибытие курьеров, тайные биржевые котерии — словом, вся закулисная система мамона была известна отцам биржи и изрядно ими эксплуатировалась.
Кроме сэра Соломона Медины, «the Jew Medina», как его называли и в котором следует видеть основателя фондовой спекуляции в Англии, мы знаем еще целый ряд других крупных еврейских капиталистов времени королевы Анны, ведших биржевые спекуляции в большом масштабе. Менассэ Лопец, как мы знаем, приобрел большое состояние тем, что, воспользовавшись паникой (вследствие ложной вести о смерти королевы), скупил все правительственные фонды, быстро упавшие в цене.
Нечто подобное рассказывают, уже в несколько более позднее время, и о Самсоне Гидеоне, который был известен среди «Gentile» как «the great Jew broker» [198, с. 58 и сл.]. Чтоб судить о финансовой мощи евреев в тогдашнем Лондоне, необходимо принять в соображение, что в начале XVIII в. число еврейских фамилий с годовым доходом в 1000—2000 ф. ст. определялось в 100, а с 300 ф. ст. годового дохода — в 1000 [там же, с. 94]; тогда как отдельные евреи, как Мендес да Коста, Мозес Гарт, Аарон Франке, барон д'Акви-ляр, Мозес Лопец Перейра, Мозес или Антоний да Коста (бывший в конце XVII в. директором Bank of England) и др. принадлежали к богатейшим коммерсантам Лондона.
Мне кажется, однако, что введение евреями на лондонской бирже профессиональной фондовой торговли, а следовательно, и т. н. «профессиональной спекуляции» является еще более важным фактом, чем создание широкой биржевой спекуляции крупными капиталистами. Оба эти явления также возникли лишь в первой половине XVIII в. и были, по всей вероятности, вызваны к жизни broker'ами. Таким образом, сам «broker» породил своего противника jobber'а.
Этот факт, насколько мне известно, не был до сих пор отмечен. Но его можно с полной ясностью проследить по соответственным источникам.
Postlethwayt, вполне надежный в таких вопросах свидетель, сообщает об этом следующее:
«Спекулятивные биржевые сделки первоначально представляли собой только простое случайное перемещение паев и акций от одного лица к другому в процессе отчуждения имущества; но когда биржевые маклеры захватили дело в свои руки, это превратилось в торговлю, сопровождавшуюся небывалыми интригами и надувательством при сохранении выражения честности на лице. В то время как брокеры по своей воле поднимали и снижали цены на акции в угоду и покупателям и продавцам, последние были готовы простодушно отдать свои деньги на милость этих спекулянтов».
(«Univ. Dictionary of Trade and Commerce», 2, (1757), с. 554.)
Мы знаем еще из других сообщений, что еврейский элемент был сильно представлен в сословии биржевых маклеров. Уже в 1697 г. среди 100 присяжных маклеров на лондонской бирже насчитывалось 20 чужестранцев и евреев. Можно предположить, что в последующие десятилетия число их еще увеличилось. «The, Hebrews flocked to «Change Alley» from every quarter under heaven», — судит Francis на основании источников того времени. Во всяком случае, мы узнаем от одного очень добросовестного наблюдателя 30-х годов XVIII в. (т. е. несколько десятилетий после вторжения евреев на лондонскую биржу), что еврейских маклеров было слишком много, и что это загромождение профессии послужило поводом к тому, что добрая половина их принуждена была взяться за (профессиональную) фондовую торговлю и превратиться, таким образом, из broker'ов в jobber'ов; их излишек, пишет автор, «был причиной того, что большинство брокеров-евреев превратилось в биржевых спекулянтов» [39, с. 297]. По мнению того же автора, в Лондоне в то время жило уже 6000 евреев.
