- Трагедия Китайской революции Ч1
- Л.Д. Троцкий Предисловие к книге Гарольда Айзекса
- Глава 1 Предыстория
- Глава 2 Накануне великих социальных битв
- Глава 3 Единый революционный фронт: Кто в доме хозяин?
- Глава 4 Кантон: Переворот 20 марта 1926 года
- Глава 5 От Кантона до Уханя
- Глава 6 Шанхайское восстание
- Глава 7 Тень Чан Кайши над Шанхаем
- Глава 8 Заговор молчания
- Глава 9 Переворот 12 апреля 1927 года
- Глава 10 Гоминдан раскололся: что дальше?
- Глава 11 Деятельность «Революционного центра»
- Все страницы
Айзэкс Гарольд Isaacs Harold (1910–1986). В 1930 прибыл из США в Китай, где издавал журнал «China Forum», близкий к китайской компартии. Книга основана на добросовестном изучении огромного количества источников и пособий. Айзекс отдал этой работе более двух лет. Надо прибавить, что он провел до того около 6 лет в Китае, в качестве журналиста и наблюдателя китайской жизни. Л.Д. Троцкий
РЕВОЛЮЦИЯ И ВОЙНА В КИТАЕ
Предисловие к книге Гарольда Айзекса "Трагедия Китайской Революции"
Скажем сразу: одного того обстоятельства, что автор этой книги принадлежит к школе исторического материализма, было бы совершенно недостаточно, чтоб завоевать наши симпатии к его работе. В нынешних условиях марксистская этикетка способна была бы внушить нам скорее недоверие, чем предвзятое расположение. В тесной связи с перерождением советского государства марксизм прошел за последние полтора десятилетия через период небывалого упадка и унижения. Из орудия анализа и критики он стал орудием низкопробной апологетики. Вместо исследования фактов, он занимается подбором софизмов в интересах высоких заказчиков.
В китайской революции 1925-1927 г.г. Коминтерн играл очень большую роль, которую эта книга изображает с достаточной полнотой. Тщетно стали бы мы, однако, искать в библиотеке Коминтерна книги, которая пыталась бы дать сколько-нибудь законченное представление о китайской революции. Зато мы найдем десятки "кон'юнктурных" произведений, покорно отражающих отдельные зигзаги политики Коминтерна, вернее, советской дипломатии в Китае, и подчиняющих каждому зигзагу факты и общую концепцию. В противоположность этой литературе, которая ничего, кроме интеллектуального отвращения вызывать не может, книга Айзекса представляет с начала до конца научный труд. Она основана на добросовестном изучении огромного количества источников и пособий. Айзекс отдал этой работе более двух лет. Надо прибавить, что он провел до того около 6 лет в Китае, в качестве журналиста и наблюдателя китайской жизни.
Автор этой книги подходит к революции, как революционер, и он не видит основания скрывать это. В глазах филистера революционная точка зрения почти равносильна отсутствию научной об'ективности. Мы думаем как раз наоборот: вскрыть об'ективную динамику революции способен только революционер, разумеется, при условии, если он вооружен научным методом. Познающая мысль вообще не созерцательна, а активна. Элемент воли необходим для проникновения в тайны природы и общества. Как хирург, от ланцета которого зависит человеческая жизнь, гораздо внимательнее различает ткани организма, так и революционер, если он серьезно относится к своей задаче, вынужден с предельной добросовестностью исследовать строение общества, его функции и рефлексы.
Чтоб понять нынешнюю войну между Японией и Китаем, необходимо точкой исхода взять вторую китайскую революцию. В обоих этих случаях мы встречаем не только одни и те же социальные силы, но зачастую одни и те же фигуры. Достаточно сказать, что фигура Чан-Кай-Ши занимает в этой книге центральное место. В часы, когда пишутся эти строки, трудно еще предсказать, когда и каким образом японо-китайская война будет завершена. Но исход нынешнего столкновения на Дальнем Востоке будет во всяком случае иметь лишь провизорный характер. Мировая война, которая надвигается с непреодолимой силой, пересмотрит китайскую проблему, как и все остальные проблемы колониальных владений. В этом ведь и будет состоять действительная задача второй мировой войны: размежевать заново планету в соответствии с новым соотношением империалистских сил. Главной ареной борьбы будет, конечно, не Средиземное море, лохань лилипутов, и даже не Атлантический океан, а бассейн Тихого океана. Важнейшим об'ектом борьбы будет Китай, почти четверть человечества. Готовясь к этой схватке титанов, Токио пытается ныне обеспечить себе как можно более широкий плацдарм на азиатском континенте. Великобритания и Соединенные Штаты тоже не теряют времени. Можно, однако, с уверенностью предсказать -- и это признают, в сущности, нынешние вершители судеб -- что и мировая война не будет последней инстанцией: она поведет за собой новый ряд революций, которые пересмотрят не только решения войны, но и те условия собственности, которые порождают войны.
Эта перспектива, надо признать, очень далека от идиллии. Но Клио, муза истории, никогда не принадлежала к обществу пацифистских дам. Старшее поколение, прошедшее через войну 1914-1918 г.г., не справилось ни с одной из своих задач. Оно оставляет в наследство новому поколению ношу войн и революций. Эти наиболее значительные и трагические события человеческой истории часто шли рядом. Теперь они готовятся окончательно образовать фон грядущих десятилетий. Остается пожелать, чтобы новое поколение, которое не может по произволу выскочить из унаследованных им условий, научилось, по крайней мере, лучше понимать законы своей эпохи. Для ознакомления с китайской революцией 1925-1927 г.г. оно не найдет сегодня лучшего руководства, чем эта книга.
При всем неоспоримом величии англо-саксонского гения, нельзя не видеть, что именно в англо-саксонских странах хуже всего понимают законы революций. Это об'ясняется, с одной стороны, тем, что самое явление революции в этих странах относится к давно прошедшему прошлому и вызывает у официальных "социологов" снисходительную улыбку, как шалости детства. С другой стороны, столь характерный для англо-саксонского мышления прагматизм меньше всего пригоден для понимания революционных кризисов.
Английская революция XVII века, как и французская -- XVIII-го, имели своей задачей рационализировать структуру общества, т.-е. очистить его от феодальных сталактитов и сталагмитов, и подчинить законам свободной конкуренции, которые в ту эпоху казались законами "здравого смысла". Пуританская революция рядилась при этом в библейские наряды, обнаруживая тем чисто детскую неспособность понять свой собственный смысл. Французская революция, оказавшая значительное влияние на прогрессивную мысль Соединенных Штатов, руководствовалась формулами чистого рационализма. Здравый смысл, который еще боится себя и прибегает к маске библейских пророков, или секуляризованный здравый смысл, который рассматривает общество, как продукт разумного "договора", являются до настоящего времени основными формами англо-саксонского мышления в области философии и социологии.
Между тем реальное историческое общество построено не по Руссо, на разумном "договоре", и не по Бентаму, на принципе "общей пользы", а сложилось "иррационально", на противоречиях и антагонизмах. Чтобы революция стала неизбежна, классовые противоречия должны достигнуть предельного напряжения. Именно эта историческая фатальность столкновения, зависящего не от доброй или злой воли, а от об'ективного взаимоотношения классов, и делает революцию, наряду с войной, наиболее драматическим выражением "иррациональной" основы исторического процесса.
"Иррациональный" не значит, однако, произвольный. Наоборот, в молекулярной подготовке революции, в ее взрыве, в ее под'еме, в ее упадке заложена глубокая внутренняя закономерность, которую можно познать и в основном предвидеть заранее. Революции, как не раз говорилось, имеют свою логику. Но это не логика Аристотеля и, еще меньше, прагматическая полу-логика "здравого смысла". Это более высокая функция мысли: логика развития и его противоречий, т.-е. диалектика.
Упорство англо-саксонского прагматизма и его враждебность диалектическому мышлению имеют, таким образом, свои материальные причины. Как поэт не может постигнуть диалектику чувств по книгам, без собственных переживаний, так благополучное общество, отвыкшее от потрясений и привыкшее к непрерывному "прогрессу", неспособно понять диалектику собственного развития. Однако, слишком очевидно, что эта привилегия англо-саксонского мира отошла в прошлое. История собирается дать Великобритании, как и Соединенным Штатам, серьезные уроки диалектики.
--------------------------------------------------------------------------------
Автор этой книги пытается вывести характер китайской революции не из априорных определений и не из исторических аналогий, а из живого строения китайского общества и из динамики его внутренних сил. В этом главная методологическая ценность книги. Читатель ее не только вынесет более связное представление о ходе событий, но, что еще важнее, научится понимать их основные социальные пружины. Только на этой основе можно правильно оценивать политические программы и лозунги борющихся партий, которые являются наиболее демонстративными, но не самостоятельными и, в последнем счете, не решающими элементами процесса.
По своим непосредственным целям незавершенная китайская революция является "буржуазной". Однако, этот термин, который употребляется, как простой отзвук буржуазных революций прошлого, очень мало в сущности подвигает нас вперед. Чтобы историческая аналогия не превратилась в ловушку для мысли, необходимо проверять ее в свете конкретного социального анализа. Каковы те классы, которые борются в Китае? Каковы взаимоотношения этих классов? В каком направлении изменяются эти взаимоотношения? Каковы об'ективные, т.-е. продиктованные ходом развития задачи китайской революции? На плечи каких классов ложится разрешение этих задач? Какими методами эти задачи могут быть разрешены? Именно на эти вопросы отвечает книга Айзекса.
Колониальные и полу-колониальные, следовательно отсталые страны, составляющие значительно большую половину человечества, чрезвычайно отличаются друг от друга по степени отсталости, представляя историческую лестницу, от кочевого быта и даже людоедства -- до новейшей индустриальной культуры. Сочетания крайностей характеризуют, в той или другой степени, каждую из отсталых стран. Однако, иерархия отсталости, если позволено такое выражение, определяется удельным весом элементов варварства и культуры в жизни каждой из колониальных стран. Экваториальная Африка далеко отстоит от Алжира, Парагвай -- от Мексики, Абиссиния -- от Индии или Китая. При общей их экономической зависимости от метрополий империализма, политическая зависимость носит в одних случаях характер открытого колониального рабства, в других прикрывается фикцией государственной самостоятельности (Китай, Латинская Америка).
В аграрных отношениях отсталость находит свое наиболее органическое и жестокое выражение. Ни одна из этих стран не проделала сколько-нибудь глубоко своей демократической революции. Половинчатые аграрные реформы рассасываются полу-крепостническими отношениями, которые неизбежно возрождаются на почве нищеты и гнета. Аграрное варварство идет всегда рука об руку с бездорожьем, разобщенностью провинций, "средневековым" партикуляризмом, -- отсутствием национального сознания. Очищение социальных отношений от остатков старого и от наслоений нового феодализма является важнейшей задачей во всех этих странах.
Однако, осуществление аграрной революции немыслимо при сохранении зависимости от иностранного империализма, который одной рукой насаждает капиталистические отношения, а другой -- поддерживает и воссоздает все формы рабства и крепостничества. Борьба за демократизацию общественных отношений и создание национального государства неразрывно переходит, таким образом, в открытое восстание против иностранного господства.
Историческая отсталость означает не простое воспроизведение развития передовых стран, Англии или Франции, с запозданием на сто, двести или триста лет, а порождает совершенно новую, "комбинированную" социальную формацию, в которой последние завоевания капиталистической техники и структуры внедряются в отношения феодального и до-феодального варварства, преобразуют и подчиняют их себе, создавая своеобразное соотношение классов.
Ни одна из задач "буржуазной" революции не может быть разрешена в этих запоздалых странах под руководством "национальной" буржуазии, ибо последняя сразу поднимается, на иностранных помочах, как чуждый и враждебный народу класс. Каждый этап в ее развитии лишь теснее связывает ее с иностранным финансовым капиталом, агентурой которого она по существу является. Мелкая буржуазия колоний, ремесленная и торговая, первая падает жертвой неравной борьбы с иностранным капиталом, впадает в экономическое ничтожество, деклассируется, пауперизируется и не может думать о самостоятельной политической роли. Крестьянство, наиболее многочисленный и разобщенный, наиболее отсталый и угнетенный класс, способно на местные восстания и партизанские войны, но нуждается в руководстве более передового и централизованного класса для того, чтобы эта борьба поднялась до общенационального уровня. Задача такого руководства естественно ложится на колониальный пролетариат, который с первых шагов противостоит не только иностранной, но и своей, национальной буржуазии.
Из конгломерата провинций и племен, связанных географическим соседством и бюрократическим аппаратом, капиталистическое развитие сделало Китай некоторым подобием экономического целого. Революционное движение масс впервые перевело это возросшее единство на язык национального сознания. В стачках, аграрных восстаниях и военных походах 1925-1927 г.г. рождался новый Китай. В то время, как связанные со своей и иностранной буржуазией генералы умели только раздирать страну на части, китайские рабочие стали носителями непреодолимого стремления к национальному единству. Это движение представляет несомненную аналогию с борьбой французского третьего сословия против партикуляризма или с позднейшей борьбой немцев и итальянцев за национальное об'единение. Но в отличие от перворожденных стран капитализма, где проблема национального единства ложилась на мелкую буржуазию, отчасти под руководством крупной буржуазии и даже помещиков (Пруссия!), в Китае главной движущей и потенциально руководящей силой выступил в этом движении пролетариат. Но именно этим он создавал для буржуазии ту опасность, что руководство об'единенным отечеством окажется не в ее руках. Патриотизм на всем протяжении истории был нерасторжимо связан с властью и собственностью. Правящие классы никогда не останавливались, в случае опасности, перед раздроблением собственной страны, если при этом могли сохранить власть над одной из ее частей. Нет, поэтому, ничего удивительного, если китайская буржуазия, в лице Чан-Кай-Ши, повернула в 1927 году свое оружие против пролетариата, носителя национального единства. Изображение и об'яснение этого поворота, занимающее центральное место в книге Айзекса, дает ключ к пониманию основных проблем китайской революции, как и нынешней китайско-японской войны.
Так называемая "национальная" буржуазия терпит все виды национального унижения до тех пор, пока может надеяться сохранить свое привилегированное существование. Но с того момента, когда иностранный капитал ставит своей задачей безраздельно овладеть всеми богатствами страны, колониальная буржуазия вынуждена вспомнить о "национальных" обязанностях. Под давлением масс, она может оказаться даже ввергнутой в войну. Но это будет война против одного из империализмов, наименее сговорчивого, с надеждой перейти на службу к другому, более великодушному. Чан-Кай-Ши борется против японских насильников лишь в тех пределах, которые ему указаны его великобританскими или американскими покровителями. Довести до конца освободительную войну против империализма способен только тот класс, которому нечего терять, кроме своих цепей.
Развитые выше соображения об особом характере "буржуазных" революций в исторически запоздалых странах ни в каком случае не являются продуктом одного лишь теоретического анализа. Уже до второй китайской революции (1925-1927 г.г.) они прошли через грандиозную историческую проверку. Опыт трех русских революций (1905 г., февраль 1917 г., октябрь 1917 г.) имеет для XX века не меньшее значение, чем опыт Франции имел для XIX века. Для понимания новейших судеб Китая читателю необходимо иметь перед глазами борьбу концепцией в русском революционном движении, ибо эти концепции оказывали и оказывают прямое и притом могущественное влияние на политику китайского пролетариата и косвенное -- на политику китайской буржуазии.
Именно вследствие своей исторической отсталости царская Россия оказалась единственной европейской страной, где марксизм, как доктрина, и, социал-демократия, как партия, получили мощное развитие еще до буржуазной революции. Естественно, если проблема соотношения между борьбой за демократию и борьбой за социализм, или между буржуазной революцией и социалистической, подверглась теоретической разработке именно в России. Первым поставил эту проблему в начале 80-х годов прошлого столетия родоначальник русской социал-демократии Плеханов. В борьбе против так называемого народничества, этой разновидности социалистического утопизма, Плеханов установил, что Россия не имеет никаких оснований рассчитывать на привилегированные пути развития; что, подобно "профанным" нациям, она должна будет пройти через стадию капитализма, и что именно на этом пути она завоюет режим буржуазной демократии, необходимой для дальнейшей борьбы пролетариата за социализм. Плеханов не только отделял буржуазную революцию, как очередную задачу, от социалистической революции, которая отодвигалась им в неопределенное будущее, но и рисовал для каждой из этих революций совершенно отличную комбинацию сил. Буржуазную революцию пролетариат совершает в союзе с либеральной буржуазией и тем помогает расчистить путь для капиталистического прогресса; через ряд десятилетий, на высоком уровне капиталистического развития, пролетариат совершает социалистическую революцию в прямой борьбе против буржуазии.
Ленин -- правда, не сразу -- пересмотрел эту доктрину. С гораздо большей силой и последовательностью, чем Плеханов, он выдвинул в начале этого столетия аграрный вопрос, как центральную проблему буржуазной революции в России. Вместе с тем он пришел к выводу, что либеральная буржуазия враждебна экспроприации помещичьего землевладения и именно поэтому стремится к компромиссу с монархией, на основе конституции прусского образца. Плехановской идее союза пролетариата с либеральной буржуазией Ленин противопоставил идею союза пролетариата с крестьянством. Задачей революционного сотрудничества этих двух классов он об'явил установление "буржуазно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства", как единственного средства очистить царскую империю от феодально-полицейского хлама, создать свободное фермерство и проложить дорогу развитию капитализма по американскому образцу. Формула Ленина представляла огромный шаг вперед, поскольку, в отличие от формулы Плеханова, правильно указывала центральную задачу революции, именно демократический переворот аграрных отношений, и столь же правильно намечала единственно-реальную комбинацию классовых сил для разрешения этой задачи. Но до 1917 г. мысль самого Ленина оставалась связана традиционной концепцией "буржуазной" революции. Подобно Плеханову, Ленин исходил из того, что только после "доведения буржуазно-демократической революции до конца" станут в порядок дня задачи социалистической революции, причем именно Ленин, в противовес сфабрикованной позже эпигонами легенде, считал, что после завершения демократического переворота, крестьянство, как крестьянство, не сможет оставаться союзником пролетариата. Свои социалистические надежды Ленин возлагал на сельско-хозяйственных батраков и полу-пролетаризованных крестьян, продающих свою рабочую силу.
Слабым пунктом в концепции Ленина было внутренне-противоречивое понятие "буржуазно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства". Политический блок двух классов, интересы которых только частично совпадают, исключает диктатуру. Ленин сам подчеркивал основное ограничение "диктатуры пролетариата и крестьянства", когда открыто называл ее буржуазной. Он хотел этим сказать, что, ради сохранения союза с крестьянством, пролетариат должен в ближайшую революцию отказаться от непосредственной постановки социалистических задач. Но это именно означало бы, что пролетариат отказывался от диктатуры. В чьих руках должна была, в таком случае, сосредоточиться революционная власть? В руках крестьянства? Но оно меньше всего способно на такую роль.
Эти вопросы Ленин оставлял без ответа до своих знаменитых тезисов 4 апреля 1917 г. Только здесь он впервые порвал с традиционным понятием "буржуазной революции" и с формулой "буржуазно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства". Он провозгласил борьбу за диктатуру пролетариата, как единственное средство довести до конца аграрную революцию и обеспечить свободу угнетенных национальностей. Но режим пролетарской диктатуры, по самой природе своей, не может ограничивать себя рамками буржуазной собственности. Господство пролетариата автоматически ставит в порядок дня социалистическую революцию, которая, в этом случае, не отделена от демократической каким-либо историческим периодом, а непрерывно связана с нею, точнее сказать, органически выростает из нее. Каким темпом пойдет социалистическое преобразование общества, и каких рубежей оно достигнет уже в ближайший период, будет зависеть не только от внутренних, но и от внешних условий. Русская революция есть только звено международной. Такова была в основных чертах сущность концепции перманентной (непрерывной) революции. Именно эта концепция обеспечила Октябрьскую победу пролетариата.
Но такова зловещая ирония истории: опыт русской революции не только не помог китайскому пролетариату, но, наоборот, -- в реакционно искаженной форме -- стал одним из главных препятствий на его пути. Коминтерн эпигонов начал с того, что канонизировал для стран Востока ту формулу "демократической диктатуры пролетариата и крестьянства", которую Ленин, под влиянием исторического опыта, признал негодной. Как всегда бывает в истории, пережившая себя формула послужила для того, чтобы прикрыть политическое содержание, прямо-противоположное тому, какому эта формула в свое время служила. Массовый, плебейский, революционный союз рабочих и крестьян, закрепленный через свободно избранные советы, как непосредственные органы действия, Коминтерн подменил бюрократическим блоком партийных центров. Право представлять в этом блоке крестьянство неожиданно получил Гоминдан, т.-е. насквозь буржуазная партия, кровно заинтересованная в сохранении капиталистической собственности не только на средства производства, но и на землю. Союз пролетариата и крестьянства был расширен до "блока четырех классов": рабочих, крестьян, городской мелкой буржуазии и так называемой "национальной" буржуазии. В таком блоке руководство не могло не принадлежать наиболее консервативной его части, т.-е. буржуазии. Другими словами, Коминтерн принял отброшенную Лениным формулу только для того, чтобы открыть дорогу политике Плеханова, притом в наиболее зловредной, ибо замаскированной форме.
В оправдание политического подчинения пролетариата буржуазии теоретики Коминтерна (Сталин-Бухарин) ссылались на факт империалистского гнета, который толкает будто бы к союзу "все прогрессивные силы страны". Но именно такова была, в свое время, аргументация русских меньшевиков, с той разницей, что место империализма у них занимал царизм. На деле подчинение Гоминдану китайской коммунистической партии означало разрыв ее с движением масс и прямую измену их историческим интересам. Так, под непосредственным руководством Москвы, была подготовлена катастрофа второй китайской революции.
Многим политическим филистерам, которые в политике склонны научный анализ заменять догадками "здравого смысла", споры русских марксистов о природе революции и о динамике ее классовых сил казались простой схоластикой. Исторический опыт обнаружил, однако, глубоко жизненное значение "доктринерских формул" русского марксизма. Кто не понял этого еще и сегодня, того книга Айзекса может многому научить. Политика Коминтерна в Китае убедительно показала, во что превратилась бы русская революция, если бы меньшевики и эсеры не были своевременно сброшены большевиками. Концепция перманентной революции получила в Китае новое подтверждение, на этот раз не в виде победы, а в виде катастрофы.
Было бы, разумеется, недопустимо отождествлять Россию и Китай. При наличии важных общих черт различия слишком очевидны. Но не трудно убедиться, что эти различия не ослабляют, а наоборот, усиливают основные выводы большевизма. В известном смысле царская Россия тоже являлась колониальной страной, и это выражалось в преобладающей роли иностранного капитала. Но русская буржуазия пользовалась неизмеримо большей независимостью от иностранного империализма, чем китайская: Россия сама была империалистской страной. При всей своей скудости русский либерализм имел значительно более серьезные традиции и опорные базы, чем китайский. Влево от либерализма стояли сильные мелко-буржуазные партии, революционные или полу-революционные по отношению к царизму. Партия социалистов-революционеров сумела найти значительную опору в крестьянстве, главным образом, в верхних его слоях. Социал-демократическая партия (меньшевики) вела за собой широкие круги городской мелкой буржуазии и рабочей аристократии. Именно эти три партии -- либералы, социалисты-революционеры и меньшевики -- долго подготовляли и окончательно сформировали в 1917 г. коалицию, которая в тот период еще не называлась "Народным фронтом", но несла все его черты. В противовес этому большевики, начиная с кануна революции 1905 г., занимали непримиримую позицию по отношению к либеральной буржуазии. Только эта политика, достигшая высшего своего выражения в "пораженчестве" 1914-1917 г.г., и позволила большевистской партии завоевать власть.
Отличие Китая от России: несравненно большая зависимость китайской буржуазии от иностранного капитала, отсутствие самостоятельных революционных традиций у мелкой буржуазии, массовая тяга рабочих и крестьян к знамени Коминтерна -- требовали еще более непримиримой, если возможно, политики, чем в России. Между тем, китайская секция Коминтерна, по команде Москвы, отреклась от марксизма, признав реакционно-схоластические "принципы Сун-ят-Сена", и вступила в состав Гоминдана, подчинившись его дисциплине, другими словами, пошла гораздо дальше по пути подчинения буржуазии, чем когда-либо заходили русские меньшевики или социалисты-революционеры. Та же гибельная политика повторяется ныне, в обстановке войны с Японией.
Каким образом вышедшая из большевистской революции бюрократия может применять в Китае, как и во всем мире, методы, в корне противоположные большевизму? Ответить на этот вопрос ссылками на неспособность или невежество тех или других лиц было бы слишком поверхностно. Суть дела в том, что, вместе с новыми условиями существования, бюрократия усвоила себе новые методы мышления. Большевистская партия руководила массами. Бюрократия стала командовать ими. Возможность руководства большевики завоевали тем, что правильно выражали интересы масс. Бюрократия вынуждена прибегать к командованию, чтоб обеспечить свои интересы против масс. Метод командования естественно распространился и на Коминтерн. Московские лидеры стали всерьез воображать, что могут заставить китайскую буржуазию итти влево от ее интересов, а китайских рабочих и крестьян -- вправо, по диагонали, начертанной из Кремля. Между тем самая суть революции состоит в том, что эксплоатируемые, как и эксплоататоры, дают своим интересам наиболее крайнее выражение. Еслиб враждебные классы могли двигаться по диагонали, не нужна была бы гражданская война. Вооруженная авторитетом Октябрьской революции и Коминтерна, не говоря уж о неисчерпаемых финансовых рессурсах, бюрократия превратила молодую китайскую коммунистическую партию, в самый важный момент революции, из двигателя в тормоз. В отличие от Германии, и Австрии, где бюрократия имела возможность перелагать часть ответственности за поражение на социал-демократию, в Китае социал-демократии не было. Китайскую революцию монопольно погубил Коминтерн.
Господство Гоминдана на значительной части китайской территории было бы невозможно без могущественного национально-революционного движения масс 1924-1927 г.г. Разгром этого движения, с одной стороны, сосредоточил власть в руках Чан-Кай-Ши, с другой, обрек Чан-Кай-Ши на полумеры в борьбе с империализмом. Понимание хода китайской революции имеет, таким образом, самое непосредственное значение для понимания хода японо-китайской войны. Историческая работа получает, тем самым, актуальнейшее политическое значение.
Война и революция будут переплетаться в ближайшей истории Китая. Замысел Японии: закабалить навсегда или, по крайней мере, надолго гигантскую страну при помощи господства над ее стратегическими позициями, характеризуется не только жадностью, но и тупоумием. Япония пришла слишком поздно. Раздираемая внутренними противоречиями, империя Микадо не может повторить историю британского восхождения. С другой стороны, Китай далеко ушел вперед от Индии 17-18 веков. Старые колониальные страны все с большим успехом ведут ныне борьбу за свою национальную независимость. При этих исторических условиях, даже если бы нынешняя война на Дальнем Востоке закончилась победой Японии, и еслиб самой победительнице удалось избежать в ближайшие годы внутренней катастрофы, -- а то и другое ни в малой мере не обеспечено, -- господство Японии над Китаем измерялось бы очень коротким периодом, может быть лишь немногими годами, необходимыми для того, чтоб дать новый толчок экономической жизни Китая и мобилизовать заново его рабочие массы.
Уже сейчас крупные японские тресты и концерны тянутся по следам армии, чтоб делить еще необеспеченную добычу. Токийское правительство пытается в плановом порядке регулировать аппетиты финансовых клик, рвущих на части северный Китай. Если бы Японии удалось задержаться на завоеванных позициях в течение каких-нибудь десяти лет, это означало бы прежде всего лихорадочную индустриализацию северного Китая в военных интересах японского империализма. Быстро возникли бы новые железнодорожные линии, шахты, электрические станции, горные и металлургические предприятия, хлопковые плантации. Поляризация китайской нации получила бы лихорадочный толчок. Новые сотни тысяч и миллионы китайских пролетариев были бы мобилизованы в кратчайший срок. С другой стороны, китайская буржуазия попала бы в еще большую зависимость от японского капитала и еще менее, чем в прошлом, оказалась бы способной стать во главе национальной войны, как и национальной революции. Лицом к лицу с иностранным насильником оказался бы численно возросший, социально-окрепший, революционно возмужавший китайский пролетариат, призванный вождь китайской деревни. Ненависть к иностранному поработителю -- могущественный революционный цемент. Новая национальная революция будет, надо думать, поставлена в порядок дня еще при жизни нынешнего поколения. Чтобы разрешить лежащую на нем задачу, авангард китайского пролетариата должен усвоить до конца уроки второй китайской революции. Книга Айзекса может послужить ему в этом смысле незаменимым пособием. Остается пожелать, чтобы она была переведена на китайский, как и на другие иностранные языки.
Л. Троцкий.
Глава 1 Предыстория
Когда в начале 19-века первые британские торговые корабли прибыли в Китай, англичане увидели страну с патриархальным способом производства и с абсолютистской маньчжурской монархией во главе. Капиталистические отношения проникли в Китай через международную торговлю. С 1826 г. и на протяжении последующего столетия негативное сальдо во внешней торговле Китая стало постоянным явлением. Первое место среди импортных товаров изначально заняли текстильные изделия из Британии. Индустриализация Западной Европы и развитие транспорта дали мощнейший толчок международной торговле. С 1885 по 1894 гг. объем импортных товаров на китайском рынке увеличился вдвое. Иностранные инвестиции, коммерческие кредиты, следуя за потоками товаров, пришли на землю крупнейшей страны Азии. К концу 19-го века щупальца европейских пароходных и железнодорожных компаний проникли не только в приморские провинции Китая, но и в центральные регионы.
Право европейских капиталистов на свободную торговлю в Китае пыталась оспаривать маньчжурская династия, прославившаяся некогда своими ратными подвигами. Ряд войн между ней и европейскими странами закончился для Китая позорным поражением. Мечи и копья не могут остановить современную пехоту и артиллерию. Официальный Пекин вынужден был признать привилегированное положение европейцев: в частности, легализацию деятельности христианских миссионеров из Европы, которые часто совмещали свою мессианскую деятельность с торговлей наркотиками и вывозом китайцев в рабство в Северную Америку и Австралию. От Пекина тогдашнее мировое сообщество также добилось существенного снижения таможенной пошлины на импортные товары: на все виды ввозимых товаров в Китае был объявлен единый 5-процентный налог. Был введен режим “экстерриториальности” в отношении к европейской диаспоре, который потом распространился и на граждан США и Японии, проживающих в Китае. Согласно этому режиму, граждане этих стран освобождались от ответственности перед китайским правосудьем по любой уголовной или гражданской статье. Иностранцы в Китае также были освобождены от всех видов налогов.
С середины 19-века в разных китайских городах по настоянию европейских держав были выделены обширные земельные участки для обустройства на них иностранных концессий. Эти концессии представляли собой анклавы той или иной европейской страны. На этих территориях не действовали китайские законы и распоряжения китайских властей. Самая большая концессия была создана в Шанхае под названием “Международной концессии”. В нее входили представительства различных стран при доминирующем положении Британии. Китай постепенно становился полуколониальной страной, его суверенитет частично был сохранен лишь потому, что ни одна из мировых держав не могла проглотить его в одиночку.
Потоки импортных изделий быстро вытеснили традиционное кустарное производство в Китае, до недавних пор процветавшее на Юге. С конца 1860-х годов экспорт китайских изделий прекратился полностью. Массовое употребление опия крестьянами привело к утечке благородных металлов из деревни в город, а оттуда - за границу. Разорение кустарного производства, рост населения и нехватка сельхозугодий заставляли массу крестьян покидать свои дома, пополняя собой армию бродяг. Грандиозные крестьянские мятежи в юго-западных и северо-западных регионах в середине 19-го века потрясли всю страну. Но по сравнению с тэпинским восстанием это были только цветочки.
В 1850 году в одной из юго-восточных провинций Китая подняло своих единоверцев тайное общество “Культ Бога”. Лидеры этой организации, используя религиозную форму, проповедовали идею о свержении маньчжурской династии и создании царства для бедных. Разоренные крестьяне, ремесленники, обнищавшие интеллигенты, словом, все социально недовольные элементы в кратчайший срок примкнули к мятежникам. Военные успехи повстанцев превзошли все самые смелые фантазии европейских дипломатов, с величайшим интересом наблюдавших из Пекина продвижение на Север армии народных мстителей.
Поначалу это движение носило все характеристики традиционных крестьянских “революций”, регулярно сменявших одну династию на другую в течение трех тысяч лет. Повстанцы везде перераспределяли земли, убивали или изгоняли помещиков, торговля опием была ими запрещена. Особое внимание новых властей на захваченных бунтовщиками территориях было уделено элементарным нуждам селян. Если бы тэпинское восстание случилось в древние времена, эта победоносная армия смела бы дряхлую династию и выдвинула бы из своих рядов новых аристократов, более энергичных и способных, как это происходило каждый раз за последние три тысячелетия. Но времена изменились. Китай больше не был изолирован от всего мира, а мир к тому времени давно был подчинен диктату капитала. На этой древней земле возник новый фактор - капитализм, и он оказался решающим.
В среде китайских купцов, имевших дело с европейцами, к середине 19-го века сложился новый, ранее не существовавший в Китае социальный слой - слой т.н. компрадоров, ставших доверенными лицами европейских кампаний на китайском рынке. Используя привилегированное положение своих боссов, эти будущее китайские капиталисты эффектно зарабатывали себе огромные богатства. Землевладельцы стали торопливо вливаться в ряды этой новой профессии, сулившей фантастические доходы. В свою очередь, компрадоры городского происхождения жадно скупали земельную собственность в деревне.
В ходе подавления тэпинского восстания центральное правительство Китая испытывало такие колоссальные финансовые трудности, что официально начало распродавать разные государственные должности за наличные деньги. Среди покупателей чаще всего видны были самодовольные рожи “доверенных лиц” или “ходатаев” иностранных кампаний. Скупка чиновничьих должностей помогла европейским колонизаторам контролировать Китай в основном через рояльных туземных ставленников в государственной администрации и лишь изредка применять грубую военную силу. Чем дальше маньчжурский императорский двор превращался в покорное орудие иностранного капитала, тем усерднее “мировое сообщество” свинцом и огнем подавляло все и вся, что могло угрожать дальнейшему существованию маньчжурской династии, ставшей воплощением застоя, реакционности и национальной измены.
В 1854 г. британские и французские войска отбили попытки тэпинской армии захватить Шанхай - динамично развивавшийся торговый порт. С 1856 г. силы британского морского флота, расквартированные в Азии, активно участвовали в организованных пекинским правительством карательных походах против тэпинцев. С помощью офицеров из Британии и Франции китайская армия была перевооружена новейшей военной техникой из Европы. Попав в тяжелое положение, лидеры повстанцев, чтобы вдохновить своих сторонников, на территории своего “Тэпинского Поднебесного Царства” пытались внедрить примитивный и аскетический коммунизм: ими организовывались общежития, была отменена частная собственность, частная жизнь, включая семейную. Этот удивительный социальный эксперимент не удался: военачальники просто игнорировали табу, приобретая себе роскошные дворцы и множество жен. Тэпинцы пытались договориться с европейцами о мирном сосуществовании, но европейскому капиталу вовсе был не нужен такой самостоятельный партнер как Тэпинское Царство. В 1865 г. столица “Тэпинского Царства” была захвачена китайскими и европейскими карателями, и, таким образом, великая попытка спасти Китай путем создания аскетической утопии потерпела поражение.
К середине 19-го века, с окончанием изоляции Китая от мирового рынка, сформировались фундаментальные характеристики китайского общества: во-первых, огромное влияние международного капитала; во-вторых, замена кустарного производства машинным.
Международный капитал, укрепившись на китайском рынке, немедленно стал поддерживать все отсталое, все консервативное, словом, все “прелести” от прошлого и настоящего гнилья докапиталистического строя. Отныне любая попытка, направленная на слом старого режима, встретит самый решительный отпор европейского сообщества, казавшегося олицетворением прогресса. Китайские сотрудники европейских компаний были людьми, европеизированными, и в душе презирали существовавшую политическую систему Китая. Но они и пальцем не пошевелили, чтобы выступить против нее. В таких отсталых странах, как Китай, развивающийся капитализм не уничтожал старый политический строй, а интегрировался в него. И представителям нового эксплуататорского класса было достаточно, чтобы решающее слово отныне принадлежало им.
Во время карательной кампании против тэпинских и других повстанцев многие компрадоры служили в китайской армии в качестве тыловиков, и с тех пор у них имелись прочные связи с офицерством. Сами господа офицеры тоже были не прочь заняться хозяйственной деятельностью. Кроме земельной собственности перед офицерством открылось новое поле деятельности: современная промышленность, международная торговля, банковское дело. К концу 19-го века любой крупный или средний землевладелец обычно одновременно являлся и совладельцем магазина или фабрики в городе, держателем пакета акций. Одни из его сыновней наверняка были офицерами, другие - менеджерами торговых фирм, рудников, фабрик или даже банков. Сам почтенный патриарх семьи чаще всего возглавлял администрацию села, района или города, в зависимости от размера своего имущества.
Первые ростки отечественного капитала появились во второй половине 19-го века. Нужно ли отмечать, что первые китайские фабрики и заводы являлись результатом административного решения императорского правительства? Западные страны изо всех сил препятствовали самостоятельному развитию капитализма во всем остальном мире, чтобы сохранить свое господство. Тем не менее, новый способ производства все равно ширился и углублялся повсюду, невзирая ни на сопротивление патриархальной системы, ни на субъективное желание лондонских капиталистов. В 1865 г. была введена в эксплуатацию первая современная судостроительная верфь на Юге Китая. В 1876 г. под Шанхаем была построена первая железная дорога длиной в 12 километров. В 1890 г. открылась первая крупная фабрика по обработке железа. Возродился экспорт продукции китайского крупного производства. В 1878 г. по всей стране начала функционировать современная почтовая система. В 1896 г. открылся первый китайский банк. Появился целый слой частных лиц, самостоятельно владеющих крупным капиталом. Фактически сформировалась китайская буржуазия.
В конкурентной борьбе со своими старшими братьями китайский капитал с самого начала находился в невыгодном положении. Европейцы имели такие преимущества, как передовые технологии и оборудование, мощные финансы, более подготовленных специалистов и рабочих, наконец, их политические и экономические привилегии, завоеванные пушками. Молодая китайская буржуазия нуждалась и в кредитах, и в оборудовании и запчастях к нему, и во внешнем рынке (национальный рынок был узок из-за абсолютной нищеты населения). Все эти трудности она пыталась преодолеть еще более беспощадной эксплуатацией рабочих. Политические амбиции отечественных капиталистов впервые вырвались наружу в неудавшейся попытке введения конституционной монархии в 1898 г. Но ветер перемен, как показала жизнь, дул совсем с другой стороны, нежели с императорского двора. В центр исторических событий вышли революционные республиканцы.
В начале 20-го века среди китайских студентов заграничных вузов создавалась масса политических группировок, носивших черты современных партий. В них состояли в основном представители демократической интеллигенции, мечтавшей о свободном и независимом Китае. Среди ее лидеров особенно выделялся врач Сунь Ятсен, разработавший собственную теорию республиканской революции и являвшийся решительным сторонником силового метода этой революции. Долгие годы отважные республиканцы, невзирая на все неудачи и жертвы, упорно занимались индивидуальным террором против маньчжурских сановников и военными авантюрами в приморских провинциях.
Республиканское движение развивалось в узких кругах интеллигентов, для которых народные массы были несмышлеными, безнадежно забитыми и способными только смиренно ждать спасителей. Тем не менее, пока горстка профессиональных революционеров изготавливала бомбы, немые массы время от времени начинали говорить своим простым языком. В 1905 г. в крупнейших городах страны развернулась кампания по бойкоту американских товаров. Возглавили ее отечественные коммерсанты и фабриканты. Кампания охватила широкие слои городского населения. Примечательно, что она продолжалась и после того, когда император издал указ о запрете бойкота. В 1908 г. аналогичный бойкот произошел в отношении японских товаров.
В 1909 г. Пекинское правительство отняло лицензию на строительство железных дорог в юго-западных провинциях у ряда китайских компаний, чтобы перепоручить ее американцам. В ответ на это поднялись народные волнения в одной из этих провинций Сычуань. Однажды во время массовой демонстрации в провинциальном центре солдаты открыли огонь по толпе, спровоцировав тем самым вооруженные мятежи по всей провинции. Возглавили эти выступления революционные республиканцы, получавшие материальную помощь от отечественных капиталистов, которые понимали, что в конкурентной борьбе с заморскими коллегами весьма полезно использовать энтузиазм масс под патриотической вывеской. И уже тогда китайская буржуазия показала свое вопиющее бессилье: она так ничего и не добилась - план строительства железных дорог американскими фирмами, несмотря на выступление масс, был лишь отложен.
В 1910 г. по инициативе правительства по всей стране были созданы консультативные органы, некое подобие земств в дореволюционной России. В них были “избраны” (на самом деле назначены правительством) в основном конституционные монархисты в качестве “народных консультантов”. Они настаивали на проведении комплексной реформы в политической, экономической и военной сферах и даже предлагали избрать парламент на цензовой основе. Против них выступила группа генералов, фанатичных сторонников абсолютной монархии; их поддержал регент - дядя императора. Пока почтенные господа спорили о допустимости конституционной монархии, дни маньчжурской династии уже были сочтены.