Впрочем, это происхождение Stock-jobber'ства из маклерства, как мы можем ясно заключить (поскольку дело касается Лондона) из сообщений того времени, по-видимому, не ограничивалось одним Лондоном. Во Франкфурте-на-Майне эволюция совершилась, вероятно, тем же путем. Во всяком случае, мы знаем, что и там евреи к концу XVII в. всецело захватили в свои руки занятие маклерством; а затем они, по всей вероятности, завоевали и профессиональную фондовую торговлю (и связанную с нею профессиональную спекуляцию).
(По жалобе христианских купцов от 1685 г., упоминаемой Ehrenberg'om |55, т. 2, с. 2481.)
И в Гамбурге уже в 1617 г. среди португальских евреев было 4 маклера, а потом 20 [95, с. 6 и сл.].
Если еще принять во внимание, что, по распространенному мнению, евреям обязано развитие арбитражных сделок на лондонской бирже [202, с. 95], далее, что евреи с конца XVIII в. принимали очень деятельное участие в грандиозном развитии фондовой спекуляции на лондонском рынке, то нельзя будет не согласиться с выводом, к которому пришел на основании точных научных исследований другой автор [119], а именно: если Лондон в настоящее время является центром денежного обращения всего мира, то этим он обязан преимущественно евреям.
Все другие фондовые биржи остаются в течение всей ранней капиталистической эпохи далеко позади фондовых бирж Амстердама и Лондона. И в Париже жизнь пробуждается лишь к концу XVIII в.
Первые следы фондовой спекуляции или ажиотажа, — как ее называют во Франции, — мы встречаем там в начале XVIII в. Ранке [206, с. 399] находит упоминание слова «Agioteur» впервые в одном письме Elis. Charlotte от 18 января 1711 г. Автор этого письма предполагает, что это выражение происходит от Billets de monnaye и что раньше о нем ничего не было известно. Период Джона Ло, по-видимому, не оставил никаких прочных следов, ибо еще в 30-х годах XVIII в. во Франции сильно чувствовалась отсталость по сравнению с капиталистически-прогрессивными или, по крайней мере, в биржевом отношении более передовыми соседними странами: Голландией и Англией. Melon говорит об этом следующее [177, с. 685]: «Оборот денежных средств — одно из главных богатств наших соседей; банки, ренты, акции — все это имеется в их торговле».
В противоположность, значит, Франции. И еще в эдикте от 7 августа 1785 г. говорится: «король сообщает, что, начиная с некоего времени, в столице вводится новый вид торговых сделок», а именно фондовая торговля на срок.
Эта низкая степень развития биржевой торговли во Франции в течение XVIII в. является ясным показателем того, сравнительно ничтожного, влияния, какое евреи имели в ту пору на французскую, в особенности же на парижскую хозяйственную жизнь. Те местности Франции, где евреи уже тогда играли видную роль, как, например, Лион и Бордо, по-видимому, не годились для насаждения и развития фондовой торговли. (Короткое время расцвета оживленной фондовой торговли в XVI в. в Лионе, причины которого еще не достаточно исследованы, не оставило там никаких следов.)
(О торговле «королевскими письмами» в Лионе приблизительно от 1550 г. см.: 55, т. 2, с. 142.)
Но и та невысокая степень биржевой спекуляции и профессиональной фондовой торговли, какую мы встречаем в Париже в течение XVIII в., обязана своим происхождением евреям.
Очагом фондовой спекуляции в Париже, где разыгрался и первый ажиотаж с «billets de monnaye» была (и оставалась еще долгое время) прославившаяся впоследствии, благодаря спекуляциям Джона Ло, Rue Quincampoix. Здесь же жило, по сообщению одного свидетеля более позднего периода [103], «много евреев». А человек, с именем которого, собственно говоря, связана эта первая фондовая спекуляция, был знаменитый финансист Людовика XIV, большой мастер ажиотажа еще до Ло, Самуил Бернар. Когда billets de monnaye впоследствии обесценились, их назвали по ним «Bernardines» [242]. Но и те технические биржевые знания, которыми обладал Джон Ло, он приобрел в Амстердаме [36, с. 33]. Был ли сам Ло, как утверждают [50], евреем (Law-Levy), этого я установить не мог. Возможно, что это и так. Его отец, как известно, был «золотых дел мастер» (и банкир). Тот факт, что он был «реформирован», не служит, конечно, доводом «против». За его принадлежность к еврейству говорит еврейская наружность этого человека на некоторых портретах (например, на портрете в немецком издании его «Размышления о товарной и денежной торговле» и т.д. от 1720 г.). Против этого предположения свидетельствует лишь основная черта его характера, представлявшая странную смесь барства и авантюризма.