В октябре 1911 г. в Ухане республиканцы готовили очередной путч среди частей городского гарнизона. Как всегда, к заговору была причастна группа офицеров, сторонников революции, а солдаты, среди которых были сильны антиманьчжурские настроения, не были посвящены в их планы. По доносу провокатора было арестовано и расстреляно большинство офицеров-заговорщиков. Узнав о случившемся, подпольный центр республиканцев в тот же день срочно эвакуировался из Ухана. Все были убеждены в том, что план восстания провалился.
В этот же день, вечером, во время внеочередной проверки в одной из казарм гарнизона один из проверяющих офицеров застал группу солдат со своим старшиной: они возбужденно шептались между собой о дневном происшествии. Офицер дал каждому по уху и приказал немедленно разойтись по своим койкам. Старшина, один из участников заговора, неожиданно заступился за своих солдат, и опять получил по лицу. Старшина сцепился с офицером, солдаты помогали своему вожаку. Офицер был убит. Эти солдаты начали бегать по казарме, поднимать остальных на выступление. Большинство военнослужащих осторожно молчало и наблюдало за смутьянами со стороны, и лишь группа солдат побежала из казармы в сторону оружейного склада. Вооруженная охрана склада сама открыла ворота, мятежники вооружились винтовками и рванулись в штаб гарнизона. Все офицеры, находившиеся в штабе, разбежались при их приближении. Охрана штаба присоединилась к бунту. Теперь зашевелился весь гарнизон. Солдаты пошли штурмовать резиденцию Генерал-губернатора, но штурма не получилось. Личные гвардейцы губернатора охотно сдались, сам губернатор был взят в плен под собственной кроватью. Комендант города сбежал на военные корабли, находившиеся на реке Янцзы, чтобы организовывать оборону. Здесь он застал мятеж, поднятый матросами. Все это произошло за одну ночь. Утром следующего дня весь Ухань был в руках революционных солдат. До падения монархии остался месяц.
Последний премьер-министр правительства, заставив императора отречься от престола, в конце 1911 г. сам возглавил временное правительство. Через год состоялись парламентские выборы, и хотя они проводились по цензовому принципу, в них смогла участвовать значительная часть городского мужского населения. Партия Сунь Ятсена набрала больше 70% голосов. Временное правительство объявило результаты выборов аннулированными, а глава правительства провозгласил себя президентом. Сунь Ятсен опять вынужден был бежать заграницу.
Но власть первого президента Китая оказалась еще уязвимее, чем старая монархия. Воспользовавшись ослаблением центрального правительства после 1911 г., мировые державы начали открыто делить Китай на сферы влияния. Юго-западная часть страны была закреплена за Францией, восточная провинция Шаньдун была оккупирована войсками Германии. Северные провинции были разделены между Россией и Японией, юго-восточная часть страны с центром в г. Шанхай стала вотчиной Британии. Когда через два года умер первый китайский президент, страна уже вошла в полосу смутного времени.
В течение десятилетия по всему Китаю были созданы сотни марионеточных правительств, поддерживаемых разными империалистическими державами, друг другу не подчиняющихся и перманентно воюющих между собой. В каждом из этих правительств, кроме того, шли внутренние разборки между разными группировками. Разумеется, внутри каждой группировки также были “минигруппировки”, которые друг друга особенно не жаловали. Лидеры этих минигруппировок, группировок и “правительств” украшали себя такими внушительными титулами как президент, маршал, генерал. На самом деле их вернее всего было бы называть “полевыми командирами”, правившими страной методами разбойников. С 1915 по 1927 гг. в Китае каждый год велось от трех до пяти крупных междоусобных войн с участием от сотни тысяч до миллиона солдат. Одновременно вспыхивали мелкие стычки на разных уровнях, которых насчитывались сотни и тысячи.
Революционные республиканцы потеряли политическую инициативу, они не ожидали такого поворота. Старая династия пала, но ожидаемая эра демократии и прогресса не наступила. К началу 20-го века Китай ЕЩЕ находится в раннем периоде индустриализации. Но национальная буржуазия была так слаба, что ее самостоятельное развитие УЖЕ не представлялось реальным. Китай стал периферийной частью мирового капитализма без какого-либо шанса выбраться из своего зависимого положения. Большинство революционных демократов либо, отбрасывая прежние идеалы, приспосабливались к этой кровавой смуте, либо вообще уходили из политики. Единицы из них через много лет приняли марксизм-ленинизм, став первыми членами Коммунистической партии Китая. Сунь Ятсен был верен себе. Он не разочаровался в своей мечте о процветающем капиталистическом Китае, и продолжал руководить своим гонимым и беззубым движением за создание “истинной республики”. В течение десятилетия его будут с издевкой называть политическим бомжем, пока его не найдут и возвысят эмиссары из Коммунистического Интернационала.
Начало Первой мировой войны дало мощный толчок китайской экономике. Благодаря войне экспорт китайских товаров за четыре года увеличился на 40%. Рост промышленности тоже впечатляет: производство угля в 1923 г. по сравнению с 1914 г. увеличилось на 183,5%, экспорт шелка - на 152,3%, производство железа - на 180,6%, количество веретен - на 403,9%.
В 1917 г. в России произошла первая социальная революция в капиталистическом мире. Ее громоподобное влияние дошло до самого отдаленного уголка на планете. Китай вместе со всем мировым капитализмом вошел в новую эпоху, эпоху войн и революций. Новое поколение азиатских народов начало свою борьбу за свободу, независимость и равенство под красными знаменами. С тех пор древний континент на много десятилетий оказался охвачен революционным потоком. Эта книга как раз посвящена одной из славных и трагических страниц этой великой и продолжительной борьбы. Борьбы, которая не прекращается и по сегодняшний день.
Глава 2 Накануне великих социальных битв
Рост экономики Китая совпал по времени с Первой мировой войной, давшей толчок преобразованиям в экономической, а также во всех других сферах общественной жизни. Новые понятия, новые идеи, новые надежды захлестнули Китай, подобно девятому валу. Многовековые идейные устои стремительно размывались под натиском этой гигантской волны. В среде интеллигенции постепенно исчезали отчаяние и разочарование, вызванные поражением революции 1911 г. Очень быстро развивалось движение, направленное на культурное возрождение, оно приняло широкий размах и включало в себя самые различные идейные течения. Это движение захватило всю образованную часть молодого поколения. Появлялись новые лидеры и новые политические силы.
Среди революционной интеллигенции особенно выделялась личность Чен Дусю. Он выделялся тем, что смелее и четче остальных поставил вопрос о необходимости коренных преобразований, подняв лозунг “Народ имеет право на восстание”. Чену и его сторонникам суждено было вскоре выйти на поле классовых битв, став во главе пробудившегося пролетариата. Чен Дусю провозглашал: “Долой конфуцианство! Долой старую мораль, долой старые традиции, старую нравственность и старую политику!”. Он предлагал всю эту ветошь заменить демократией и наукой. В 1919 г. Чен пишет в своем знаменитом журнале “Новая молодежь”: “Мы должны отбросить все “естественные и постоянные” предрассудки. Мы, с одной стороны, избавляемся от старого понимания жизни, с другой стороны, обретаем новый взгляд на политику, экономику и мораль. Мы создаем дух нового времени. Наш идеал нового времени и нового общества таков: в новом обществе должны воцариться честность, порядочность, прогрессивность, свобода, равенство, творчество, красота, добро, взаимопомощь и миролюбие, радость от труда и всеобщее счастье. Для этого мы разгромим лицемерие, консерватизм, пассивность, классовое угнетение, косность, злобу, убогость, лень и духовную пустоту”. Он также писал: “Я надеюсь только на свежую и энергичную молодежь - она всегда готова к борьбе! В чем ценность молодежи? - Она ощущает силу своей энергии и ту обязанность, которая лежит на ее плечах. И она не ощущает никакой ущербности. Чем отличается борьба молодых? - Когда они берутся искоренять гниль и старье, то ведут себя с беспощадностью хищников и неодолимостью наводнения, не испытывая при этом ни малейшей жалости. Увы, наша молодежь часто не оправдывает возлагаемых на нее надежд. С виду молодой человек может быть в душе глубоким стариком. Если мы не изменим эту ситуацию, наше общество обречено на гибель. Спасение в том, что лучшая часть молодежи, используя все свои способности и таланты, найдя верный путь, мобилизует и поведет за собой все общество”.
В этих словах уже ощущалось наступление нового времени. Та возбужденная реакция, которая последовала на Манифест Чена, была ярко выражена в одном из писем читателей: “Ваш Манифест, словно гром среди ясного неба, пробудил меня от глубокого сна. Этот номер Вашего журнала мы размножили самостоятельно, сколько смогли. Убежден, что по всей стране этот номер разойдется тиражом не меньшим, чем 200 тыс. экземпляров”.
Смелость и презрение к старым идолам, исходящие от Манифеста, подвигли многих молодых людей на поиски новой жизни. Их смелость была предвестником того мощного движения, которое могло смести прогнивший строй по всей стране.
В связи с заявлением президента США В. Вильсона “О праве нации на самоопределение” на Версальской мирной конференции 1919 г. китайское общество имело столь сильные иллюзии, что моментально взорвалось, когда вместо возврата Китаю оккупированных немцами перед Перовой мировой войной китайской провинции, она была передана Японии. Новая молодежь дала выход своей силе: 4 мая 1919 г. в Пекине произошла крупная манифестация студентов. Личная квартира министра иностранных дел была разгромлена, а сам министр был жестоко избит.
Протестное движение против передачи китайских территорий Японии развивалось чрезвычайно быстрыми темпами, оно охватило всю страну, и в нем впервые зазвучали новые ноты - забастовки фабричных рабочих в знак солидарности со студентами.
Рост промышленности в Китае дал возможность пролетариату проявить себя в качестве новой реальной силы. К концу 1916 г. в стране насчитывалось около 1 млн. рабочих. К 1922 г. эта цифра увеличилась вдвое. Во время Первой мировой войны 200 тыс. китайских рабочих были отправлены в страны Антанты на фортификационные работы. Там они впервые узнали о том, как их европейские собратья борются за свои права. Они возвращались домой с новыми знаниями, закрытыми еще для их земляков. Их возвращение на родину совпало по времени со студенческими волнениями. Эти рабочие стали авангардом зарождающегося массового движения. В великом коллективе индустриальных рабочих Китая люди, видевшие классовые бои в Европе, стали сознательным ядром. Это ядро помогало юному китайскому пролетариату решать те вопросы, ответ на которые уже нашел более зрелый рабочий класс Европейских стран. Промышленные рабочие, став во главе движения мелких ремесленников, подмастерьев, кустарей приступили к созданию собственных, независимых рабочих организаций.
Повсюду стремительно разрушались старые цеховые структуры и возникали рабочие профсоюзы. Китайские рабочие, не имея еще даже достаточного опыта экономической борьбы, тем не менее, смело ринулись в борьбу политическую. Именно их забастовки в Шанхае и других городах привели к освобождению арестованных студентов и наказанию дипломатов, виновных в подписании невыгодных для Китая Версальских соглашений, а также аннулированию самой подписи китайской делегации.
Но молодое поколение не остановилось на этих протестах, оно поднялось на борьбу, чтобы решить главную задачу - переустроить все отношения в Китае. Инертность общества сменилась бурным политическим оживлением. Отныне у образованной части китайского общества в моду вместо Парижа вошла Москва. Русская революция показала пример и внедряла в умы китайцев мысль о неизбежности социализма во всем мире. Именно в связи с Октябрьской революцией китайцы узнали обо всех социалистических течениях: марксизме, демократизме, анархизме, синдикализме. Молодежь открывала для себя целые новые миры в области литературы, морали, философской мысли. Эти революционные процессы охватывали все новые слои общества. В старые политические организации вливались свежие силы, создавалось множество новых организаций.
На фоне бурно развивавшихся с 1919 г. политических течений партия Сунь Ятсена, бесспорного лидера революции 1911 г., выглядела крайне слабо и беспомощно. Эта партия по сути состояла из самого “отца нации” и нескольких сотен его верных сторонников и к этому времени была переименована в Гоминдан (Народная партия). Ее правая часть давно слилась с различными политическими группировками правящих классов. Сам Сунь Ятсен представлял наиболее радикальную часть буржуазной интеллигенции. Он пытался действовать, используя одних военных диктаторов в борьбе против других, чтобы реализовать свой план преобразований в стране. Его учение содержало три основных положения: народный патриотизм, народную демократию и всенародное благополучие. Сунь надеялся, что мировые державы помогут ему возродить Китай. Он составил план, согласно которому ведущие державы должны были чистосердечно сотрудничать с ним в освоении природных богатств Китая на пользу китайского народа. По его утопической теории империалистические разбойники должны были принимать участие в кардинальном переустройстве мира на принципах справедливости. Сунь писал: “Думаю, в результате реализации этого плана исчезнут существующие сферы влияния, международные войны и бесчеловечная капиталистическая конкуренция. А самое главное - можно будет избавиться от противостояния труда и капитала”.
В “народном патриотизме” Сунь Ятсена содержались с трудом скрываемые имперские амбиции. Он полагал, что такие народности, как монголы и тибетцы, а также мусульманское население Средней Азии должны быть ассимилированы в Великом Китае под главенством ханьского народа. Право нации на самоопределение также как и борьба с империализмом отсутствовали в его учении.
Его вторая идея, идея “народной демократии” заключалась в трехступенной демократизации общества. Из них первая ступень - это “период воспитания”. В этот период мудрый вождь должен шаг за шагом вводить нищие и непросвещенные массы в светлое будущее самоуправления. На этом этапе непосредственное участие народа в политике не предусматривалось, что само по себе говорит о многом.
Идея “всенародного благополучия” содержала два необходимых условия: “ограничение капитала” и “уравнивание землевладения”. Сунь надеялся, что этих условий будет достаточно для того, чтобы избавить Китай от всех бед капитализма. “Уравнивание землевладения” предполагало следующие: при согласии землевладельцев государство выкупит часть земель для распределения среди безземельных крестьян. Но Сунь долгое время боялся откровенно проповедовать собственное учение, чтобы не оттолкнуть своих сторонников из имущих классов. Идея непосредственного участия масс в политическом процессе всегда его настораживала. Он надеялся на захват власти военном путем, после которого сказочным образом можно будет мирно преобразовать общество. Это и было главной причиной его бесконечных военных авантюр и беспринципных союзов в течение десятилетий.
Но времена изменились. Дряхлый Гоминдан под влиянием мощного политического подъема несколько активизировался. Сунь начал выступать на митингах перед студентами. В своей политической вотчине, городе Кантон, Сунь наладил связь с возникшими профсоюзами. Как раз в это же время была создана первая политическая организация китайского пролетариата - Коммунистическая Партия Китая (КПК). После 1919 г. марксистская литература начала распространяться в Вузах и школах. Перед интеллигенцией открылись новые горизонты. Социалистические кружки в 1921 г. были преобразованы в КПК.
В июле 1921 г. в Шанхае состоялся первый Съезд КПК. Среди делегатов практически не было пролетариев, многие были всего лишь мелкобуржуазными демократами, пробужденными новыми историческими событиями. Они, не имея опыта совместной борьбы, слились в единую организацию. Но, вопреки первоначальным ожиданиям большинства, железная логика классовой борьбы поставила каждого из них на свое место: многие вскоре отошли от политической деятельности, несколько человек перешли в буржуазный лагерь и в последствие выделялись особым рвением в расправе над коммунистами, будучи чиновниками Гоминдана, третьим было суждено стать мучениками революции. Уцелевшие, такие как Чен Дусю, Мао Дзэдун и Чжан Готао, изначально были преданы делу коммунизма, но их пути тоже разошлись.
КПК рождалась под непосредственным влиянием русского Октября. На первом своем Съезде она поставила перед собой задачу объединения китайских рабочих в классовые организации. Первыми ее шагами в этом направлении было создание первого профсоюза железнодорожников вблизи Пекина, первой вечерней школы для рабочих. В Шанхае был создан центральный руководящий орган по координации рабочего движения по всей стране. В своей работе КПК пришлось столкнуться со многими трудностями, обусловленными тем, что задачи, которые стояли перед молодым промышленным пролетариатом Китая, требовали его гораздо более высокой политической зрелости.
Первым существенным вопросом для КПК было отношение к буржуазно-патриотической партии Гоминдан. Формы и методы участия Компартии в национально-освободительном движении должны были определить весь дальнейший ход событий. Необходимость принять участие в национально-освободительном движении из-за его бесспорной прогрессивности была ясна. Ленин на Втором конгрессе Коминтерна говорил, что в эпоху империализма национально-освободительное движение колоний и полуколоний может вливаться в основное течение международного движения пролетарской революции. Сотрудничество с национально-освободительным движением желательно и необходимо, но при одном важнейшем условии - сохранении самостоятельности пролетарской организации, “даже в самой зачаточной его форме”.
На Втором Съезде КПК в 1922 г. обсуждался вопрос союза КПК и Гоминдана. После этого Съезда некий московский представитель Коммунистического Интернационала Молодежи в Китае сделал от имени КПК Сунь Ятсену предложение об объединении, но получил отказ. Сунь заявил, что коммунисты могут в индивидуальном порядке вступить в Гоминдан, но он возражает против объединения двух партий.
Спустя несколько месяцев эмиссар Коминтерна в Китае Г. Сневлит на очередном пленуме ЦК КПК предложил коммунистам вступить в Гоминдан, с тем, чтобы использовать ее широкую известность и влияние, а также политический вес Сунь Ятсена для агитации среди широких народных масс. Сневлит аргументировал свое предложение тремя соображениями. Во-первых, имелся положительный опыт работы голландских социал-демократов во главе со Сневлитом в Индонезии внутри Саракет Ислам - национально-освободительного движения, находящегося под сильным влиянием мусульманского духовенства. Левая часть Саракет Ислам имела контакты с социал-демократическим союзом Индии, также созданным при активном участии Сневлита. Социал-демократы внутри Саракет Ислам агитировали за создание профсоюзов, и во время Первой мировой войны их работа дала положительные результаты - влияние левых в Индонезии сильно возросло.
Вторым аргументом было решение о тактике в колониальных странах, принятое на Втором конгрессе Коминтерна.
Третий довод Сневлита заключался в том, что на Юге Китае, по его сведениям, Гоминдан уже имел связи с зарождавшимся рабочим движением, а профсоюзы Юга под влиянием Сунь Ятсена уже принимали участие в освободительном движении и представляли собой благодатную почву для деятельности коммунистов.
По словам Сневлита, большинство членов ЦК КПК одобрило это предложение. Противники этого решения аргументировали свою позицию тем, что воспринимать Гоминдан как реальную политическую силу в тот момент было сомнительно, тем более сомнительно, что Гоминдан сможет возглавить нарождающиеся массовое движение. Эта партия, по их мнению, просто “дохлой собакой”. Сневлит позже утверждал, что главным противником вступления был Чжан Готао, а Чен Дусю на этом пленуме был за вступление в Гоминдан. В свою очередь, много лет спустя, сам Чен Дусю в своем открытом письме членам КПК в 1929 г. отрицал это; он также заявлял, что все 5 членов ЦК изначально были против вступления, считая, что это “смешает политические организации разных классов и свяжет руки нашей независимой политике”. Как бы то ни было, очевиден один факт: в конце концов, большинство лидеров Компартии встало на точку зрения Сневлита. Уже в марте 1923 г. Чен Дусю открыто высказывал такую точку зрения: “Сотрудничество с революционной буржуазией является неизбежным для китайского пролетариата”. Окончательное решение ЦК КПК по этому вопросу было положительным.
Индивидуальное вступление коммунистов в Гоминдан было основано на той надежде, что они смогут завоевать рабочих Юга, которые до этого шли с Гоминданом. Коммунисты предложили программу революционного преобразования Гоминдана. Но Сунь отреагировал на нее сухо. Только после того, как в июне 1922 г. руководитель недавно созданной военной организации Гоминдана, один из старейших приверженцев Сунь Ятсена, поднял против него мятеж в Кантоне, сильно разочаровавшийся в своих военных авантюрах “отец нации” стал более внимательно прислушиваться к предложениям представителей Коминтерна.
Хотя Сунь не рассматривал перспективы коммунистического движения в Китае всерьез, его привлекала возможность прямой и конкретной материальной помощи из Москвы. То обстоятельство, что в ответ на свои обращения к империалистическим державам Сунь в течение долгих лет получал то холодный прием, то прямой отказ, также подтолкнуло его к сближению с Коминтерном.
В 1922 г. американское правительство организовало в Вашингтоне международную конференцию якобы для “защиты национальной независимости Китая”. Истиной ее целью было стремление не дать Японии окончательно установить свое единоличное господство в Китае. Но эта конференция, в отличие от Версальской, уже не породила в китайском обществе никаких надежд на великодушие империалистов. С другой стороны, то, что Советская Россия так быстро победила совместную военную интервенцию крупнейших держав, показывало Китаю пример успешной борьбы с империализмом. Еще 25 июля 1919 г. Советское правительство заявило о своей готовности аннулировать все кабальные договоры, заключенные между Китаем и царской Россией. 27 октября 1920 г. Советское правительство снова подтвердило свое предложение, и его представители в Пекине пытались заключить на этой основе новый договор с Китаем. Хотя из-за вмешательства мировых держав китайское правительство не пошло на подписание этого договора, тем не менее, советское предложение произвело громадное впечатление на все китайское общество и особенно на интеллигенцию. Авторитет Советской власти поднялся в Китае до небывалых высот.
В это время в советской дипломатии постепенно начала развиваться тенденция превалирования государственных интересов России над интересами мировой революции. Первая советская делегация, в неофициальном порядке прибывшая в Пекин, пыталась договориться с прояпонским правительством. Слабое и гонимое движение, возглавляемое Сунь Ятсеном, еще не рассматривалось в качестве союзника. Ставка подковерной борьбы была сделана на генерала У Пэйфу, называвшего себя демократом и даже социалистом. И когда тот в 1920 г. сверг пекинское правительство, советская газета “Известия” отреагировала на это следующим образом: “Над Китаем поднялось знамя генерала У Пэйфу. Новое правительство, без сомнения, будет проводить просоветский курс”. На деле У Пэйфу оказался марионеткой британского империализма, ему не нужна была дружба с большевистской Россией. Это и привело к срыву советско-китайских переговоров 1921 г.
Весной 1921 г. в Китай прибыл Сневлит. После встречи с Сунь Ятсеном он пришел к выводу, что будущее национально-освободительного движения именно за этим политиком. В январе 1922 г., когда вспыхнула забастовка гонконгских моряков, Сневлит, по его словам, еще раз убедился в наличии тесных контактов Гоминдана с молодым рабочим движением. Сневлит начал предлагать китайским коммунистам вступить в Гоминдан, хотя это и противоречило позиции Иркутского бюро, отвечавшего в Коминтерне за политику в Восточной Азии.
В августе 1922 г. в Шанхае Сневлит снова встретился с Сунем и убедил его вместо новой военной авантюры заняться массовой агитацией. Сневлит был принят очень радушно, так как Сунь Ятсен уже всерьез начал рассчитывать на помощь Советов. В сентябре в Москве Сневлит в своем докладе Коминтерну сумел убедить руководство Интернационала сделать ставку на Сунь Ятсена. Его статья в защиту союза с национально-освободительным движением Суня была опубликована в официальных московских изданиях.
26 января 1923 г. известный советский дипломат Адольф Иоффе встретился с Сунь Ятсеном в Шанхае. В их совместном коммюнике было написано: “В современном Китае отсутствуют условия для социализма и коммунизма... Основная задача Китая заключается в завершении объединения страны и достижении подлинной независимости”. Иоффе обещал Сунь Ятсену, что в борьбе за достижение этих целей национально-освободительное движение Китая может рассчитывать на Советскую Россию. Так был официально объявлен союз Сунь Ятсена с Москвой. Сунь увидел, что русские относятся к его партии настолько серьезно, что готовы поддержать его деньгами, вооружением, советниками, наконец, своим авторитетом.
Этот союз поставил перед китайскими коммунистами задачу всемерно содействовать Гоминдану и помочь ему стать решающей политической силой в стране. Осенью 1923 г. пост “верховного консультанта” Сунь Ятсена занял представитель ВКП(б) М. Бородин. Своей работой на этом посту он должен был способствовать революционному преобразованию и укреплению Гоминдана. Этому же была подчинена работа китайских коммунистов. Перспективы самостоятельной политики КПК исчезли за горизонтом.
В резолюции Исполкома Коминтерна от 12 января 1923 г. говорилось: “Ввиду того, что самостоятельное рабочее движение в Китае еще слабо, а центральная задача борьбы китайского народа в данный исторический период заключается в завершении национальной революции против империалистов и их феодальных марионеток в Китае. А также из-за того, что победа национальной революции непосредственно выгодна рабочему классу, Исполком Коминтерна считает необходимым сотрудничество молодой КПК с Гоминданом”.
В июне 1923 г. на Третьем Съезде КПК после бурной дискуссии был принят лозунг “Вся работа - в Гоминдане!”. В заявлении Съезда провозглашалось: “Гоминдан должен стать центральной руководящей силой национальной революции”. Этот курс подразумевал, что антиимпериалистическая борьба важнее классовой. Идея о возможности соединения различных классов, чьи интересы противоположны, в одной партии базировалась на том предположении, что борьба с империализмом временно примирит разные классы угнетаемой нации, а не углубит противоречия между ними. Следующим шагом в этом направлении было признание за буржуазией руководящей “революционной” роли в национально-освободительном движении. Этот резкий поворот в политике Коминтерна в корне противоречил основным позициям, выработанным на Втором конгрессе, в первую очередь, положению о независимости рабочего класса. Принятая тактика отдала национально-освободительное движение в руки буржуазной демократии и ликвидировала организационную, а главное, политическую самостоятельность Компартии. Уже в 1923 г. КПК признала руководящую роль Гоминдана. В недрах Коминтерна начала разрабатываться теория о том, что Гоминдан является не буржуазной партией, а партией разных классов, объединенных борьбой с империализмом. Эта теория скоро нашла свое отражение в официальных документах Коминтерна и стала определять всю дальнейшую работу Интернационала.
Бородин убеждал Сунь Ятсена, что Гоминдан должен стать партией со строгой дисциплиной и широкой массовой поддержкой. В ноябре 1923 г., когда один из гуандунских полевых командиров “генерал” Чен Дзюмин попытался захватить исконную политическую базу Сунь Ятсена г. Кантон, Бородин советовал Суню обратиться за помощью к рабочим. Быстрая победа вооруженных рабочих над войсками генерала Чена резко повысила в глазах Суня авторитет Бородина.
При согласовании с Сунь Ятсеном Бородин разработал программный документ, который содержал три основных пункта: союз с Россией, борьба с империализмом и коренное улучшение жизни трудового народа. Бородин конкретизировал идею Сунь Ятсена о “всенародном благополучии” в требованиях снижения арендой платы за землю и издании закона о труде.
В январе 1924 г. на первом Съезде “обновленного”, т.е. пополненного коммунистами Гоминдана, этот документ был принят, было принято также решение о радикальной реорганизации Гоминдана. День открытия Съезда совпал с днем кончины В. И. Ленина. Это историческое совпадение наводило на прямую аналогию: Коминтерн, созданный под руководством Ленина, скатился к политике капитулянтства перед буржуазией, а независимая политика пролетариата уходила в прошлое вместе с Лениным.
Гоминдан по своей структуре стал точной копией ВКП(б), им были приняты на вооружение также методы агитации большевиков. В мае 1924 г. советские консультанты из РККА организовали под Кантоном в городке Хуанпу военное училище с целью подготовить для Гоминдана собственные военные кадры. Училище функционировало исключительно за счет советских средств, а обучение велось советскими преподавателями. Вскоре Советская Россия стала поставлять в Кантон оружие для формирующихся собственных вооруженных сил Гоминдана: Национально-революционная армия (НРА). Эта армия создавалась советскими командирами при активном участии китайских коммунистов, но действовать должна была под знаменем и руководством Гоминдана.
Вступив в Гоминдан, коммунисты в своей работе должны были придерживаться концепции “национально-буржуазной революции”, которая не предусматривала ликвидации китайской буржуазии. Кадры КПК в первое время рекрутировались из студенческой среды, но уже очень скоро начался быстрый приток квалифицированных рабочих. Но партийные работники воспитывались на основе программы буржуазно-демократической, а не пролетарской революции. Естественно, их повседневная агитация ограничивалась рамками антиимпериализма и борьбы против военных диктаторов и олигархов. Так КПК превращалась просто в левое крыло Гоминдана. В своей работе коммунисты отличались от гоминдановцев не своей марксистской позицией, а энтузиазмом. Их самоотверженность порождалась верой в то, что они в конечном итоге служат интересам рабочих и крестьян. Коммунисты уже больше не выступали перед массами от имени собственной организации и, не задумываясь над тем, каковы их собственные политические перспективы, активно работали на обновление и укрепление дряхлого организма Гоминдана, вербуя для него свежие кадры.
Массовое движение ширилось огромными темпами. Оно было вызвано системным кризисом китайского общества. На заводах и фабриках в Кантоне, Шанхае, Ухане и других городах условия труда рабочих были сравнимы с условиями труда британских рабочих раннего капитализма. Рабочие, работницы и даже дети работали по 12, 14, 16 часов в сутки. Средняя зарплата составляла чуть больше двух юаней в месяц. На предприятиях не соблюдали самые элементарные требования техники безопасности, всюду царила антисанитария. Система ученичества являлась по сути системой массовой эксплуатации детского труда: детям ежедневно приходилось работать по 18 часов за ночлег и тарелку риса. При таком благоприятном инвестиционном климате капиталисты, особенно располагавшие передовыми технологиями и значительными капиталами западные предприниматели, получали гигантские прибыли. Так как жизнь рабочих не стоила и гроша, то никому неизвестны данные о смертности среди них, ясно лишь, что она была чрезвычайно высока. Бытие определяет сознание, поэтому организованное сопротивление рабочих быстро росло.
В 1920 г. в Кантоне произошла первая крупная забастовка. В 1922 г. причинившая немало хлопот британскому правительству стачка гонконгских моряков закончилась победой: им были разрешено создавать профсоюзы, заработная плата была значительно увеличена. Стачка потрясла всю страну и уже в мае 1922 г. под влиянием этого первого крупного успеха рабочих в борьбе с хозяевами в Кантоне состоялся Первый конгресс трудящихся. На этот конгресс прибыли представители 230 тыс. организованных рабочих. Под давлением нарастающего рабочего движения гоминдановское правительство в Кантоне отменило репрессивные по отношению к рабочим законы, что в свою очередь способствовало новому подъему рабочего движения. В то же время в Северном и Центральном Китае развернулась борьба за увеличение заработной платы, заключение коллективных договоров, а также за право создания профсоюзов. Наиболее ярким эпизодом этого движения стала стачка железнодорожных рабочих магистрали Пекин - Ухань. Эта стачка была жестоко подавлена войсками “генерала-социалиста” У Пэйфу. В результате резни, устроенной ими, погибло 60 рабочих, был расстрелян адвокат профсоюза, коммунист Ш Ян. Но эта расправа лишь на время замедлила процесс самоорганизации железнодорожников по всей стране. Спустя год состоялся первый Съезд железнодорожников Китая. На нем был выбран Исполком и принят Манифест, в котором заявлялось о намерении бороться за повышение уровня жизни, за право рабочих и их детей на образование, и провозглашалось единство всех железнодорожников Китая в отстаивании своих прав.
В начале 1923 г. в Шанхае 40 тыс. рабочих было объединено в 24 профсоюза. В 1918 г., по официальным данным, в Китае произошло 25 забастовок, в которых приняли участие не менее 10 тыс. рабочих. В 1922 г. число стачек выросло до 91, в них приняло участие 150 тыс. рабочих. Рабочее движение развивалось лавинообразно.
Первого мая 1924 г. в Шанхае состоялась стотысячная демонстрация. В Ухане, где в этот день было объявлено чрезвычайное положение, над рабочими кварталами развевались красные знамена. В Кантоне на улицы вышло несколько сот тысяч демонстрантов. Традиционный первомайский лозунг “Восьмичасовой рабочий день!”, поднятый в этом городе, вызвал неописуемый восторг среди рабочих, которые до сих пор боролись только за замену 16-часового рабочего дня 14-часовым. В листовках, раздававшихся на этой демонстрации, провозглашалось: “8 часов работать, 8 часов учиться, 8 часов отдыхать! Это будет здорово! Рабочий класс уже сорок лет проливает свою кровь ради осуществления этой мечты. Пролетариат не будет больше рабочим скотом для капиталистов! Довольно! У нас остается только один выход - революция. И мы приветствуем ее наступление! - Рабочие, помните, что Вы люди и должны жить по-человечески. Поднимайтесь и организуйтесь!”. Маршируя по улицам, демонстранты пели: “Работа станет радостью, и каждый день нас будут звать на труд колокол свободы”. Демонстрация в Кантоне завершилась скандированием “Да здравствует рабочий класс!”.
Радикальная реорганизация Гоминдана проходила одновременно с мощным подъемом рабочего движения, отличавшегося смелостью и боевитостью. В начале движение с подозрением относилось к своему буржуазному “союзнику”. Но эти подозрения вскоре были смягчены совместными усильями Гоминдана и КПК.
На первомайском митинге 1924 г. в Кантоне Сунь Ятсен перед рабочими сказал: “Китайские рабочие отличаются от рабочих других стран тем, что тех угнетают свои собственные капиталисты... Китайские же рабочие еще не подвергались угнетению со стороны китайских капиталистов. Наших рабочих угнетают чужеземные капиталисты”. Спустя месяц на Первом конгрессе транспортников тихоокеанского региона в Кантоне один из выступавших гоминдановцев ораторствовал в том же духе. Новым эмиссаром Коминтерна в Китае стал Г. Войтинский, который блестяще справился с работой по подчинению рабочего движения буржуазному руководству. Войтинский в своей статье, напечатанной в ЦО Коминтерна, отмечал, что “китайские железнодорожники, приехавшие издалека, находившиеся на нелегальном положении и еще хорошо помнившие кровавый эпизод с подавлением стачки железнодорожников Пекин - Уханьской магистрали, приняли выступление Гоминдановца весьма сухо. Они вместе с индонезийскими товарищами составили левое крыло Конгресса. В Индонезии год назад также произошла крупная, имевшая историческое значение забастовка железнодорожников. После нее левые в Индонезии откололись от Саракет Ислам. Хотя индонезийские делегаты и признавали необходимость единого фронта в борьбе с империалистами, но считали, что этот единый фронт должен находиться под революционным руководством коммунистической партии”. Такие “крамольные” настроения также были весьма распространены среди китайских делегатов, поэтому большая часть работы Войтинского и его коллег была направлена на то, чтобы искоренить среди рабочих и коммунистов недоверие к Гоминдану и его политике.
Нельзя сказать, что КПК изначально безропотно шла за меньшевистской линией Коминтерна. 13 июля 1924 г. в своем секретном письме эмиссару Интернационала Войтинскому Чен Дусю проанализировал ситуацию в Гоминдане:
“В прежнем Гоминдане были либо откровенные антикоммунисты, либо центристы, которые, не выступая резко против компартии, четко отмежевывались от марксизма. Сейчас в Гоминдане появились левые массы, это, во-первых, наши товарищи из КПК, во-вторых, привлеченные усилиями наших товарищей массы. Сам Сунь Ятсен является центристом.
Поддержать Гоминдан фактически означает поддержать его открытое правое крыло, так как оно контролирует весь партийный аппарат и определяет реальный курс партии. Вы должны требовать от Бородина правдивый доклад по развитию ситуации в Гоминдане. Мы не должны безусловно поддержать все начинания Гоминдана без разбора. Стоит поддержать только мероприятия, проводимые левыми элементами Гоминдана вместе с нами. Иначе получится, что сами выращиваем себе противников”.
На все замечания Чена Войтинский отвечал цитатами из директив Интернационала, стараясь успокоить его и других лидеров партии. Надо отдать Войтинскому должное, он быстро сумел рассеять сомнения у Чен Дусю.
Крестьянство также начало организовываться. Новое крестьянское движение было неразрывно связано с именем Пэн Пая. Он стал легендой Китайской революции. Будучи сыном крупного землевладельца, он работал школьным учителем в родном селе. В 1921 г. за участие вместе со своими учениками в первомайской демонстрации он был уволен из школы, после чего вплотную занялся работой по организации крестьян. Поначалу к нему относились с недоверием и ненавистью из-за его происхождения. Пэн, тем не менее, продолжал настойчиво вести агитацию по деревням, выступая в качестве фокусника. Он показывал фокусы и крутил граммофонные пластинки, одновременно агитируя за восстание.
Вскоре под его руководством был создан первый Союз крестьян в провинции Гуандун, который почти сразу же вступил в конфликт с вооруженными наемниками землевладельцев. Это привело к созданию крестьянских отрядов самообороны. Пример этого Союза оказался заразительным: в первой половине 1923 г. подобные Союзы были созданы по всему Гуандуну. В Манифесте Учредительного Съезда Союзов заявлялось: “Принято считать, что земли богачей куплены ими. Это вранье! Все эти земли были отняты их предками у нас. Но допустим даже, что кто-то купил свои земли. Но мы платим аренду за них уже тысячи лет! Эта земля пропитана нашими потом и кровью”.
Борьба крестьян за землю быстро перерастала в борьбу с местной администрацией и полицией. Требования снижения арендной платы почти сразу же сменились требованиями отмены аренды. Уже в 1923 г. в одном из районов Гуандуна, как сообщали СМИ, “члены Союза крестьян посмели отказаться платить арендную плату землевладельцам”. То здесь, то там по всей провинции вспыхивали частые конфликты и вооруженные противостояния крестьян и землевладельцев. В 1924 г. организованные в Союзы крестьяне контролировали уже значительную часть провинции Гуандун.
Коммунисты пропагандировали программу Гоминдана, как в городе, так и в деревне. И хотя эта программа звала трудящихся к организованной борьбе, крестьяне продолжали смотреть на чиновников из Гоминдана как на своих врагов.
Но сам Гоминдан был еще очень слаб и окружен массой врагов. Летом 1924 г. в Кантоне образовался “Корпус в защиту свободного предпринимательства” - военная организация местных бизнесменов, ориентированных на Британский капитал. Корпус возглавил банкир Чен Лэнбо. 10 августа, после того, как Корпус воспротивился решению Сунь Ятсена о его разоружении, последовал приказал конфисковать часть оружия Корпуса. Ситуация накалялась. 26 августа Генеральное консульство Британии в Кантоне предупредило Сунь Ятсена, что в случае подавления Корпуса силами Гоминдана, британские ВМФ выступит на стороне “свободолюбивого бизнеса”. Сунь отправил ноту протеста в Лондон на имя премьер-министра Макдональда (лейбориста). Макдольд промолчал. Сунь также послал протестную телеграмму в Лигу Наций. Реакция нулевая. В октябре того же года против Корпуса совместно выступили курсанты Хуанпуского военного училища, рабочие дружинники Кантона и крестьянские отряды самообороны: после короткого, но кровопролитного боя Корпус был разгромлен. Лондон был ошеломлен такой дерзостью и не посмел вмешаться. Спустя четыре месяца, в феврале 1925 г. известный гуандунский полевой командир - бывший союзник Сунь Ятсена - Чен Дзюмин предпринял попытку захватить Кантон. Чэн был наголову разбит: в его тылу действовали партизанские отряды, его коммуникации были перерезаны, оружейные склады взорваны.
1 мая 1925 г. в Кантоне состоялась мощная демонстрация. К этому дню был приурочен Второй Всекитайский Конгресс Трудящихся. А также был созван Первый провинциальный Съезд Союзов Крестьян Гуандуна. На Всекитайском Конгрессе Трудящихся присутствовало 230 рабочих делегатов, представлявших 570 тысяч организованных рабочих из всех крупных городов страны. На Съезде Союзов Крестьян присутствовало 117 крестьянских делегатов, которые представляли 180 тысяч членов Союзов Крестьян Гуандуна. Во время первомайской демонстрации по улицам прошли приехавшие со всех концов страны рабочие делегаты, тысячи рабочих и крестьян из предместий Кантона. Это была настоящая демонстрация силы. В ходе празднования Первого мая перед простыми рабочими с черными, натруженными руками распахнулись двери вузов (где им читали лекции, демонстрировали новейшие достижения техники, способной существенно облегчить их труд), музеев, других культурных учреждений.
Несколько недель спустя в Кантоне вспыхнул новый мятеж. В это время у Сунь Ятсена осталось еще два военачальника, открыто враждебные в отношении массового движения. Сунь сам никогда не порвал бы с ними. Тем не менее, генералы были настолько запуганы размахом массового движения в Кантоне, что решили покончить с этой “большевистской заразой” раз и навсегда. Мятеж был сразу же подавлен курсантами Хуанпуского Военного Училища и рабочими ополченцами. Отступившие из города остатки мятежников были уничтожены крестьянскими отрядами, организовавшими засаду.
В это время новые события в Шанхае ознаменовали собой новый виток подъема рабочего движения. В течение последних нескольких лет на Шанхайских фабриках и заводах не затихала борьба против рабского состояния рабочих. В начале 1925 г. особенно среди работавших на японских фабриках шло сильное движение с требованием увеличить зарплату и упразднить засилье японских надсмотрщиков на заводах. В это же время произошел расстрел Шаньдуньских забастовщиков их японскими хозяевами, а также новое убийство китайского рабочего-коммуниста японскими надсмотрщиками в самом Шанхае. Возмущенные рабочие и студенты провели совместную демонстрацию в центре города. Несколько человек были задержаны. Толпа манифестантов направилась к зданию полиции “Международной Концессии” с требованием освобождения товарищей. Один из британских офицеров приказал открыть огонь по народу. 12 студентов были убиты на месте. Это произошло вечером 30 мая.