В Германии, в течение XVII—XVIII вв., некоторого значения достигли только биржи во Франкфурте-на-Майне и Гамбурге, т. е. двух еврейских городах par excellence. Насколько ясно можно проследить влияние евреев на эти две биржи, говорилось уже в другом месте.
Берлинская биржа также с самого начала появилась на арене, как преимущественно еврейское учреждение. Уже в начале XIX в., еще до эмансипации евреев (в 1812 г.), они выделялись даже численно. Среди четырех «биржевых старшин» было два (!) еврея; а «биржевой комитет» состоял из следующих лиц:
1. Биржевые старшины 4
2. Старшины обеих гильдий 10
3. От корпорации корабельщиков Эльбы 1
4. Выборные от купцов еврейской нации 8
Итого 23
Таким образом, из 23-х членов 10 были евреями (NB признанными!), а сколько сверх того было крещеных и криптоевреев, установить невозможно.
И в Берлине евреи были сильно представлены в сословии маклеров. Из трех присяжных вексельных маклеров трое были евреями (из двух присяжных товарных маклеров торгового цеха по сукну и шелку один — еврей и заместитель также еврей. Таким образом, из троих двое были еврейского происхождения.
(Все цифры взяты из Gilde-Dienern Friedr. Wilh. Arendt и Abraham Charles Rousset изданного Verzeichnissen... der gegenwartigen Alter Manner» и т. д. и т.д., 1801 и сл.)
В Германии фондовая торговля и фондовая спекуляция в XVIII в. велась лишь в Гамбурге и Франкфурте-на-Майне. Относительно Гамбурга мы знаем, что уже в начале XVIII в. там была воспрещена торговля акциями. Указ гамбургского магистрата от 19 июля 1720 г. гласит: «Магистрат с большим недоумением и неудовольствием узнал, как некоторые частные лица, под видом страхового общества, самовольно начали т. н. торговлю акциями; отсюда следует опасаться многих в высшей степени вредных последствий как для общества, так и для частных лиц» и т. д. В гамбургском монетном и медальном указателе (1753, 143, № 4) находится медаль, вычеканенная в память торговли акциями. Раумбургер в предисловии к своей книге «Iustitia Selecta Gent. Eur. in Gambiis etc.» также жалуется на «столь гибельную и роковую торговлю акциями и бумагами».
Были ли к этому причастны евреи? В этом отношении можно, по меньшей мере, констатировать, что импульс к «торговле акциями» исходит из среды страхователей, как это видно из указа от 1720 г. Но мы знаем, что в деле морского страхования в Гамбурге евреи играли выдающуюся роль (138, с. 24]. Вообще же мы из приведенных свидетельств узнаем о биржевой торговле Гамбурга лишь очень мало и ничего определенного. Точно так же и о Франкфурте-на-Майне мы можем делать только одни предположения. На первый вполне надежный след мы наталкиваемся в Аугсбурге в 1817 г. Нам известен приговор тамошнего вексельного суда от 14 февраля 1817 г., в котором отклоняется жалоба о платеже прибыльной разницы на том основании, что такого рода сделка есть «азартная игра». Дело шло о курсовой разнице в 17 630 флоринов, возникшей при покупке баварских лотерейных билетов на сумму 90 ООО фл. Истец назывался Гейман, ответчик Г. Е. Ульман! Это первый вполне достоверный случай фондовой спекуляции в Германии.