После этого события развивались стихийно и молниеносно. Шанхай, эта незыблемая опора империализма с его шикарными зданиями банков и офисов международных корпораций, оказался, как показала всеобщая стачка, колоссом на глиняных ногах. Всеобщая стачка охватила даже гувернанток и прислугу. Надменные европейцы, привыкшие за десятилетия рассматривать народ Китая как массу грязных и послушных скотов, моментально убавили свою спесь, как только эта масса восстала и стала махать кулаками перед их сиятельными носами. Эта стачка настолько глубоко парализовала иностранную деловую диаспору, что там говорили: “Весь бизнес парализован, для нас (европейцев) не осталось другого занятия, кроме как служить в созданных в Концессии отрядах самообороны”. Стачки солидарности с Шанхайской забастовкой прокатились по всей стране. По весьма неполным данным, волна протеста привела к 135 стачкам, в которых приняло участие 400 тысяч человек.
11 июня произошло новое кровопролитие - в Ухане британские морские пехотинцы открыли огонь по рабочей демонстрации, 8 человек было убито и 12 ранено. 18 июня китайские моряки на британских торговых судах бросили работу. Спустя три дня все заводы в Гонконге и иностранных концессиях в соседнем Кантоне были охвачены забастовкой. 23 июня студенты, рабочие и курсанты маршировали по улицам Кантона. Когда демонстрация подошла к кварталам концессии, британские и французские солдаты открыли огонь из пулеметов. В результате 52 человека было убито и 117 ранено. В Гонконге сразу же был объявлен бойкот британским товарам и всеобщая стачка. В Гонконге, этом аванпосте британской империи в Китае, воцарилась полная тишина: не вращалось ни одно колесо, не дымили трубы ни одного завода, недвижимо замерли пароходы. Сто с лишним тысяч гонконгских рабочих предприняли беспрецедентные действия - они коллективно выехали их Гонконга в Кантон. Работа еще 150-ти тысяч наемных работников, оставшихся в Гонконге, была парализована этой забастовкой. В Кантоне прибывшие туда забастовщики очистили наркопритоны и казино, превратив их в общежития и столовые для себя. Стачечниками была создана двухтысячная Рабочая дружина. Отныне Гонконг был надежно блокирован со стороны Китая.
Это рабочее выступление поражало своей исключительной организованностью. Каждые 50 забастовщиков выдвинули по одному делегату на рабочий Съезд. На этом Съезде был избран Исполнительный комитет в составе 13 человек. Первым китайским Советом были организованы больница и 17 школ для рабочих и их детей. При Совете действовали отделы по делам финансов, кампании бойкота, конфискации и распределения среди бедняков британских товаров. Начал функционировать также рабочий суд. Его юрисдикции передавались лица, саботирующие бойкот британских товаров и занимающиеся иными диверсиями. Рабочая дружина присвоила себе полномочия полиции и судебных исполнителей, она исполняла свою работу с быстротой и прямотой, свойственными пролетариату.
Один европейский наблюдатель писал: “В Кантоне кампанией по бойкоту британских товаров занимается Стачком (Исполком первого китайского Совета - прим. переводчика). Стачком опирается на свою вооруженную Дружину. В Гуандуне Дружина контролирует все основные магистрали, по которым перевозятся товары. Проверка товаров и обыск проезжающих стало обычным явлением. Европейцы, также как китайцы, подвергаются обыскам. Забастовщики добиваются полной блокады Гонконга и всех европейских концессий в Гуандуне, в том числе продовольственной. Те, чьи действия нарушают блокаду, передаются так называемому “Рабочему Суду”. Эта блокада действительно осуществляется в полной мере. Нам нельзя не рассматривать это как войну против Гонконга и Великобритании, в которой Дружина является вражеской армией. Иначе нельзя объяснить решимость и беспощадность, с которой обеспечивается блокада”.
Блокаде содействовали также Союзы крестьян. Активисты Союзов патрулировали всю прибрежную линию провинции. Таким образом, блокада была действительно полной. Раздраженная британская диаспора напрасно пыталась найти лазейки. Лишь от случая к случаю доставляли им товары первой необходимости. “Привозите побольше продовольствия. У нас больше нет свежего молока. Ночной клуб больше не работает, т.к. вся прислуга удрала”, - так жаловался из концессии в г. Шаньтоу один англичанин своим компаньонам в Британии. Забастовщики с удовольствием наблюдали за тем, как в Гонконге высокомерные британцы сами готовят себе обед и стирают рубашки. Во время стачки мусор не вывозился, поэтому китайцы переименовали Гонконг, что значит ароматный порт, в Чоуган - вонючий порт. А когда в этой некогда оживленной британской колонии замерла торговая жизнь, они стали называть его Мертвый порт.
Британский наместник в Гонконге заявил прессе: “Анархисты атакуют нас, тех, кто является олицетворением цивилизации”. Каждый день “анархии” стоил международному капиталу 250 тыс. фунтов стерлингов или 2 млн. китайских юаней. В докладе Союза британских предпринимателей Гонконга сообщалось, что “в 1924 году с августа по декабрь количество торговых британских кораблей, прибывших в Кантон, колебалось от 160 до 240 в месяц, в тот же период в 1925 г. эта цифра колебалась от 2 до 27”. Деловые люди Гонконга все громче требовали вооруженной интервенции в Китай, чтобы защитить цивилизацию. “Добропорядочные британские и китайские жители в Гонконге убеждены, что необходимы незамедлительное вмешательство и решительные действия британского правительства. - Писала одна из гонконгских газет. - Без помощи Британии ожидать победы над красными в Кантоне не приходится. В то время военная акция может быстро привести к власти в Кантоне дружественное нам правительство”.
Лондон предпочел решить этот инцидент с помощью денег, а не штыков: за период всеобщей стачки, во всей провинции Гуандун не было ни одного авторитета организованной преступности, который не получал бы деньги от Британии за нападения на рабочие дружины и за организацию вооруженных банд против Кантонского правительства. Тем не менее, забастовка и блокада продолжались. С помощью массового движения Гоминдан все более укреплялся. В конце июня в Кантоне было официально создано Национальное правительство, которое заявило о своем намерении объединить под своим знаменем страну. В сентябре этого года войска Гоминдана при поддержке отрядов Союза крестьян на голову разбили последние остатки армии Чен Дзюмина, несмотря на то, что Чен пользовался колоссальной финансовой и вооруженной поддержкой со стороны Гонконга. К концу 1925 года Гоминдановская власть окончательно установилась в провинции Гуандун.
Таким образом, в течение менее чем двух лет Гоминдан из забытой всеми тусовки нескольких сотен старомодных республиканцев превратился в мощный фактор политической жизни страны. На плечах крепчающего массового движения Гоминдан поднялся до решения задачи объединения всего Китая. После установления своей власти в Гуандуне следующей целью для этой партии стал Север, находящийся под контролем многочисленных генералов, которые были в шоке от стремительных успехов Гоминдана на Юге за последний год.
Все успехи Гоминдана были заслугой поднявшихся рабочих и крестьян. Само массовое движение смогло развернуться благодаря преданности и самоотверженности коммунистов. Так было выковано мощное оружие. Теперь на очередь встал вопрос, кто и как им распорядится. Все китайское общество было в огне, и все классы стремительно перегруппировывались. Приближалось генеральное сражение.
Глава 3 Единый революционный фронт: Кто в доме хозяин?
Сунь Ятсен любил говорить, что в Китае нет “богатых и бедных”. Есть только “бедные” и “очень бедные”. Если бы он прожил чуть больше, то он увидел бы собственными глазами, что случается, когда желание “очень бедных” превратится в просто “бедных” сталкивается со стремлением “бедных” превратиться в богачей. Он увидел бы, что этот “единый фронт в борьбе с империализмом” сам распадается на непримиримые стороны. Разгорается острая борьба нищих масс против их “бедных” работодателей. Он увидел бы массу веских доказательств факту, наличие которого он отрицал. Это факт классовой борьбы. Тогда, когда уровень глубина и напряженность классовой борьбы достигает определенного предела, все противоречия внезапно вырываются наружу. Смешно было надеяться, что рабочие будут долго делать различия между своими китайскими и зарубежными нанимателями, а крестьяне будут довольствоваться жалкими крохами. Недолго думая, рабочие перешагнули через это разделение, все имущие классы, предприниматели и землевладельцы также стали готовить контрнаступление.
Китайская буржуазия предпочитала пойти на компромисс со своими иностранными конкурентами на основе общего пользования ресурсами Китая, чем навстречу бурно развивающемуся массовому движению, которое в конце концов, привело бы к их уничтожению. Хотя китайская буржуазия довольно быстро определила свою принципиальную позицию к массовому движению, нельзя принимать ее как единую команду, строго действующую по общему плану. Из-за массового вмешательства народа в публичную политику вся социальная жизнь умчалась вперед настолько быстро, что прежнее равновесие в обществе было разрушено. В этой мутной воде составлялись самые невероятные политические комбинации между классами. В самой китайской буржуазии происходили изменения. В конечном итоге все составные части правящего класса сошлись на том, что они должны стоять на одной стороне баррикад, чтобы противостоять угрозе со стороны эксплуатируемых. С их точки зрения, конечная цель национальной революции заключалась в создании новой централизованной буржуазной власти. Эта власть будет более устойчива, более сильна и более предсказуема, чем прежняя разобщенная власть военных диктаторов.
Но из-за различий между сиюминутными интересами группировок внутри буржуазии, ее отношение к массовому движению с 1925 года претерпевало различные изменения. Та часть китайского капитала, которая была плотно завязана с международным рынком и западными партнерами, изначально категорически выступила против бушующего массового движения. Китайские компрадоры предлагали объединить страну при полном мире и согласии с мировыми державами, а отдельные представители этой группировки и вообще требовали сохранить статус-кво. В некоторых случаях, например, в 1924 году в Кантоне эти буржуа дошли до того, что сами вооружились и вступили в открытую борьбу с “обновленным” Гоминданом. Но обычно они боролись с революцией чужими руками. Их политические представители были самыми старыми, коррумпированными, консервативными и поэтому самыми близорукими правыми деятелями в Гоминдане. После сближения Гоминдана с Советской Россией в 1924 г. эта наиболее маразматическая часть Гоминдана сразу встала против нового курса партии. В оппозиции стояли сплошные правые реакционеры, которые в каждом чиновнике советской России видели воплощение революционного духа. Она заявляла в своем манифесте о возможной гибели Гоминдана: “С тех пор, как коммунисты вступили в Гоминдан, их агитация за борьбу с международным империализмом была направлена на то, чтобы разрушить международный авторитет нашей партии. Их план состоит в уничтожении Гоминдана”. Ими был создан целый ряд организаций с целью “спасения Гоминдана”. Их основные кадры действовали с благословения северных и маньчжурских диктаторов.
После смерти Сунь Ятсена в 1925 г. правыми гоминдановцами была начата новая кампания по борьбе с “большевизмом”, чтобы спасти чистоту учения Сунь Ятсена. Одна из основных их трибун называлась “Ассоциация по изучению наследия Сунь Ятсена”. В ноябре 1925 года под Пекином состоялась объединенная конференция всех правых элементов в Гоминдане. Результатом этой конференции стало создание консолидированной фракции наиболее отъявленных правых сил в Гоминдане. Фракция обосновалась на Севере, ожидая своего часа.
У империалистов дела шли не слишком хорошо, под натиском массового движения они вынуждены были отступать. Вскоре появилось множество симптомов того, что они не прочь сотрудничать с китайской буржуазией и идти на компромиссы. Сначала многие из них еще верили, что бандитских методов времен подавления тэпинского восстания достаточно, чтобы усмирить “бунтовщиков”, но времена изменились. Британия не смогла спасти “Корпус в защиту предпринимательства” в Кантоне. Расстрелы в Шанхае, Шаньдуне, Ухане и Кантоне не запугали китайский народ, а только вскрыли истинное лицо “Европейской цивилизации”.
Увидев, что иностранные пули порождали лишь все больше и больше новобранцев революции, империалисты не бросили свою старую дубинку, но стали подыскивать себе новое оружие. Мы уже знаем, что британская администрация в Гонконге открыто снабжала генерала Чен Дзюмина деньгами и оружием, чтобы тот противостоял кантонской власти. К неудовольствию лондонских политиков, Чен не отработал их “инвестиции”. На Севере ситуация обстояла ненамного лучше. В 1925 г. с помощью японской армии маньчжурский диктатор Чжан Дзолин смог подавить революционное выступление среди своих войск, но массовое движение на Севере продолжало набирать мощь. Империалистам ничего не оставалось, кроме как метаться по всему Китаю, чтобы затушить очередной пожар. Дряхлые правые Гоминдановцы как реальные силы никем всерьез не воспринимались.
В самый разгар всеобщей стачки в Шанхае, в июне 1925 г., главная финансовая газета города, защищавшая интересы иностранного капитала, открыто обратилась к китайским деловым кругам: “Многолетнее общение и дружеская совместная работа между нами давно привели нас к убеждению, что Вы отнюдь не сочувствуете бесчинствующим забастовщикам”. Там же от китайской буржуазии требовали доказательств того, что “они не имеют отношения к бездельничающим рабочим”. “Как долго будет длиться анархия и угроза не только нашего, но и Вашего собственного благополучия и безопасности в основном зависит от Вашего собственного желания...”.
Иностранные бизнесмены спешно шли на уступки китайским, изъявляя желание обговорить все детали совместных действий в будущем. Эти действия должны были быть направлены на поддержку северных диктаторов в их борьбе с массовым движением. В 1922 году на Вашингтонской конференции планировалось обсудить вопрос о суверенитете Китая над его собственными таможнями и ликвидацию экстерриториальности в Китае. Но этот вопрос не был решен. Теперь эти вопросы стали решаться. В октябре 1925 года в Пекине состоялась конференция по таможенным сборам. На ней было принято решение о возврате Китаю с 1 января 1929 суверенитета над таможнями. В конце 1925 года была создана международная комиссия по ликвидации экстерриториальности. В 1926 году Британия “проявила желание” возвратить крупную сумму контрибуции, полученную ею еще во времена правления в Китае Маньчжурской династии. Эти шаги были сделаны для того, чтобы привлечь китайскую буржуазию на сторону империализма.
Тем временем ситуация все больше осложнялась. Нарастающая стачечная волна давно вышла за пределы заводов иностранных владельцев. Некоторые китайские либералы с одной стороны были вдохновлены тем, что рабочее движение подняло, “прокатившуюся через всю страну волну социальной активности, т.к. эта активность необходима для создания возрожденной и обновленной республики”, но с другой стороны либералы с осторожностью отмечали “досадные перегибы: в последнее время стачки нарастают чрезмерно”.
Представители имущих классов осознали силу рабочего движения. Благодаря именно этой силе, империалисты отступали не по дням, а по часам. Но отечественные капиталисты все сильнее ощущали, что “использовать рабочих это одно дело... но отдавать им так много, что у нас ничего не остается, это другое дело. Неплохо иметь мощную дубинку в лице организованных рабочих. Но любая дубинка имеет два конца”. Когда рабочие наносили сокрушительный удар по опорам иностранного капитала, все были в восторге, но когда они, вопреки всяким увещеваниям, не делали различия между “чужими” и “своими” предпринимателями, то это очень многим не нравилось.
В конце концов, неутешительное развитие событий заставило китайских фабрикантов обнаружить, что они находятся на одном корабле со своими иностранными конкурентами. Чем дальше продвигалось рабочее движение, тем яснее это становилось. В таких промышленных центрах первой величины, как Шанхай, китайские заводы особенно остро нуждались в электроэнергии, вырабатываемой на электростанциях принадлежащих иностранному капиталу. Во время всеобщей стачки в Шанхае в 1925 г. империалисты вырубили электричество, чтобы заставить китайских предпринимателей (на их заводах по решению коммунистов рабочие продолжали работать) отозвать свою поддержку стачке, что и было немедленно выполнено. Представители национальной буржуазии перестали поддерживать стачку своими пожертвованиями. Первоначальные требования забастовщиков были изменены в пользу империалистов, а вскоре вся стачка была окончательно сорвана.
В конце лета 1925 г. при полном согласии и поддержке Генеральной Торговой Палаты Шанхая военная комендатура города вместе с администрацией Международной концессии запретила Объединенные профсоюзы Шанхая. Около 120 рабочих клубов было закрыто. Шанхайское рабочее движение потерпело временную неудачу и восстановилось только к началу 1926 г. В этот период взаимные заигрывания китайской и международной буржуазии становились все откровеннее. Обе стороны открыто высказывались против коммунистов, делая заявления одно страшнее другого. Один британский джентльмен Иванс в своем выступлении призывал: “Вставайте, пока не поздно спасать бесценное наследие Вашей древнейшей цивилизации”. Преданность этих британских джентльменов древней цивилизации Китая воистину трогательна.
Президенты шанхайских кампаний, подсчитывая свои жалкие доходы, заявляли перед своими акционерами: “Мы надеемся, что власти в будущем предпримут жесткие меры, чтобы не допустить дальнейшей деятельности профессиональных подстрекателей”. Что подразумевалось под “жесткими мерами” несколько прояснилось после 18 марта 1926 года. В тот день Пекинские студенты проводили манифестации против решения правительства о передаче важнейшего северного порта Тяньцзинь в руки нескольких европейских держав на правах коллективного протектората. Силы полиции и президентской гвардии открыли по демонстрантам огонь. Погибло несколько десятков человек.
В тот же день в Шанхае в одном из самых престижных ресторанов собрался весь цвет деловых кругов. Сам сбор был назван “историческим событием в шанхайской истории”. Действительно, для высокомерных европейских буржуа то, что происходило в тот вечер в ресторане, было необычным. Обычно они общались с китайцами в собственных клубах, куда тех приводили с черного хода. Китайские “гости” - банкиры, брокеры, фабриканты, коммерсанты и чиновники - чуть не упали в обморок от такой оказанной им чести.
Американский представитель в администрации Международной концессии в своем выступлении сказал следующее: “Мы как хозяева сегодняшнего приема польщены оказанной нам честью присутствия таких представительных китайских джентльменов... На этом приеме присутствуют люди, за которыми стоит гигантская сила, эта сила называется общественным мнением”. Оратор прямо начал излагать то, ради чего все собрались: “Наступает тяжелый период, необходимо продумать меры для разрешения наших проблем. Наверное, понадобится военная сила, но это не лучший способ. В рабочей среде - брожение, потеря уважения к законному порядку и своим работодателям. Почему бы нам не использовать “фантастическое легковерие” китайского рабочего класса, чтобы было и им и нам хорошо? Почему бы не создать альтернативное руководство движения, которое бы оттеснило коммунистов? По-моему, некоторые серьезные деятели из сегодня собравшихся обязаны взяться за это дело...”.
Юй Чачин, известный банкир, в своем ответном слове заявил: “Все мы хорошо осведомлены, насколько напряжена ситуация... Без малейшего преувеличения можно сказать, что достаточно только бросить маленькую искру, и вспыхнет новый пожар. Этот новый пожар будет таким, по сравнению с которым, боюсь, события прошлого года покажутся нам детскими шалостями. Ради наших общих интересов мы обязаны сделать все, чтобы предотвратить его”.
Времени остается немного, говорили на собрании, и нельзя сидеть сложа руки. “Нужно налаживать координацию действий не только во всей стране, но и с привлечением наших международных друзей”. Юй заявил без обиняков: “Согласие в наших рядах нужно позарез”. “Но, честно говоря, - продолжал он, - мы не хотим получить его “любой ценой””. По мнению Юя, принцип “равенство для всех” должен быть в какой-то мере признан европейскими партнерами: представители китайской буржуазии должны участвовать в работе администрации международной концессии Шанхая.
Спустя три недели, на ежегодной отчетной конференции “Ассоциации иностранных налогоплательщиков” (своеобразный парламент Международной концессии) было принято решение о допущении китайцев к участию в муниципальной работе концессии (в так называемом “Департаменте исполнительной власти”). Вскоре Департамент принял в свои ряды трех китайцев, чему предшествовал самый настоящий торг.
Приснопамятный банкет был четким сигналом от китайской буржуазии империалистам. На этом банкете они открыто объявили свою цену (достаточно скромную) и были готовы немедленно действовать сообща против рабочего движения. Их сфера интересов не ограничивалась Шанхаем и Севером, но распространялась также на сердце революционного движения - Кантон.
Для состоятельных обывателей Кантон представлялся однородным “рассадником красной заразы”. Но наиболее проницательные из них видели, что реальность совершенно не такова. Иностранные инвесторы многому научились за эти непростые для них несколько месяцев. Они поняли, что решение вопроса зависит не столько от их собственных сил, сколько от внутренних противоречий революционного движения, движения поставившего под угрозу все их интересы. Один из них писал следующее: “Мы совершили серьезную ошибку, когда смешали патриотов и коммунистов в одну кучу. Пока антикоммунизм ассоциируется с гегемонией иностранцев и ущемлением национальных чувств, надеяться, что добропорядочные граждане выступят против коммунистов, не приходится”.
Кантон являлся центром массового движения и здесь классовое противостояние выражалось ярче всего. Вопреки воплям недовольства со стороны правых, давно отколовшихся от Гоминдана, “левые” гоминдановцы не побоялись работать с коммунистами и использовать их. С помощью коммунистов они уже возглавили массовое движение. Чтобы понять, как “левый” Гоминдан смог отодвинуть коммунистов и возглавить движение, надо рассмотреть способ действий Чан Кайши в это время.
Чан был одним из тех людей, которые из-за их амбиций, жизненного опыта и социального происхождения оказались наиболее подходящими для выполнения особых задач своего класса в переломные исторические моменты. Когда старые политики растеряны перед невиданным потрясением, на сцену выходят “бешенные” - решительные и лишенные предрассудков, они не брезгуют ничем, чтобы достичь вершины славы и власти. Таким высоко взлетевшим авантюристом и был Чан Кайши.
Чан Кайши являлся выходцем из богатой купеческой семьи в провинции Чжэцзян. К началу революции 1912 года он был курсантом военного училища в Токио. Чан спешно вернулся в Шанхай и, примкнув к революционной армии, работал в ее штабе. В это время он впервые встретился с Сунь Ятсеном. В его круге общения появились такие значимые фигуры, как банкир Юй Чачин и известный бизнесмен Чжан Цзинцзян. Чан стал одним из подручных известного “авторитета” организованной преступности Шанхая Хуан Дзинчжона. Во время своего пребывания в Шанхае Чан Кайши черпал жизненный опыт у этих мошенников и бандитов. Прошло время, но он не только не избавился от их влияния, а напротив еще больше “углубился” в этот мир.
Некоторое время спустя мы видим его брокером на бирже в Шанхае. То ли из-за жадности, то ли из-за бестолковости вскоре он погорел на финансовых спекуляциях и был спасен своими “друзьями” из преступного мира. Они отправили его в Кантон к Сунь Ятсену. Последний как раз находился в очередном кризисе и был весьма рад новому стороннику. Чану было поручено отправиться в Москву на полгода для изучения опыта Красной армии и политических институтов Советской России.
В июле 1923 года Чан выехал из Китая. Во время своего пребывания в Москве он был мало заметен. Но сам он был весьма внимателен ко всему происходящему в России. Чан был выходцем из страны кишевшей частными “армиями”. Он был поражен высоким боевым духом и новыми, ранее неведомыми ему, отношениями между солдатами и командирами в Красной Армии. Он увидел, как мощная идея может вызвать безграничную самоотверженность и преданность. Он осознал, что сила масс может быть мощнейшим оружием, как в политике, так и в военных делах.
Возвратившись домой, Чан имел гораздо более четкое понимание, того, как надо вести борьбу за власть, чем доморощенные милитаристы-марионетки. Теперь он не боялся во всеуслышанье произносить: “Да здравствует мировая революция!”, если только видел, что это в интересах той борьбы за власть, которую он вел. Классовый инстинкт подсказывал ему, что это очень опасная игра, но Чан был прирожденный игрок. Он сделал свою ставку и ринулся в эту азартную игру с головой.
В конце 1923 года Чан прибыл в Кантон. Он сразу стал любимцем Бородина и советской военной делегации. В мае 1924 года было организовано военное училище в городке Хуанпу под Кантоном. Чан был назначен ЦИК Гоминдана его ректором. В этом училище обучались командиры для будущей революционной армии. Одновременно училище стало источником кадров для будущей власти Чан Кайши. Тысячи молодых энтузиастов приезжали, чтобы поступить туда. Многие из них впоследствии стали известными деятелями Китая. Рост массового движения, все возраставшая сила профсоюзов и Союзов крестьян вскоре заставили военных курсантов разойтись по разные стороны баррикад.
В своих первых боях Чан и его курсанты сражались в первых рядах зарождавшейся революционной армии. Каждая победа поднимала их авторитет, власть и влияние. Особенно с того момента, как курсанты училища стали офицерами в частях Национально-революционной армии. Многие из курсантов при этом происходили из семей землевладельцев, и они не могли равнодушно наблюдать, как поднимается мощное крестьянское движения выступающее за аграрную реформу. Классовая дифференциация быстро принимала организационные формы. “Ассоциация по изучению наследия Сунь Ятсена” вела активную агитацию среди курсантов. В ответ коммунисты и их сторонники организовали “Союз молодых воинов”. В течение 1925 года эти две группировки несколько раз вступали в открытые столкновения, но Чан Кайши тогда хотел сохранить во чтобы то ни стало равновесие политических сил внутри армии. В более широком политическом плане Чан пытался играть ту же роль в отношениях между КПК и Гоминданом.
В Октябре 1925 года Чан пригласил своих учеников на банкет. В своем выступлении там он обрушил на них резкую критику и настаивал на публичном, хотя бы и видимом, примирении двух враждующих организаций. В вопросе единства рядов НРА позиция Чана совпадала с позицией Бородина. Чан также как и его класс еще не были вполне уверены в своих силах. Ему еще были нужны коммунисты, массовое движение, советские деньги и оружие. Нужны были военные советники из России и ее политическое благословение. Внутри Гоминдана Чану приходилось подчиняться старшим лидерам. Среди военачальников НРА у него оставалось еще много конкурентов. Чан Кайши надеялся, что мощь массового движения в конце концов вознесет его над всеми.
Бородин, его московские учителя и китайские ученики из КПК стремились к единству с Гоминданом по иным соображениям: союз с буржуазией, считали они, необходим для победоносной революции. Мысль о непосредственной защите рабочих и крестьян через их самоорганизацию не приходила им в голову. Официальная теория Коминтерна в этой части гласила, что Гоминдан не является партией либеральной буржуазии, с которой КПК вступает во временный союз, а является “революционным союзом рабочих, крестьян, интеллигенции, всех демократических сил. Этот союз был создан перечисленными слоями в борьбе с империализмом и феодальными реакционерами для защиты общих классовых интересов, для создания однородного революционно-демократического правительства”. Исходя из той иллюзии, что буржуазия сможет выступить против империализма вместе с широкими массами, эксплуатируемыми ею, Москва рассматривала Чан Кайши как наиболее перспективного союзника. Коминтерн был уверен, что часть буржуазии может вести настоящую антиимпериалистическую борьбу. И Чан Кайши казался ему как раз представителем этой части.
Но и лично Чан своими радикальными фразами сознательно поощрял иллюзии Бородина и масс о том, что он является красным генералом. Поэтому Бородин всячески продвигал его вверх по лестнице власти. Чан, в свою очередь, часто ссылался на фразу Сунь Ятсена “Слушай Бородина, как ты слушал бы меня”. Бородин же, в свою очередь, часто повторял: “И коммунисты, и гоминдановцы, все должны подчиняться генералу Чану”.
В августе 1925 года в результате интриги правых гоминдановцев был убит начальник политчасти Хуанпуского военного училища Ляо Джункай, он был одним из немногих сторонников КПК в руководстве Гоминдана. Следствие вышло на старейшего руководителя Гоминдана Ху Ханминя и одного из военачальников Сюй Цунчжи. С помощью ряда хитроумных комбинаций Бородин вынудил Ху Ханминя выехать за границу, а генерал Сюй и другие лица, замешанные в этом инциденте, были принуждены покинуть Кантон.
Кантонским рабочим преподнесли новых вождей - Ван Тинвея, который стал одновременно председателем партии, главой правительства и Военного совета, и Чан Кайши, в чьих руках было сосредоточено командование над всеми войсками в Кантоне. Во время вступления в свою новую должность он провозгласил: “Да здравствует мировая революция!”
В то время, как Бородин и лидеры КПК заключали сомнительные сделки со своими сомнительными союзниками, массовое движение все расширялось. Бастовавшие рабочие Гонконга, организованные в “Съезд рабочих делегатов”, объединились с Кантонскими рабочими в единую организацию “Комитет Рабочих Депутатов Кантона” (КРДК). Первый китайский Совет подошел к высшей точке своего существования. КРДК фактически выполнял в это время функции власти. Одновременно, по официальным сообщениям, гуадунские крестьяне “уже открыто выступали против землевладельцев в шести районах провинции”.
Национально-революционная армия представляла благодатнейшую почву для социалистической агитации, особенно после военных побед 1925-го года (эти победы были одержаны главным образом благодаря активному участию рабочих и крестьян). В результате этих побед Гоминдановское правительство в Кантоне могло существовать и чувствовать себя в относительной безопасности. Даже Чан Кайши публично признал этот факт. Организованные массы и революционные солдаты являлись основным мотором всего движения. Тем не менее, курс КПК на союз с патриотической частью буржуазии мешал им отстаивать их собственные интересы. Некоторые налоги, правда, были упразднены. Некоторые, наиболее заметные коррупционеры из правительства были убраны, но священное право частной собственности все еще оставалось нерушимым.
В январе 1926 года Сталин и другие члены Президиума 14-го Съезда ВКП(б) в своей телеграмме к Президиуму Второго Съезда Гоминдана заявили следующее: “Славная историческая задача руководить первой в мире победоносной пролетарской революцией легла на плечи нашей партии... Мы убеждены, что в будущем Гоминдан сможет сыграть аналогичную роль на Востоке... Таким образом, будут подорваны позиции империализма в Азии. Если, конечно, Гоминдан будет крепить союз рабочего класса с крестьянством и в своих действиях будет руководствоваться интересами двух этих основных сил революции...”. Сталин в своем выступлении перед студентами 18 мая 1925 г. сказал, что в Китае единый антиимпериалистический фронт “принимает форму единой рабоче-крестьянской партии - Гоминдан”.
В то время ЦО Коминтерна не переставал трубить: “Национальное правительство, очень похожее на Советскую власть, было создано 1 июля 1925 года в Кантоне”. 18 марта 1926 г. ЦО Коминтерна опубликовал выступления Чан Кайши и Ван Тинвэя на январском Съезде Гоминдана. В этом выступлении Чан в частности заявил: “Наш союз с СССР и мировой революцией подразумевает наш союз со всеми революционными организациями, которые выступают против мирового империализма и за мировую революцию”. Ван Тинвэй в своем выступлении на Съезде сказал: “Если мы хотим бороться с империалистами, то мы не должны выступать против коммунистов (аплодисменты). Если мы выступим против коммунистов, то не имеем больше права называться антиимпериалистами (аплодисменты)”. В своих комментариях к этим выступлениям главный рупор Коминтерна пришел к выводу, что “Борьба Гоминдана доказала, что он по-прежнему предан основам учения Сунь Ятсена”.
На Шестом пленуме Исполкома Коминтерна в феврале 1926 года было одобрено решение Гоминдана об изгнании из своих рядов открытых правых элементов. Это изгнание было оценено пленумом как “усиление революционных тенденций в политике Кантонского правительства, которое заслуживает революционной поддержки пролетариата”.
На этом пленуме Исполкома Коминтерна известный лидер правого крыла Гоминдана Ху Ханминь, как ни странно, был встречен присутствовавшими бурными приветствиями. Ху был замешан в убийстве Ляо Джункая (активного приверженца КПК в руководстве Гоминдана), из-за чего вынужден был покинуть Кантон, и был отправлен ЦИК Гоминдана в... Москву.
В столице мирового коммунизма он был избран в руководство Крестинтерна в качестве “лидера борющегося китайского крестьянства” (Ху был крупным землевладельцем). Он был приглашен выступать как представитель Гоминдана на открывшемся Шестом пленуме Коминтерна, этого генерального штаба мировой пролетарской революции. В официальной стенограмме пленума записано: “Когда товарищ Ху в парадной военной форме вышел на трибуну, Андреевский зал представлял собой неописуемую картину всеобщего ликования. Оратор несколько минут не мог ничего сказать из-за непрекращающихся оваций. Так было продемонстрировано единство революционного пролетариата на Западе и угнетаемых народов Востока”.
Делегат КПК также был встречен овациями, но большая их часть досталась товарищу Ху Хамину. Выступление Ху стоит того, чтобы с ним ознакомиться. Нельзя забывать, что Ху не только стал в последствие одним из самых жестоких палачей рабочих и коммунистов в гоминдановском правительстве, но и то, что, когда он стоял на трибуне Коминтерна, он уже был причастен к убийству одного из лидеров революционного движения и формально был в розыске. Ху заявил: “Я имею честь лично присутствовать на этом международном собрании в качестве представителя китайского народа, китайских рабочих и крестьян, китайских эксплуатируемых масс. Мировая революция едина и китайская революция является частью этой мировой революции. Лозунги нашего великого вождя Сунь Ятсена совпадают с основными положениями марксизма-ленинизма. Никто больше не верит во Второй Интернационал. Влияние Третьего Интернационала сильно выросло в Китае за последнее время. Оно охватило интеллигенцию и большинство рабочих и крестьян. Лозунг Гоминдана - “За народ!”, т.е. вместе с массами захватить власть. Этот лозунг совпадает с политикой Третьего Интернационала... Я как один из борцов мировой революции желаю этому собранию всяческих успехов. Да здравствует единство мирового пролетариата! Да здравствует победа мировой революции! Да здравствует Третий Интернационал! Да здравствуют все коммунистические партии в мире! Да здравствуют все присутствующие товарищи!”.
Влияние Третьего Интернационала действительно охватывало громадную часть китайских народных масс. А революционный накал в 1926 г. уже был насколько силен, что буржуазия вынуждена была тщательно маскироваться, прикрываясь знаменем коммунизма. Даже во многих декларациях Союза предпринимателей Кантона в 1926 году был провозглашен лозунг “Да здравствует мировая революция”. Выступление Ху Ханмина в Москве было лишь одним из бесчисленных реверансов китайского капитала в адрес Коминтерна с целью поддержать иллюзорные ожидания руководства Интернационала. Шестой пленум Коминтерна в свою очередь объявил: “Кантонское правительство революционной демократии является авангардом в борьбе за освобождение китайского народа, а установленные им порядки образцом для будущего общественного устройства во всем Китае. Все революционеры Китая должны объединиться в одном едином революционном фронте, который охватывал бы наибольшую часть населения (рабочих, крестьянство, буржуазию) под руководством организаций революционной демократии”.
Заметная роль коммунистов в новом революционном движении вызвала беспокойство лидеров Гоминдана, и Бородин был весьма озабочен этим. В течение 1925 года он часто обсуждал этот вопрос с Ван Тинвэем, Чан Кайши и Ху Ханминем. “После реорганизации Гоминдана в 1924 г. на основе “трех принципов” (сотрудничество с Советской Россией; антиимпериализм; улучшение жизни рабочих и крестьян), партия раскололась на две части, - говорил Бородин, - на тех, кто были за новый курс, и тех, которые выступили против него. Но этот раскол не был опасным, так как левые, стоящие за реорганизацию, доминировали в руководстве Гоминдана. Опасность заключается в возможности раскола в рядах самих левых. Единственный способ преодолеть будущие трудности для лидеров левых - это стремление к единству”. Бородин заявил, что левые лидеры Гоминдана должны стремиться к единству с КПК. Это единство означало попросту подчинение масс политическому руководству буржуазии.
В сочинении сталинистского историка Л. Фишера “Мировая политика Советов”, написанного в защиту “китайской политики” Коминтерна, были выставлены следующий аргумент против радикальных реформ в Кантоне: они не могут быть осуществлены (в том числе и аграрная реформа), потому что “из-за смешанного классового состава Гоминдан не может конфисковать частную собственность”. Этот “смешанный классовый состав” Гоминдана защищал почему-то только интересы буржуазии. Иными словами, Гоминдан не являлся партией сотрудничества разных классов. Тем более не являлся он “рабоче-крестьянской” партией. Гоминдан был буржуазной партией, в которой буржуазия заставляла другие классы подчиняться ей. Почему нельзя было организовать независимое выступление рабочего класса? Потому что Кантонский пролетариат, по свидетельству Фишера, “слаб”. Бородин считал, что “мы могли бы взять власть в Кантоне, но мы наверняка не смогли бы ее сохранить. Мы бы утонули в море крови коммунистов и рабочих”.
В чем была “слабость кантонского пролетариата”? Кантонское правительство родилось на волне массового движения. Поддержка организованных масс являлась единственной гарантией его существования. В этом плане Кантонские рабочие и Гуандунские крестьяне занимали решающее положение. Их “слабость” заключалась в отсутствии какой-либо независимой политической программы для мощных массовых организаций этих классов. Даже если и не надо было сразу ставить в повестку дня вопрос о рабочей власти (“массы не поймут”), то необходимость подавления буржуазной контрреволюции была бесспорна для самого последнего участника движения.
А эта контрреволюция уже повсюду поднимала голову. Чтобы эффективно осуществить ее подавление, надо было идти путем создания органов власти из самих рабочих и крестьян. Только руками вооруженных рабочих и крестьян можно было подавить контрреволюцию. Был ли кантонский пролетариат слишком “слаб” для этой задачи? Но разве Комитет рабочих депутатов в Кантоне (КРДК) не достиг уже фактического двоевластия в городе и частично в провинции? Эта организация уже выполняла такие функции государства, как судебные и милицейские, создание школ и больниц. Они даже решали такой вопрос, как строительство шоссе от Кантона до Хуанпу. Рабочие депутаты интуитивно подошли к вопросу о взятии полной власти, так как в самый разгар гонконгской стачки именно Комитет Рабочих Депутатов Кантона вместе с Союзами крестьян представляли собой подлинную власть во всем Гуандуне.
Однако, руководство КПК никогда даже не ставило перед собой задачу возглавить выступление этих организаций. Почему? Потому что это выступление неизбежно посягало бы на имущество буржуазии, а это автоматически положило бы конец единому фронту с ней.
Бородин считал, что в случае перехода в наступление рабочие наверняка бы “утонули в море крови”. Да, это возможно - никакой успех заранее не гарантирован. Утверждать сегодня, что любая иная политика наверняка победила бы, было бы бессмысленно и бесполезно, но один момент ясен - соглашательская политика 1925 года дезориентировала рабочих. Она только отложила кровопролитие до того момента, когда буржуазия более основательно подготовилась, а массы оказались идейно (и не только идейно) обезоружены. Мы могли бы предположить, что независимая, наступательная политика тоже в конце концов привела бы к поражению. Результат схватки определяется очень многими факторами, но это было бы поражение, подобное поражению в революции 1905 года в России, которое произошло в открытом бою против известного и общепризнанного врага. Это подразумевало бы, что кадры КПК выдержали новое испытание, и политическое развитие китайских рабочих поднялось бы на новый уровень. Это привело бы к большей ясности и четкости (относительно русского опыта) в грядущем “китайском 17-м году”. Отказ от независимой политической линии из-за боязни разрушить единый фронт не мог не привести к поражению, в котором рабочие понесли невиданные потери и, в конце концов, оказались деморализованы. Это результат того, что лидеры, которым рабочие доверяли, фактически воткнули им нож в спину
Глава 4 Кантон: Переворот 20 марта 1926 года
Чан Кайши в течение нескольких лет выступал на политической арене Кантона в качестве Цербера. Одна его голова в образе тайного союзника Дай Чжитау, являвшегося также духовным лидером правого крыла Гоминдана, следила за тем, что происходило справа. Через Дай Чжитау была налажена связь между открыто действовавшими в Северном Китае правыми гоминдановцами и их скрытыми сторонниками в Кантоне. Само существование подобных связей полностью опровергало предположение о каком-то резком разделении на “левых” и “правых” внутри Гоминдана. Это разделение было не более чем политической фантазией резидентов Коминтерна. На первый взгляд казалось, что между “левыми” и “правыми” в Гоминдане существовала глубокая трещина, жизнь, однако, показала, что эта трещина была лишь функциональным разделением внутри однородной группировки. Правые на Севере выполняли функцию моста, левые через него вступали в соглашения с империалистами.
Дай Чжитау при молчаливом согласии Чан Кайши развернул свою деятельность в Кантоне еще в июле 1925 г., как только было создано Национальное правительство. Он массовым тиражом издал брошюры против коммунизма, в которых писал о естественном праве “разумной части человечества управлять неразумной его частью”. Дай отмечал также существенное отличие теории Сунь Ятсена от коммунистической теории. Дай Чжитау поднял вопрос о необходимости “сохранить в чистоте” теорию “отца нации” (т.е. Сунь Ятсена), чтобы не быть одураченными коммунистами. Дай смело и открыто учредил собственную организацию “Ассоциацию по изучению наследия Сунь Ятсена”. Эта организация изначально осторожно дистаницировалась от одиозных правых лидеров, находившихся на Севере. В ее учредительных документах провозглашалось: “Мы в трех пунктах отличаемся от других правых: во-первых, они были против реорганизации партии в 1924 году, мы поддерживаем эту реорганизацию; во-вторых, они представляют собой коррумпированных бюрократов и анархистов, а мы активные революционеры; в-третьих, старые правые выступают против руководства нашей партии в лице Чан Кайши и Ван Тинвея, мы же признаем их вождями партии... Мы относим себя к левому крылу нашей партии, но мы требуем разрыва с коммунистами...”.
Вторая голова “Цербера” - Чан Кайши - смотрела влево. Она была очень похожа на самого Чан Кайши и постоянно выкрикивала пламенные слова о преданности революции: “Я с удовольствием лягу рядом с теми мучениками, которые погибли ради национальной революции, учения Сунь Ятсена и коммунизма. Национальная революция не может победить без теории Сунь Ятсена, международная революция также не может победить без учения коммунизма, мы не можем отрицать, что китайская революция всего лишь часть мировой революции. Теория Сень Ятсена и есть по существу коммунистическая теория. Если мы и так знаем, что нельзя разделить нашу революцию и мировую, то о чем тут спорить?”. Такие выступления можно было слышать от самого Чан Кайши сотни раз в течение 1924-1925 гг.
Третья голова “Цербера” находилась в середине, с виду она казалась все тем же Чан Кайши, но это был совсем иной Чан Кайши - не революционный романтик, но реалист и здоровый прагматик. Он соглашается со сходством в теориях Сунь Ятсена и коммунизма, когда беседует с коммунистами, но одновременно, говорит и о существенных различиях между ними, совсем как правые. Слева он получает поддержку масс, оружие и советников из Советской России, справа он черпает кадры для создания своей собственной политической структуры. При назначении на ключевые посты его выбор был строго ограничен антикоммунистами. Правда, несколько известных коммунистов являлись членами ЦИК Гоминдана, но никто из них не был даже членом Секретариата ЦИК (Гоминдан копировал структуру ВКП(б)). В своем стремлении не допустить коммунистов в руководство Гоминдана Чан Кайши получил полную поддержку со стороны Ван Тинвея. Ван был вождем мелкобуржуазных радикалов, и в этом качестве был обречен выступать в роли половой тряпки для крупного китайского капитала.
Советские консультанты сосредоточились на военно-технических вопросах. Главное политическое управление Национально-революционной армии находилось в руках коммунистов, но коммунисты изначально не имели доступа к генеральному штабу и финансовым ведомствам в армии. Само Национальное правительство было образовано без коммунистов, разве что Бородин со своим почетным названием “верховного советника” имел туда доступ. Тем не менее, коммунисты и их сторонники проделали колоссальную кропотливую работу среди рядовых членов массового движения, а также выполняли основную работу по созданию организаций Гоминдана в тех регионах, в которых правили реакционные режимы. При содействии коммунистов левые гоминдановцы в январе 1926 г. успешно провели Второй Съезд партии.
Этот Съезд происходил на фоне грандиозного подъема массового движения. По всей стране количество организованных рабочих достигло 800 тысяч. Союзы крестьян Гуандуна насчитывали более 600 тысяч членов. Гонконг несколько месяцев был парализован всеобщей стачкой. В Кантоне рабочие дружины контролировали улицы и порты.
На китайский капитал произвело яркое впечатление это проявление силы организованных масс. Буржуазия давала себе отчет, что в будущей битве за политическую власть им понадобится эта сила. Своим представителям в Гоминдане она поручила максимально “сглаживать углы и укреплять позицию генерала Чана”, что и было сделано.
На Втором Съезде Гоминдана большинство делегатов с готовностью принимали просоветские резолюции, повторяли клятвы верности “союзу четырех классов против империализма”. Антикоммунизм Дай Чжитао был официально осужден. Впервые Чан Кайши был избран в члены ЦИК. Чан принял это решение Съезда возгласом “Да здравствует Советский Союз! Да здравствует мировая революция!”. Чан Кайши давно выставлял себя бесспорным вождем среди учеников Сунь Ятсена. После целой серии кровавых разборок и борьбы за власть среди “старших товарищей” только Ван Тинвэй мог бы с ним соперничать. Ван тогда занимал пост главы и партии, и правительства, а также являлся председателем Военного совета Гоминдана. Чан в этот момент все еще являлся только ректором Военного училища в Хуанпу и командиром первого корпуса Национально-революционной армии. В Военном совете Гоминдана последнее слово оставалось за Ван Тинвэем, и остальные командиры корпусов имели равные права с Чаном в распределении всех ресурсов.
В феврале 1926 года на банкете в честь советской военной делегации один советский военачальник в своем тосте произнес фамилию Ван Тинвэя перед фамилией Чан Кайши. Один из присутствовавших впоследствии рассказывал, что он видел как Чан побледнел, сжал губы и не произнес потом ни одного слова за весь вечер. Чан завидовал главенствующему положению Ван Тинвэя, и буржуазия хорошо знала, как использовать эту зависть. Правые ветераны Гоминдана открыто выдвинули лозунг: “С Чан Кайши против Ван Тинвея”. Чан хотя публично и осудил этот лозунг, но в тайне поощрял своих сторонников. Несмотря на формальную победу левых на Съезде и торжественные поздравления от Коминтерна, провозглашавшие, что “Гоминдан превратился в решительную силу борьбы, став настоящей революционной партией”, влияние правых в Кантоне ощущал каждый. В статье одного весьма дальновидного китайского журналиста из Кантона отмечалось, что “штаб правого крыла Гоминдана находится в Пекине, правые имеют немалую поддержку среди умеренных гоминдановцев на Юге, и это обстоятельство генерал Чан и его соратники хорошо понимают”.
Влияние правых проявлялось все явственнее: банкир Чжан Цзинцзян, давнишний “меценат” генерала Чана, стал его официальным политическим консультантом. Основная деятельность Чжана заключалась в налаживании контроля над стремительно нараставшим массовым движением со стороны буржуазии. Для того, чтобы массовое движение не покушалось на коренные интересы буржуазии, нужно было заставить коммунистов действовать лишь в качестве “помощников” Гоминдана. Иными словами наступило время, когда нужно было уменьшить политическую зарплату коммунистов, чтобы увеличить политическую прибыль буржуазии для того, чтобы огромный политический капитал массового движения находился в распоряжении последней. В руководстве Гоминдана все понимали, что пора нанести по коммунистам первый удар, и боролись между собой за право нанести этот удар. Чан вышел из этой борьбы победителем, он и стал действовать.
Амбиции, хитрость Чана, а также его зависть к своим политическим и военным конкурентам, его жажда власти, сливаясь воедино создавали горючую смесь. Для того, чтобы завоевать контроль для буржуазии над массами, ему нужно было раздавить коммунистов; чтобы завоевать доминирующее положение для себя, нужно было раздавить политических конкурентов. Все эти хитросплетения различных интересов завязались в один тугой узел, подобный Гордиеву, оставалось только ждать, когда Чан Кайши, новоявленный “Александр Македонский” разрубит его одним решительным ударом.
На рассвете 20 марта 1926 г. войска Чан Кайши приступили к действиям. Поводом для них послужило прибытие в Кантонский порт крейсера им. Сунь Ятсена. Капитан корабля был коммунистом, команда настроена соответственно, они прибыли в порт без приказа и были обвинены в попытке переворота. Началась облава, в ходе которой были арестованы более 50 коммунистов. Рабочая дружина была разоружена, все советские “консультанты” были разоружены и посажены под домашний арест, начальник Главного политического управления Дэн Яньда, активный сторонник коммунистов, также был арестован. Чан действительно нанес удар своим врагам там, где они меньше всего этого ожидали.
После рассвета он был уже настоящим хозяином Кантона, а все остальные вожди партии находились в состоянии крайней растерянности. По свидетельству одного из официальных историков КПК, все “не только не готовились к подобному повороту, но никому даже в голову не приходила мысль о возможности подобного развития событий”. Члены ЦИК Гоминдана спешно собрались на внеочередное собрание, в своей резолюции они заявили, что “так как товарищ Чан Кайши всегда боролся за революцию, надеемся, что он осознает ошибочность своего поведения”. Но, тем не менее, “ввиду сложившейся ситуации левые товарищи должны временно отойти от активной деятельности в партии” - для Ван Тинвэя это означало немедленную эмиграцию в Европу. В своем письме к Чан Кайши перед отъездом он умолял Чана “оставаться революционером. (...) В этом случае, я не задумываясь, пожертвую собой”, - писал Ван.
Левые вожди Гоминдана позорно капитулировали, так как переворот Чан Кайши не встретил мощного отпора масс. Массы были запутаны и совершенно не имели представления о том, что произошло. В те же дни в Кантон прибыл один европейский наблюдатель. Он был очень рад тому, что все коммунисты “исчезли”, а среди советских консультантов царит чемоданное настроение. Но Чан еще не был готов к тому, чтобы ударить непосредственно по массовому движению, ему нужен был только контроль над ним. Вытеснив левых вождей, он сразу стал “дружить” с рабочими, объясняя им, что события 20 марта и, особенно, разоружение рабочих было недоразумением. Он также обещал наказать виновных в этом инциденте. Коммунисты чесали затылки и не знали верить ему или не верить.
Тем временем, деятели правых гоминдановцев из Шанхая и Гонконга стремительно прибывали в Кантон. 15 мая был созван пленум ЦИК Гоминдана. Напряжение воцарилось в городе, всюду распространялись слухи о возможном перевороте коммунистов, власти все время предупреждали “не поддаваться на провокации”. Началась банковская паника, вкладчики начали изымать свои вклады. Накануне пленума в городе вдруг было объявлено чрезвычайное положение. Кроме Чана и его окружения никто не знал, что произойдет дальше.
На пленуме Чан предлагал “упорядочить внутрипартийную деятельность”; настоящей целью этого предложения было предельно сузить организованную деятельность коммунистов внутри Гоминдана. Коммунисты “впредь обязаны не сомневаться и не критиковать Сунь Ятсена и его учение. Компартия обязана представить ЦИК Гоминдана полный список своих членов, являющихся членами Гоминдана. Квота коммунистов в составе руководящих органов Гоминдана всех уровней не должна превышать одну треть. Коммунисты не могут быть первыми лицами партийных структур и Национального правительства. С другой стороны, членам Гоминдана запрещено “многочленство”, т.е. коммунисты могут вступать в Гоминдан, но гоминдановцы не могут вступать в Компартию. Отныне все директивы ЦК КПК, адресованные коммунистам - членам Гоминдана, заранее должны быть известны ЦИК Гоминдана”. Пленум без обсуждения одобрил все предложения Чана.
В то время, как коммунисты позволили связать себя по рукам и ногам, Чан Кайши сосредоточил всю власть в своих руках. Пленум ЦИК 15 мая санкционировал уход Ван Тинвэя и назначил Чана председателем партии. Тот, в свою очередь, сразу перепоручил Чжан Цзинцзяну исполнять обязанности председателя. Был принят план проведения Северного похода. Чан был назначен главнокомандующим всеми войсками Национально-революционной армии. По решению пленума, во время похода Чан мог пользоваться “чрезвычайными полномочиями”. Теперь все официальные учреждения были подчинены Верховному командованию. Министерство финансов также оказалось под его непосредственным контролем. В его руках было сосредоточено Политическое управление НРА, военные заводы, Генеральный штаб, все военные училища. В Кантоне восторжествовала военная диктатура.
Этим переворотом без единственного выстрела было установлено руководство буржуазии над национально-освободительным движением. Ленин предупреждал в свое время компартии отсталых стран о том, чтобы они всеми силами выступали против верховенства национальной буржуазии в освободительном движении. В сложившейся в Китае ситуации именно национальная буржуазия имела верховенство над массами. Те, кто командовал революционным движением в Китае из Кремля, давили революционные идеи Ленина его мертвым телом. Они зубрили отрывочные цитаты из его выступлений, как буддистские монахи зубрят непонятные им иероглифы.
Ленин в свое время отметил, что существует “...необходимость решительной борьбы с перекрашиванием буржуазно-демократических освободительных течений в отсталых странах в цвет коммунизма; Коммунистический Интернационал должен поддерживать буржуазно-демократические национальные движения в колониях и отсталых странах лишь на том условии, чтобы элементы будущих пролетарских партий, коммунистических не только по названию, во всех отсталых странах были группируемы и воспитываемы в сознании своих особых задач, задач борьбы с буржуазно-демократическими движениями внутри их нации; Коммунистический Интернационал должен идти во временном союзе с буржуазной демократией колоний и отсталых стран, но не сливаться с ней и безусловно охранять самостоятельность пролетарского движения даже в самой зачаточной его форме...” (“Тезисы ко II Конгрессу Коммунистического Интернационала” стр. 307).
Китайские события снова и снова доказывали правоту этого анализа. Но Кремль уже не проводил пролетарскую политику, он надеялся, что с помощью тактики беспринципного союза революционное движение сможет получить необходимых для победы союзников - прежде всего мелкую буржуазию в целом, а также патриотически настроенную часть крупной и средней буржуазии. Поэтому моральная и материальная помощь от Советского государства и Коминтерна направлялась не коммунистам, а Гоминдану. Гоминдан был провозглашен партией всех классов, и коммунисты вместе с массами обязаны были подчиняться ей. Эта политика уже привела к перевороту 20 марта. И пусть вожди Коминтерна не были способны предвидеть развитие ситуации, как Ленин, но они уже столкнулись с фактами, они опоздали, но еще не вечер: “кремлевские прагматики” все еще могли развернуть борьбу против буржуазного господства в движении. Иначе они оставляли руководство революцией в руках буржуазной демократии, хотя на самом деле не “демократии”, а военной диктатуры.
Вожди Коминтерна Сталин и Бухарин пошли по наихудшему пути. Они стали скрывать произошедшее от других членов Коминтерна, они не известили не только простых советских рабочих и другие секции Интернационала, но даже Исполком, даже Президиум Исполкома Коминтерна. Когда вести о событиях в Кантоне появились в СМИ буржуазных стран, центральные органы Коминтерна начали резко отрицать эту информацию.
ЦО Коминтерна в передовице от 8 апреля пишет: “Агентство Рейтер сообщает, что командующий армией Чан Кайши совершил в последнее время в Кантоне переворот, но эта ложная информация была вскоре опровергнута... Гоминдан является не мелкой партией, а настоящей массовой организацией, на базе которой в Кантоне созданы революционная армия и революционное правительство. За одну ночь произвести переворот против таких мощных сил явно не реально”. Кантонское правительство не превратилось, по словам передовицы, ворудие буржуазной политики, оно сейчас даже больше, чем раньше предано мировой революции и расширяет свою власть в соседних провинциях в качестве “Советского правительства”.
В той же передовице дальше было написано: “Перспективы Национального правительства Кантона хороши как никогда... В провинции Гуанси в ближайшее время будет создано Советское правительство... Из-за революционного движения генералы - марионетки империалистов потеряли свою власть... Революционное правительство проводит создание советов в провинции Гуандун”.
“Рабочая газета” в Нью Йорке, ЦО компартии США, 21 апреля 1926 г. перепечатала сообщение из Москвы, в котором говорилось, что “реакционные британские газеты в Гонконге и Лондоне в своей империалистической пропаганде не знают границ, распространяя невероятные рассказы о расколе в революционном правительстве Кантона. Эта информация не обоснована, в Кантоне не произошло никакого переворота, разногласия одного из главнокомандующих Чан Кайши с Кантонским правительством не имели принципиального значения, тем более они не имеют ничего общего с вооруженным захватом власти. Эти разногласия уже урегулированы. Кантон остается оплотом народно-освободительного движения в Китае. Попытка британского империализма спекулировать на третьестепенных разногласиях в Кантоне потерпела поражение...”.
Если отрицание такого рода в США могло исходить из-за неосведомленности, то для эмиссаров Коминтерна в Китае не было такого оправдания. Посмотрим, что они говорили по поводу мартовского переворота. 6 мая 1926 г. Войтинский опубликовал свою статью “Ситуация в Китае и планы империалистов” в ЦО Коминтерна. В ней он докладывал, что “британские империалисты... замышляли совершить переворот в Кантоне и разглагольствовали на весь мир о том, что Национальное правительство пало и правые гоминдановцы взяли власть, что эта “новая власть” якобы вступила в соглашение с британским правительством и арестовала левых лидеров Гоминдана. Все это ложь империалистов... “Свергнутое” буржуазными газетами Национальное правительство Кантона сейчас стало гораздо сильнее...”.
Во время переворота Бородин был в Северном Китае. Он возвратился в Кантон 15 мая - накануне пленума ЦИК Гоминдана. По рассказу одного иностранного наблюдателя, впоследствии работавшего консультантом правительства Чан Кайши, “русские были близки к мнению, что все кончено, местные коммунисты скрывались... антикоммунисты были в восторге... Бородин и Чан обменялись мнениями, Чан хотел знать, в какой степени Россия готова ему помочь в “Северном походе”. Бородин раньше всегда выступал против этого похода. Чан заявил ему, что продолжение просоветской политики будет связано с тем, какую позицию займет Бородин в вопросе о “Северном походе”. Они пришли к единому мнению, что Россия поддержит Северный поход, и союз Гоминдана с Россией сохранится”. По другому свидетельству, “отношения Чана с Бородиным стали хороши как никогда, все решения на пленуме 15 мая были полностью одобрены Бородиным, так как по решению пленума, все чрезвычайные полномочия Чан Кайши были в полной мере распространены и на Бородина”.
По существу произошло следующее: Бородин и его Китайские подопечные, не колеблясь, согласились с военной диктатурой, сложившейся после переворота. Бородин заменил часть советских консультантов на более сговорчивых, так как прежние отличались по мнению Чана “чрезмерной самостоятельностью”. Даже Чан Кайши не ожидал такой уступчивости, поэтому он сразу же удалил некоторых правых приехавших, чтобы ему помочь. Его правые соратники возвращались в Шанхай зная, что когда они ему понадобятся, он их наверняка позовет.
Те историки, которые пользуются репутацией “друзей Советов”, обычно лишь мельком рассказывают об этом перевороте в своих произведениях. Так, например, прокремлевский историк Луи Фишер описывал произошедшее следующим образом: “Чан не отличался смелостью, он был явно потрясен собственными поступками, поэтому он послал подобострастное письмо Бородину, в нем он умолял того немедленно вернуться... Перед Бородиным Чан оправдывался как мог... Он спрашивал Бородина: “Что мне делать?”. “Готовитесь к Северному походу” - последовал ответ. Бородин требовал исправить ущерб причиненный переворотом, и Чан вынужден был осуществить второй переворот, на этот раз против правых... Почему Бородин, левый Гоминдан и КПК не убрали Чана? Потому что они были слишком слабы. Несмотря на большое сочувствие масс, в Кантоне у них не было сил, чтобы подчинить себе Чан Кайши и буржуазию. Обе стороны знали, что борьба между ними неизбежна, но лучше отложить этот вопрос до победы над реакционными генералами на Севере. На пленуме 15 мая каждая фракция высказала примерно следующее: “Господа, мы знаем, что смертельная схватка между нами произойдет, но сейчас наше оружие должно быть направлено на общего врага, давайте сведем счеты между собой позже””.
Л. Фишер в своем красноречивом рассказе умолчал те существенные резолюции принятые на этом пленуме, которые были не компромиссом, а полной победой над КПК. Кровопролитие действительно было отложено, но мартовский переворот, майские резолюции и капитулянтство КПК уже гарантировали, что прольется только рабочая кровь. Так называемая “единая победа” на деле оказалась победой буржуазии над массами. В рассказе Фишера Бородин выглядел - вопреки желанию Фишера - как человек, который очень хотел вступить в смертельную схватку в будущем, и занялся подготовкой к этой схватке... крепким связыванием своих рук и ног.
Если Чан Кайши действительно чем-то выделялся, то это умением драться насмерть ради интересов своего класса. С другой стороны, Сталин, Бухарин, Бородин полностью подчинили интересы рабочих новому “хозяину” революционного движения. Непосредственным поводом для переворота, произведенного Чан Кайши, был якобы замысел прямого захвата власти рабочими в Кантоне. Как ни удивительно, этот замысел имел место. Чан и его правые помощники действовали исходя из логики событий. Именно они, а не коммунисты увидели значение бурного роста организаций рабочего класса, они увидели вооруженные отряды этих организаций, их боевитость и их силы. Они понимали, что рабочий класс Кантона в принципе уже в состоянии взять руководство революцией в свои руки. Поэтому именно они поняли, что наступил момент действовать, в отличие от коммунистов.
Никто иной, как вожди КПК, оказались в шоке и обиде из-за обвинений их в организации рабочего восстания. Генеральный секретарь КПК Чен Дусю в конце марта заявил: “Во-первых, КПК, если она не партия сумасшедших, не будет создавать рабоче-крестьянское правительство в Кантоне. Во-вторых, Чан Кайши является одним из столпов национально-освободительного движения. Если КПК не является орудием в руках империалистов, то она никогда не разрушит единство революционных сил, политика КПК в противоположность тому, что утверждает пропаганда правых реакционеров, опирается не только на объединение революционных сил в Кантоне, но и на единение революционных сил во всей стране. Иначе мы не победим”.
4 июня Чен в своем открытом письме к Чан Кайши развивал эту мысль дальше: “Когда реакционные силы на Севере при попустительстве империализма подавляют революционное движение, интрига против Вас в Кантоне в такой степени способствовала бы реакции, что была бы самой настоящей контрреволюцией. Товарищ Кайши! если наша партия такая контрреволюционная, Вы должны ее разгромить... Если среди коммунистов кто-то замышлял такую интригу, Вы должны его расстрелять, не надо стесняться. Но я знаю нашу партию и уверен что среди нас таких нет”.
Вскоре Чан в своем выступлении привел фразу одного коммуниста, чтобы доказать, что враждебность к ему среди коммунистов действительно существует. Оказалось, что этот коммунист сказал следующее: “В нашем движении тоже есть контрреволюционные генералы, чтобы уничтожить наших северных врагов, нужно сначала уничтожить здешних”. Чан был разгневан: “Что это такое, если не контрреволюция?!”. Бедный “контрреволюционер” сразу же написал покаянное письмо Чан Кайши с разъяснением, что он имел ввиду идейного врага, т.е. феодальные пережитки. “...Я никогда не клеветал на Вас. Уверяю, из-за моей преданности национальной революции я воистину Вас люблю и везде и всегда открыто демонстрировал свою преданность Вам... Помню, после событий 20-го числа при встрече с Вами я чистосердечно выразил наше доверие Вам. Если Вы считаете меня своим товарищем, Вы должны меня учить. Если Вы видите неправильность в моей позиции, Вы должны строжайшим образом наказать меня, чтобы я исправился. Вы тогда в добром тоне ответили: “Ничего, ничего, я думаю все будет хорошо”. Почему же сейчас Вы называете меня клеветником?”. Письмо это написал Гао Юйхан, который, между прочим, не был мелкой шестеркой в партии, он состоял вруководстве КПК, заодно являясь членом ревизионной комиссии Гоминдана.
Коммунисты были потрясены обвинениями в попытке захвата власти. Парализованные, они уже не могли сопротивляться резолюциям пленума ЦИК Гоминдана от 15 мая. В официальном письме к ЦИК Гоминдана, ЦК КПК высказал свое одобрение этим карательным по отношению к коммунистам мерам: “Империалисты заявляют о Вашем поправении и разрушении революционного фронта... Считаем, что ситуация сегодня сложилась таким образом так же не без нашей вины, за последние годы наша позиция вызвала законные сомнения и подозрения части Ваших товарищей... Чтобы рассеять эти сомнения прежде всего нужно менять форму сотрудничества, чтобы достичь полного единства внутри революционного фронта. Совместными усилиями ударим по империализму и его китайским марионеткам. Если это является целью Вашей партии, то сотрудничество с нами не вредит ей. Если так, то единство наших двух партий никак не пострадало. Как Вы поступите со своими внутрипартийными порядками, касается только Вашей партии. Какое решение Вы бы ни приняли, другие партии не имеют права в него вмешиваться”. Автор этого письма Джао Шиен был обречен погибнуть в результате этой политики “соблюдения нейтралитета рабочего класса” во время классовой борьбы. Через год он был расстрелян палачами Чан Кайши.
26 мая 1926 г. ЦО КПК следующим образом определил свою позицию к резолюциям, принятым ЦИК Гоминдана 15 мая: “На пленуме Гоминдана было принято заявление о единстве всех революционных элементов в борьбе с реакцией, а также не была отвергнута политика союза с революционной пролетарской партией. Поэтому только по резолюциям об ограничении прав коммунистов отнюдь нельзя судить о поправении ЦИК Гоминдана. Коммунисты видят ситуацию в данный момент так, что требуется укрепление единого революционного фронта. Все наши действия основаны только на этих принципах. Коммунисты в ЦИК Гоминдана не имеют абсолютно никаких претензий по поводу организационных вопросов внутри Гоминдана”.
Такая подобострастная политика руководства КПК не везде нашла поддержку среди коммунистов. В Шанхае группа товарищей требовала немедленного выхода партии из Гоминдана. Они считали, что после 15 мая коммунисты уже не могут эффективно работать внутри Гоминдана. Шанхайский ЦК отверг это продиктованное пролетарским инстинктом требование. Гуандунский комитет КПК под влиянием Войтинского и Бородина выступил с заявлением, в котором говорилось: “Выход из Гоминдана означал бы, что мы перестаем работать среди широких рабочих и крестьянских масс, оставляем революционное знамя Гоминдана буржуазии, это невозвратимая потеря. В данный момент мы должны временно отступить, чтобы оставаться в Гоминдане”.
Несмотря на официально принятую политику капитулянтства, ЦК КПК также начало сознавать необходимость нового курса. В Кантоне в середине апреля был в тайне создан “Особый комитет”, в задачу которого входило “объединение всех вооруженных рабочих, всех коммунистов и их сторонников из командного состава Второго и Шестого корпусов НРА” в качестве военного крыла КПК. В своем секретном письме к Интернационалу Чен Дусю предлагал союз двух независимых партий вместо работы внутри Гоминдана. В июне 1926 года на пленуме ЦК КПК предложение Чен Дусю было официально принято в виде резолюции. Эта резолюция немедленно была подвергнута жесткой критике со стороны Коминтерна.
Внутри Коминтерна Левая оппозиция, возглавляемая Троцким, также поставила вопрос о необходимости для КПК избавиться от удушающего контроля со стороны Гоминдана. В одной из официальных статей Коминтерна, опубликованной через год после мартовского переворота, официально признавалось, что КПК требовала после переворота возможности действовать самостоятельно, а также и то, что это требование было проигнорировано руководством Коминтерна. Даже предложение КПК об организации левой фракции внутри Гоминдана, что само по себе являлось удивительным разоблачением (оказывается, левые в Гоминдане не были официально организованы как фракция), также было отвергнуто Москвой ради того, чтобы КПК продолжала “толкать Гоминдан влево”.
В Китае Бородин на корню подавлял любые стремления к проведению независимой политики внутри КПК. Именно в это время он сказал свою знаменитую фразу: “Сейчас коммунисты должны работать в Гоминдане как чернорабочие”. В мае 1926 г. состоялась серия конфиденциальных совещаний “Особого комитета” КПК под Кантоном. На них Бородин не уставал убеждать: “Сейчас китайская революция нуждается в якобинской диктатуре, кто сможет ее осуществлять? Коммунисты? Откровенно говоря, конечно, нет. По-моему, Чан Кайши при всех своих недостатках единственный человек, который может претендовать на роль Робеспьера”. Отказавшись присутствовать на последнем совещании, Бородин донес до его участников свое мнение: “Нужно не преждевременно провоцировать Чана, а помочь ему в его Северном походе. Особый комитет нужно распустить”. Члены “Особого комитета” долго сидели в полной тишине, наконец, один из присутствовавших предложил: “Давайте проголосуем за предложение тов. Бородина”. “За” предложение Бородина проголосовали единогласно. Таким образом, “окончилась” короткая жизнь “Особого комитета” КПК.
Выходить из Гоминдана было нельзя, потому что это означало бы оставить революционное знамя Гоминдана буржуазии. - Это было самообманом: после марта знамя Гоминдана надежно находилось в руках этой самой буржуазии. Несмотря на преобладание коммунистов в руководящих органах массового движения и фактическую зависимость Кантонского правительства от этого движения, КПК не стала использовать свое влияние, чтобы предельно способствовать развитию классового сознания масс в повседневной борьбе с эксплуататорскими классами.
Переворот показал некий удивительный феномен: мощнейшее массовое движение под руководством компартии безболезненно отказалось от самостоятельности, стало действовать по указке собственных классовых врагов. Так как массы безраздельно доверяли своим вождям, в начале они даже не осознали этого изменения. А их вожди перед всеми оправдывались, что они никогда и не мечтали вырвать массы из под руководства буржуазии.
В мае 1926 года Чан Кайши присутствовал на Третьем Съезде Объединенных профсоюзов Китая. На Съезд прибыло 500 делегатов от 400 профсоюзов, насчитывавших 1 миллион 240 тысяч организованных рабочих. Из них 800 тысяч в течение года принимали участие более чем в 200 стачках. Чан был вежлив и скромен, называл всех братьями. Он благодарил рабочее движение за то, что рабочие выступления сыграли решающую роль в двух битвах с реакционными генералами в 1925 году. На этом Съезде Чан заявил: “В данный период рабоче-крестьянские массы способствуют единству Гоминдана, защищают Национальное правительство Кантона от реакционных сил, поэтому мы можем сказать, что рабочие и крестьяне уже могут своими собственными силами выступить против империализма и не зависеть в этом деле от кого бы то ни было”.
Чан Кайши посмел сказать рабочим то, что не смели говорить коммунисты, т.е. то, что рабочие могут победить за счет собственных сил. Он закончил свое выступление лозунгом “Да здравствует мировая революция” и ушел под продолжительные овации всего зала. Теперь он уже знал, что он может использовать мощь этого движения в своей военной кампании. Благодаря отступлению и компромиссам со стороны компартии, Чан, получив контроль над массами, не пожертвовал никакими интересами буржуазии. Организованные рабочие и крестьяне разгромили бы буржуазию после первого же сигнала, но они оказались призваны для другой работы - для Северного похода.
В июле 1926 г. армия Чан Кайши двинулась на Север. Она побеждала своих врагов повсюду. Военное наступление сопровождалось новым революционным подъемом, этим подъемом были охвачены провинции Цзянси, Хунань и Хубей. Миллионы и миллионы людей вливались в борьбу. Вскоре революционная волна докатилась до Уханя и Шанхая.
В Кантоне результаты мартовского переворота, между тем, уже стали ощутимы, буржуазия открыто начала брать реванш. “Временному отступлению” коммунистов не видно было конца. 29 июля Верховное командование НРА объявило о чрезвычайном положении - все общественные организации, СМИ, публичные собрания, рабочие дружины были поставлены под контроль военного режима. Через три дня поступил новый приказ, который запретил любые трудовые конфликты на время Северного похода.
Из боевиков криминальных группировок Кантонской “Триады” формировалась “Рабочая дружина” так называемых “Центральных профсоюзов” - подручной организации правых Гоминдановцев. Эта вооруженная банда сразу начала нападать на революционных рабочих на улицах. Кантонские пролетарии вдруг проснулись, видимое спокойствие исчезло. Начались вооруженные столкновения рабочих с нападавшими на них боевиками Триады. Рабочие использовали обычно палки, бамбуковые копья, кинжалы, иногда пистолеты. За время шестидневных уличных боев погибло около 60 рабочих.
9 августа правительство объявило, что любой трудовой спор будет разрешаться правительством в принудительном порядке. Ношение любого оружия рабочим было запрещено. Митинги и демонстрации запрещались. В одном из приказов кантонской полиции было написано, что “любые беспорядки во время Северного похода считаются контрреволюционными и антипартийными”. Армейские патрули контролировали все проспекты города. Вооруженные штрейкбрехеры от “Центрального профсоюза” сорвали забастовку печатников, которая перед этим парализовала весь издательский бизнес. Комитет Рабочих Депутатов, представлявший 170 тысяч рабочих и мелких служащих, угрожал провести всеобщую забастовку. Но их угрозы длились слишком долго, а действий за ними не последовало, т.к. по этому вопросу не было решения ЦК КПК!
Немногие уступки, завоеванные в последние годы Кантонскими рабочими, опять были потеряны. Была восстановлена уже исчезнувшая было система найма рабочих через полномочных представителей капиталиста, которые отвечали за все и были для рабочих самыми жестокими эксплуататорами. Снова возродились и начали процветать наркопритоны. Грабительские налоги росли не по дням, а по часам.
В Гуандунской деревне мартовский переворот послужил сигналом к контрнаступлению землевладельцев на мятежных крестьян. В докладе Союзов крестьян этой провинции от февраля 1927 года перечислялось множество ужасающих фактов: убийства крестьянских вожаков, разрушение отделений Союзов, избиения активистов. Эти репрессии, начавшись в июне 1926 года, не прекращались вплоть до того, как революционное крестьянское движение было полностью уничтожено. Тем не менее и в этом докладе коммунистические вожди продолжали скрывать суть происходящего. В нем говорилось: “Мартовские события на самом деле не повлияли на политику Гоминдана, но недобросовестные чиновники, местные землевладельцы использовали его для распространения сплетен о том, что якобы наши Союзы распущены и Гоминдан прекратил свою поддержку движению... На майском пленуме решались только внутрипартийные вопросы, но реакционные силы истолковали их в том смысле, что распускаются Союзы крестьян и возвращаются прежние права землевладельцев”.
Сельская буржуазия и их слуги как раз правильно понимали суть дела, а крестьянские лидеры не понимали или не хотели понимать, что репрессии по отношению к ним были вполне в русле новой политики Гоминдана. Мартовский переворот по существу объявил крестьянское движение вне закона.
В такое же положение попала и всеобщая стачка в Гонконге, длившаяся к тому времени уже почти год. После мартовского переворота снова возобновились переговоры о прекращении этой стачки. Переговоры остановились в январе 1926 г. из-за того, что Британское правительство категорически отказалось удовлетворить требования Гонконгских рабочих, а Кантонское правительство настаивало на том, что оно является всего лишь посредником между рабочими и Гонконгской администрацией. Когда забастовка началась (в июне 1925 г.) вновь созданное Национальное правительство Гоминдана потребовало вернуть часть иностранной концессии в Кантоне Китаю, а также потребовало эвакуации всех иностранных военных кораблей их ближних вод Гуандуна.
Гонконгские рабочие требовали свободы слова, печати, выборов чиновников колониальной администрации, установления 8-часового рабочего дня, отмены детского труда, а также отмены решения о повышении квартплаты. Англичане отказались от всяких переговоров. Когда же они обнаружили, что несмотря на их ультиматумы забастовка и блокада продолжаются, их ярости не было предела. 4 февраля 1926 года британский наместник Гонконга заявил: “Только незаконные действия большевистских мерзавцев из стачечного комитета препятствуют возобновлению нормальных взаимоотношений между нами и правительством в Кантоне. Мы надеемся, мы требуем, чтобы Кантонское правительство положило конец этим злодеяниям. И я также заявляю от чистого сердца, что мы никогда не заплатим забастовщикам за потерянное время по принципиальным соображениям”.
Через несколько недель это требование было удовлетворено. Новые власти были совсем не прочь возобновить с Гонконгом нормальные взаимоотношения. 9 апреля состоялись неофициальные переговоры между прокурором Гонконга и министром иностранных дел Кантонского правительства. По официальному сообщению беседа выглядела как “дружеская встреча между старыми друзьями”. Кантонское правительство официально пригласило Гонконг к возобновлению переговоров, что было с одобрением воспринято другой стороной.
В июле 1926 г. в Кантоне состоялась встреча между Национальным правительством и представителем генерал-губернатора Гонконга. Требования, выдвинутые Гонконгскими рабочими, были проигнорированы обеими сторонами. Представитель Кантона заявил: “Требования стачкома были выдвинуты при всеобщем возбуждении, и были необдуманными. Наше правительство, руководствуясь стремлением скорейшего разрешения конфликта, готово вступить в конструктивный диалог с британской стороной. Мы считаем, что главное - это прекратить дальнейшее ущемление чести и интересов одного из основных наших международных друзей - Британии”. Речь за переговорным столом шла не об удовлетворении требований рабочих, а о возможности предоставления кредита в размере 10 миллионов серебряных китайских монет британскими властями Национальному правительству. Основным условием предоставления кредита было прекращение бойкота британских товаров, а также всяких других антибританских мероприятий на территории, подконтрольной Кантонскому правительству.
Кантонский представитель даже не притворялся озабоченным интересами забастовщиков. Стачечный комитет требовал своего участия в этих переговорах. В ответ Чан Кайши приказал начальнику Кантонской полиции “не допустить вмешательства профсоюзов в идущие переговоры”. Во время переговоров армия и полиция наводнили главные проспекты Кантона.
31 июля 1926 г. один европейский комментатор сделал следующее сообщение: “Профсоюзные лидеры были взяты под наблюдение, “чтобы предотвратить любые возможные волнения среди рабочих”, так как волнения такого рода способствуют мнению о беспомощности правительства и бесполезности переговоров с таким слабым партнером. Стачком требует, если он не может участвовать в переговорах, то хотя бы позволить ему высказать свое мнение. Говорят, если британская сторона не будет возражать, то созданная подкомиссия сможет выслушать мнение рабочих делегатов по отдельным вопросам. Складывается такое впечатление, что еще до возобновления переговоров все проблемы уже были решены обеими сторонами. Генерал Чан Кайши прислушивается к стачкому лишь ради сохранения лица стачкома в глазах рабочих”.
Итак, “Лицо” Чан Кайши оставил рабочим, а 10 миллионов серебряных монет он решил положить в свой карман. Неплохая комбинация! Но переговоры кончились ничем, потому что Британская сторона раскусила своего переговорщика: Национальное правительство во главе с Чан Кайши мечтало только о восстановлении дружеских отношений с Британией, и последняя справедливо рассудила, что может расправиться с рабочими по собственному усмотрению, не откупаясь от Чан Кайши. 3 сентября отряд Британской морской пехоты в одностороннем порядке приступил к зачистке портов вблизи Кантона от рабочих дружинников. Министр иностранных дел Национального правительства протестовал, но его просто не стали слушать. 10 октября 1926 года Национальное правительство объявило о безоговорочном прекращении гонконгской стачки и бойкота британских товаров. Официальные лица Гоминдана и стачкома объяснили это тем, что “национальная революция победоносно распространяется по всей стране, и поэтому мы все равно одержали великую победу”.
Эта пятнадцатимесячная борьба имела историческое значение, но она не принесла рабочим никаких конкретных результатов. Что скажут коммунисты рабочим? Бородин объяснял: “В этой борьбе дело дошло до того, что либо империализм капитулирует, либо капитулирует Китай. Но так как нельзя допустить поражения Китая, то надо прекратить бой в одном отдельном регионе, чтобы собрать еще больше сил для борьбы с империализмом”. По сути этот эмиссар мировой революции рассуждал так: империализм все равно нам не победить, почему вовремя не договориться с ним, чтобы спасти то, что еще можно спасти?
Серьезные возможности и прочные позиции были без боя отданы врагу, но еще необходимо было скрыть этот факт. Прошедшая стачка открыла широкие перспективы независимой борьбы рабочего класса. Этой стачкой была блестяще продемонстрирована способность рабочих бескомпромиссно бороться за собственные интересы. Но, наставляемая Бородиным и спецами из Коминтерна, КПК без сожаления отнеслась к этой упущенной возможности. А гонконгские рабочие заплатили высокую цену за тупость своего руководства.
После прекращения стачки Британский наместник с радостью сообщал: “Есть все основания надеяться, что Кантонская власть сделает решительные шаги для восстановления закона и порядка в Гонконге”. “Мы рады иметь дело с сильным, устойчивым и просвещенным правительством”, - говорил он далее.
В декабре 1926 г. Национальное правительство переехало в Ухань. Губернатором Кантона стал генерал Ли Дишэнь. При нем все антирабочие законы вступили в полную силу. Организованные рабочие получили распоряжение от своего руководства “ходить тише воды, ниже травы”, их активная деятельность была фактически свернута. Чтобы “не спровоцировать” Ли Дишэня коммунисты сами отозвали своих людей с руководящих постов в городских правительственных учреждениях. После чего генерал Ли просто-напросто назначил своих доверенных лиц на все ключевые должности. Так Кантон оказался в железных тисках генерала.
17 февраля 1927 года в Кантон прибыла делегация Коминтерна во главе с генеральным секретарем компартии США Э. Браудером. При встрече генерал Ли заверил их, что Национальное правительство никогда не нарушит интересы рабочего класса. Делегация послала приветствие Чан Кайши и получила благожелательный ответ. В своем материале, посланном из Кантона и опубликованном в прессе Коминтерна, члены делегации с гордостью писали о том что находятся в “революционном Кантоне”, но ни единым словом не упомянули о репрессиях против рабочих, которые одновременно происходили в городе.
Только спустя шесть месяцев эти “верные бойцы мирового большевизма”, спохватившись (на деле получив новую директиву Москвы), описывали совсем иную картину: “В самый разгар Северного похода Кантонские дельцы хитроумно использовали лозунг единого фронта чтобы переложить всю тяжесть борьбы на плечи рабочего класса... Некоторые лидеры Кантонского пролетариата, одураченные этой хитрой тактикой, не могли разобраться что к чему. Они поступились основными классовыми интересами пролетариата, дабы не разрушать единый фронт с буржуазией... Как будто только революционный пролетариат и его вожди должны соблюдать все обязанности в этом едином фронте... Безусловно это была ошибка. Эта ошибка впоследствии стоила колоссальных жертв и моря крови рабочего класса Китая”.
Глава 5 От Кантона до Уханя.