(Этот случай сообшен у von Gonner N. Th. [87, § 30])
Но этим мы незаметно вступили в эпоху, которую я желал бы выделить, как новый период биржевой спекуляции. Чем она характеризуется? Что придает ей тот своеобразный отпечаток, который мы можем характеризовать лишь страшным словом «современный»?
Что биржа в настоящее время занимает совершенно другое положение, чем еще сто лет тому назад, это яснее всего доказывает отношение к ней руководящих кругов в те времена и теперь.
Почти вплоть до конца XVIII в. даже капиталистически заинтересованные круги и слышать не хотели о фондовой спекуляции. Имеющиеся у нас коммерческие руководства и словари на английском, французском, итальянском и немецком языках от средины и второй половины XVII в., или совсем не упоминают (в экономически «отсталых» странах) о фондовой торговле и фондовой спекуляции, или же, — если уже говорят об этом, как, например, Postlethwayt, то нет предела их негодованию против этих неслыханных заблуждений. Как в наше время мещанин или аграрий судит о «бирже», т. е. о биржевой спекуляции, так в XVIIT в. судил о ней и солидный крупный коммерсант. При обсуждении в 1733 г. в английском парламенте Sir John Bernardi-Act все ораторы, как один человек, беспощадно осудили эту «постыдную практику спекулятивных биржевых сделок». И ту же резкую форму выражения мы встречаем через несколько десятилетий у Postlethwayt'а, который говорит о «банках, скатившихся до уровня биржевых маклеров». Stock-jobbing он называет «public grievance*, которое сделалось «scandalous to the nation».
(«Dict. of Comm.» 22, 553 и сл. Ср. также находящуюся там же поучительную статью «Monied Interest*, S. 284 и сл.)
Неудивительно, что при таком всеобщем осуждении фондовой спекуляции последняя в течение всего XVIII в. строжайшим образом воспрещалась всеми законодательствами.
Но недовольство «биржей» шло еще глубже. Оно доходило до основ, на которых построена была биржа; оно направлялось против самой сущности фондов. Здесь интересы государственной власти были, конечно, на стороне защитников биржи. Но правители и jobber'ы стояли совершенно одиноко против сомкнутой массы всех тех людей, у которых вообще имелось определенное мнение об этом вопросе (частных лиц, охотно покупавших кредитные бумаги, считать, конечно, нельзя). Публичный кредит считался «partie honteuse» государств. Наиболее выдающиеся общественные деятели видели в прогрессивном задолжании одно из величайших зол, которое они всеми силами старались искоренить. На этом сходились практики и теоретики. В коммерческих кругах серьезно подумывали о том, как бы уничтожить государственные долги, и рассуждали о добровольном государственном банкротстве, как об ultima ratio [лат. последний аргумент]. И все это имело место в Англии во второй половине XVIII в.
(См. статью «Monided Interest* и «Рцрсг Credit» у Postlelhwayl. Т. 2, с. 284 и сл., 404 и сл.)
Теоретики судили не менее сурово. Давид Юм называет государственные займы «бесспорно губительной практикой» [116, с. 110]. Адам Смит, как известно, также употребляет самые сильные выражения, чтобы дать волю своему негодованию против все возрастающего обременения государств долгами: «разрушительная практика консолидирования долга... постепенно губит каждое государство, которое приняло ее»... «рост огромных долгов, в конечном счете, может разрушить все великие государства Европы» [230, т. V, гл. 3].
Как во всех других отношениях, так и здесь Адам Смит является зеркалом, в котором спокойно и ясно отражается хозяйственная жизнь его времени. Ничто не характеризует в такой степени своеобразную форму тогдашнего народного хозяйства, — развитого ранне-капиталистического хозяйства, — в противоположность нашему, как тот факт, что в грандиозной системе Адама Смита не осталось ни одного уголка для учения о фондах или о бирже и биржевой торговле. Перед нами совершенная, законченная система политической экономии, в которой ни одним словом не упоминается о кризисах!