Северный поход был задуман как распространение власти Гоминдана на те регионы страны, где правили бесчисленные военные диктаторы, поддержанные международным капиталом. Для Гоминдана этот поход был мероприятием чисто военного характера, изгнание империалистов из Китая не входило в планы ЦИК Гоминдана, наоборот он надеялся найти с ними общий язык. Тем не менее, поднявшиеся массы связывали надежду на изменение своей жизни и положения в стране с победой Северного похода. С помощью этих поднявшихся масс Национально-революционная армия уже очень скоро достигла регионов вблизи реки Янцзы. Успехи НРА превзошли все мыслимые и немыслимые ожидания. Громадная пропагандистская машина революционного движения сделала это вооруженное наступление лишь формальным закреплением успеха в массах. Энергия масс, вызванная этой пропагандой, подавила всех противников революции. Войска генерала У Пэйфу и его союзников были парализованы этим новым видом “военной кампании”, ранее им не известным.
По свидетельству одного очевидца, “подпольные организации со своими разветвленными связями готовы в любой момент помочь Национально-революционной армии захватить те населенные пункты, вблизи которых она в данный момент находилась. Надежные проводники проводили части Национально-революционной армии в обход сил ее противников, в некоторых случаях города захватывали группы энтузиастов от имени Национального правительства еще до того, как туда подходили регулярные войск НРА”.
Местами крестьянские отряды принимали непосредственное участие в боевых действиях, и именно они отличались наибольшей решительностью в подавлении реакционных сил. Рабочие железных дорог и телеграфисты дезорганизовали все тыловое обеспечение противников НРА. Все их передвижения были под пристальным наблюдением неимоверного количества добровольных агентов Национально-революционной армии. Генерал Тан Шэнчжи, один из основных военных диктаторов провинции Хунань, поспешил перейти в лагерь победителей. 12 июля он объявил об установлении в Хунане “революционного порядка”.
Через несколько недель, когда Национально-революционная армия под городом Юэчжоу встретилась с ожесточенным сопротивлением, местные Союзы крестьян и железнодорожные рабочие помогали отрядам НРА обходить и атаковать своих противников с тыла. Как сообщалось в кантонских газетах, “испуганные враги моментально разбежались”. Через двенадцать часов, утром 22 августа над городом уже развивалось знамя Кантонского правительства. Национально-революционная армия окружила Ухань. В самом городе рабочие оружейного завода сразу же начали забастовку. Городской гарнизон после неудачной попытки подавить забастовщиков был изгнан из рабочих кварталов. 8 сентября 1926 г. Ухань пал. Во время последнего штурма погиб коммунист, командир ударного батальона Цао Иоань. В середине октября знамя Гоминдана уже развивалось надо всеми основными городами вдоль Янцзы.
Сам Чан Кайши лично командовал наступлением на Востоке. Он жестко ограничивал революционную пропаганду, временами силой подавляя массовое движение на местах. Благодаря этому, его противник генерал Сунь Чуанфан смог продержаться до октября, когда Чан несколько ослабил свой контроль над революционной агитацией. После этого кампания пошла гораздо успешнее. 5 ноября войска Чан Кайши подошли к Янцзы.
По мере нарастания военных побед нарастало массовое движение. В провинции Хунань до конца ноября профсоюзы увеличили свою численность с 60 до 150 тысяч человек. Число охваченных профсоюзами районов провинции увеличилось с 5 до 50. В Ухане в течение 2 месяцев после прихода Национально-революционной армии более 300 тысяч рабочих вступили в профсоюзы. Все профсоюзы были объединены под знаменем Единых профсоюзов провинции Хубей.
Для рабочих победа Национально-революционной армии стала сигналом к изменению той тяжелой, невыносимой жизни, которой они жили раньше. Ухань захлестнула невиданная забастовочная борьба. Тем временем крестьянское движение нарастало еще интенсивнее. В ноябре в провинции Хунань существовало 54 секции Союзов крестьян, в которых состояло 1 млн. 71 тыс. человек. В январе 1927 года эта цифра перевалила за 2 миллиона. Крестьяне требовали отмены грабительских налогов, снижения арендной платы за землю, а также вооружения против местных землевладельцев. Большинство из крестьянских союзов превратилось во властные органы. Вскоре в Хунане открыто стали отказываться от всех налогов, а также стали отбирать помещичью землю.
При переезде Кантонского правительства в Ухань в декабре 1927 года, оно застало именно такую ситуацию. В атмосфере победоносной революции левые в Гоминдане снова подняли голову. С трибун массовых митингов эти мелкобуржуазные радикалы лили потоки революционных фраз. Но эти потоки моментально же разбивались о скалу классовой борьбы. В кабинетах различных министерств раздавались стоны: “Массы зашли слишком далеко!”.
Но Уханьские капиталисты не испугались энтузиазма рабочих. 3 декабря Торговая палата Уханя предупредила: “Если немедленно не будут приняты меры по ограничению требований рабочих, то мы объявим локаут”. Бородин, вожди КПК и их союзники в Гоминдане сразу же с этим согласились. Спустя три дня был создан арбитражный орган, с целью “упорядочить правильное увеличение заработной платы, убеждать работодателей в необходимости установления максимума рабочего времени и улучшения социального положения рабочих. Право найма и увольнения рабочих остается у работодателей”.
Членами этого арбитражного органа становились представители Гоминдана, Объединенных профсоюзов и Торговой палаты города. Решения этого органа были обязательны и для рабочих и для работодателей. Планировалось принять Закон о труде, который бы установил минимальную месячную зарплату в 13 юаней (эта цифра хотя и совсем мизерная, тем не менее, в конце концов не была принята). Вмешательство рабочих в дела управления было запрещено, “но если решение управленцев явно не в пользу рабочих, решение может быть опротестовано”. Фактически была создана система принудительного арбитража, т.е. тесные рамки для улучшения положения рабочих, установленные правительством с одобрения КПК и лично Бородина. Все действия, выходящие за эти рамки, однозначно считались контрреволюционными и подавлялись.
Бородин и Национальное правительство в Ухане не хотели отвечать за действия крестьянского движения. Бородин опасался, что чрезмерная самодеятельность крестьян в конце концов повредит единому фронту четырех классов. С подачи Бородина ЦИК Гоминдана так и не огласил конкретную аграрную программу. Тормозились даже те аграрные требования, которые были записаны в “учении Сунь Ятсена”. Северный поход предоставлял уникальный шанс освободить массовое движение от буржуазного руководства, взявшего верх после “мартовского переворота” в Кантоне. Но коммунисты не видели вокруг никого, кроме “Левого” Гоминдана. Ублажить Гоминдан было для лидеров КПК важнее всего.
Трое критически мыслящих работников Коминтерна в Шанхае в своем знаменитом открытом письме к руководству в Москве обрисовали аграрную политику КПК и представителей Коминтерна в тот период следующим образом: “Вплоть до октября 1926 года ни представители Исполкома Коминтерна, ни представители ЦК КПК, не рассматривали аграрный вопрос всерьез. Была лишь резолюция по этому вопросу июльского пленума ЦК. Она допускала лишь умеренную борьбу в деревне. И даже призывала крестьян не трогать “нереакционных землевладельцев”.
“В октябре в принципе были выработаны тезисы ЦК КПК о текущих требованиях крестьян. Но представители Интернационала и руководство КПК затормозило их оглашение, и только в январе 1927 г. эти тезисы были разосланы местным организациям. Но и сейчас, по существу, Компартия не изменила свою позицию по текущей борьбе в деревне... Боязнь крестьянского движения была и остается в партии. Самозахват земель крестьянами расценивается ЦК как опасная “детская болезнь левизны”.
“ЦК с одобрением смотрит на болтовню о “едином фронте с добропорядочными землевладельцами против реакционных сил” (цитата из доклада Хунаньской организации, датированного 30-м декабря). Определение “добропорядочного землевладельца” остается во всех официальных документах партии (т.е. КПК) и статьях ее ведущих руководителей. Если так и дальше будут подменять социальные категории моральными, то движение в деревне будет погублено.
“На декабрьском пленуме, на котором присутствовал представитель Интернационала, была принята резолюция по аграрному вопросу. В этой резолюции нет ни единого слова о земле и о классовой борьбе в деревне. Эта резолюция проигнорировала все наисущественнейшие вопросы. Лозунг о необходимости передачи власти в деревне местным Союзам крестьян был отвергнут. В резолюции говорится, что такое требование нельзя выдвигать, чтобы не отпугнуть мелкую буржуазию. Исходя из подобных соображений партия перестала вооружать крестьян...
“Партия рассматривает свою политику в рабочем движении отдельно от крестьянского движения. Но даже в рабочем движении партия действует недостаточно активно. В ЦК нет отдельной структуры, курирующей профсоюзы. Свыше миллиона организованных рабочих не охвачены идейной пропагандой. Профсоюзное руководство часто оторвано от масс и местами является чисто верхушечным. Партийная работа повсюду заменяется бюрократическим формализмом. Но самое главное, что поднимает голову в нашем революционном, рабочем движении реформизм... Дело доходит до отказа в поддержке экономических требований рабочих. Партия в Кантоне не сопротивлялась наступлению буржуазии на рабочих, так же она поступает и в Ухане. Понятие “принудительного арбитража” придумано самим Бородиным. Партийные вожди особенно боятся развития движения пролетариев, занятых в мастерских и сфере торговли...
“На декабрьском пленуме ЦК отчитывался: “Определить политику нашей партии по отношению к средней и мелкой буржуазии пока весьма затруднительно. Сейчас участились забастовки рабочих, занятых не на крупном производстве, а также наемных работников торговой сферы против своих работодателей. По своей классовой природе эти конфликты являются внутренними противоречиями мелкой буржуазии. Обе стороны конфликтов такого рода, как наниматели, так и рабочие, нужны для единого фронта. Мы не можем поддержать ни одну из сторон против другой, но мы не можем и сохранять нейтралитет... На тех малых предприятиях, где производится ширпотреб, рабочие должны использовать все возможные способы для мирного решения конфликтов. Забастовка в подобных случаях может рассматриваться только как крайняя мера”. Компартия этим своим двусмысленным решением фактически перестала поддерживать борьбу большой части китайского рабочего класса, которая как раз занята именно в мелком производстве. КПК предпочла дружбу с мелкой буржуазией солидарности с работниками, нанимаемыми этой мелкой буржуазией... К всему этому надо добавить, что в последнее время руководство партии стало панически бояться вооружать рабочих.
“Товарищ Чжоу Эньлай в своем докладе о нашей военной политике говорил: “Мы должны работать внутри Национально-революционной армии, укреплять ее, повышать ее боеспособность, но еще преждевременно вести какую-либо самостоятельную политическую работу”. До сих пор в Национально-революционной армии нет нашего идейного ядра. Коммунисты, которые являются политработниками в армии, тащат на себе рутинную административную работу... Наши китайские товарищи надеются с помощью уступок и хитроумных приемов сохранить равновесие в армии, но они не смеют и думать о завоевании руководящих позиций в НРА... Только на последнем пленуме ЦК КПК было принято решение о создании партийных ячеек среди коммунистов-командиров НРА. Представитель Интернационала (т.е. Войтинский - прим. переводчика) особенно возбужденно выступал в защиту тезиса о невозможности вести политическую работу в НРА.
“В январе этого года (т.е. 1927-го), когда многие советские товарищи поставили вопрос о развертывании полномасштабной политической работы в НРА, товарищ Войтинский выступил резко против. Сначала он заявил, что Москва против создания партийной организации КПК в армии. Вслед за этим он указал, почему нереально создать ее: во-первых, мы этим испортим отношения со старшими офицерами, особенно с Чан Кайши, которые наверняка расценят это как нечистоплотную интригу коммунистов; во-вторых, среди Национально-революционной армии мало сторонников компартии - просто не среди кого работать... По поводу предложения привлечь рабочих и крестьян к массовому вступлению в Национально-революционную армию он заявил, что “никто из рабочих не хочет идти в армию, это бесплодное занятие, Командование НРА не объявляло новый призыв” и т.д. и т.п.
“Кстати, при обсуждении вопроса о вооружении рабочих та же картина. Так как Войтинский не смел открыто возражать против вооружения рабочих, то он подыскивал любой повод, чтобы убедить всех, что вооружение рабочих сейчас рискованно, отнимает у нас много времени, мы не можем нигде добыть оружие и т.д.
“На самом деле до полусотни командиров рот и несколько командиров полков уже состоят в партии. Есть целые полки, рекрутированные из рабочих и крестьянских активистов (так наз. “рабоче-крестьянские полки” - прим. переводчика), они находятся под полным контролем коммунистов. Через этих людей мы могли бы проделать колоссальную политическую работу, но из-за боязни политизировать армию (некоторые партийные вожди воистину боятся этого), некоторые товарищи, посланные работать в армию в конце концов “затерялись”, стали просто военачальниками... Хотя представитель Интернационала после долгого сопротивления в конце концов обещал нам, что работа в армии будет “улучшена”, но эти обещания оказались пустыми словами. Нам до сих пор неизвестно обсуждал ли он хоть раз этот вопрос с товарищами из ЦК КПК”.
В этом своем письме авторы не могли сказать, что Бородин и Ко являлись всего лишь исполнителями политики Сталина и Бухарина. В марте 1926 года накануне Кантонского переворота пленум Исполкома Коминтерна санкционировал тактику союза рабочих и крестьян с буржуазией. Последней была обещана полная поддержка пролетариата. После переворота 20 марта тот факт, что кантонская власть перешла в руки правых гоминдановцев в лице Чан Кайши, был тщательно скрыт в Москве даже от большинства ЦК ВКП(б), не говоря уже о рядовых членах и иностранных товарищах. Вскоре политбюро ВКП(б) одобрило (при одном голосе против- Троцкого) вступление Гоминдана в Коминтерн в качестве “сочувствующей” секции. Троцкий писал: “Чан Кайши готов стать палачом, но ему нужно было прикрытие мирового коммунизма, теперь он его получил”.
В октябре 1926 года руководство Сталина-Бухарина телеграфировало КПК о том, что нужно сдерживать крестьянское движение, чтобы не отпугнуть революционных офицеров из НРА. Сталин впоследствии признал наличие этой телеграммы и назвал ее “ошибкой”, но добавил при этом, что это указание через несколько недель было “аннулировано”. Это “аннулирование” содержалось в директиве 7-го пленума Коминтерна. В ней была подчеркнута важность аграрного вопроса в антиимпериалистической борьбе в Китае. Но при этом была составлена другая подробная директива (такой способ руководить, при котором правая рука как будто не знает, что делает левая, стал к этому времени в Коминтерне нормальным), в которой требовалось от китайских коммунистов ни в коем случае не допускать самодеятельности многомиллионного крестьянства.
Разрыв между декларациями и практикой был порожден оппортунизмом в ВКП(б) и Коминтерне в целом. Московские вожди в абстракции признавали принцип политической независимости пролетариата, на практике они проводили капитулянтскую политику перед буржуазией. Сталин и Бухарин выделялись удивительным умением соединять эти несовместимые элементы в своих пустозвонных и бессмысленных заявлениях как некую стройную концепцию. Каждый раз, когда их практика оборачивалась бедствиями для международного коммунистического движения, они могли цитировать те или иные свои открытые выступления и обвинять во всех грехах конкретных исполнителей.
В “Тезисах о Китайском вопросе”, принятых на Седьмом пленуме Исполкома Коминтерна в ноябре 1926 года, провозглашалось, что “крупная буржуазия Китая неизбежно покинет революционный лагерь”. Когда впоследствии нужно было доказать “проницательность” Коминтерна в китайском вопросе, всегда ссылались на эту фразу. Но, если смотреть на суть провозглашенного, то она заключалась в следующем: буржуазия как класс не отстранялась от борьбы за национальную независимость, т.к. какая-то часть крупной буржуазии какое-то время еще может вместе со средней и мелкой буржуазией поддерживать революцию, а пролетариат, конечно, должен использовать эту часть буржуазии постольку, поскольку она еще активно помогает революционной борьбе против империализма и его китайских марионеток. В своих “Тезисах” Сталин и Бухарин предупреждали, что буржуазия замышляет “подорвать революцию”, но находящиеся в водовороте событий китайские рабочие не могли расшифровать в этом “гениальном предупреждении” имя конкретной партии, время и место. Фраза “подорвать революцию” предполагает весьма конкретные действия. Кто ее замышляет подорвать? Где и как? Кто такой Чан Кайши? Что стоит за переворотом 20 марта, подавлением Кантонских рабочих и репрессиями против восставших крестьян в Гуандуне? Обо всех этих событиях нет ни единого слова в “Тезисах”, что не помешало упомянуть там один факт: “рабочему и крестьянскому движению приходится очень трудно даже в Гуандуне”.
Делегат от КПК на этом пленуме Тэн Пиньшэн в своем докладе отметил, что “мартовские события в Кантоне являлись попыткой буржуазии захватить руководство движением”. Но, если верить официальной стенограмме, он больше нигде не упомянул об этом. 30 ноября Сталин уверял китайских делегатов, что “крупная буржуазия весьма слаба... Руководящая роль в крестьянском движении неизбежно попадет в руки китайского пролетариата. Китайский пролетариат активнее и лучше организован чем, китайская буржуазия”.
Когда личный представитель Чан Кайши появился на трибуне, он был встречен бурной овацией и пением Интернационала всем залом стоя. От имени Гоминдана он заявил: “Мы ожидаем поддержку от Коминтерна и всех его секций... Да здравствует Коминтерн! Да здравствует мировая революция!”. На пленуме царил невообразимый энтузиазм.
Сталин был в курсе кровавого подавления стачек и крестьянского движения, разгона профсоюзов армией Чан Кайши в Кантоне и многих других городах. Но он настаивал, что “продвижение кантонцев на север обычно рассматривают не как развёртывание китайской революции, а как борьбу кантонских генералов против У Пейфу и Сун Чуанфана, как борьбу за первенство одних генералов в отношении других генералов. Это глубочайшая ошибка, товарищи. Революционные армии в Китае являются важнейшим фактором борьбы китайских рабочих и крестьян за своё освобождение... продвижение кантонцев означает удар по империализму, удар по его агентам в Китае и свободу собраний, свободу стачек, свободу печати, свободу организации для всех революционных элементов в Китае вообще, для рабочих в особенности. Вот в чём особенность и важнейшее значение революционной армии в Китае...
“В Китае не безоружный народ стоит против войск старого правительства, а вооруженный народ в лице его революционной армии. В Китае вооруженная революция борется против вооружённой контрреволюции. В этом одна из особенностей и одно из преимуществ китайской революции.
“Дело не только в буржуазно-демократическом характере кантонской власти, являющейся зачатком будущей всекитайской революционной власти, но дело, прежде всего, в том, что эта власть является и не может не являться властью антиимпериалистической, что каждое продвижение этой власти вперёд означает удар по мировому империализму, — стало быть, удар в пользу мирового революционного движения” (“О перспективах китайской революции” 30.11.1926 г.).
Национальное правительство “хотя по своей сути и буржуазно демократическое, но фактически содержит в себе зачатки революционно-демократической мелкобуржуазной диктатуры основанной на революционном союзе пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии” (“Тезисы о китайской революции”). Разве можно придумать более запутанный и дезориентирующий тезис, чем этот?
В “Тезисах” Коминтерна по поводу аграрного вопроса все таки было смело высказано следующее: “Аграрный вопрос является центральным вопросом... Его нельзя решить радикальным образом, не поддержав все требования крестьянских масс. Иначе революцию подстерегает серьезная опасность. Было бы ошибкой, если бы мы не поставили требования крестьянского движения на первое место в программе национального освобождения из-за боязни потерять неустойчивое сотрудничество с частью буржуазии”. Это место, наверное, и было “аннулированием” октябрьской телеграммы, которая была написана с целью ограничить крестьянское движение, чтобы не мешать “неустойчивому” сотрудничеству с буржуазией.
Но это смелое заявление в Тезисах перекрывалось и сводилось на нет буквально через несколько строк следующим разъяснением: “Хотя Китайская Компартия должна объявить о национализации земли как об основном требовании своей политики в деревне, но сейчас она должна определять свою конкретную политику по земле, исходя из экономической и политической специфики разных районов страны”.
Таким образом, аграрная часть “Тезисов о китайской революции” фактически была составлена в духе программы Гоминдана: много красивых слов и ни единого намека на прямую борьбу против землевладельцев. “Тезисы” провозглашали уменьшение арендной платы за землю, упорядочение налоговой системы, введение льготного кредитования крестьянским хозяйствам, правительственную поддержку крестьянских организаций и отрядов самообороны. В “Тезисах” содержалось также требование конфискации монастырских земель и земель, принадлежащих известным приспешникам империализма. Там отсутствовало только объяснение, что делать крестьянам, если Национальное правительство не пожелает осуществлять эти прекрасные меры? Этот документ смахивал скорее на научный доклад нейтрального профессора по аграрной тематике, а не на программу, предназначенную для революционных масс.
На деле получалось так, что коммунисты должны были поддерживать все требования крестьянства (а крестьянство требовало земли), в то же время коммунисты должны были следить, чтобы союзники национальной революции не пострадали от перегиба в действиях крестьян. Но каждый раз, когда войска НРА захватывают новый регион, разве не оказываются все местные реакционеры сторонниками Гоминдана? Все они сразу становятся частью “вооруженной революции”, а значит их земли становятся неприкасаемыми, так же, как все земли их близких, родственников и сторонников, т.е. практически всех имущих классов.
Когда крестьяне Гуандуна и Хунана стали экспроприировать землю, они сразу же обнаружили этот неприятный “нюанс”. В “Тезисах Китайской революции” Коминтерна была особая статья о защите земельной собственности революционных офицеров, что стало главным тормозом проведения реальной аграрной реформы. А такую аграрную реформу и Чан Кайши был не против одобрить. На Седьмом пленуме Исполкома Коминтерна его личный представитель заявил: “Товарищ Чан Кайши в своем выступлении подчеркнул, что, если китайская революция не сможет правильно решить аграрный вопрос, т.е. вопрос о земле, то она лишится всякого смысла...”. Опираясь на такого рода обещания, руководство Коминтерна усердно продолжало привязывать коммунистов и массы к боевой колеснице буржуазии, а “Тезисы о китайской революции” Коминтерна были еще одним шагом в этом направлении.
В “Тезисах” неустанно подчеркивалось, что революция должна делаться руками Гоминдана, а “задача компартии заключается в контроле над осуществлением этих реформ Кантонским правительством”. “Тезисы” внезапно признали, что “Национальное правительство в данный момент уже попало в руки правых Гоминдановцев”, тем не менее, “последние события показывают, что коммунисты должны участвовать в работе правительства, чтобы поддержать левое крыло Гоминдана в его борьбе с официальной политикой партии, навязанной ей правыми Гоминдановцами”. Вот еще одно доказательство того, что коминтерновские вожди давно уже осознали, что левые гоминдановцы находятся в плену у своих сильных и открыто наступающих правых соперников. В такой ситуации вступление коммунистов в правительство сделало бы их пленниками пленников. Именно эту невероятно глупую перспективу и навязывали вожди Интернационала китайским коммунистам...
Бухарин в своем выступлении на февральской конференции Ленинградской партийной организации ВКП(б) сказал, что “сейчас китайская революция имеет собственный центр, этот центр уже превратился в государственную власть. Это событие имеет громадное значение. В китайской революции уже пройден период, когда народ восстает против старого правительства. Основная специфика данного периода китайской революции заключается в следующем: революционные силы уже преобразовались в государственную власть, эта власть имеет регулярную дисциплинированную армию. Продвижение этой армии и ее блестящие победы... представляют собой особую форму революционного процесса”.
Вот так. Народным массам уже не приходится вести борьбу против “нынешнего правительства”, несмотря на то, что “нынешнее правительство” в Кантоне даже по определению Москвы, все еще представляет интересы буржуазии, а генералы “регулярной дисциплинированной армии” уже подавляют массовое движение. Как сложна эта “особая форма революционного процесса”! На Седьмом пленуме Исполкома Интернационала Тэн Пинсян сдуру публично высказал следующую мысль: “С одной стороны, мы должны защищать интересы крестьянства, с другой стороны, необходимо поддержать и укрепить единый фронт национального революционного движения. В такой противоречивой ситуации нелегко найти правильную линию... Мы совершенно согласны со взглядом тов. Бухарина: надо развивать крестьянское движение и в тоже время поддерживать единый фронт всех классов в антиимпериалистической борьбе...”. Эта была попытка примирить непримиримые вещи. Невозможно развивать крестьянское движение, логическим концом которого является конфискация земельной собственности имущих классов, и одновременно сохранять союз с буржуазией.
Левая оппозиция в ВКП(б) расценила бухаринский рецепт аграрного движения как попытку сидеть на двух конях, бегущих в разные стороны. Но верхушка ВКП(б) к ее мнению не прислушалась. Требование Левой оппозиции выхода китайских коммунистов из Гоминдана было подвергнуто жесткой критике. Сталин заявил: “это было бы огромнейшей ошибкой”. В резолюции о китайском вопросе на Седьмом пленуме Исполкома Коминтерна был упомянуты “некапиталистический путь развития” и “аграрная революция”. Но официальная тактика КПК, которая вроде бы должна была способствовать этому “некапиталистическому” пути, делала акцент прежде всего на союз с отечественной буржуазией. Основная задача представителей Интернационала в Китае была сохранить этот союз любой ценой. И это происходило на фоне исторического сражения миллионных масс с эксплуататорами.
Громадный рост крестьянского движения в 1926 году шел рука об руку с ростом массового стачечного движения. Даже неполные данные свидетельствовали о 535 крупных забастовках, в которых приняло участие больше миллиона рабочих. Большинство требований были экономического характера: увеличение заработной платы, улучшение условий труда. Один социолог, опираясь на имевшиеся у него данные, утверждал, что в половине случаев забастовщиками была одержана полная победа, 28% забастовок окончились частичным успехом и лишь 22% потерпели неудачу. Китайские рабочие с невиданной ранее смелостью поднимались на борьбу, экономическая борьба смешивалась с политическими требованиями. К началу 1927 г. рабочие снова вырываются за те “разумные рамки”, которые были установлены перепуганными борцами с империализмом из ЦИК Гоминдана.
3 января 1927 г. вблизи от британской концессии в Ухане проходила грандиозная рабочая манифестация. Запуганная британская администрация концессии на следующий день начала эвакуацию своей морской пехоты, призванной несколько раньше из Британии защищать концессию. Левые гоминдановцы были напуганы еще сильнее. Они поставили солдат из войск НРА на охрану “концессии”. Вечером 4-го января рабочие снова скопились вдоль территории концессии. Когда они обнаружили, что концессию охраняют китайские солдаты, рабочие бросились на оборонительную линию концессии, солдаты не мешали им. В течение нескольких часов все ограждения были разобраны. Таким образом закончилось британское правление в этой концессии. В европейской прессе описывались зверства погромщиков, при этом одна ложь громоздилась на другую. По свидетельству очевидцев, победители праздновали два дня на главных улицах концессии свою победу. Было несколько случаев ругани и угроз в адрес жителей-европейцев концессии, но нападений на них не было. В частные дома никто не врывался, их неприкосновенность была соблюдена. Два дня спустя, Британская диаспора в другом городе Дзюзян, испугавшись разыгравшейся стихии масс, в срочном порядке эвакуировалась. Таким образом, Дзюзяньская концессия также была ликвидирована.
Спустя шесть недель, один известный британский журналист посетил г. Дзюзян, чтобы проверить слухи о мародерстве погромщиков. Впоследствии он писал: “Если мародерства имели место, то, по-моему, они были осуществлены крайне не эффективно. В тех покинутых квартирах, в которых я был, на полу валялись порванные газеты, видимо это были следы поспешного ухода хозяев, но мебель была почти не тронута, окна целы, даже крайне убогая лампа над подъездом не была разбита, хотя я бы ее разбил...”.
Захват британской концессии в Ухане был стихийным действием рабочих. В том памятном письме троих коминтерновских работников, на которое мы уже ссылались раньше, было написано, что “никто не предвидел событий третьего января. Захват концессии был самодеятельностью рабочих. Ими не руководили ни Гоминдан, ни наша партия. Обе партии (Гоминдан и КПК) были застигнуты этим событием врасплох и обе вынуждены были корректировать свои действия в соответствии с новой ситуацией”.
Империалистов, особенно британских, последние события заставили еще дальше отступить перед напором масс. Это отступление началось уже в 1926 г. и было рассчитано на встречное понимание китайской буржуазии с целью заключить с ней союз против массового движения. Еще в декабре 1926 г., когда Кантонское правительство только переехало в Ухань, член правительства Британии лорд Милс Лансин был отправлен в Ухань с официальной миссией для поиска возможных компромиссов. В то же время Национальное правительство вело аналогичные переговоры с американскими и японскими представителями. 18 декабря 1926 г. Британское правительство официально предложило отменить экстерриториальность своих граждан в Китае. 27 января 1927 г. это предложение было официально донесено до Национального правительства в Ухане. Спустя несколько дней, Госсекретарь США заявил о готовности его правительства присоединиться к этому предложению. 2 марта было подписано соглашение между Уханьским правительством и Британией. По этому соглашению две захваченные рабочими концессии были задним числом ликвидированы, а территории на которых они находились, были официально возвращены Китаю.
Одновременно в иностранные концессии в других городах прибывали все новые войска из Европы, США, Японии. Активно готовясь к вооруженной интервенции, империалисты все же рассчитывали на то, что их китайские партнеры сами возьмутся за подавление массового движения, которое не только завоевывало суверенитет Китаю, но и грозило существованию самой отечественной буржуазии.
Лидеры Национального правительства в Ухане в начале были шокированы смелыми действиями рабочих. Но как только пришли в себя, они поняли, что теперь Британская империя готова идти на уступки. Они с радостью вступили в переговоры и были весьма довольны достигнутым соглашением. Они считали его победой исключительно своего дипломатического искусства, хотя в реальности это была победа безымянных уханьских рабочих. Как всегда, вожди компартии пребывали в растерянности. “Как реагировал на уханьские события ЦК КПК? - читаем в письме трех коминтерновских работников. - Сначала ЦК хотел сохранить молчание... Мнение ЦК было таким, что провоцировать иностранцев и мелкую буржуазию было бы нежелательным... Действия уханьских рабочих по захвату британской концессии не только не были одобрены местным партийным руководством, но и впоследствии были расценены ЦК КПК как неправильные”.
Ощущая поддержку масс, левые гоминдановцы стали более жестко разговаривать с Чан Кайши. Последний расположился в южном городе Наньчан и вел переговоры сразу с несколькими десятками политических группировок со всего Китая. Его взор прежде всего был обращен к Шанхаю, но пока он еще не захватил это сердце финансового капитала страны. Чан намеревался сначала установить полный контроль над Гоминданом. Он потребовал, чтобы Национальное правительство переехало в Наньчан, а также, чтобы именно там собирался ЦИК Гоминдана. 10 января Чан лично прибыл в Ухань, чтобы добиться этого. Но ему был оказан весьма холодный прием со стороны левых Гоминдановцев. В “письме трех” описывалось, как Бородин на приеме, на котором присутствовал и Чан Кайши, позволил произнести несколько иронических слов о “властолюбивых генералах”, но тут же сам испугался и разъяснил своим подчиненным из местного аппарата Коминтерна: “Боюсь, что я совершил ошибку... Мои нападки на Чан Кайши были вызваны общим настроением в Ухане, не знаю, правильно ли я поступил”.
Чан поспешил уехать. Вернувшись в Наньчан, он стал открыто провозглашать свое намерение полностью уничтожить коммунистов. Во время выступления 12 февраля он сказал: “Во время революции 1911 года мы не смогли создать настоящую республику как раз из-за того, что наша организация была слишком неоднородна и вести плодотворную работу ей было невозможно... Реакционеры и контрреволюционеры мешали нам работать, их среди нас и сейчас пруд пруди. Раз они нам не настоящие товарищи, пора их исключить... Среди нас больше не должно быть разногласий и фракционности. Как преданный ученик Сень Ятсена я имею право заявить, что каждый настоящий партиец должен быть преданным учеником Сунь Ятсена. Те, кто таковыми не являются, нам не товарищи, а враги. Врагам нет места среди нас”.
7 марта была распространена листовка за подписью Чан Кайши. В ней содержались резкие выпады против советских консультантов. Однако, там же Чан Кайши заявил о намерении сохранить “дружбу” с СССР: “Официальная политика России к нам дружелюбна, хотя ее представители (в нашем правительстве) действуют нечистоплотно. Оскорбляют наше национальное достоинство, мешают нашей революционной работе. Но это их личные действия, я убежден, что они действовали вопреки официальной политике России”. Чан опроверг слухи о его тайных переговорах с представителями северных противников. “Неужели Вы верите этой злонамеренной клевете, направленной против моей репутации революционера?!” - восклицал он в своей листовке.
10 марта левые гоминдановцы созвали пленум ЦИК Гоминдана в Ухане. На пленуме был принят целый ряд резолюций, направленных на ограничение власти Чан Кайши. Все чрезвычайные полномочия, врученные Чан Кайши год назад были аннулированы. ЦИК снял Чана с поста председателя партии, попутно был упразднен сам этот пост. В других своих резолюциях ЦИК Гоминдана приглашал КПК “направить ответственных товарищей на работу в Национальное правительство и структуры власти на местах...”. А также обращался к Коммунистическому Интернационалу с предложением о том, что “в своей повседневной агитации и вам, и нам лучше не подвергать единый фронт излишней критике”. Цель этих резолюций, а также назначения двух коммунистов министрами правительства заключалась в еще большей привязке рабочих организаций к политике и делам буржуазного Гоминдана. Вожди Гоминдана в своем ЦО открыто объяснили свой курс тем, что “обновление единого фронта важно, так как оно означает, что наша партия укрепит свое положение среди всех сил, участвующих в революции... Коммунисты обязаны помочь нашей партии и правительству в полной мере руководить массовым движением”.
Все резолюции, касавшиеся коммунистов, были реализованы, так как шли в русле политики, проводившейся самой КПК. Резолюция же о Чан Кайши осталась на бумаге, так как Чан Кайши плевать хотел на эти резолюции. Слухи о противоречиях в Гоминдане были для левых гоминдановцев и их коммунистических союзников страшнее всего. Уханьские вожди уверяли общественность, что “военные ведомства Национального правительства добровольно и с удовольствием вернули все политические функции партии... Партия и армия едины”. Подобное замазывание трещин в партийном руководстве было весьма кстати для Чан Кайши. Ему еще только предстояли захват Шанхая и поиск новых союзников. Пока этого не произошло, Чану был невыгоден открытый разрыв с левыми Гоминдановцами. На тех территориях, которые находились под его контролем, коммунисты и активисты рабочего и крестьянского движения уже подвергались террору. СМИ каждый день сообщали о его переговорах с представителями генералов с Севера. СМИ сообщали, что на этих переговорах обсуждали возможность “единого выступления здравомыслящих сил Юга и Севера против красного беспредела”. Тем не менее, уханьское правительство твердило каждый день о том, что кризис позади и “национальная революция, вопреки провокациям врагов, смело идет вперед”.
Как действовала КПК в это время? Еще раз процитируем “письмо трех”: “Как вел себя ЦК КПК в этой ситуации? Нужно было развернуть широкую кампанию в массах с целью разоблачения истинных мотивов этих резолюций, нужно было заставить левых гоминдановцев как можно скорее официально выдвинуть программу аграрной реформы - только так мы могли заставить Чан Кайши публично раскрыть свое истинное лицо. Но ничего подобного не было сделано, и ему еще долгое время удавалось, прячась за пустыми и неопределенными обещаниями, делать свои черные дела. ЦК КПК и представители Интернационала слишком долго смотрели на все происходящее сквозь пальцы... Еще раз повторим, партийное руководство в течение двух месяцев ни разу не высказало своего мнения по последнему конфликту между левыми Гоминдановцами и Чаном. ЦК отмалчивался, не желая отвечать на насущные вопросы, поставленные перед ним текущей ситуацией”.
18 марта ЦК КПК в лице Чен Дусю все-таки отреагировал на происходящее. Чен Дусю писал, ссылаясь на сообщения буржуазных СМИ о сближении Чан Кайши с северными реакционными генералами, что Чан должен “публично опровергнуть эти сплетни, запущенные империалистами”. “Наша обязанность... честно заявить лидеру национальной революции, генералу Чан Кайши, что он должен немедленно доказать как словами, так и делами, что так называемые “единые выступления против красного беспредела” не более чем фантазии империалистов”.
Классовые противоречия внутри революционного движения, из-за военных успехов Национально-революционной армии и громадного роста массового движения быстро достигли предела. Наступило время, когда рост движения масс стал прямой угрозой для самого существования китайской буржуазии как класса. Империалисты готовились к отпору массовому движению, китайская буржуазия - тоже. В то же время левые гоминдановцы утешали себя тем, что “кризис миновал”, а коммунисты честно уговаривали “заблудшего лидера национальной революции Чана” опомниться. И все свои действия в этом направлении ЦК КПК аккуратно скрывал от масс, особенно от шанхайских рабочих. Последние напряженно готовились к вооруженному восстанию, чтобы содействовать скорейшему приходу НРА с Чан Кайши во главе. Они понятия не имели о том, что Чан Кайши действительно спешил в Шанхай, но только чтобы покончить с “красным беспределом” шанхайского пролетариата.
Глава 6 Шанхайское восстание
Во время победоносного наступления НРА на Север, в Шанхае поднималась очередная стачечная волна. В течение 1926 г., по официальным данным, в городе произошло 169 забастовок на 165 предприятиях, в которых участвовали 202 тыс. рабочих. 82 из этих стачек закончились победой. По другим данным (также официальным), произошло 257 забастовок, из которых 53,8% закончились победой или частичной победой рабочих. Стачечники выдвигали такие требования, как повышение зарплаты, отмена телесных наказаний для рабочих, улучшение условий труда, введение бесплатного обеда, выплата компенсаций за производственные травмы. Рабочие также выступали против массовых увольнений.
Некоторые требования были отклонены работодателями, расценившими их как наглость быдла. “Наглостью” они сочли, например, требование организации медпункта при заводе, оплачиваемый месячный отпуск для работниц во время родов, оплата больничных, запрет детского труда, введение пенсионной страховки. Стачки всегда жестоко подавлялись работодателями при посильном содействии коменданта Шанхая. Редкими были случаи, когда забастовка не сопровождалась кровавым столкновением рабочих с полицией и арестами лидеров стачкома. Но стачечная волна все нарастала и нарастала. Вести о захвате городов Ухань и Цзюцзян войсками НРА сильно подняли и без того весьма боевое настроение шанхайских рабочих. Они все больше и больше были готовы к тому, чтобы самостоятельно вмешиваться в политическую жизнь страны и менять все и вся в пользу своих интересов.
В октябре 1926 г. попытка группы офицеров из армии диктатора юго-восточного региона страны Сунь Чунфана совершить военный переворот провалилась. Этот путч готовился эмиссаром Чан Кайши в Шанхае. Эмиссар Чана должен был, с одной стороны, максимально дестабилизировать ситуацию в тылу противников НРА, с другой стороны, стараться ограничить чрезмерной рост влияния компартии. Эмиссар сделал ставку на военный заговор и рассчитывал обойтись без участия профсоюзов. Тем не менее, неудавшийся путч был воспринят шанхайскими рабочими как сигнал к восстанию. 23 октября, когда после провала путча эмиссар Гоминдана прятался где-то в Шанхае, сам город уже захлестнула всеобщая стачка. Но после согласования с эмиссаром Чана эмиссары Коминтерна и коммунисты быстро дали рабочим команду “отбой”. Несколько отрядов вооруженных рабочих пытались захватить полицейские участки, но, получив этот приказ, быстро отступили. Несмотря на неудачи, рабочие сохраняли бодрость духа. 28 ноября и 12 декабря 1926 г. в рабочем районе состоялись два крупных антиимпериалистических митинга, на которых прямо пахло новым восстанием.
В эти напряженные и неопределенные месяцы шанхайская политическая жизнь складывалась весьма интригующе. Внимание буржуазной общественности было приковано к так называемому “Движению за независимость Шанхая”. Его возглавляли банкиры финансовых кругов Юга, откровенные правые лидеры Гоминдана, с ними заигрывали многие политические авантюристы, питающиеся крохами со стола сильных мира сего. Заметное влияние в “Движении...” также имела организованная преступность Шанхая. При всем этом “Движение...” находилось под контролем генерала Сунь Чуанфана, против которого оно формально было направлено. Будучи авторитетным руководителем динамичного массового движения, КПК и подконтрольные ей профсоюзы бестолково плелись в хвосте всего этого политического балагана, не зная толком, что делать с собственными гигантскими силами.
Тем временем войска Сунь Чуанфана разбивались о наступающую НРА. Сунь с отчаяния призвал на помощь другого военного диктатора Чжан Цзунчана из восточной провинции Шаньдун. Чжан среди своих “коллег” отличался патологическим интересом к деньгам и буйным поведением по отношению к своим подчиненным. Получив приглашение, армия Чжана немедленно отправилась на Юг. У шанхайских толстосумов перехватывало дыхание от одной мысли о жизни под властью этого натурального разбойника. Где искать спасения? Финансовые тузы обратили свое внимание на фигуру Чан Кайши. Именно Чан, считали в салонах шанхайских банкиров, является оптимальным кандидатом для защиты предпринимателей. Революционный генерал Чан Кайши должен, по мнению банкиров, оградить их как от покушения рабочих и городской бедноты, так и от ненасытных вымогателей в лице бесчисленных туземных царьков, вроде Чжана.
В это изменчивое и смутное время международный капитал (особенно американский и британский, в меньшей степени - японский) поначалу плохо ориентировался во всех хитросплетениях китайской политики. До начала 1927 г. представители западного бизнеса в Китае занимали выжидательную позицию в отношении революционных процессов. Европейские и американские коммерсанты, миссионеры и дипломаты, находящиеся в постоянном страхе за себя, вынуждены были оградить свои концессии железным занавесом из штыков и колючей проволоки. Все больше и больше военных кораблей из Европы и Америки прибывали в Шанхай, чтобы защитить их от “взбесившихся китайских бандитов”.
Лишь очень немногие проницательные деятели из этой паникующей публики догадывались, что далеко еще не все потеряно, и если туземные китайские банкиры видят в Чан Кайши своего спасителя, значит, и иностранцы могут с ним иметь дело! Пусть этот человек докажет, что он способен угомонить зарвавшуюся чернь, а цивилизованный мир, со своей стороны, отмечали эти деятели, должен оказать ему всю возможную помочь. К началу февраля 1927 г. переговоры представителей западных кампаний с Чаном шли уже полным ходом. Эти контакты были широко известны в деловых кругах Шанхая. С начала 1927 г. секретные донесения об этих контактах через спецслужбу КПК непрерывно поступали в адрес ЦК и представительства Коминтерна во главе с Войтинским. Войтинский заявил своим китайским подопечным: “Не надо паниковать. Не надо провоцировать Чана. Главное для нас - это освобождение Севера”. Информация дальше ЦК, разумеется, не пошла.
17 февраля Национально-революционная армия освободила г. Ханчжоу, на следующий день - г. Цзясинь. Вскоре солдаты Чана появились уже под Шанхаем. В городе воцарилась напряженная неопределенность. 19 февраля ЦК КПК принял решение провести всеобщую стачку в помощь наступающей НРА. На 48 часов 350 тыс. рабочих бросили работу. Остановились трамваи и пароходы, закрылись отделения почты, встали крупные заводы, замерла торговля. Процветающий мегаполис мгновенно превратился в мертвый город. На улицах вовсю шли столкновения рабочих с полицией. Что дальше? Рабочие с минуты на минуту ожидали нового приказа профсоюзов, подконтрольных компартии. Приказ не поступал... Руководство коммунистов во время стачки отчаянно пыталось разыскать спрятавшегося эмиссара Чана, чтобы добиться какого-либо внятного указания по дальнейшим действиям, но его не удалось найти.
Лозунги, выдвинутые коммунистами во время этой стачки, ограничивались здравицами в честь Национально-революционной армии и Чан Кайши и призывами к свержению Сунь Чуанфана. Все лозунги против империализма были сняты.
Цитируемый ниже документ КПК более позднего времени - красноречивое свидетельство о деятельности ЦК во время февральского восстания:
“После начала забастовки партия не отнеслась к ней как к началу восстания. Не только среди мелкобуржуазных масс не проводилась агитация за восстание, но даже среди рабочих мало кто понимал цели и направленность этой забастовки... И хотя нами был выдвинут лозунг о созыве “Конгресса народных депутатов”, никто не занимался созданием рабочих комитетов на заводах под этот лозунг. Тем более никто не думал созывать этот “Конгресс” с целью превратить его во властный орган, в котором можно было бы обсуждать все вопросы от забастовки до вооруженной самообороны или даже восстания. Иными словами, не превратили его в фактическое временное революционное правительство. Наша партия тогда создавала организацию, подобную временному революционному комитету, состоявшую из представителей профсоюзов и буржуазии. Но массы “с улицы” не имели осведомленности о том, что происходило в этом “Временном революционном комитете”. А произошло вот что: наши представители на заседаниях этого комитета уступали по каждому пункту крупному капиталу... Наша партия призвала массы на улицу и бросила их там на целых три дня. Мы не руководили ими, чтобы вести вперед к восстанию, мы даже не руководили ими, чтобы обороняться. Рабочие захватывали оружие и расстреливали штрейкбрехеров по собственной инициативе... Вся наша работа заключалась в бесконечных переговорах с банкирами, правыми и центристами из Гоминдана, а эти переговоры использовались ими исключительно в борьбе за власть между собой.
“Наша политика была такова - рабочие должны были подниматься, но не делать ни шагу без разрешения буржуазии. Мелкая буржуазия была оставлена нами на произвол судьбы. Ответственные товарищи в ЦК надеялись, что крупный капитал Шанхая поддержит наше восстание. Мало того, мы рассчитывали на поддержку коменданта города, палача рабочего движения генерала Ли Баочжана. Разумеется, что в конечном итоге представители крупного капитала нас не поддержали. Поведение нашей партии во время февральского восстания нужно объективно расценить как предательство рабочего класса”.
Генерал Ли Баочжан и полиция Международной концессии начали действовать, не дожидаясь результатов переговоров. Студенты и забастовщики, раздававшие листовки, арестовывались и расстреливались. В первый же день забастовки генерал Ли послал специальные отряды патрулировать улицы. Руководители забастовки выявлялись агентами Международной концессии и передавались китайским властям для казни. Полиция обыскивала прохожих, из-за чего большинство улиц опустело. Двум металлистам и одному кондуктору трамвая отрубили головы на месте за раздачу листовок. В районе “Старых западных ворот” некоторым берущим листовки прохожим также отрубали головы. Три студента пытавшиеся вести агитацию за стачку в Шанхайском порту, были задержаны, им тоже отрубили головы. Точные цифры убитых неизвестны, предположительно, их было около 200. Вот свидетельство иностранного журналиста ставшего очевидцем этих расправ: “Палачи, после того как отрубали головы своим жертвам, поднимали их вверх на бамбуковых копьях и несли по улицам. Казни проводились обычно в наиболее людных местах. Палач с мечом в сопровождении группы солдат приводил свои жертвы в какое-нибудь многолюдное место и там их казнил. Многотысячная толпа при этом замирала от ужаса”.
21 февраля в Шанхае все-таки вспыхнули уличные бои. Рабочие захватывали оружие всюду, где только могли. Когда вожди КПК, наконец, объявили 22 февраля в 18 часов о начале восстания, это восстание шло уже более двадцати часов. Коммунисты рассчитывали на помощь Национально-революционной армии. Все были убеждены что она вот-вот придет на помощь. Всеобщая забастовка продолжалась уже три дня. На улицах уже было пролито много рабочей крови, а переговоры между коммунистами и буржуазией все еще не давали какого-нибудь конкретного результата. В это время Национально-революционная армия не сделала и шага со своих позиций к Шанхаю. Хотя расстояние между ней и Шанхаем было всего 25 километров. “Противостояли” ей лишь несколько частей Сунь Чуанфаня, деморализованных и занимавшихся мародерством в окрестных деревнях.
Национально-революционная армия остановилась не случайно. Накануне стачки Чан Кайши получил секретную телеграмму от своего эмиссара в Шанхае о том, что нужно “временно остановиться”, и Чан отдал команду: “Наступление НРА в направлении Шанхая остановить, на других направлениях продолжать”. Впоследствии выяснилось, что была достигнута договоренность между комендантом Шанхая Ли Баочжаном и эмиссаром Чана. Через эмиссара генерал Ли согласовывал свои действия с Командованием Национально-революционной армии, чтобы иметь достаточное время усмирить Шанхайскую стачку. В начале марта ведущие шанхайские СМИ сообщили, что “генерал Ли Баочжан фактически присоединился к Национально-революционной армии. Главнокомандующий НРА Чан Кайши уже дал свое согласие на это... Говорят, что Гоминдан смотрел на смелые действия генерала Ли в февральские дни не без симпатии. По мнению Гоминдана, под удары Ли попали экстремисты, особенно вожаки коммунистов, и это хорошо”. 18 апреля Ли Баочжан уже был официально назначен командиром 8 корпуса Национально-революционной армии.
Февральское восстание было подавлено в крови. Последние вспышки уличных боев пришлись на 24 февраля. В то время большинство рабочих, дезориентированные бестолковостью ЦК КПК, уже вернулось к своим рабочим местам. Аресты же и казни все продолжались и продолжались. Многие из арестованных были расстреляны из-за наличия у них листовок с восхвалением “храброго командующего Чан Кайши”. В этой драме абсурда солдаты одного из генералов Чан Кайши Ли Баочжана убивали рабочих, видевших в Чан Кайши своего защитника.
Несмотря на широчайший размах всеобщей забастовки, несмотря на то, что она была подавлена варварскими способами, несмотря на продолжающееся замешательство вождей КПК, события с 12 по 24 февраля являлись лишь только прологом еще более удивительных событий. Рабочие организации понесли серьезные потери, но не были разрушены и рабочие сохранили волю к борьбе. Недавнее поражение их не обескуражило, и они не поддались панике, не боялись новых, грядущих боев.
Но чему научились их вожди на этих тяжелых событиях? Последняя забастовка уже впрямую поставила вопрос о власти, но руководство КПК все еще обсуждало нужно ли восстание, когда восстание уже происходило. Мало того, в самый разгар рабочей борьбы оно ведет, правда безуспешно, верхушечные переговоры с буржуазией. “В результате мы пропустили чрезвычайно выгодный исторический момент. Когда власть лежала на улице, партия не понимала как ее взять. Хуже того, она не желала ее взять, она боялась ее взять”. - Так констатировали итоги февральского восстания в своем открытом письме три работника Коминтерна в Шанхае. Они сравнивали это поражение с поражением немецкого рабочего класса 1923 года, но добавили несколько фраз: “В одном Шанхай отличался от Германии: здесь пролетарии имели гораздо больше сил, и, если бы они решительно атаковали буржуазию, они бы наверняка завоевали Шанхай, таким образом, кардинально изменив расклад сил внутри Гоминдана”.
Хотя февральское восстание потерпело неудачу, но всего через 24 дня рабочие получили новый, еще более удачный, чем предыдущий, момент для взятия власти. На этот раз они покажут, что они уже, кажется, научились бороться и побеждать, но руководство КПК намертво слившееся в союзе с Гоминданом, оказалось способно превратить любую победу в поражение. После поражения февральского выступления группа арестованных лидеров профсоюзов (членов КПК) была приговорена к смерти. В камерах смертников эти товарищи получили приказ от ЦК называть себя только членами Гоминдана и использовать все возможности для агитации за учение Сунь Ятсена. Сказано, сделано: с криками “Да здравствует учение Сунь Ятсена! Да здравствует Гоминдан!” рабочие-коммунисты шли на расстрел.
Через две недели после подавления восстания головорезы генерала Чжан Цзучаня вошли в город. Генерал Сун Чуанфан сбежал в Северный Китай. “Международная концессия” непрерывно укрепляла свою оборону. В конце февраля в Шанхае было расквартировано 7000 британских солдат, 1500 морских пехотинцев США и 600 японских солдат. Пребывало все больше и больше иностранных войск.
25 февраля все консулы западных стран в Шанхае обнародовали жесткое совместное заявление о том, что они предпримут все необходимые меры, чтобы обеспечить безопасность “Международной концессии” и всех иностранцев. Тем временем военные действия разворачивались на трех фронтах. Часть НРА, двигаясь по берегу Яньцзы, захватила города Аньчин и Уху и подошла к Нанкину. Другая армейская группировка НРА продвигалась вдоль железнодорожной ветки Цзиндэцчжань - Сучжоу с целью захвата железнодорожной магистрали Пекин - Шанхай. Третья группировка концентрировалась вблизи Шанхая: на этом фронте во время февральского восстания царило затишье, но в начале марта военные действия снова активизировались. Войска Чан Кайши под командованием генерала Бай Цзунси подошли к городу. Вечером 20 марта они вошли в населенный пункт Лунхуа под Шанхаем, который сразу стал сосредоточием бесчисленных интриг. Здесь эмиссар Чан Кайши в Шанхае встретился с генералом Бай Цзунси и посоветовал последнему в город не вступать. Чан Кайши тоже телеграфировал генералу Бай: “Не вступайте в город. Не конфликтуйте с Международной концессией. Подождите”.
Но рабочие не хотели ждать. От имени профсоюзов коммунисты призвали начать всеобщую забастовку в 12 часов 21 марта. Заодно провести и восстание. Их представители срочно выехали в Лунхуа просить генерала Бай помочь рабочему выступлению. Генерал Бай наотрез отказался.
Стачка была действительно всеобщей, фактически каждый рабочий принимал в ней участие. В их ряды влилась городская беднота и конторские служащие. Общее число участников стачки было от 500 до 800 тысяч человек. План восстания был составлен очень тщательно. Была создана пятитысячная Рабочая дружина. Она была разбита на отряды по 20-30 человек. На всю дружину было 150 маузеров, то есть менее одного на отряд. Большинство дружинников вступало в рукопашный бой с палками, топорами и мечами. К тому времени гарнизон генерала Чжана уже был дезорганизован своим повальным мародерством. Основным противником рабочих дружинников оказался отряд наемников, завербованных генералом Чжаном из русских белоэмигрантов в Шанхае. Такое убогое вооружение у рабочих было неслучайным: подавляющая часть колоссальной материальной помощи от Советской России направлялась в Гоминдан во главе с Чан Кайши, а также нескольким “полевевшим” военным диктаторам на Севере. Коммунистам же Коминтерн помогал всегда очень скудно. По данным КПК, она получала меньше 1% от всей помощи из СССР для китайской революции 1925-1927 гг.
Восстание началось сразу в семи местах. Во всех районах - за исключением одного - рабочие уже к вечеру 21 марта захватили здания районной полиции и военных учреждений. Многие полицейские и солдаты побросав оружие и переодевшись в гражданское платье, скрылись. К вечеру Дружина была вооружена уже куда лучше. На улицах спешно строились баррикады. В бесчисленных китайских чайных было организовано бесплатное питание для вооруженных рабочих. Все дружинники - рабочие и работницы - имели на правой руке красную повязку - таким был знак отличия новорожденной пролетарской армии. К ночи все полицейские участки, телефонные станции и телеграфы были захвачены.
По официальным данным КПК, “в Южном районе, когда началось вооруженное восстание, дружинники первым делом захватывали полицейские участки: к 2 часам все участки, как и районные телефонные станции, были захвачены безоружными рабочими. Полицейские патрули были в кратчайшее время разоружены. Основные силы Дружины атаковали оружейный завод и он был захвачен без особого сопротивления к четырем часам, попутно с оружейным заводом был захвачен и вокзал. Железнодорожники предоставили свои составы для перевозки дружинников. К 5 часам все отряды соединились перед зданием центрального офиса транспортной компании города. Громадный район в течение четырех часов был захвачен рабочими. В районе Хункоу не было военных частей - только полиция. Там раньше всех поднялись на восстание рабочие металлургического, текстильного и электромеханического заводов. Полицейские, отступая, объединялись с большой группой бандитов “Триады” и пытались нападать на дружинников. Поэтому помимо полиции рабочим пришлось подавлять также сопротивление вооруженной банды уголовников”.
В Восточном районе рабочие без труда захватив все полицейские участки, разоружили солдат, многие из последних тут же присоединялись к восставшим. Вслед за этим вооруженными рабочими были захвачены все государственные учреждения в районе. Эмиссар Чан Кайши тоже пытался ловить рыбку в мутной воде: он послал группу боевиков “Триады” взять этот район под свой контроль, но они сразу же были изгнаны. Эмиссар Чана решил больше не рыпаться.
В Усунском районе рабочие разгромили местные воинские части, и солдаты, не зная о происходящем в других районах, двинулись на электричках к центру города. Когда их электричка доехала до района с названием “Речной пролив”, бегущие солдаты обнаружили разобранные рабочими рельсы. Солдаты заняли оборону на ближайшей железнодорожной станции “Храм Тэтун”. Вокруг скопились дружинники из разных районов, которые после успешного захвата своих целей пришли помочь отбить у солдат станцию.
В западной части города ситуация была примерно такой же. Рабочие отряды после ожесточенного боя захватили главное полицейское управление города, во время этого боя погиб командир одного из подразделений Рабочей дружины. Немало убитых было и среди полицейских. Северный вокзал в этой части города был местом, где солдаты оказали особо яростное сопротивление. К вечеру бои продолжались главным образом в крупнейшем рабочем районе “Северные ворота”. Русские наемники патрулировали этот район по главным магистралям на бронетранспортерах, из которых обстреливали дома рабочих из пулеметов. Один из бронепоездов на Северном вокзале, находящийся в руках этих русских наемников, также вел огонь по рабочим. Так как главный проспект, ведущий к Северному вокзалу, находился рядом с “Международной концессией”, то наступающим по проспекту рабочим приходилось иметь дело также и с интенсивным огнем со стороны британских солдат, охранявших концессию.
Кроме Северного вокзала и ж/д станции “Храм Тэтун” в руках солдат гарнизона находилась крупнейшая типография. В ней располагалось несколько сотен отлично вооруженных солдат. В этих трех точках бои продолжались всю ночь. О ходе боя мы узнаем из доклада об итогах восстания ответственных партийных работников в ЦК КПК: “В районе Северного вокзала солдаты подожгли прилегающие жилые дома... Было подожжено несколько сотен жилых домов... Дружинники бросились тушить пожар, местные жители были возмущены злодеяниями солдат и поражены благородством рабочих. Во время штурма вокзала вооруженными рабочими местные жители разных возрастов таскали доски, мешки с песком, битый кирпич для строительства баррикад. Солдаты не смели высовываться, лишь время от времени они обстреливали рабочих из пушек бронепоезда. Бронетранспортеры британских частей тоже иногда открывали огонь по позициям рабочих... К рассвету 22 марта солдаты находились в состоянии крайней усталости, а рабочие отчаянно наступали, к полудню “Храм Тэтун” капитулировал... В 16 часов капитулировала типография... Командование дружины решило перенести штаб на Северный вокзал, чтобы, сконцентрировав все силы, захватить его. После часового генерального штурма белогвардейцы бежали на территорию концессии, а солдаты выбросили белый флаг. В 18 часов 22 марта Северный вокзал был захвачен революционными частями”.
Первая дивизия Национально-революционной армии, находящаяся в Лунхуа, под влиянием выступления шанхайских масс, вопреки приказу сверху, пришла на помощь восставшим, но к этому времени дело было уже сделано: весь Шанхай был в руках восставших, кроме попрятавшихся за железной проволокой “Международной концессии” и “Французской концессии” иностранцев, с удивлением и ненавистью наблюдавших за происходящим.
На главных проспектах города вместо ружейных выстрелов и пулеметных очередей уже раздавались радостные крики и выстрелы салюта в честь победы. Профсоюз железнодорожников принял решение восстановить все железные дороги, для этого были организованы бригады общим количеством в 300 человек. Это были первые рабочие, приступившие к работе после победоносного восстания.
Глава 7 Тень Чан Кайши над Шанхаем
Еще находясь на берегу Янцзы, Чан уже наладил контакты с местной группировкой “Триады”. Это преступное сообщество процветало в Китае с начала 16 века. Оно торговало оружием, рабами, а с середины 19-го века еще и наркотиками; оно похищало людей с целью получения выкупа, промышляло вымогательствами, разбоями и убийствами как в крупных городах, так и в малолюдных горных районах. В Южной и Юго-Западной части Китая все коммерсанты - крупные и мелкие - платили им дань. Шанхайский клан “Триады” возглавлял в то время Хуан Тинчжон по кличке Рябой Хуан. Одновременно он был также начальником “Отдела китайских сыщиков” полицейского управления “Французской концессии” Шанхая. Среди простого народа существовала легенда, что он лично дал рекомендацию Чан Кайши при вступлении того в “Триаду”. Когда в ноябре 1926 г. Чан Кайши, этот “революционный генерал номер один” вошел в город Цзюдзянь, Рябой Хуан в качестве представителя шанхайских деловых кругов возобновил с ним контакты. Результатом их встречи было решение о привлечении “Триады” к нападению на профсоюзы. Раньше “Триада” была просто криминальной организацией, теперь она превратилась в нечто среднее между “Черной сотней” и “Обществом 10 декабря” (организация люмпенов, на которую опирался Луи Бонапарт).
Чан откомандировал одного из своих подручных в “Триаду” для координации совместных действий. В его планах также было создание “альтернативных профсоюзов”. Весь сброд и отморозки из “Триады” были отмобилизованы в эти “профсоюзы”. Было налажено снабжение этих “рабочих структур” советским оружием из арсенала НРА.
Открытое подавление массовых организаций началось в феврале 1927 года. Тогда войсками Чан Кайши был расстрелян председатель единого профсоюза города Ганьчжоу. Профсоюз вынужден был уйти в подполье. 17 марта Чан разогнал местную организацию Гоминдана в г. Нанчан, которая считалась левой. Дело в том, что в организациях Гоминдана, находящихся на территориях подконтрольных реакционным генералам, сплошь да рядом состояли одни коммунисты. В Нанчане были произведены аресты известных коммунистов и их сторонников, запрещены рабочие и студенческие организации, в местных СМИ была введена цензура.
В тот же день в городе Цзюдзянь также произошли погромы. Несколько сотен боевиков “Триады”, заявивших себя в качестве “здоровых элементов рабочего движения”, разгромили помещения профсоюзов, городской комитет Гоминдана, представительство Союзов крестьян, а также штабы студенческих и женских организаций. Было разгромлено и Политуправление Шестого корпуса Национально-революционной армии, где большое влияние имели коммунисты. Во время погрома 4 боевика было убито, 10 ранены. По свидетельству очевидца, “рабочие уже захватили бандитов в плен, но тут подоспела рота солдат, которая и освободила пленных боевиков”.
По сообщению одного иностранного журналиста, “погромщики уже были обращены в бегство, но в этот момент армия встала на их сторону. Она разрушила помещение объединенного профсоюза, завершив таким образом “работу” погромщиков. Лидер профсоюза пропал без вести. Говорят, что сами профсоюзы реорганизованы. В городе объявлено чрезвычайное положение. Митинги и шествия запрещены. Ношение оружия гражданскими лицами запрещено. Улицы патрулируются войсками... Во время конфликта сам генерал Чан находился в городе. Говорят, что он поощрял это выступление. Во время пика конфликта Чан послал крупные воинские силы для охраны иностранной концессии нашего города... (...) Мэр Цзюдзянь из-за того, что экстремисты в свое время сожгли мэрию, вынужден был скрыться, но теперь он уже вернулся вместе с охраной из 150 бойцов, лично отобранных генералом Чан Кайши... Влияние умеренного курса, который представляет генерал Чан Кайши, начинает распространяться по всей провинции. Ветер действительно стал дуть в другую сторону...”.
По мере того как Национально-революционная армия захватывала новые территории, на них происходили похожие события. 23 марта боевики “Триады” напали и захватили помещение профсоюзов в г. Аньчин. Через день буквально то же произошло в городе Уху. Рабочие лидеры всюду либо скрывались, либо были убиты. Их профсоюзы быстро “реорганизовались”. 24 марта НРА захватила город Нанкин, но здесь произошел неожиданный погром неизвестными вооруженными лицами в европейском квартале. Погром привел к убийству нескольких иностранцев. Британские и американские военные корабли, стоящие на Янзи, обстреляли Нанкин - погибло 12 и было ранено еще 12 китайцев. Вся иностранная диаспора из Нанкина была эвакуирована.
Этот инцидент породил множество всяческих версий и слухов. Одни считали, что это провокация коммунистов и левых Гоминдановцев, преследующая цель рассорить Чан Кайши с Западом. Другие подозревали, что это было сделано агентами самого Чана, чтобы подготовить почву для разрыва с коммунистами. Во всяком случае, существовавшему в Южной Китае массовому движению не были свойственны погромы иностранцев. У рабочих и крестьян был миллион причин ненавидеть зарубежных коммерсантов и христианских миссионеров. Во многих сотнях китайских городов имущество иностранцев было конфисковано, а сами они убежали. Но только в крайних, чрезвычайно редких случаях дело доходило до убийств. Расследование, проведенное одним иностранным экспертом, ясно и точно указывало на то, что этот погром был делом рук превратившихся в мародеров солдат из разбитых частей северных диктаторов.
Из Нанкина Чан Кайши направился в Шанхай. Вечером 26 марта 1926 г. Чан прибыл в Шанхай. Его радушно встретили его прежние коллеги по финансовым спекуляциям и братки из “Триады”. В Шанхае был сконцентрирован также финансовый капитал, контролируемый его земляками из провинции Чжэцзян. Все эти люди совместно с западными бизнесменами и чиновниками управляли крупнейшим китайским мегаполисом.
В это время разрозненные стачки в Шанхае на глазах банкиров и предпринимателей вливались во всеобщую забастовку, а та превращалась в вооруженное восстание. Рабочее восстание в Шанхае, создав смертельную угрозу заморским империалистам, в то же время повысило престиж местной буржуазии в глазах международного капитала. Западные боссы видели теперь в лице китайских буржуа необходимых посредников в борьбе с восставшими массами. Но и для местной буржуазии тоже пришла пора избавиться от такого обоюдоострого и смертоносного оружия, как организованные массы. Ее интересы находились в такой же смертельной опасности, как и интересы иностранной буржуазии. Одним из ключевых моментов сделки, заключенной между ними, было уничтожение массового движения рабочих. В этом вопросе был достигнут полный консенсус. Человек, который должен был выполнить эту задачу, прибыл в Шанхай вечером 26 марта.
В Шанхае первым, с кем встретился Чан Кайши, опять был Рябой Хуан. Вторым человеком был представитель администрации Международной концессии, который вручил генералу пропуск в “Европейский квартал” с привилегией входить туда вместе с вооруженной охраной. Чан также был великодушен и обещал, что он обязательно будет “сотрудничать с правоохранительными органами Международной концессии”. Сразу же состоялось его совещание со своими помощниками и сторонниками по вопросу восстановления “закона и порядка” в Шанхае.
Генерал Чан развернул бурную деятельность в своем “родном” городе. Состоялась его встреча с ветеранами правых Гоминдановцев, отошедшими от партии три года назад. Он нанес также визит крупнейшим представителям финансовых и торговых кругов. Чан принял вместе с Рябым Хуаном других лидеров шанхайской группировки “Триады” Ду Юэшена и Чжан Сеаолиня. Разговор шел без обиняков. “Как отнять город у рабочих?” - задал вопрос “революционер” Чан Кайши. “Мочить их!”, - последовал ответ “революционеров” из “Триады”.
Чтобы разгромить рабочих и коммунистов Чану была уже обещана солидная финансовая поддержка, но Чан и его соратники нервно ежились от неопределенности ситуации. В тот период один осведомленный иностранец в своем дневнике писал: “Завтра он может стать на сторону экстремистов и больше не будет сопротивляться мощному коммунистическому потоку, несущему нас в ад”.
Шанхай был целиком в руках восставших. 500 тысяч рабочих были готовы в любой момент с оружием в руках защищать свои интересы и завоевания. Рабочая дружина, которая вместо полиции контролировала город, насчитывала всего 2700 человек и имела 1700 винтовок и несколько пулеметов. Но не было ни одного серьезного препятствия к тому, чтобы в случае необходимости резко увеличить количество дружинников и их вооружение. Нужен был только приказ со стороны руководства профсоюзов, и ни один рабочий не остался бы в бездействии. Рабочие были воодушевлены своей недавней победой и представляли собой огромную силу. Одним словом, над Шанхаем витала самая настоящая революция.
Гнев и страх иностранной диаспоры Шанхая, укрывшейся за колючей проволокой и солдатскими штыками, не знали предела. По словам одного из иностранцев, они были убеждены, что скоро все будут перерезаны в собственных постелях своими слугами. 21 марта администрация Международной концессии объявила о введении чрезвычайного положения. 24 марта было обнародовано заявление администрации, в котором было написано: “Мы применим все необходимые средства, чтобы ситуация не вышла из под контроля”. К тому моменту в Шанхае было расквартировано 30 тысяч иностранных солдат. На одного “мирного” гражданина Британии в Международной концессии приходилось два британских солдата. Тридцать иностранных военных кораблей находились в территориальных водах вблизи Шанхая на случай “экстренной необходимости”. Над городом часто летали самолеты из эскадрилий британских ВВС. Спустя несколько дней количество иностранных военных кораблей в территориальных водах вблизи Шанхая возросло до 45.
Некий американский журналист Родней Жильберт каждый день писал публицистские заметки для британской прессы. То, что он писал, точно отражало настроения иностранной диаспоры: “Шанхай целиком и с самого начала был построен нашим трудом, теперь его хотят у нас отнять и передать китайскому быдлу из трущоб. (...) Ныне в городе барствуют анархические бездельники из профсоюзов, этого логова уголовников. (...) Меня всякий раз охватывает ужас при мысли о том, что, если эта бешеная большевистская собака не будет уничтожена в Китае, то она сможет пересечь океан и попасть в мою любимую Америку. В результате пострадает весь христианский мир, от тех страшных язв коммунизма, от которых страдаем мы здесь. Я не на секунду не сомневаюсь, что большевистский Китай стал бы крупнейшим бедствием в нашем мире. (...) В Китае коммунисты вселяют в людей ненависть, жадность, зависть, и социальное людоедство. (...) По достоверной информации наших уханьских друзей, местные коммунисты подбирают женщин, имеющих высокую грудь и белоснежное тело, для организации манифестации, в которой они должны будут идти обнаженными. Для тех, кто знаком с тысячелетней нравственностью Китайских женщин, это неопровержимое доказательство проникновения заразы русского коммунизма. (...) В наше время изящные способы решения проблем ни к чему, коммунисты в Шанхае должны быть искоренены, как чума... Китайские коммунисты должны быть подвергнуты строжайшим карам, также как и русские звери-большевики. (...) Чан Кайши стоит на распутье, без преувеличения можно сказать, что он - единственная гарантия Южного Китая от коммунистического потопа... Но если генерал Чан хочет спасти своих соотечественников от рук красных, он должен действовать быстро и беспощадно, он должен показать себя как решительного человека действия”.
В своей загородной резиденции под Шанхаем Чан Кайши тоже думал над вопросом о своих действиях. В своем обширном интервью иностранным журналистам он успокаивал иностранную диаспору, заявляя: “Лидеры Гоминдана всегда последовательно поддерживают дружеские отношения с ведущими державами. Мы с Вами друзья... Мы не стремимся изменить существующее положение с иностранными концессиями силовым способом или путем массовых бесчинств. Это наша безусловная позиция”. В конце интервью он уверял иностранных корреспондентов, что “в данный момент существует множество проблем, но мы надеемся на преодоление этих проблем и установление между Китаем и мировыми державами равноправных отношений, которые будут базироваться на взаимопонимании и дружбе”.
Несмотря на дружелюбный жест Чана, за исключением нескольких человек, большинство западных бизнесменов из Международной концессии продолжали настороженно выжидать. Как было написано в редакционной статье одной из ведущих буржуазных газет Шанхая, “интервью Чана пропитано фальшью, лицемерием и ложью”. Но чуть позже в этой статье признавалось, что “генерал Чан старался говорить от чистого сердца, и в принципе на территории ему подконтрольной он старается поддерживать порядок”. Через несколько дней командующий британскими войсками, расквартированными в Шанхае, генерал Дункан, заявил китайскому журналисту: “Чан завоевал мое уважение: он не только знает, как усмирить этих смутьянов, он уже на деле их усмиряет”.
Если империалисты от слепого страха перед “бешеной большевистской собакой” несколько теряли головы, то китайский бизнес в этот ответственный момент вел себя по-деловому. 29 марта представители 50 крупных китайских банков, промышленных предприятий и торговых компаний учредили “Координационный совет шанхайского бизнеса” (КСШБ), который был предназначен для организации технической поддержки войскам Чана в их работе по восстановлению порядка. Советом руководил Ван Итэн, который работал крупным менеджером в пароходной компании, принадлежащей японскому капиталу. Он был знаком с Чаном по меньшей мере 15 лет. В КСШБ были представлены также “Ассоциация работодателей Шанхая” и целый ряд других объединений предпринимателей. Фактически весь китайский бизнес Шанхая был объединен в одну команду. В день учреждения КСШБ состоялась встреча его представителей с Чаном. По сообщению буржуазной прессы, “Чан принял их с высочайшим пиететом. (...) Делегация передала поздравления китайских предпринимателей Шанхая и подчеркнуто заявила о необходимости немедленного восстановления порядка в городе. Предприниматели уверяли Чана, что коммерсанты любят его от всей души. Генерал ответил несколькими вежливыми словами и пообещал взять на себя всю ответственность за защиту жизни и имущества всего Шанхайского народа. Он также обещал делегации, что отношения труда и капитала скоро будут урегулированы. (...) Делегация рассталась с генералом в приподнятом настроении, т.к. они обнаружили, что генерал - человек высокой нравственности и является настоящим лидером”.
Несколько дней спустя, было официально обнародовано заявление Шанхайских предпринимателей об их преданности Национально-революционной армии и лично Чан Кайши. 9 апреля делегаты от 20 коммерческих структур приняли заявление в котором они выдвинули следующие лозунги: “За подлинное, не искаженное учение Сунь Ятсена!”, “За главнокомандующего Чана!”, “Долой всех контрреволюционеров!”.
Конечно, кроме криков требовались и конкретные действия. Богачам пришлось здорово раскошелиться. Ситуация требовала чего-то более существенного, чем просто проклятия по адресу “античеловечного коммунизма”. Первая часть кредитов была предоставлена Чан Кайши 4 апреля 1927 г. в сумме 3 миллиона юаней. Через несколько дней ему дополнительно было предоставлено 7 миллионов юаней. По сообщению иностранного корреспондента, “китайские банкиры и коммерсанты... при встрече с Чаном подарили ему 15 миллионов юней с условием, что он станет защитить нормальный порядок от коммунистов и рабочих”. Спустя две недели, для продолжения военной кампании Чана был выделен очередной кредит в 30 миллионов юаней.
Чем были заняты уважаемые вожди из ЦК КПК в эти дни? После победоносного восстания коммунистами была создана временная администрация города. Но эта временная администрация изначально не была задумана как орган рабочей власти, несмотря на то фундаментальное обстоятельство, что Шанхай находился под контролем восставших вооруженных рабочих. Чан Кайши не желал власти шанхайских рабочих? Естественно! Но у Чан Кайши было в городе только 3 тысячи солдат, из них много было “неблагонадежных”. Чан мог рассчитывать на помощь из г. Ханьчжоу, находившегося в 5 часах ходьбы от Шанхая, но и там было только 10 тысяч солдат, причем эти солдаты прошли школу массового движения, и, если бы туда были посланы агитаторы рабочих организаций, еще неизвестно выступили бы они с оружием в руках против рабочих. На самом деле Чан сам не был уверен в собственных войсках. Первая дивизия, которая была расквартирована в рабочем районе “Северные ворота”, целиком была на стороне пролетариев. 22 марта ее командир, вопреки приказу, пришел со своей дивизией на помощь восстанию. Этот факт говорит о многом.
Но коммунисты лишь пассивно наблюдали, как Чан энергично устанавливал собственный контроль над Шанхаем. Один офицер из его окружения стал начальником полиции. Был создан особый финансовый комитет, состоящий из ряда крупных банкиров, для снабжения его войск. Он прибрал к своим рукам администрацию двух основных железнодорожных веток, проходящих через Шанхай. 28 марта было объявлено чрезвычайное положение в городе. Все гражданские организации отныне были подчинены Верховному командованию НРА, находящемуся за городом в местечке Лунхуа. Был объявлен приказ о запрете ношения оружия лицами, не имеющими на это разрешения. Одновременно под шефством “Триады” создавались “умеренные” профсоюзы под названием “Конфедерация труда”. Все быстро шло к тому, чтобы в Шанхае использовать тактику, уже проверенную в других городах.
30 и 31 марта в Ханчжоу состоялась генеральная репетиция шанхайской резни. Вечером 30 марта большая группа боевиков “Триады” под именем “Рабочей дружины Конфедерации труда” ворвалась в помещение ханчжоуских профсоюзов. Во время драки несколько рабочих погибло, было много раненых, были потери и со стороны нападавших. По опубликованным материалам, поступившим от местного профсоюза и появившимся в Шанхайской прессе, на следующий день городской профсоюз призвал ко всеобщей забастовке, но на этот призыв откликнулись лишь телефонисты и почтовые служащие. Зато был созван крупный митинг протеста, после него состоялась демонстрация. Армейские подразделения поджидали ее на одном из перекрестков. Военным внушали, что профсоюз саботирует продвижение Национально-революционной армии. Когда рабочие подошли, по ним был открыт огонь. По данным военных, 6 рабочих погибло, сотни были арестованы. Дружинники, которые были вооружены только палками, были разоружены и разогнаны. Сколько погибло всего народу во время этих событий, неизвестно. Профсоюзы были запрещены до того как их “реорганизуют” по уже известному сценарию.
Ханьчжоуский инцидент был репетицией последовавших вслед за тем шанхайских событий. Это было зеркальное отражение не только будущих действий Чан Кайши, но и последующей реакции КПК. Когда Чан назначил своих людей на ответственные посты в Ханьчжоуской администрации, местный профсоюз направил ему телеграмму с просьбой снять их ввиду их реакционности. Чан телеграммой же ответил: “В военное время я имею право назначать чиновников по своему усмотрению”. Профсоюзные лидеры проглотили этот ответ молча. После ареста и побоища 31 марта профсоюз вторично телеграфировал Чану с просьбой “Прибыть в Ханьчжоу, наказать виновных, спасти город от разгула реакции”. К сожалению, Чан был занят, он готовил этот самый разгул реакции у себя в Шанхае. Шанхайский же профсоюз был занят ублажением генерала Чана, ему тоже было некогда учиться на Ханьчжоуской трагедии.
При всей мыслимой и немыслимой “лопоухости” руководства КПК с его коминтеновскими менторами, Чан Кайши не мог не знать по какому опасному пути он идет, вступая в бесповоротную борьбу с организованными рабочими. Революционное движение было настолько мощным, что Чану пришлось пойти по пути постепенных и осторожных действий вместо нанесения лобового удара. За каждым его шагом вперед, всегда следовало полшага назад. Все те, кого он стремился уничтожить, были запутаны и обмануты его уловками. Ему удалось запутать даже некоторых своих соратников. Накануне переворота 20 марта 1926 г. в Кантоне многие из его сторонников из НРА были с ним в ссоре, так как им были непонятны его подлинные цели, скрываемые за туманными фразами. Сейчас в Шанхае ситуация была похожей. Многие, особенно среди западных наблюдателей, были раздражены внешней противоречивостью действий генерала Чана. 8 апреля в одной из ведущих буржуазных газет был опубликован следующий угрожающий комментарий: “В политических кругах говорят, что генерал Чан наверняка получит поддержку цивилизованного мира, если он будет последователен в своем антикоммунизме, но своей половинчатостью Чан заставляет нас сомневаться в том, что он безвозвратно порвал с красными бандитами”.
На самом деле Чан лучше всех знал, что он делает и куда он идет. В его планы не входил компромисс с коммунистами в Шанхае. Он был полон решимости разгромить организованных рабочих, но ему нужно было время на перегруппировку сил. Революционно настроенные части НРА, например Первая дивизия, должны были быть выведены из города. Их надо было заменить надежными войсками. Мобилизация боевиков шанхайской “Триады” также находилась в самом разгаре, и ее требовалось завершить. Пока шла вся эта подготовка, Чан всеми способами стремился поддерживать благодушное настроение среди своих врагов.
Сразу же по прибытии в Шанхай Чан Кайши опроверг слухи о своем намерении разорвать отношения с Национальным правительством в Ухане. 27 марта Чан официально заявил: “Нет никакого раскола, ряды Гоминдана едины... Среди нас и в помине нет никаких серьезных разногласий”. Через два дня в интервью японскому журналисту он заявил о своем полном признании авторитета ЦИК Гоминдана, находящегося в Ухане. Москва также не была оставлена без внимания. Один из соратников Чана, генерал Бай Цунси заявил корреспонденту “Правды”: “Мы знаем, что империалисты рассчитывают на раскол между революционной армией и народом, но это невозможно. Нашим основным принципом было и есть единство вооруженных сил и народных масс... Китайская революция является частью мирового революционного фронта. Империалисты стараются разрушить этот фронт своими инсинуациями и ложью. Сунь Ятсен учил нас сотрудничать с коммунистами, и коммунисты стали частью Гоминдана. Мы не будем разрушать сотрудничество с ними. Различные иностранные издания в Шанхае распространяют сплетни о нашем мнимом разрыве. Эти издания должны быть запрещены”.
Мы увидим, как высоко ценили эти обещания Москва и китайские коммунисты. Мы также увидим и какова подлинная цена этим обещаниям.
Первого апреля 1927 г. вернулся из Европы в Китай Ван Тинвэй, который приехал по настоятельной просьбе ЦИК Гоминдана занять пост Главы Национального правительства в Ухане. Так у Чан Кайши появился еще один помощник в осуществлении его плана. Ван всегда был склонен уступать более сильному противнику, ведь он по сути всегда был типичным представителем мелкобуржуазных радикалов. Новый Глава Национального правительства поспешил заключить союз с Чаном, который лишь год назад с позором изгнал его не только с трех постов (Главы Национального правительства, председателя партии и председателя Военного совета Гоминдана), но и вообще из Кантона. Торг двух “борцов национальной революции” продолжался два дня. Третьего апреля Чан публично заявил, что он-де “полностью подчиняется” ЦИК Гоминдана в Ухане. В этом заявлении он клялся, что “убежден в том, что возвращение товарища Вана наверняка укрепит партию, усилит правительство и позволит завершить национальную революцию... Отныне все партийные и политические решения должны исходить от председателя Вана при полной согласованности их с ЦИК. Все войска, возглавляемые мной, будут беспрекословно подчинятся ЦИК”.