Почти в то же самое время появилась книга (о которой, впрочем, упоминает и Смит, не называя автора по имени: «one author» высказал безумный взгляд, — говорит он как-то при случае, в которой речь шла только о кредите и его благословенных последствиях, о бирже и ее значении; книга, которая в полном смысле слова может быть названа песнею песней публичного кредита и фондовой торговли; книга, которая всем своим содержанием была в такой же степени обращена к будущему, как «Wealth of Nations» (как теория) к прошлому. Я имею, конечно, в виду «Theorie du credit et de la circulation*, появившуюся в 1771 г., автор которой назывался Josef de Pinto и был португальским евреем. Книга Пинто содержит в себе до мельчайших подробностей и с изумительной точностью все то, что впоследствии, в XIX в., было приведено в защиту публичного кредита (как, вообще, в защиту овеществления кредитных отношений), все, что было сказано в оправдание профессиональной фондовой торговли, фондовой спекуляции и т. д. Подобно тому как Адам Смит своей системой заканчивает эпоху народного хозяйства с слабо намеченными наклонностями к бирже, так кредитная теория Пинто служит введением в новую эпоху, в которой фондовая спекуляция становится центральным пунктом хозяйственной жизни, а биржа — «сердцем хозяйственного организма».
С этого времени весы общественного мнения тихо, но безостановочно начали склоняться в пользу кредитного и биржевого хозяйства, — по мере того как последнее расширялось и углублялось. Мало-помалу этим путем пошло также законодательство, и когда наполеоновские войны пришли к концу, когда в стране наступил покой, биржа, — нестесняемая тягостными оковами враждебного ей законодательства, — начала мощно процветать.
Каковы были фактические изменения, испытанные за то время фондами и фондовой спекуляцией? В чем проявилась в действительности (а не в отражении «идеологов») та разница сравнительно с прошлым, благодаря которой мы можем говорить о новой эпохе биржевого обращения, и, наконец, наш главный вопрос, — при чем тут были евреи? Техника биржевых сделок в новейшее время не испытала никаких существенных изменений. Она стоит пред нами в совершенной форме еще в 1688 г., когда появилась книга de la Vega. Само собой разумеется, что с того времени прибавились те или иные формы побочных сделок. И здесь, применяя метод поиска авторства, мы будем постоянно наталкиваться на евреев. Так, например, я узнал [87, § 31 и сл.], что основателем страхового дела (в Германии) был В. 3. Вертгеймер во Франкфурте-на-Майне. Точно так же евреи были основателями, т. н. наемного дела (для ведения которого в Берлине в начале XIX в. образовалось особое общество под фирмой «Promessen-Komite»).
Но центр тяжести развития лежит не здесь, не в новых формациях различных сделок; его вернее следует искать, — если позволительно употребить ходячее выражение, — в экстенсивном и интенсивном росте фондового обращения.
Известно, с какой быстротой увеличивалось количество и общая масса публичных облигаций с средины XVIII в., особенно же с начала XIX в. Наряду с этим в той же (или еще в большей) мере развивалась и фондовая спекуляция. До второй половины XVIII в. даже в Амстердаме и Лондоне она давала себя знать очень слабо, и то предпочтительно в торговле акциями. Первая серьезная атака против общественных займов в Амстердаме (а, следовательно, вообще на тогдашней бирже), по вполне достоверному указанию, относится к 1763 г.; согласно этому указанию, раньше спекулировали преимущественно акциями; «а после очередной войны бросились в безбрежный океан ренты» [200, с. 310—311].
Еще в средине XVIII в. насчитывалось всего 44 заявленных на амстердамской бирже фондов; среди них 25 сортов внутренних государственных и провинциальных облигаций и шесть сортов немецкого займа. К концу столетия число внутренних бумаг уже возросло до 80, а число немецких до 30 [55, т. 2, с. 299]. А с какой быстротой возрастал фондовый рынок во время наполеоновских войн, особенно же после них! В то время как на амстердамской бирже, со времени ее основания до 1770 г., заключено было займов на 250 млн гульденов, одна лондонская фирма в продолжение только 14 лет (от 1818—1832 гг.) выпустила в обращение публичных облигаций на гораздо большую сумму, а именно на 440 млн марок. Это все общеизвестные факты. Но известно также, кто была эта «единственная лондонская фирма», в течение одного десятилетия выпустившая на рынок на полмиллиарда марок бумаг. А упомянув об «этой единственной фирме» и четырех родственных с нею фирмах, я тем самым коснулся связи между общей историей развития фондов и специальным вопросом, который нас занимает.