В официальной биографии Ван Тинвэя этот эпизод описывается следующим образом: “Заявление Чана показалось Вану некорректным, он соглашался с необходимостью расстаться с КПК, но был против любого необдуманного раскола... причем он предпочитал мирное разрешение всех споров...”. Чтобы избежать прямого конфликта с коммунистами, Ван настойчиво уговаривал Чана добиваться своего, не прибегая к насилию. Ходили слухи, что Ван обещал снять Бородина со всех постов, изменить решение последнего пленума ЦИК Гоминдана по поводу упразднения поста председателя партии и Главнокомандующего, а также Ван был намерен разоружить Шанхайскую дружину и вручить Чану полномочия назначать чиновников мэрии. Впоследствии, когда он снова находился в оппозиции к Чан Кайши, Ван наотрез отрицал все это. Но автор его официальной биографии зафиксировал, что Ван в это время был в Ухане для консультаций с членами ЦИК, “планировалось собраться в Нанкине для созыва пленума ЦИК с участием Чан Кайши, чтобы удержать партию от раскола. Ван был уверен, что большинство ЦИК готово изменить неугодные Чану мартовские решения”.
Но Чан Кайши и его единомышленники понимали, что нужнее сейчас пулеметы, а не бумажные соглашения. Бурная деятельность Вана была использована Чаном всего лишь в качестве дымовой завесы для прикрытия своих планов. Ван оправдал его ожидания. Его примирительных по сути и радикальных по форме речей оказалось достаточно, чтобы коммунистические лидеры шанхайских рабочих снова понесли свои жертвы на “святой алтарь единого национального фронта”.
Глава 8 Заговор молчания
Годами лидеры КПК внушали шанхайским рабочим, что приход Национально-революционной армии приведет к освобождению всех эксплуатируемых. Центральным лозунгом победоносного восстания 21 марта было “Да здравствует Национально-революционная армия! Да здравствует Чан Кайши!”. Рабочие упустили из виду, что войска Чана пассивно наблюдали за их восстанием со стороны и не пришли им на помощь. Вечером 22 марта передовые части НРА были восторженно приняты шанхайскими массами. Два дня спустя, в своей корреспонденции один иностранный журналист описал следующую картину: “1800 фабричных рабочих (из них 300 работниц) пришли в штаб генерала Бай Цунси, чтобы передать его солдатам собранные ими подарки. Это были самые различные бытовые вещи”. На следующий день по прибытии Чан Кайши в Шанхай состоялся митинг в его честь. Более 50 тысяч рабочих пришли на митинг, на котором ораторы, в основном коммунисты, “превозносили в своих выступлениях Чан Кайши”, - невозмутимо комментировал этот журналист.
Все национальные секции Коминтерна одинаково восторженно приветствовали успехи НРА. Складывалось впечатление, что вместе с Чаном в Шанхай вступила чуть ли не сама мировая революция, а Чан был ее знаменосцем. За несколько дней до восстания 21 марта ЦО ЦК КПГ “Роте фане” опубликовал фотографию Чан Кайши с жизнеописанием “бесстрашного лидера Реввоенсовета Гоминдана”. 23 марта эту фотографию перепечатала “Юманите” вместе с сообщением о создании “Китайской коммуны” и о новом периоде мировой революции после вступления войск Чана в Шанхай. Такое изображение китайской ситуации компартиями разных стран отражало позицию руководства Коминтерна по китайскому вопросу. Если газета “Правда” до последнего момента защищала идею “союза четырех классов”, и если представители Коминтерна снова и снова настаивали на руководстве Гоминдана в этом союзе, то ничего странного нет в том, что иностранные коммунисты воспринимали приход Чана в Шанхай как начало “Китайской Коммуны”.
К несчастью, реальность складывалась совсем иначе. Мы уже показали, что стремление любой ценой сохранить “единый фронт четырех классов” сделало КПК заложницей Гоминдана. В Кантоне эта политика позволила генералу Ли Дишэну установить военную диктатуру и разгромить рабочие организации. Одновременно эта политика связала по рукам и ногам массовое движение, заставав его подчиняться буржуазии. Благодаря массовому движению, Национально-революционная армия сумела дойти до Янцзы, и теперь в Шанхае буржуазия почти открыто готовила контрреволюционный переворот, опираясь на эту “революционную армию”. КПК тем временем еще свято хранила верность “союзу четырех классов”. Это в тот момент, когда реакция уже торжествовала во многих городах, куда пришли войска Чан Кайши.
Чтобы заблаговременно отмыть руки, по указанию Сталина и Бухарина в начале 1927 года в ЦО Коминтерна не прекращались предупреждения о грядущем предательстве китайской национальной буржуазии. Правда, эти предупреждения ограничивались общими словами. В марте эти предупреждения зазвучали снова, но в них сила левых гоминдановцев всегда преувеличивалась и всегда подчеркивалось искреннее намерение Чан Кайши “подчиниться” руководству Гоминдана. Все сообщения о предательствах самого Чан Кайши назывались Коминтерном “ложью и инсинуациями”. Однако их количество все возрастало и возрастало, а коминтерновские чиновники продолжали отмалчиваться от жгучих вопросов китайских событий. Это был поистине заговор молчания со стороны Коминтерна по отношению к людям, которых в скором времени ждали жесточайшие испытания.
Просто смешно говорить, что руководство Коминтерна не было осведомлено о событиях, происходивших в этот период. Мы увидим, что буквально через несколько недель вся коминтерновская пресса заклеймит Чан Кайши. И вся информация, скрываемая в течение года от широкой публики, прорвется на ее страницы подобно потопу.
Мы уже ссылались на “Письмо трех” московскому руководству, чтобы доказать, что действия Чана для московской верхушки вовсе не были секретом. Но существуют и другие доказательства. В феврале 1927 года в Кантон прибыла официальная делегация Коминтерна. В течение марта эта делегация проследовала маршрутом армии Чан Кайши на Север. Они прошли через провинцию Цзянси и всю дорогу наблюдали воцарившийся белый террор. Тем не менее, “дорогие гости” остались в живых: подчиненные Чана по его приказу, принимали коминтерновских посланцев весьма тепло. Сами делегаты впоследствии признавали, что куда бы они ни пришли, пока их принимали официальные власти, уличные столкновения прекращались. Делегаты Коминтерна собирали подробные данные: имена жертв, даты и названия мест, где имели место репрессии в отношении рабочих и коммунистов. Везде профсоюзы уже были вынуждены уйти в подполье. В г. Ганчжоу делегаты получили подробную информацию об убийстве рабочего лидера Чэн Цзансеня. Чэн был коммунистом, председателем местного профсоюза и за несколько дней до прибытия делегации был расстрелян по приказу Чан Кайши.
Но делегаты хорошо знали, что КПК официально признает Чан Кайши главным столпом антиимпериалистической борьбы. Делегаты не менее хорошо знали, что за границей все коммунисты верят в романтический образ Чана как “революционного генерала”, который, подобно рыцарю без страха и упрека, стремится на Север, чтобы освободить народ. Почему известные лидеры секции Коминтерна не стали торопиться поведать КПК и миру о подлинном положении вещей!? Может быть они не поняли суть увиденного ими? Давайте послушаем, что говорили они сами: “Ганьчжоуские события стали для нас ценным уроком, мы тогда (до апрельского переворота в Шанхае) хорошо понимали, что конфликт китайской буржуазии и рабочего класса обязательно примет форму кровопролития”. Послушаем одного из делегатов Э. Браудера: он говорит, что предвидел в Ганьчжоуских событиях “всю картину того глубокого разрыва, который расколол Гоминдан на два непримиримых лагеря”. Мало того Браудер признал, что был информирован офицерами НРА о скорых событиях в Шанхае. “Главнокомандующий сейчас молчит - заявил 26 марта генерал Чэн Чиэнь генеральному секретарю компартии США Браудеру - у него нет полной свободы, у него нет полного контроля над завоеванной территорией, но он уже в Шанхае и там он скажет свое слово. Он еще покажет!” Одним словом, делегация Коминтерна тогда точно знала, что раскол в Гоминдане уже произошел. Чан Кайши специально поехал в Шанхай, чтобы разгромить там рабочих, как он сделал это в других местах.
Коминтерн обязан был предостеречь рабочих Китая, но этого сделано не было. Делегация прибыла в г. Цзюцзянь буквально сразу после того, как оттуда уехал Чан. Мы знаем, что незадолго до отъезда Чана там происходили антирабочие погромы. Ситуация была нестабильна, у рабочих оставалось еще много сил. Если бы в этот ключевой момент делегаты от имени Коминтерна предупредили революционные массы, объяснив им, что Чан им не друг, а заклятый враг, мы не знаем, изменило бы это предупреждение дальнейший ход китайской революции, но мы знаем, что этого предупреждения не было.
Во время своего путешествия посланники Коминтерна не переставали изображать восхищение перед “увиденным ими железобетонным единством в Гоминдане”. 31 марта делегаты прибыли в Ухань. В первом своем выступлении в Ухане руководитель делегации Э. Браудер не только не осудил Чан Кайши, но и заявил: “Меня везде по пути следования восхищало слаженное взаимодействие между армией, профсоюзами и организациями крестьян... Везде мы видели безоговорочную поддержку Гоминдану со стороны народа... Крестьяне активно взаимодействуют с остальными силами национальной революции...”. Этот будущий ликвидатор Компартии США осторожно отметил, что “в провинции Цзянси движение испытывает трудности”, не преминув при этом добавить, что “рабочие, тем не менее, не деморализованы”. Он не упомянул только, что главным создателем этих “затруднений” был сам Чан Кайши. Через восемь дней после прибытия делегации в Ухань был опубликован ее официальный доклад. В этом докладе, в частности, было написано следующее: “Официальные лица из Национального правительства уверяли нас, что революционная армия вместе с Гоминданом везде помогают укрепляться и расширяться профессиональным и крестьянским союзам”.
У этих новоиспеченных бюрократов из национальных секций Коминтерна хватило аппаратного интриганства, чтобы, с одной стороны, полностью соответствовать официальной политической линии Коминтерна, но, с другой стороны, в своем докладе упомянуть о “глубоком расслоении в революционном лагере”, о котором свидетельствовали увиденные делегатами похороны рабочего лидера, убитого реакционерами. В докладе не указывались конкретные имена этих реакционеров. Браудер и Ко упомянули этот факт исключительно для того, чтобы в случае чего иметь политическое алиби. В конце доклада выражалась “уверенность в том, что Национальное правительство и Гоминдан имеет решимость уничтожить феодальный режим и все реакционные силы”.
В свою очередь, коминтерновская пресса сообщала: “Делегация была обрадована тем фактом, что революционная армия везде помогает рабочим и крестьянским массам в их самоорганизации”. Лишь после того, как Чан нанес свой страшный удар, тогда и только тогда эти безымянные “реакционные силы” были опознаны: “войска, действовавшие от имени генерала Чан Кайши”. “Оказалось”, что “по всей провинции Цзианси профсоюзы вынуждены были собираться в тайне, все их помещения захвачены солдатами”. Это и было на самом деле “слаженным взаимодействием” между армией и профсоюзами. “Оказалось”, что во всей провинции Цжанси “Гоминдан представляет только капиталистов, а рты рабочих и крестьян давно заткнуты”.
Сокрытие такой информации в самый разгар революции 1927 г. не было случайным. Официальная политика Коминтерна этого периода была отражена в передовой статье ЦО Интернационала 23 марта: “Сейчас, накануне захвата Нанкина и Шанхая, империалисты специально распространяют дезинформацию по поводу раскола внутри Гоминдана. Результаты последнего пленума Гоминдана доказывают обратное... Внутрипартийное единство сегодня крепко, как и прежде... Гоминдан не расколот, как утверждают империалисты, он наоборот только сплотил свои ряды”. В статье под заголовком “Победа Шанхайских рабочих”, опубликованной 30 марта в ЦО Интернационала, было написано следующее: “Слухи о расколе в Гоминдане, а также о конфликте китайских рабочих с революционными солдатами оказались абсолютно ложными... Чан Кайши лично заявил о своем полном подчинении партийным решениям. Революционер, каким является Чан Кайши, не станет подавлять освободительное движение, как мечтают об этом империалисты. Действительно, в ноябре прошлого года между ним и реакционным диктатором Манчжурии Чжан Цзолином были какие-то переговоры, но это был тактический ход. (...) Гоминдан пообещал удовлетворить все требования рабочих. Сегодня единственная угроза шанхайскому пролетариату исходит от провокаций со стороны империализма”.
Подобные уверения в то время были направлены против Левой оппозиции, которая предупреждала о грядущем разгроме китайской революции и требовала организационной и политической независимости китайских коммунистов от Гоминдана. 16 марта в “Правде” была опубликована статья под заголовком: “Китайская революция и Гоминдан”. В ней заявлялось, что “сейчас основным вопросом в Китайской революции является военный вопрос”. Дальше ее автор рассказывал о том, как “разные правые элементы в Гоминдане пытаются сторговаться с империализмом”, но, с другой стороны, “у нас в Гоминдане есть мощный левый союзник, он отражает интересы масс... Поэтому империалистические газеты всячески пытаются пускать людям пыль в глаза, разглагольствуя о том, что якобы правые гоминдановцы уже заставили революцию перейти на “умеренный” курс, и что они уже концентрируют власть в своих руках; империалисты даже предсказывают окончательный переход Гоминдана на сторону реакции, раскол и разгром китайской революции”. Дальше статья резко осудила требования Левой оппозиции о выходе КПК из Гоминдана: “Оппозиция видит правых Гоминдана, но она не понимает их суть, она также не понимает силу масс... Все, будь то самые отъявленные правые гоминдановцы, будь то их умеренные сторонники, будь то отдельные военачальники НРА - все они вынуждены отступать перед давлением революционных масс... В связи с этим заявление Чан Кайши представляет собой важнейший документ, Чан Кайши вынужден лавировать, клясться в верности руководству. Планы предательства, на осуществление которых рассчитывали крайне правые гоминдановцы потерпели фиаско. Сейчас даже американская буржуазная пресса вынуждена признать поражение правых гоминдановцев...”.
Мартынов, в прошлом виднейший теоретик крайне правого толка меньшевизма, во время описываемых событий официальный теоретик Коминтерна, в своей статье “Перегруппировка сил китайской революции”, опубликованной в коминтерновской прессе 15 марта, написал много утешительных слов. Он заявил, что “левые представляют большинство в Гоминдане... 9 из 10 местных организаций Гоминдана находятся под руководством левых или коммунистов”.
Наиболее ловким из всех оказался сам “великий стратег” Иосиф Сталин. 5 апреля на конференции, в которой принимало участие около 3 тысяч партийных кадров, (она проходил в Колонном зале Дворца Советов) он ответил на предупреждение Троцкого и Левой оппозиции:
“Чан Кайши подчиняется дисциплине... Гоминдан есть блок разных сил, и представляет собой разновидность революционного парламента, в котором есть правые, левые и коммунисты... У нас есть большинство, и правые подчиняются нам, зачем же в этом случае выгонять правых? Крестьяне не выгоняют даже старую клячу. И мы также поступаем. Когда нам больше не будут нужны правые, мы их выгоним. Но сейчас нам нужны правые гоминдановцы. У них есть много умелых кадров, и именно они руководят революционной армией против империалистов. Наверное, в душе Чан Кайши не сочувствует революции, но он командует армией, и не может делать ничего, кроме как сражаться против империализма. Правые гоминдановцы поддерживают контакты с северными генералами. Они умело перетягивают многих из реакционных генералов на сторону революции и, таким образом, облегчают продвижение революционной армии на Север. С богатыми предпринимателями у правых тоже прекрасные отношения, и они могут достать у предпринимателей средства на революцию. Поэтому правые для нас как лимон: прежде чем выбросить его, мы должны выжать их него весь сок”.
Текст этой уникальной речи Сталина впоследствии был спрятан от публики. Его не стали публиковать и не включили в сборники сочинений Сталина.
В эту судьбоносную неделю в ЦК КПК была направлена еще одна “замечательная” директива Коминтерна. В своей статье “Почему КПК не смогла выполнить свою задачу?”, опубликованной в ЦО Коминтерна 23 и 30 июля, один из работников Коминтерна в Китае Мандальян свидетельствовал, что “31 марта, когда всем было известно о готовившемся буржуазией перевороте, из Исполкома Коминтерна поступило следующее указание: “Необходимо мобилизовать массы против возможного переворота и провести пропагандистскую кампанию против правых Гоминдановцев. Но сейчас нельзя вести открытую борьбу (расклад сил изменился не в нашу пользу). Рабочим не следует бросать оружие, а если ситуация обострится, надо его спрятать””.
Если коммунистам, по совету Коминтерна, нельзя было вести открытую вооруженную борьбу с Чан Кайши, то им не оставалось ничего другого кроме как по возможности не провоцировать его на агрессивные действия. Исходя из установок Коминтерна, нужно было бороться против правых Гоминдановцев, но нельзя было провоцировать самого Чан Кайши. Но ведь бороться против сподвижников Чан Кайши означало бороться и против него самого, а значит кампанию против правых лучше было не вести, чтобы не спровоцировать Чана!
Почему мы подробно остановились на разборе официальной политики Коминтерна по китайскому вопросу? Потому что давно возник миф, придуманный советской бюрократией, который до сих пор существует во всех документах Коминтерна. Этот миф заключается в том, что ответственность за поражение китайской революции 1925-1927 гг. лежит на лидерах КПК и особенно на Чен Дусю. Их обвиняли в упорном игнорировании верных директив из Москвы. Мы уже знаем, что это были за “верные директивы” и на чем они основывались. И эти документы самым красноречивым образом дают нам понять, почему КПК во всех отношениях была разоружена перед лицом контрреволюции.
Слухи о перевороте в Шанхае официально опровергались китайскими коммунистами с тем же возмущением, что и московскими вождями. Профсоюзы в своем открытом заявлении негодовали: “Как могут шанхайские рабочие конфликтовать с армией, это ведь их армия. Армия, это единственное, что есть у рабочих. (...) Распространяется ложь о том, что возможен раскол между революционной армией и рабочим классом... Бесспорно, что эти слухи лишены всякого основания. Мы призываем общественность не верить им...”. Когда в буржуазной прессе участились материалы о готовящихся репрессиях против коммунистов, ЦК КПК призвал Чан Кайши запретить все издания, где появлялись такие сообщения.
Одновременно, в соответствии с указаниями Москвы о ведении кампании против правых гоминдановцев, коммунисты каждый день клеймили позором безымянные “реакционные силы”. Профсоюзы даже открыто предупредили о проведении всеобщей забастовки в случае нападения на революционных рабочих. Под “реакционными силами” коммунисты обычно подразумевали таких деятелей, как Дай Дзитао или Чжан Чжинцзян, с которыми Чан Кайши был в дружбе. Но этот факт тщательно замалчивался. Ведь нельзя же было провоцировать Чана! После прибытия Чана в Шанхай коммунисты организовали в его честь пышный банкет, но он предпочел присутствовать на банкете предпринимателей. Коммунисты не унывали, они ловили каждую улыбку на лице Чан Кайши, чтобы воодушевлять самих себя и смотрящих на них рабочих. Заявление Чана о его готовности подчиняться руководству Гоминдана вызвало среди них бурю восторга.
Именно после этого было обнародовано совместное заявление для прессы за подписью Ван Тинвея и Чэн Дусю. Этот документ представляет собой концентрированное выражение политики “любой ценой сохранить единый фронт всех прогрессивных сил”.
Вот полный текст этого заявления:
“Товарищи из Гоминдана и КПК!
Хотя наша национальная революция и одержала победу, но наши враги еще не уничтожены. Они используют малейшее наше расслабление для покушений на нашу революцию. Наше единство приобретает в этих условиях особо важное значение. КПК безусловно признает фундаментальное значение для китайской революции роли Гоминдана и учения Сунь Ятсена. Только те, кто не хочет, чтобы китайская революция продвигалась дальше, замышляют свергнуть Гоминдан, отвергнуть учение Сунь Ятсена как руководящий принцип революции. КПК, какую бы ошибку она ни совершила, не станет нападать на своего союзника, не выступит против революционного учения Сунь Ятсена, вызывающего постоянную ненависть наших врагов. Мы не доставим этого удовольствия империалистам и реакционерам.
Диктатура пролетариата представляет программу-максимум коммунистических партий, и эта диктатура существует в России. Но будет ли процесс перехода от капитализма к социализму при конкретных политических и экономических условиях в колониях и полуколониях носить характер диктатуры пролетариата - этот вопрос остается открытым. Нельзя догматически подходить к этому вопросу.
Тенденции развития национальной революции в нашей стране заставляют нас прийти к тому выводу, что вопрос о диктатуре пролетариата для нас не актуален не только сейчас, но и в обозримом будущем. Китаю нужна демократическая диктатура всех угнетаемых империалистами классов, которая будет подавлять контрреволюцию, а не так называемая диктатура пролетариата.
Сотрудничество двух наших партий выражается в разных формах, но ключевой момент заключается во взаимных симпатиях большинства членов этих партий. Большинство товарищей в Гоминдане - те из них, кто знает революционную теорию КПК и ее доброжелательный подход к Гоминдану - не сомневается в дальновидности политики Сунь Ятсена, направленной на союз с коммунистами.
Сейчас национальная революция взяла важнейшую крепость империализма - Шанхай. Это обстоятельство заставило все контрреволюционные элементы, как в Китае, так и за границей, развернуть клеветническую кампанию, изобилующую нелепостями самого низкого пошиба. Одни говорят, что КПК организует рабочее правительство, захватывает концессии, громит революционную армию и Гоминдан, другие говорят, что Гоминдан собирается прогнать коммунистов, раздавить профсоюзы и Рабочую дружину. Но и то и другое есть ложь. Решение пленума ЦИК Гоминдана показало всему миру, что у Гоминдана нет намерения разогнать профсоюзы и разгромить дружественную партию. Военачальники в Шанхае подчиняются ЦИК Гоминдана, и хотя случаются недоразумения, но все они разрешимы. В своем стремлении к соблюдению порядка и спокойствия КПК ничуть не уступает своим союзникам. Решение Национального правительства о мирном способе возвращения иностранных концессий под юрисдикцию Китая находит полное понимание КПК. Объединенные профсоюзы уже объявили о своем намерении не вторгаться на территории концессий.
КПК также согласна с действиями администрации города по сплочению всех революционных классов. Факты упрямая вещь, и для лжи здесь не остается места.
Товарищи из Гоминдана и КПК! Наши коварные враги воюют с нами не только с оружием в руках, но и с помощью лжи. Они стремятся уничтожить одних красных руками других красных, но мы должны стоять на революционных позициях. Отбросить подозрения друг против друга. Отбросить сплетни. Между нами должно быть взаимное доверие и уважение. Должна быть полная честность и открытость во всех делах. Если даже у нас имеются разные мнения по каким-то отдельным вопросам, единство должно быть сохранено. Товарищи, станьте друг другу братьями! Этим Вы не оставите провокаторам ни единого шанса!
Если мы будем придерживаться этих принципов, то будущее за Китайской революцией! Будущее за Гоминданом и КПК!
С искренним уважением
Ван Тинвэй, Чень Дусю
5 апреля 1927 года”.
Такова была позиция руководства КПК. А у рядовых рабочих доверия к своему коммунистическому руководству было хоть отбавляй. Победа восстания настолько укрепила авторитет коммунистов, что предприниматели в основной своей массе ожидали экспроприации со стороны вооруженных рабочих. Эти страхи были небеспочвенны. Когда все заводы перестали работать и классовая борьба разворачивалась буквально на каждом шагу, капиталисты интуитивно услышали колокол звонивший по их имуществу. Его звуки смешивались со звуками пулеметных очередей. Капиталисты своими глазами увидели, что вооруженный рабочий класс может опрокинуть их в любой момент. Правда, у буржуев оставались еще военные, но за верность солдат никто не мог поручиться. Истерический страх буржуев на самом деле исходил от их совершенно ясного понимания ситуации. Единственное в чем они ошиблись, так это в политической оценке руководства КПК. Капиталисты принимали их за русских большевиков, которые ни минуты не колебались в деле упразднения частной собственности. Но шанхайскими рабочими руководили другие коммунисты. У этих коммунистов было достаточно решительности для руководства успешным восстанием. Но они оказались в тисках ошибочной тактики “союза четырех классов” и не смогли противостоять наступлению реакции.
22 марта газета “Правда” с воодушевлением писала: “Передача Шанхая восставшими рабочими в руки революционной армии показала беспримерное мужество шанхайского пролетариата”. На самом деле это “беспримерное мужество” было ни чем иным, как сдачей только что завоеванной власти в руки буржуазии.
29 марта силами КПК была организована временная администрация Шанхая. По замыслу компартии большинство постов в этом правительстве должны были занять представители шанхайской буржуазии. При этом 5 из 12 комиссаров правительства должны были быть представителями профсоюзов. Тем не менее, Чан Кайши был недоволен: ему нужно было правительство на 100% состоящее из его людей. Поэтому он не признал легитимности этой временной администрации. После того, как позиция Чана стала известна, представители буржуазии вышли из “Администрации”. Среди отказчиков оказались Генеральный директор “Торгово-Сберегательного Банка Шанхая” Чэнь Гуанпу, крупный бизнесмен Ван Ханлянь, а также председатель Генеральной торговой Палаты Шанхая Ван Селан, который, несмотря на свой отказ, был назначен коммунистами Главой “Администрации”. Несчастному Вану пришлось немедленно снова подать в отставку ссылаясь на свою занятость в бизнесе. Известная судья Чжэнь Шусю, несмотря на свои всем известные связи с организованной преступностью, также была назначена коммунистами в эту “Администрацию”. Ей так же пришлось проигнорировать “знаки внимания” со стороны коммунистов. Главный редактор газеты “Чайна пост” Се Фушэн, известный своим вызывающим антикоммунизмом, вынужден был изображать из себя больного, чтобы не работать в “Администрации”. Столкнувшись с явным бойкотом со стороны буржуазии, наши горе-коммунисты хлопали от удивления глазами и не знали, что предпринять.
3 апреля на 5-м заседании конференции городских делегатов Исполнительный секретарь “Администрации” Линь Цзюнь (член КПК) заявил: “После того, как городская администрация приступила к работе, к нам поступила масса просьб с мест помочь в оперативном решении проблем и споров, но большинство комиссаров в администрации из-за заявления главнокомандующего Чана о том, что он не признает легитимности нашей Администрации, активной работы не ведут”.
“Администрация” решила обратиться к Чану с просьбой содействовать налаживанию муниципальной работы, хотя и слепым было видно, что Чан уже полным ходом захватывает всю полноту власти и управления в городе. “Администрация” обнародовала определенную программу социальных реформ, но никаких реальных шагов вслед за декларацией не последовало. О мобилизации профсоюзов и Рабочей дружины для реализации этой программы речь тем более не велась. Единственным конкретным делом “Администрации” была организация ряда мероприятий в честь “главнокомандующего Чан Кайши”.
Несмотря на свою беспомощность, “Администрация” могла рассчитывать на вооруженную поддержку шанхайских профсоюзов. Она могла рассчитывать и на поддержку по крайне мере части солдат НРА, если бы она от имени КПК и профсоюзов призвала рабочих и солдат выступить в защиту революции. В Шанхае и его предместьях среди рабочих и городской бедноты были сильны ожидания такого призыва. Но целью такого призыва могло быть только завоевание власти. У КПК, находящейся в смирительной рубашке Гоминдана, была совсем другая цель. Лидеры коммунистов пристально наблюдали за настроениями банкиров и предпринимателей, без помощи которых, по их мнению, рухнул бы “единый фронт”, а значит и революция.
В нескольких рабочих районах, например в Пудоне, рабочие действовали более энергично. Они создали свою администрацию, свои суды, отрядам Дружины были предоставлены полномочия арестовывать, допрашивать и расстреливать контрреволюционеров. Такое “самоуправство” сразу же вызвало критику коммунистов из “Администрации”. Коммунисты не только через свою администрацию, но и через профсоюзы ограничивали самовольные выступления рабочих дружинников. 4 апреля решением городского исполкома Единых профсоюзов в Шанхае были запрещены всяческие несанкционированные забастовки. По правилам, принятым на заседании Исполкома, требования рабочих не должны были выходить за “разумные пределы”. Любой забастовке должны предшествовать переговоры с работодателями. При неудачном исходе таких переговоров рабочие должны были обратиться к районному или городскому Исполкому профсоюзов, которые и должны были урегулировать конфликт с работодателями.
Исполком профсоюзов почему-то забыл распространить обязательность своих решений и на работодателей. В нескольких случаях локаутов профсоюз обращался в “Администрацию” с тем, чтобы она призвала работодателей “не закрывать заводы без уважительных причин”. Эти просьбы были оставлены без последствий. Дружине также было отказано в праве на обыски и аресты. В ее обязанности теперь входило только “совместное с полицией поддержание общественного порядка”. Любые действия дружинников, выходящие за эти рамки, строго наказывались.
Особое внимание профсоюзными лидерами было уделено безопасности военачальников и их окружения. Однажды несколько родственников генерала Лю Чжи были задержаны патрулем Дружины. Новоиспеченный “революционный генерал” Лю в прошлом был одним из тех военных диктаторов, которые прославились своими карательными акциями против рабочих. На следующий день утром к генералу от имени “Единых профсоюзов” поступило официальное извинение с просьбой простить грубое поведение дружинников, которые “нечаянно оскорбили честь и достоинство Ваших родственников, нарушители уже разоружены, исключены из Дружины и сейчас ожидают строго наказания”.
Итак, с национальными буржуями нельзя бороться, так как они революционны, и эта революционная буржуазия нужна для борьбы с империализмом - такова была установка Коминтерна, непреклонно исполнявшаяся КПК. Если же мы посмотрим, как шла борьба с империализмом, то увидим только, что, пока международные капиталисты вводили в Шанхай все больше и больше войск, рабочие лидеры были заняты бесчисленными заявлениями и жестами, направленными на то, чтобы убедить империалистов в своем нежелании вторгаться в иностранные концессии.
Призывать рабочих штурмовать концессии было в то время, без сомнения, преждевременно из-за военной неподготовленности. Но одно дело, сложа руки, уверять эксплуататоров, что те, кого они угнетают, не имеют к ним претензий, другое дело - вести основательную подготовительную к будущим сражениям с западными интервентами работу: на базе Рабочей дружины создать первые части будущей Красной армии со всем необходимым вооружением, заблаговременно перерезать все каналы снабжения, все коммуникации, связывающие концессии с остальной частью Китая. Намерение национальной буржуазии договориться с империалистами было в этот момент очевидно. Для заключения этого союза нужно было только сломать сопротивление рабочих. И что делает КПК? Может быть, оно организовывает рабочих для широкого наступления на эксплуататоров? - Ничего подобного! Руководители партии додумались до того, что специально во всех буржуазных газетах опубликовали следующее заявление: “По вопросу о будущем статусе иностранных концессий наша партия обязуется согласовывать свою позицию со всеми представителями НРА и деловых кругов во имя успешного дипломатического решения этого вопроса нашим правительством. КПК не будет агитировать за силовой захват концессии. Для поддержания общественного порядка наша партия обязуется соединить свои усилия со всеми конструктивными силами”.
“Доброжелательность” коммунистов осталась неоцененной империалистами. 7 апреля на территории Международной концессии американским патрулем была разогнана демонстрация текстильщиков. 8 апреля 200 британских солдат ворвались в один из университетов, чтобы провести там обыск. Восемь студентов было ранено и еще больше арестовано. Японские морские пехотинцы дежурили на всех заводах, принадлежащих японскому капиталу. Городской Исполком профсоюзов был весьма озабочен ситуацией на территории концессии. Еще в своем заявлении от 30 марта он провозглашал: “Нужно набраться терпения и ожидать результатов переговоров Национального правительства с мировыми державами. Мы должны верить в мирное решение этого вопроса... Мы должны широко вести пропаганду, чтобы рассеять беспочвенную панику: мы отнюдь не планируем незамедлительный возврат концессии. Этот вопрос всецело лежит в компетенции Министерства иностранных дел Национального правительства... В вопросах дипломатии мы идем нога в ногу с Национальным правительством”.
Через год один из ответственных чиновников Коминтерна по фамилии Миф так описывал ситуацию в руководстве КПК: “Шанхайские товарищи еще не избавились от влияния старой политики, они не могли и думать о создании революционного правительства без буржуазии... Для них было неколебимым правилом, что руководящая роль должна оставаться за буржуазией. Они не последовали за новым курсом Интернационала...”.
Новый курс? В чем он заключался и когда он был объявлен? Может быть речь шла о предсказаниях Сталина и Бухарина о неизбежности разрыва между буржуазией и пролетариатом? Но раз они так мудро предвидели это, то почему приказали рабочему классу плестись в хвосте буржуазии, пока та пинком не прогнала его? Революционное правительство без буржуазии? Но этого попытался требовать Троцкий и ему немедленно заткнули рот.
22 марта в своей статье “По поводу китайской революции” Троцкий так изложил свое видение ситуации:
“Чем шире территория национального правительства, чем более государственный характер принимает Гоминдан, тем он становится буржуазней. В этом отношении включение Шанхая в территорию национального правительства имеет прямо-таки решающий характер.
“Одновременно читаешь речи Калинина и Рудзутака, в которых излагается и повторяется та мысль, что национальное правительство есть “правительство всех классов населения Китая” (буквально!). Таким образом, оказывается, что в Китае возможно существование сверхклассового правительства… а ведь Калинин и Рудзутак в этом вопросе полностью выражают политику Китайской компартии, т.е., вернее сказать, нынешнюю политику Коминтерна в китайском вопросе. Чем больше успехи национальной революции, тем большие опасности нас ждут при нынешней политике…
“По-видимому, руководители этой политики представляют себе ход развития так: сперва доведем дело до полной победы национальных войск, т.е. до объединения Китая; затем начнем отделять коммунистическую партию от Гоминдана. Концепция насквозь меньшевистская. Сперва совершим буржуазную революцию, затем… и пр. пр.
“Вопрос о полной организационной самостоятельности коммунистической партии, т.е. о выходе из Гоминдана, не должен более откладываться ни на один день. Мы и так ужасно запоздали…
“Можно ли продолжать дальше кокетничать с суньятсенизмом, который становится идейными оковами для китайского пролетариата и завтра станет (становится уже сегодня) главным орудием китайской буржуазной реакции?! Я думаю, что такое кокетничество преступно. Но для того, чтобы разрезать пуповину суньятсенизма, надо чтобы было кому ее резать. Нужна самостоятельная коммунистическая партия. На этом произойдет несомненно революционный отбор внутри самой коммунистической партии, т.е. ее большевизация не на словах, а на деле.
“Ссылки на национальный гнет, в оправдание меньшевистской политики, абсолютно несостоятельны. Прежде всего, приходится вспомнить, что весь Второй Интернационал, требуя единства большевиков не только с меньшевиками, но и с эсерами, исходил из гнета царизма. Как будто борьба против царизма или против национального гнета не есть классовая борьба!…
“Мне кажется, что надо снова, ...поставить этот вопрос перед политбюро. (…) Можно ли молчать, когда дело идет буквально о голове китайского пролетариата?”, - этим вопросом закончил свою статью Троцкий. Можно ли? Оказалось, что можно. Статья Троцкого не была опубликована, а политбюро продолжало напутствовать китайских коммунистов в духе “блока четырех классов”.
Сталин гордился тем, что он умеет “выжимать лимон”, т.е. использовать временных союзников. У него оставался еще большой “лимон” на Севере по имени Фэн Юйсян, еще не использованный им. По замыслу Сталина, Чан должен был “направить армию” на “ликвидацию компрадоров и реакционных генералов - марионеток империалистов”. Правда, генерал Чан в это время активно собирал средства с бизнесменов, чтобы помочь империалистам перебить революционных рабочих. Может быть, неопытный генерал не осознавал, что им руководят умелые руки из Москвы? Во всяком случае для Сталина ни о каком выступлении вооруженных рабочих в Китае не могло быть и речи. Сталин всегда предпочитал договариваться и хитрить, прямые действия масс не входили в его политический арсенал.
На этом благодушном фоне произошел инцидент с Первой дивизией. Первая дивизия НРА, стоявшая тогда в Шанхае, была самой революционной частью во всех войсках Чана. В начале апреля дивизия по приказу Чан Кайши должна была перебраться в другой город. Командир дивизии сразу же пришел к руководителям КПК в Шанхае за советом. К тому моменту большинство членов ЦК уехало в Ухань по решению Войтинского, чтобы помочь укрепиться Национальному правительству. В Шанхае осталась небольшая группа членов ЦК во главе с Чжоу Энлаем и сам эмиссар интернационала. Комдив их спрашивал: “Мне приказывают уйти из города, что делать?”, он предлагал арестовать Чан Кайши как контрреволюционера и заговорщика. Члены ЦК колебались, Войтинский отмалчивался. На предложение комдива они не ответили ни да, ни нет. Они посоветовали ему всячески тянуть время. Но Чан оказался не дурак, и 1-й дивизии в категорической форме было приказано немедленно покинуть город. Командир дивизии повторно обратился к коммунистам, и на этот раз они приняли решение. От имени КПК и самого Войтинского коммунисты обратились к Чан Кайши с просьбой оставить Первую дивизию в Шанхае, и получили вежливый, но холодный отказ. Решающий момент был упущен. Первая дивизия сперва была выведена из рабочего района Джабэ, а потом на поезде вывезена из города. Солдаты с недоуменными физиономиями покидали Шанхай. Но они не сопротивлялись, так как авторитет КПК среди них был чрезвычайно высок. От партии не поступило приказа о сопротивлении, значит так и надо. В рабочий район перевели войска генерала Чжоу Фунчи, который был одним из реакционеров и записался в НРА буквально несколько дней назад.
В первую неделю апреля, начались разрозненные нападения на вооруженных рабочих Шанхая, несколько подразделений Дружины были разоружены. Районные помещения КПК подвергались обысками, многие коммунисты были арестованы. Горком Гоминдана Шанхая, в котором состояли одни коммунисты, был разогнан приказом Чана. 5 апреля 19 коммунистов - политработников в НРА были арестованы как контрреволюционеры.
На все срочные запросы КПК Чан Каши спокойно отвечал, что “некоторые политработники поощряют реакционные силы, готовят реванш империалистов”. В конце первой недели апреля один из офицеров генерального штаба НРА коммунист Чан Иолян получил от сочувствующих офицеров предупреждение о секретном плане подавления рабочих силами НРА. Информация была немедленно передана ЦК КПК в лице Чжоу Энлая. Чжоу приказал: “Организовать в наших газетах несколько статей против Чан Кайши, но его фамилию непосредственно указывать не надо”.
5 апреля в Пекине солдаты маньчжурского диктатора Чжан Цзолина ворвались в Советское посольство и арестовали спрятавшихся там 19 руководителей северных организации КПК. Впоследствии они были повешены. Чан Кайши в своей протестной телеграмме пекинским властям возмущенно заявил: “Это неслыханное насилье!”. В своей телеграмме советскому послу он написал: “Примите мое искреннее сочувствие и чистосердечное пожелание скорейшего освобождения арестованных борцов с империализмом”.
За две-три недели до запланированного переворота Чан Кайши не скупился на дружественные жесты в адрес КПК, профсоюзов, ВКП(б), Коминтерна и мировой революции вообще. Рабочая дружина получила от него почетное знамя с надписью “Вместе победим!”. Одновременно Чан приказал своим подчиненным “разоружать все незаконные вооруженные формирования в городе, нарушители порядка должны наказываться по законам военного времени”. Маскарад должен был скоро закончиться.
Лидер правых гоминдановцев У Чжэхой в своем публичном выступлении заявил: “Мы терпеливо относимся к коммунистам, исходя из соображений единства всех сил национальной революции. Но коммунисты, которые работают на революцию, не должны пропагандировать свой русский коммунизм. Такой принцип также относится к советским консультантам. Если красные элементы воображают, что они могут от имени национальной революции реализовывать свою абсурдную выдумку о классовой конкуренции (так было в выступлении У), которая натравливает китайцев друг против друга, то нам придется немножко поломать им шею...”. Г-н У произнес эту речь уже в качестве главы временной Мэрии Шанхая, назначенного Чан Кайши.
В частях НРА, подконтрольных Чану, спешно проводилась чистка. Проклятое массовое движение за последние два года заразило столько военных своей “русской краснухой”, что приходилось расформировать целые корпуса НРА! Второй и Шестой корпуса, расквартированные в г. Нанкин, находились под влиянием коммунистов. Командир Второго корпуса по фамилии Лу в начале апреля сообщил одному из членов ЦК КПК, инспектировавшему партийную работу Нанкина: “Нас хотят расформировать. Видимо, Чан хочет совершить контрреволюционный переворот. Немедленно отрубить голову (так было в тексте) Чану? У меня все войска готовы выступить против Чана”. Инспектор доложил о запросе Лу лидерам партии в Шанхае: Чен Дусю, Чжоу Энлаю и Ло Инону. Те были согласны на выступление, но нужно было еще одобрение большинства ЦК КПК, уже находившегося к тому времени в Ухане. Через пару дней из Ухана ответили так: “Не подавайтесь на провокацию!”. Что делать, как Лу со своими войсками реагировать на приказ Чана о расформировании, в ответе не было ни слова. Оказалось, что эмиссар Интернационала в Шанхае Войтинский и представитель ВКП(б) в Ухане Бородин категорически возражали против предложения командира Второго корпуса. Наоборот, они предлагали Чен Дусю вместе с Ван Тинвэем выступить перед общественностью, чтобы стабилизовать ситуацию, а также торопили Чена скорее приехать в Ухань, чтобы усилить борьбу левых гоминдановцев против правых. После этого и появилось пресловутое “Совместное заявление Чен Дусю и Ван Тинвэя”, а Чен уехал в Ухань.
Но стоит заметить, что сами Войтинский и Бородин предпочли отмолчаться: на запрос комкора Лу эмиссары публично никак не отреагировали. Видимо, чтобы потом отделаться по принципу “нас не правильно поняли...”.