Расширение фондового рынка с 1800 г. до 1850 г. означает распространение фирмы Ротшильда и всего того, что с нею связано. Ибо имя Ротшильда означает больше, чем одна его фирма. Оно означает всю совокупность еврейства, поскольку оно действовало на бирже. Только с помощью еврейства Ротшильды могли завоевать себе то могущественное положение, то почти нераздельное господство на фондовой бирже, которым они пользовались в течение полувека. Едва ли можно считать преувеличением, когда говорили, что министр финансов, почему-либо утративший благосклонное расположение этой мировой фирмы и не желавший входить с ней в соглашение, принужден был прямо закрыть свою канцелярию. (Это, впрочем, для иных стран имело силу вплоть до начала второй половины XIX в.) «Существует только одна великая держава в Европе, — говорилось в средине XIX в., — это Ротшильд; его телохранителями служит десяток других банкирских домов; его солдатами, его оруженосцами все честные купцы и рабочие, а его мечом — спекуляция» (А. Weil). Всем хорошо знакомы те многочисленные остроумные замечания, которые сделаны Гейне о Ротшильдах и в которых, несомненно, лучше, чем в длинных рядах цифр, отражается исключительное значение этого редкого феномена: «Господин фон Ротшильд, действительно, самый лучший политический термометр, — я не хочу сказать дождевая лягушка, потому что это слово звучало бы недостаточно почтительно». «Этот частный кабинет в самом деле достопримечательное место, которое порождает возвышенные мысли и чувства, подобно виду океана или звездного неба; мы видим здесь ясно, как ничтожен человек и как велик Бог» и т. д.
Я, конечно, очень далек от намерения дать здесь историю дома Ротшильдов, хотя бы только в общих чертах. Всякий легко может ознакомиться с всемирно-историческим значением этого дома по (частью довольно хорошей, во всяком случае, очень обширной) литературе о Ротшильдах.
(Я довольствуюсь названием следующих трех трудов, которые кажутся мне самыми лучшими: Das Haus Rothschild. Seine Geschichte und seine Geschafte. 2тома. 1857. Reeves lohn. The Rothschilds: the financial Rulers of Nations., 1887. Ehrenberg R. Grosse Vermogen и т. д. 1 том: Die Fugger - Rothschild — Krupp, 2-е издание. 1905.)
Я хотел бы только подчеркнуть несколько характерных черт, наложенных Ротшильдом на биржу и биржевое дело, чтобы таким образом показать, что не только в количественном, но и в качественном отношении современная биржа есть ротшильдовская (т. е. еврейская).
Первая присущая бирже со времен Ротшильдов характерная черта (наложенная на нее именно Ротшильдами) — это ее иптернациональность. Вряд ли нужно еще доказывать, что интернациональный характер биржи служил необходимым условием колоссального расширения фондового дела, для развития которого необходим был прилив «капиталов» со всех углов и концов обитаемой земли к центрам кредитного обращения, к большим мировым биржам. Интернациональность кредитных отношений, которая нам представляется чем-то вполне естественным, еще в начале XIX в. вызывала каждый раз величайшее удивление. Когда Натан Ротшильд в 1808 г., во время англо-испанской войны, взялся, сидя в Лондоне, покрывать платежи британской армии в Испании, то это считалось необыкновенным подвигом и, собственно говоря, послужило первой основой его чрезвычайного влияния. До 1798 г. существовала лишь франкфуртская фирма. Затем каждым из сыновей старого Майера Амшеля были, как известно, основаны отделения: в 1798 г. в Лондоне, в 1812 г. в Париже, в 1816 г. в Вене, в 1820 г. в Неаполе. Отсюда получилась возможность обращаться с займом каждого иностранного государства, как с внутренним, а у публики с тех пор укоренился обычай помещать свои деньги в бумагах, так как проценты и дивиденды выплачивались в собственной стране и туземной монетой. Писатели начала XIX в. сообщают, как о необыкновенно важном нововведении, что «каждый обладатель государственных бумаг может по желанию и без всякого труда получать свои проценты в нескольких местах: дом Ротшильда во Франкфурте выплачивает проценты за счет нескольких правительств; парижский дом Ротшильда выплачивает проценты австрийских Metalliques; неаполитанская рента, проценты англо-неаполитанских облигаций подлежат, смотря по желанию, уплате в Лондоне, Неаполе или Париже [13, с. 145].
Если таким путем круг заимодавцев в пространственном отношении был расширен, то другие мероприятия Ротшильдов были направлены на то. чтобы повсеместно использовать до последней копейки денежную наличность населения. Это достигалось посредством ловких биржевых операций для эмиссионных целей.
Судя потому, что мы знаем из сообщений современников [87, с. 60 и сл.; 13, с. 142], выпуск австрийских лотерейных билетов Ротшильдом в 1820—1821 гг. составил эпоху как в кредитном деле вообще, так и во всем биржевом обороте. Здесь впервые были разыграны все регистры самой бешеной фондовой спекуляции, чтобы создать «настроение» в пользу данной бумаги, и с этого займа, собственно говоря, начинается (по крайней мере, на континенте) фондовая спекуляция. В нем можно видеть «подлинный «сигнал» к оживленной и широко распространившейся торговле государственными бумагами» (Бендер).
С того времени «вызывать настроение» стало господствующим лозунгом биржи. Создание настроения было целью беспрестанных изменений курса путем систематической купли и продажи фондов, как это с самого начала практиковали Ротшильды со своими эмиссиями. «Для этих манипуляций биржевого и денежного рынка пускались в ход всевозможные, находившиеся в их распоряжении, средства, изыскивались разнообразные пути, утилизировались всевозможные биржевые и другие махинации, приводились в движение все рычаги, и жертвовались большие и малые суммы денег» [43, т. 2, с. 216 и сл.]. Ротшильды, следовательно, занимались «ажиотажем» в том узком смысле слова, какой придают ему французы; раньше это, по-видимому, еще никогда не практиковалось крупными банкирскими домами, в особенности же кредитными посредниками [см., напр. 190, с. 627].
Чтобы достигнуть цели искусственного воздействия на настроение публики посредством биржи, Ротшильды прибегали преимущественно к двум средствам, сознательное и ловкое применение которых служит также характерной чертой современной биржи; к хорошо организованной информации и к прессе, к обеим — в рамках интернационализма.
Скорость в доставке сведений стала с тех пор базисом, на котором покоилась всякая успешная спекуляция. Известен (типичный) анекдот о том, как Натан Ротшильд, опередив правительственных курьеров, первый прибыл в Лондон с сообщением о победе Веллингтона и, благодаря этому, на одной только спекуляции нажил миллионы. Когда еще не существовало телеграфа, крупные биржевые спекулянты пользовались особыми курьерами, которые постоянно шныряли из конца в конец. «Парижский дом Ротшильда в 1824 г. имел самых быстрых курьеров, которых поэтому в шутку называли паровыми курьерами» [13, с. 183[. Современники сообщают также, как при выпуске ротшильдовских лотерейных билетов использована была пресса в широких, до тех пор неслыханных размерах [подробнее всего см.: 87, с. 66 и сл.].
Но это сильно изменившееся отношение банкиров к бирже и публике становится понятным, если припомнить, что в то время, о котором идет речь, — т. е. в эпоху Ротшильдов — в коммерческой жизни образовались новые формации, возник новый тип операций, которые стали обнаруживать самостоятельную жизнь и ставить самостоятельные требования: это, именно, — эмиссионное дело.