К этому моменту лихорадочная мобилизация боевиков шанхайской “Триады” завершилась. Их снабдили оружием советского производства со складов войск генерала Бэ Цунси. Во время расквартирования своих войск в Шанхае генерал Бэ лично контролировал сочинение лозунгов, расклеиваемых на стенах казарм. Со временем их содержание менялось следующим образом:
6 апреля: “Долой империализм! Искореним феодальный режим!”.
7 апреля: “Долой контрреволюционеров - противников учения Сунь Ятсена!”.
8 апреля: “Долой контрреволюционеров - вредителей национальной революции!”.
9 апреля: “Долой реакционных подстрекателей в тылу!”.
10 апреля: “Да здравствует временная Мэрия Шанхая!”.
11 апреля: “Рабочие! не подавайтесь на провокации! Ради вас мы, революционные солдаты, сражаемся на фронте!”.
12 апреля: “Быть единому революционному фронту рабочих, крестьян, студентов, солдат и купцов! Быть революционному учению Сунь Ятсена”!
12 апреля Чан Кайши дал сигнал своим войскам и боевикам “Триады” выступить...
Глава 9 Переворот 12 апреля 1927 года
12 апреля в четыре часа утра из здания штаба Чан Кайши раздался длинный сигнальный гудок армейской трубы. Одновременно на одном из китайских военных кораблей, курсировавшем вблизи Шанхая включили гудок. Этому дуэту в разных частях города начали подпевать звуки пулеметных очередей. Все это вызвало недоумение только у рабочих людей, так как все заинтересованные лица до полуночи были информированы о предстоящих событиях.
Боевики “Триады” действовали по заранее разработанному сценарию: у всех у них должна была быть такая же форма как у Рабочей дружины, на левой руке - белая повязка с иероглифом “рабочий”. Эта маскировка дала повод буржуазным СМИ назвать боевиков “вооруженными рабочими из Гоминдана”. По замыслу организаторов переворота все должно было выглядеть как борьба Гоминдановских рабочих с “красными бандитами”.
На помощь боевикам пришли войска Чана, исполнявшие в городе обязанности полиции. Первые удары “мафиозно-правоохранительных сил” были направлены на штабы рабочих организаций, разбросанные по всему Шанхаю. С короткими боями, а где-то и без, большинство этих штабов было захвачено. Вся операция была проведена молниеносно. Пленных дружинников немедленно расстреливали прямо на улицах города или вблизи штаба Чана.
В случаях упорного сопротивления со стороны рабочих, применялась другая тактика. Во время нападения на центральный штаб Единых профсоюзов Шанхая дружинники в течение 20 мин. разбили на голову нападавших боевиков, которых насчитывалось около 60 чел. К этому времени подоспела рота солдат из Второй дивизии “Национально-революционной армии” якобы на помощь профсоюзам. Командир роты на глазах у рабочих приказал разоружить боевиков и даже их крепко связать. После этого его впустили в здание. Офицер предложил лидерам профсоюзов вместе пройти в штаб Чана для дальнейшего разбирательства данного инцидента. Ему поверили. Начальник дружины Гу Шэнчжан пошел с ним. Пройдя несколько сот метров, офицер вдруг заявил доверчивому Гу: “Простите, но я должен и вас разоружить”. Гу недоумевал и начал протестовать. Но было поздно. Несколько минут спустя, отряд боевиков из двух сотен человек ворвался в здание центрального штаба Единых профсоюзов при полном бездействии солдат. Штаб профсоюзов пал.
Гу Шэнчжан и его заместитель Чжоу Энлай в царящей неразберихе сумели вырваться и... пошли жаловаться в штаб Второй дивизии: так, мол, и так, Ваши подчиненные нарушают дисциплину. В штабе, к их счастью, люди были настолько заняты истреблением коммунистов, что не сообразили арестовывать двух добровольно явившихся на убой. Гу и Чжоу, просидев некоторое время в штабе, сумели незаметно покинуть его и скрыться. К шести часам утра последней позицией рабочей дружины было главное здание типографии “Щань У”. Его обороняли четыреста вооруженных рабочих. На призыв армейских офицеров вступить в переговоры рабочие ответили залпом из ружей, после чего армия приступила к штурму здания. Теперь все политические маски окончательно были сброшены. Непрерывные артиллерийские удары наносились по позициям дружинников, у которых было всего несколько пулеметов и пятьдесят винтовок. Эти не оставившие своих имен в истории рабочие-герои живыми так и не сдались. После полудня солдаты осторожно вошли в развалины бывшей типографии. По данным полиции Международной Концессии, во время утренней операции боевиков Чана было убито примерно четыреста рабочих, не считая “пропавших без вести”; среди “пропавших” числился и председатель единых профсоюзов Шанхая Ван Шаохуа. В последствие правительство Чана признало, что Ван был тайно похищен и убит киллерами “Триады” в ночь с 11 на 12 апреля 1927 года.
Чен Чион, “авторитет” уголовного мира и по совместительству начальник политуправления одного из корпусов Чана, был назначен ответственным за “реорганизацию” профсоюзов. В связи с этим Чен сделал угрожающее заявление: “Политика правительства направлена на добровольное сотрудничество рабочих с революционной армией. На те несознательные элементы, которые будут упорствовать в своей контрреволюционной деятельности, у правительства найдется управа”.
Спешно созданная Чен Чионом “Конфедерация Труда” немедленно начала конфисковать имущество прежних профсоюзов. Конфедерация провозгласила себя “истинно рабочей организацией”: “Прежние так называемые “Единые профсоюзы” являлись верхушечной конторой, под контролем красных экстремистов. Эти лжепрофсоюзы обманом и запугиванием заставляли рядовых тружеников быть пешками в их безумных планах. Спекулируя на идее рабочей солидарности, эти штрейкбрехеры предавали интересы рабочих ради своих политических амбиций... Из-за стачек число людей, ставших безработными, все увеличивалось, профбоссы ни сколько не заботились о них, продолжая использовать народные массы в своих корыстных целях... Наши новые рабочие профсоюзы ставят перед собой цель реализации революционного учения Сунь Ятсена, суть которого в защите коренных интересов рабочего класса. Недалек тот день, когда процветающий Китай займет достойное ему почетное международное положение... Банда вышибал, или так называемая “Рабочая дружина” из “Единых профсоюзов” разоружена и большее не сможет терроризировать народ. Все рабочие люди теперь свободны от их притеснений и могут спокойно пройти регистрацию в рабочие профсоюзы...”.
Организация Компартии в Шанхае была сильна и многочисленна, но настолько запутана политически, что имела глупость составить очередное обращение в адрес Чан Кайши в разгар ведущегося им истребления коммунистов. Шанхайский горком партии в своем обращении просил Чана “вернуть оружие рабочим, на деле, а не на словах защитить рабочие организации”. Одновременно коммунисты обратились к генералу Бэю Ционси, напоминая, что “Рабочая дружина на свой страх и риск содействовала Национально-революционной армии в освобождении Шанхая от марионеток империалистов... Общественный порядок в городе в последнее время поддерживали совместно армейские и рабочие отряды, что было целиком одобрено главнокомандующим Чаном. От товарища Чана рабочие организации Шанхая получили почетное знамя с подписью лично тов. Чана “Вместе победим!”...”. В конце обращения коммунисты осторожным тоном просили генерала Бэя вернуть дружине оружие.
Вечером 12 апреля в рабочих районах коммунисты организовали митинги, на которых их ораторы перечисляли заслуги шанхайских рабочих перед Национальной революцией: “В последние годы рабочие постоянно помогали укреплять Национальное правительство, недавно помогли ему отвоевать Шанхай... рабочие всегда подчинялись дисциплине и делали все, чтобы ее не нарушали и другие”. В резолюциях митингов содержалось обращение к военным с требованием “обязательно вернуть оружие, изъятое у Рабочей дружины”. На следующий день Единые профсоюзы Шанхая объявили всеобщую стачку с призывом “Будем бороться за революцию до конца! Не поддадимся на провокацию! Рабочие и Революционная армия едины! Все на манифестацию к штабу Второй дивизии! Умрем, но сохраним единый фронт!”. В чем причина такого политического маразма? - В тактике, принятой в этот роковой момент теми членами ЦК КПК, которые находились в это время в Шанхае при непосредственном руководстве эмиссара Коминтерна Войтинского. Она заключалась в следующем: ни в коем случае не вступать в конфликт с частями НРА; как можно скорее объясниться с командованием революционной армии по поводу происшедшего недоразумения; продолжать борьбу с правым крылом Гоминдана путем усиления единого фронта рабочего класса с Революционной армией.
На призыв коммунистов к стачке откликнулось свыше 100 тыс. рабочих. Руководство в этот момент было озабочено только одним - как можно лучше выполнить последнюю директиву из Москвы. За их беспомощность в революционное время пролетарии будут расплачиваться своими головами.
Полдень 13 апреля. Митинг состоялся в рабочем районе Жабэй. На митинге приняли резолюцию с требованием возвратить оружие, наказать виновных в погроме рабочих организаций и действительно защитить профсоюзы. Под сильным дождем митингующие отправились к штабу Второй дивизии передать принятую резолюцию.
Вторая дивизия уже ждала их. Когда толпа подошла к штабу, пулеметчики с двух сторон улицы перекрестным огнем одним мигом уложили сотни людей. Солдаты, выскакивая из соседних переулков, стреляли в спасающихся бегством. По словам одного очевидца, “все, кто пытался оказывать сопротивление, были убиты на месте или ранены. Многие притворялись мертвыми. Менее, чем за час улица была расчищена от манифестантов”.
Чан Кайши объяснил прессе свой поступок исключительно чувством долга перед революцией: “коммунисты-наймиты империалистов были в сговоре с северными реакционерами. Была попытка контрреволюционного переворота. Мы ее сорвали”.
Империалисты активно содействовали в эти дни “Революционной армии” в ее борьбе с “наймитами империализма”. Полиция Международной Концессии плотно работала с боевиками “Триады”, благо начальник у них был один - Рябой Хуан. Броневики британских частей и японские морские пехотинцы бок о бок патрулировали заводские кварталы. Повальные обыски на частных квартирах проводились день и ночь. Арестовывалась масса людей с последующей передачей их военно-полевым судам. Эти суды были созданы приказом Чана, объявлявшим чрезвычайное положение. Государственный террор обрушился на революцию.
Белый террор был нацелен прежде всего на рабочих и коммунистов. Но репрессивная машина вскоре коснулась и представителей имущих классов.
Чем больше звереет “революционный генерал”, тем чаще его удары попутно задевают и “приличное общество”: “Масштабную чистку красных в Шанхае давно пора приостановить..., - слышим жалобный голос банкиров, - благонравные горожане до сих пор живут в страхе быть обвиненными в экстремизме. Под предлогом борьбы с коммунистами вымогают у пристойных семей огромные суммы денег на военные расходы... Наши жалобы никто не слушает, закон бездействует... Сегодня даже миллионеры не имеют гарантии, что завтра их не арестуют, как коммунистов. Опасность красной анархии раздули до такой степени, что никто уже не находится в полной безопасности от тяжелой руки военно-полевых судов”.
“В Шанхае, предприниматели находятся в жалком состоянии, - так комментировала ситуацию в Китае американская пресса. - При диктатуре генерала Чан Кайши, никто не знает, что с ним будет завтра: конфискация имущества, добровольно-принудительные займы на военные расходы, тюремное заключение, а кого-то и расстреляют... Военная власть отдала команду реорганизовать Генеральную Торговую Палату Шанхая и другие общественные организации деловых кругов. Все неугодные члены правлений этих организаций “переизбираются” так, как это было в случае с профсоюзами, после чего кто-то из них попадает в темницу, кого-то ставят к стенке. На Юге добропорядочные социальные слои находятся буквально вне закона, словно красные бандиты, что это, если не самый настоящий беспредел?”.
Когда ожидаемые 30 млн. юаней кредита для правительства Чана задерживались, южные “олигархи” немедленно были предупреждены людьми из окружения Чана: “Делитесь! А то сядете!”. Текстильный король Жон Зонтин не пожелал откупиться и тут же был отправлен в КПЗ. Генерал не любил шутить с деньгами. Свобода Жона стоила ему 250 тыс. юаней.
Так же, как французская буржуазия в 1852 г., китайская буржуазия нуждалась в кулаках уличных бандитов, чтобы справиться с “вирусом краснухи”. Но ей – как 75 лет назад французским капиталистам -пришлось столкнуться с тем, что эти кулаки порой попадают по ее собственной физиономии. История повторилась: “Она обоготворила саблю - сабля господствует над ней. Она уничтожила революционную печать - ее собственная печать уничтожена. Она отдала народные собрания под надзор полиции - ее салоны находятся под полицейским надзором. (…) Она ввела осадное положение - осадное положение введено по отношению к ней. (…) Она ссылала без суда - ее ссылают без суда. Она подавляла всякое движение общества с помощью государственной власти - государственная власть подавляет всякое движение ее общества. (…) Буржуазия неутомимо кричала революции, как святой Арсений христианам: “Fuge, tace, quiesce! Беги, умолкни, успокойся!”, - Бонапарт кричит буржуазии: “Fuge, tace, quiesce! Беги, умолкни, успокойся!” (К. Маркс “18 брюмера Луи Бонапарта”).
Если Чан Кайши вел себя как властелин, то только потому, что прекрасно справился с поставленной перед ним задачей. Та доля, которую он стал получать из общего “котла” буржуазных интересов, не шла ни в какое сравнение с теми капиталами, которые он сумел спасти для имущих классов от революции. Куда бы не пришла армия Чана, местные банкиры и купцы моментально “консолидировались” вокруг нее. Они знали, что делают.
Во всех промышленных центрах на Юге после Шанхайского переворота с коммунистами расправлялись такими же варварскими методами. Рабочие организации этих городов были застигнуты врасплох, растерялись и поддались панике так же, как их шанхайские товарищи.
Накануне Шанхайского переворота лидеры Коминтерна в своей прессе поставили Гоминдану следующий политический диагноз: “Болезнь заключается в нехватке в его организме крови рабочих и крестьян. Компартия обязана немедленно сделать такое вливание, чтобы резко переломить ситуацию”. Страшные слова! Гоминдан действительно затребовал свою долю рабочей крови...
В Ухане информационные агентства сообщали, что из Нанкина Чан Кайши объявил о созыве “пленума ЦИК Гоминдана из “подлинных революционеров - учеников Сунь Ятсена””. На простом языке это означало, что образовался второй ЦИК Гоминдана из сторонников Чана. Какой ужас! Гоминдан раскалывается! Делегация Коминтерна, находящаяся в Ухане, спешно телеграфировала Чану: “Мы все время жаждали встретиться с Вами. Эта встреча до сих пор не состоялась из-за того, что члены нашей делегации находились в разных городах. Говорят, что Вы намерены созвать пленум ЦИК Гоминдана в Нанкине. Это явно нарушает Вашу договоренность с тов. Ван Тинвэем, согласно которой, все спорные вопросы, возникшие внутри революционного лагеря, разрешаются ЦИК Гоминдана. Очередной пленум состоится в Ухане, и Вы обязаны в нем участвовать. В нынешний тревожный момент, Ваш поступок (созыв нескольких членов ЦИК Гоминдана в Нанкине в качестве полномочного пленума) предоставляет нашим врагам повод раздувать слухи о мнимом расколе в Гоминдане. В данный момент международный империализм настолько мощно наступает на Национальную революцию Китая, что единство революционного лагеря важно как никогда... Мы просим вас отказаться от этого непродуманного решения, которое может поставить Гоминдан на грань раскола. Ответственность за раскол революционного лагеря, таким образом, будет на Вашей совести. Если Вы согласны следовать прежней договоренности с Ван Тинвэйем, мы готовы приехать в Нанкин, чтобы детально обсудить с Вами все спорные вопросы между Вами и Уханем. Коммунистический Интернационал прилагает все усилия, чтобы сохранить единый фронт Национальной революции”.
13 апреля 1927 г.
подпись: М. Н. Рой кланяется.
В Москве, представители национальных секций Интернационала не были осведомлены о последних событиях в Китае; их рядовые товарищи по секциям и подавно понятия не имели о подлинных лицах “революционных” генералов Гоминдана. Весь день 13 апреля советская столица жила слухами о перевороте, происшедшем в далеком Китае. Вести о шанхайской резне буквально потрясли Москву. Прошел день, а официальной позиции Москвы по этому поводу не было заявлено. 14 апреля: корреспонденты мировых агентств из Москвы с нескрываемым злорадством сообщали о том, что “после долгого и упорного отрицания слухов о расколе Чан Кайши с экстремистским крылом Гоминдана сегодня Советский режим подтвердил этот факт. Советы огорчены и встревожены кровавыми конфликтами “Национально-революционной армии” с вооруженными рабочими на Юге Китая”.
Руководство Коминтерна было в шоке. Вплоть до дня переворота пресса Интернационала решительно выступала против “нападок империалистов на доброе имя товарища Чан Кайши”. В силу инертности бюрократической машины компания в защиту Чана продолжалась и после переворота. 16 апреля в ЦО Коминтерна была опубликована статья Тельмана, лидера Компартии Германии, в которой он приветствовал “разгром правых сил в Гоминдане”. Тельман писал так: “Чан Кайши не может не подчиняться Верховному Военному Совету, а этот Совет состоит из коммунистов и левых Гоминдановцев”. Коммунисты и левые Гоминдановцы, по словам Тельмана, направляют совместные усилия “для создания демократической диктатуры всех революционных классов китайского народа”. В конце своей статьи Тельман издевался над “иллюзией” империалистов на счет возможного предательства Чана.
Четыре дня спустя после переворота в ЦО Коминтерна была опубликована статья Виктора Стона из Праги, где говорилось: “Крахом закончились мечты империалистов о расколе Гоминдана и сговоре Чан Кайши с северными реакционными генералами. Ложь чистейшей воды, не имеющая под собой никакого основания”. В этот же день вышел “специальный выпуск” этой газеты, посвященный китайским событиям. Передовая статья “Предательство Чан Кайши” этого спецвыпуска была написана тем же самым Виктором Стоном из Праги.
23 апреля. Пришедшее в себя руководство Коминтерна снова обрело уверенный тон в своих речах, и заявило: “Измена Чан Кайши не была для нас неожиданностью”.
Сохраняя хорошую мину при плохой игре, Сталин торжественно заявил: “(Последние) события полностью подтвердили правильность тактики Коминтерна”. Этому наглому заявлению хором подпевала коминтерновская пресса, обратившая теперь свой огонь на “предателя Чана”.
В Пекине журналист Walter Duranty писал в это время свою пророческую статью, ставшую впоследствии знаменитой. В ней он пришел к следующему выводу: “Видимо, московские лидеры Коминтерна решили любой ценой восстановить единство в рядах Гоминдана, даже если ради этого им понадобится отдавать радикальных коммунистов на съедение сторонникам умеренной линии”.
Коммунисты и рабочие тысячами погибали во имя единства. Они его получили - единство всех эксплуататоров против всех эксплуатируемых. Логика классовой борьбы оказывается сильнее, чем непререкаемый авторитет Москвы. Наступил час расплаты Коминтерна за свой “Блок четырех классов”, который оказался чудовищной западней для китайского пролетариата. А тем временем банкиры и генералы праздновали свою победу, превознося друг перед другом свои заслуги в усмирении черни и пытаясь отхватить куски пожирнее.
Глава 10 Гоминдан раскололся: что дальше?
Шанхайский переворот нанес революции жестокий, но не смертельный удар. Громадный подъем массового движения весной-летом 1927 г. в центральном регионе Китая был еще достаточно грозной силой. Аграрное движение в деревне, рабочее движение в городах захлестнуло две наиболее активные провинции этого региона : Хунань и Хупэй. В Шанхае, несмотря на все репрессивные меры, пущенные в ход против массовых организаций, буржуазия была готова в любой момент удрать куда подальше. Режим Чан Кайши был хрупок, ему не до конца доверяли международный капитал и его китайские партнеры. “Решил ли наш генерал окончательно порвать с коммунистами? Не обыгрывает ли нас этот авантюрист?”, - так ставили вопрос в шанхайской прессе западные и китайские банкиры. Их смущала антиимпериалистическая риторика, продолжавшая господствовать в официальной пропаганде Чана.
Ведущая газета деловых кругов Шанхая в своей передовице от 26 апреля предостерегающе, но любя наставляла Чан Кайши: “Мы отнюдь не недооцениваем далеко идущий замысел в действиях генерала. Но по нашему глубокому убеждению, генерал и его соратники непременно должны сделать главное - окончательно раздавить красную гадину! У Чана, надеемся, хватит твердости и решимости выполнить эту миссию. Нам, конечно, хорошо известна пословица “Рим построился не за один день”. Генералу, без сомнения, предстоит совершить титаническую работу, чтобы доказать себя как человека дела”.
Положение армии Чана в это время было очень тяжелым. Ряды НРА раскололись, значительная часть осталась верна национальному правительству в Ухане. Новое контрнаступление северных противников вытесняло его войска из ряда крупных городов, а г. Нанкин, где находилась резиденция Чан Кайши, постоянно обстреливался. Оставшись без поддержки массового движения, “непобедимая” Национально-революционная армия начала терпеть поражение за поражением. Нарастало явное недовольство среди солдат. В этот момент было достаточно одного крепкого ответного удара, чтобы свалить режим Чана.
Массовое движение было все еще очень и очень сильно и способно добиться многого. В этом не сомневались Чан Кайши и его друзья-банкиры, и они активно готовились к новой схватке. А массы? Массы были хорошо организованны, зато их горе-руководители из КПК решительно ничего не предпринимали без оглядки на Москву. Шанхайские события должны были быть ими изучены самым пристальным и детальным образом, чтобы иметь ответы на вопросы “кто виноват?” и “что делать дальше?”. Без этого вся дальнейшая работа по организации массового движения потеряла бы смысл. И тем не менее...
21 апреля в газете “Правда” в Москве были опубликованы тезисы Сталина о вопросах китайской революции. Иосиф Виссарионович превозносил “победу” политики Коминтерна. Он писал: “Это была линия на дальнейшее развёртывание революции, на тесное сотрудничество левых и коммунистов внутри Гоминдана и в составе национального правительства, на укрепление единства Гоминдана и одновременно — на разоблачение и изоляцию правых гоминдановцев, на подчинение правых дисциплине Гоминдана, на использование правых, их связей и их опыта, поскольку они подчиняются дисциплине Гоминдана, или на изгнание правых из Гоминдана, поскольку они ломают эту дисциплину и изменяют интересам революции.
Последующие события целиком подтвердили правильность этой линии”.
По мнению Сталина, вся надежда теперь оставалась только на Левый Гоминдан. Под руководством левого крыла Гоминдана китайские рабочие и крестьяне должны довести войну с империалистами до победного конца. Сталин считал, что “переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминдановцев с империализмом против китайской революции.
“Переворот Чан Кайши означает, что в южном Китае отныне будут два лагеря, два правительства, две армии, два центра — центр революции в Ухане и центр контрреволюции в Нанкине...
“Но из этого следует, что политика сохранения единства Гоминдана, политика изоляции правых внутри Гоминдана и использования их для целей революции уже не отвечает новым задачам революции. Эта политика должна быть заменена политикой решительного изгнания правых из Гоминдана, политикой решительной борьбы с правыми, вплоть до полной их политической ликвидации, политикой сосредоточения всей власти в стране в руках революционного Гоминдана, Гоминдана без правых его элементов. Гоминдана, как блока между левыми гоминдановцами и коммунистами.
“Из этого следует, далее, что политика тесного сотрудничества левых и коммунистов внутри Гоминдана приобретает на данном этапе особую силу и особое значение, что это сотрудничество отражает складывающийся союз рабочих и крестьян вне Гоминдана, что без такого сотрудничества невозможна победа революции.
“Из этого следует, дальше, что основным источником силы революционного Гоминдана является дальнейшее развёртывание революционного движения рабочих и крестьян и укрепление их массовых организаций революционных крестьянских комитетов, профсоюзов рабочих и других массовых революционных организаций, как подготовительных элементов Советов в будущем...”.
Идея о Советах неактуальна на данном этапе Китайской революции, и Сталин объясняет почему:
“Оппозиция требует немедленного создания Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов в Китае. Но что значит создать Советы теперь?
“Во-первых, их нельзя создать в любой момент, — они создаются лишь в период особого подъёма революционных волн.
“Во-вторых, Советы создаются не для болтовни,— они создаются прежде всего как органы борьбы против существующей власти, как органы борьбы за власть. Так было дело в 1905 году. Так было дело в 1917 году.
“Но что значит создание Советов в данный момент в районе действия, например, уханского правительства? Это значит дать лозунг борьбы против существующей власти в этом районе. Это значит дать лозунг к созданию новых органов власти, дать лозунг борьбы против власти революционного Гоминдана, куда входят и коммунисты, блокирующиеся с левыми гоминдановцами, ибо никакой другой власти, кроме власти революционного Гоминдана, нет теперь в этом районе.
“Это значит, далее, смешивать задачу создания и укрепления массовых организаций рабочих и крестьян в виде стачечных комитетов, крестьянских союзов и комитетов, советов профсоюзов, фабрично-заводских комитетов и т.д., на которые уже теперь опирается революционный Гоминдан, с задачей создания советской системы, как нового типа государственной власти, взамен власти революционного Гоминдана”.
Почему шанхайские рабочие не смогли дать бой перевороту Чана? Сталин заявил, что вопрос сам по себе нелеп:
“Оппозиция недовольна, что шанхайские рабочие не приняли решительного боя против империалистов и их приспешников.
“Но она не понимает, что революция в Китае не может развиваться быстрым темпом, между прочим, потому, что международная обстановка теперь менее благоприятна, чем в 1917 году (нет войны между империалистами).
“Она не понимает, что нельзя принимать решительный бой при невыгодных условиях, когда резервы еще не подтянуты, так же как, например, большевики не приняли решительного боя ни в апреле, ни в июле 1917 года.
“Оппозиция не понимает, что не избегать решительного боя в невыгодных условиях (когда его можно избегнуть), — значит облегчить дело врагов революции”.
Разумеется, коммунистам ни в коем случае уйти из Гоминдана нельзя:
“Оппозиция считает нецелесообразным участие компартии в Гоминдане. Оппозиция считает, стало быть, целесообразным уход компартии из Гоминдана. Но что значит уход компартии из Гоминдана теперь, когда вся империалистическая свора со всеми ее прихвостнями требует изгнания коммунистов из Гоминдана? Это значит покинуть поле битвы и бросить своих союзников в Гоминдане на радость врагам революции. Это значит ослабить компартию, подорвать революционный Гоминдан, облегчить дело шанхайских Кавеньяков и отдать знамя Гоминдана, самое популярное из всех знамён в Китае, в руки правых гоминдановцев”.
До 1929 г. вся дискуссия между большинством ЦК ВКП(б) и Левой оппозицией, в частности по Китайской революции, так и не стала достоянием не только широких китайских масс, но даже таких лидеров КПК, как Чен Дусю. Китайские коммунисты смутно слышали, что против большевиков выступают несколько бузотеров - бывших меньшевиков. В то же время статьи Сталина и Бухарина перечитывались ими от первой до последней строки.
В более грубой форме защищали официальную политику Коминтерна новоиспеченные “большевики” из национальных секцией. Один из них, E. Eichenwald, доказывал, что “болтовня о том, что якобы ничего не было предпринято, чтобы предупредить возможную измену Чана, это ложь... КПК проводила широкую кампанию по разоблачению Чан Кайши буквально накануне его предательства... Компартия активно старалась вооружать массы... Конечно, можно и нужно разобраться, были ли принятые меры достаточными. Но призыв к шанхайским и нанкинским массам предотвратить готовящееся предательство Чан Кайши был бы безумием. Это красивый, но пустой жест, не более того. Только левацкие болтуны могут пойти на этот безответственный, если не сказать безмозглый шаг. Когда в Шанхае стояло несколько десятков тысяч иностранных войск и несколько десятков их военных кораблей, ни в коем случае нельзя было поддаваться на провокацию! Вот что главное. Нужно было выждать более выгодный для нас момент. Переворот Чана происходил при всестороннем содействии империалистов как в политическом, так и в военном отношении. Как можно после этого говорить о каком-то “предотвращении”? Понимают ли эти демагоги, что несут?...”.
Бухарин в своей статье, опубликованной сразу после шанхайского переворота пророчил: “После того как массы поймут, что именно Компартия давно ведет кампанию против правых реакционеров в Гоминдане, авторитет КПК наверняка повысится”. Слегка осудив КПК за то, что она “зря спрятала оружие”, Бухарин добавил: “Нам надо признать тот факт, что, даже если китайские коммунисты сделали бы все, что от них зависело, на данном этапе они все равно не победили бы... За один день империалисты потопили бы рабочее выступление в крови”.
Уханьское правительство, по мнению лидеров Коминтерна, “не только ведет борьбу с империализмом и его китайскими марионетками - генералами, но и с пережитками феодализма... В его намерения входит демократизация Китая и создание власти трудящихся масс... Оно уже поставило в повестку дня аграрный вопрос”. Одним словом, Гоминдан почти стал “коммунистическим Гоминданом”.
27 мая Троцкий в своей статье “Пора понять, пора пересмотреть, пора изменить” отметил, что “…после того, как национальная буржуазия, использовав Гоминдан и нашу политику в Гоминдане, разгромила рабочих, так называемый левый Гоминдан, которому по-прежнему подчинена компартия, обращается с воззваниями, в которых провозглашает, что “крестьяне, рабочие, предприниматели, купцы – все являются союзниками национальной революции… Гоминдан ставит перед собой задачу не только освободить рабочих и крестьян, но и промышленников и купцов от угнетения”. Именно поэтому левый Гоминдан требует от рабочих соблюдения “революционной дисциплины” - по отношению к промышленникам и купцам. Левый Гоминдан запрещает профессиональным союзам арестовывать контрреволюционера, - как он запрещает крестьянам захватывать помещичью землю. Сбитая нами с толку китайская компартия помогает в этом Гоминдану.
Шаг за шагом события разбивают политику, основанную на иллюзиях, на соглашательстве, на игнорировании классовой борьбы, на блоке четырех классов…”.
Резолюции Бухарина Троцкий противопоставил в этой статье следующие лозунги:
“Крестьянам и рабочим не верить вождям левого Гоминдана, а строить свои Советы, объединяясь с солдатами.
Советам вооружать рабочих и передовых крестьян.
Коммунистической партии обеспечить свою полную самостоятельность, создать ежедневную печать, руководить созданием Советов.
Земли у помещиков отбирать немедленно.
Реакционную бюрократию искоренить немедленно.
С изменяющими генералами и вообще контрреволюционерами расправляться на месте.
Общий курс держать на установление демократической диктатуры через советы рабочих и крестьянских депутатов”.
Эта статья не была опубликована…
Оставим московскую дискуссию пока в стороне и посмотрим, кто есть кто в этом “Левом Гоминдане”.
Ван Тинвэй. Самый что ни на есть отъявленный болтун, любитель резких фраз и пустых обещаний. Еще год назад в Кантоне решительный Чан без особого труда заставил его спешно эмигрировать в Европу. Только недавно коммунисты с трудом уговорили его вернуться, чтобы возглавить революцию.
Сюй Цзянь. Одновременно он являлся истовым приверженцем Конфуцианства и “истинным христианским коммунистом”. Сюй был известен тем, что сегодня он может призывать народ “истребить всех империалистов до последнего”, завтра же он сбежит при первом же намеке на опасность.
Гу Мынюй. Этот “революционер” еще в мае 1925 г. назвал аграрное движение “сборищем бандитов, бездельников и балбесов”. И он же на тот момент являлся главным редактором ЦО “Коммунистического Гоминдана”!
Сунь Ко. Сын покойного Сунь Ятсена. Товарищ Сунь Ко отличился умением одновременно придерживаться сразу нескольких противоположных взглядов. Даже его коллеги в ЦИК Гоминдана презрительно называли его “жуликоватым фокусником”.
Вот эти господа и были властным ядром “Левого Гоминдана” после измены Чана.
В Нанкине буржуазия нашла своего заступника в лице Чан Кайши. В Ухане эта самая буржуазия прибегала к услугам генерала Тан Шэенчжи. Тан был влиятельным землевладельцем в провинции Хунань. К тому времени Торговая Палата Уханя и все знатные люди уже находились под его защитой.
Американская левая журналистка Anna Loadist Strong однажды задала Бородину такой вопрос: “Кто в уханьском правительстве доминирует? Лидеры Гоминдана или же все-таки военные?”.
Бородин, по словам Strong, “громко засмеялся. Он сказал: “Вы когда-нибудь видели, как удав глотает кролика? Кролик всем телом дрожит, знает, что его съедят, но все равно не перестает делать какие-то движения, надеясь перехитрить удава. Вот в этом кролике все гоминдановские лидеры””.
Strong прокомментировала это так: “Он (Бородин) хотя и сотрудничал с этими радикальными интеллигентами, помог им создать уханьскую власть, но не питал иллюзий по поводу их политического мужества. Для этой публики Бородин был единственным источником решимости и воли “завершить революцию””.
Когда однажды мисс Strong на встрече с Бородиным и Чен Дусю сказала им, что в свое время она слишком поздно оказалась в России, чтобы участвовать в революции, “поэтому поспешила приехать в Китай”. Бородин весело сказал Чену, что “мисс Strong все время не везет. В Россию приехала поздно, в Китай рановато”.
Прессу всего мира - прежде всего коминтерновскую - захлестнуло море победных донесений из “красного Уханя”.
Один из представителей Коминтерна в Китае, член компартии Франции в газете “Юманите” писал следующее: “Сила революционного правительства и Гоминдана целиком заключается в поддержке рабочих и крестьянских масс... Единые профсоюзы и их трехмиллионные члены безоговорочно подчинены Национальному правительству. Союзы крестьян со своими 15 млн. членами поддерживают Национальное правительство... Все эти силы сплотились вокруг знамени Гоминдана, и борются за освобождение страны от империалистического угнетения, ликвидацию феодализма и реакционных генералов, за осуществление социализма... Цель этой борьбы - направить китайскую экономику по некапиталистическому пути”.
Сталин, Браудер, Дульо и прочие коминтерновские вожди перепутали две вещи: одно дело, что массы поддерживают Ухань, другое дело, что Ухань совсем не поддерживает массы с их “вольностями”. Задним числом Бородин так описывал реальную ситуацию в Ухане: “Весь мир думал, что Ухань “коммунистический”. На деле в Ухане правили левые гоминдановцы. Эти люди не были большевиками, и даже социал-демократами. Уханьские генералы бешено выступали против любого начинания социалистического направления, и они всегда побеждали”.
Пресса Коминтерна утверждала, что “основная черта данного этапа, заключается в коренном противоречии двух центров (контрреволюционного центра Нанкина и революционного центра Уханя)”. Спустя несколько месяцев, и она сообщит своим читателям, что “генералы Уханя не унимаются в своих попытках взять под контроль профсоюзы... революционные генералы мало чем отличаются от контрреволюционных генералов, если между ними вообще есть какие-нибудь различия... В конце концов уханьские лидеры встали на колени перед контрреволюцией”.
КПК в своем позднее официально изданном учебнике о революции 1925-1927 гг. так проанализировала ситуацию в Ухане летом 1927 г.: “Разрыв левого крыла Гоминдана с его правым крылом не привел к торжеству единого фронта рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. Не только буржуазия, но и старая сельская аристократия не потеряла прежние привилегии. Политическое противостояние в Ухане носило классовый характер: демократическая революция рабочих и крестьян противостояла контрреволюции имущих классов. Измена уханьской власти была заранее очевидна”. Таково было истинное положение вещей.
Доминирующая группировка Сталина и Бухарина в Коминтерне настаивала на одном - толкать левое крыло Гоминдана дальше налево, что в конечном счете, по ее мнению, привело бы к появлению “демократической диктатуры рабочих и крестьян” в Китае. Как и предполагалось Левой оппозицией, подчинение Компартии “левому крылу” буржуазной партии Гоминдан оказалось также преступно, как раньше подчинение КПК “центристской фракции” Чан Кайши в Гоминдане. И тогда и сейчас эта политика не дает коммунистам и массовому движению самостоятельно развиваться.
По мнению Москвы, Гоминдан вовсе и не являлся буржуазной партией. Мало того, это даже не партия, а “революционный парламент”. В нем враждующие классы стоят в одной колонне, объединенные общими целями. Ухань, таким образом, рано или поздно, если коммунисты и их сторонники наберутся достаточного терпения, встанет на путь “некапиталистического развития”. Судьба революции, таким образом, находилась в руках лидеров “резко полевевшего Гоминдана” в Ухане.
Глава 11 Деятельность «Революционного центра»
Руководство Коминтерна хвасталось тем, что шанхайский переворот предвиделся им давно, что и доказывало его (руководства) мудрость. Правда, предотвратить переворот не удалось из-за “непреодолимых трудностей”. Левые Гоминдановцы в своем открытом обращении к народу по этому поводу оправдывались так: “Нам давно были известны интриги Чана. К сожалению, мы не смогли остановить его вовремя. Произносим наши искренние сожаления трудящимся”. “По нашей оплошности такой чуждый элемент как Чан Кайши, попал на важный военный пост, что и привело к нынешней бедственной ситуации. Ради сохранения единства в наших рядах, мы долгое время, скрепя сердце, закрывали глаза на его незаконные действия. Мы считали, как оказалось ошибочно, что действуем во благо революции”.
В это время Москва уже вовсю яростно обличала коварного предателя Чан Кайши. Еще три недели назад вся пресса Коминтерна защищала генерала от тех, кто называл его проводником контрреволюции. Теперь же ею опубликованы подробные данные о белом терроре, проводившемся армией Чана еще в 1926 г. Делегация Коминтерна в Китае публично перечисляла конкретные имена жертв, места и даты случаев белого террора (недавно эта же делегация воспевала “полное единение революционной армии с народом”!). “Контрреволюционные действия Чан Кайши до шли до того, - читаем в заявлении делегации Коминтерна, сделанном после переворота в Шанхае, - что он создал свое карманное “Национальное правительство” в Нанкине. Это превзошло все его прежние преступления, в том числе кантонский переворот 20 марта 1926 г., притеснение левого крыла в Гоминдане, репрессии против массового движения рабочих и крестьян на Юге и резню шанхайских рабочих. Мы были глубоко потрясены этими событиями. Но в наших сердцах теплилась надежда, что Чан таки не посмеет открыто встать на путь измены. Национальная революция переживает судьбоносный период, и единство необходимо, как никогда; поэтому нам нужны все участники антиимпериалистической борьбы, пусть некоторые из них даже не вполне надежны.... Но Чан не ограничился репрессиями против рабочих и крестьян, распоясавшись, он поднял руку на Гоминдан и Национальное Правительство! Когда Чан созывал Пленум своего карманного ЦИК Гоминдана, мы сразу же телеграфировали ему, чтобы он не делал этого, и передал бы все спорные вопросы на рассмотрение легитимному ЦИК Гоминдана, что соответствовало его договоренности с Ван Тинвеем. А также выразили нашу готовность выехать к нему для обсуждения способов сохранения единства революционных сил в антиимпериалистической борьбе, при условии, что он не выступит против ЦИК Гоминдана. Чан, проигнорировав наше предложение, продолжал свое черное дело”.
Судя по этому тексту, лидеры Коминтерна заняли такую позицию: пока человек не назовет себя белым, его можно смело принимать за красного. Чан оказался врагом, но остался еще Ван Тинвэй, вроде надежный. Ван и в самом деле был несколько обижен на Чана. Генеральская шашка оказалась эффективнее в усмирении масс, чем болтовня Вана. Медлительность и мягкотелость последнего портили его имидж сильного политика в глазах буржуазии. Чувствуя холодок во взгляде со стороны элиты общества, Ван начал терять выдержку. Сначала он решил показать свои мускулы: 17 апреля 1927 г. уханьское правительство сняло Чана и его сподвижников со всех постов, одновременно исключив их из партии. После этого все стали ждать похода на мятежников. Момент подходящий: армия Чана не консолидирована, несет большие потери на северном фронте, в ее рядах растет неуверенность и недовольство. Казалось, налицо все условия для разгрома Чана.
Ничего подобного не произошло. Лидеры Уханя не уставали уверять, что антинародный режим Чана падет сам собой. Бородин в своем интервью японскому журналисту оптимистично заявил: “Нет ни малейшей необходимости в этом варианте (т.е. в походе против Чана). Режим мятежников разлагается, Чан пошумит еще денек-другой и наступит конец”. Он только забыл сказать, чей конец наступит. Чан тоже не собирался нападать на Ухань. “Пошумит еще денек-другой и наступит конец”, - рассуждал про себя реалистичный генерал. Много позже Бородин признал, что “формально раскол (Гоминдана) был налицо, причем он усугублялся личной взаимной неприязнью и борьбой за власть между группировками Нанкина и Уханя, но между ними (с начала до конца) были сохранены негласные связи. У них было много причин, чтобы рассориться окончательно, но нечто более существенное объединяло их”.
Чтобы устоять, решило Национальное правительство Уханя, совсем не обязательно вступать в смертельную схватку с Чаном, главное - отвоевать Север. “И тогда у нас будет политический вес, с которым должны будут считаться, в том числе Чан Кайши и Ко”, - так объяснил Бородин. Вскоре уханьские войска двинулись в сторону северной провинции Хэнань. Пока левым министрам пришлось уживаться с массовым движением. Пока.
К моменту шанхайского переворота достигло своего пика аграрное движение в центральной части страны. Крестьяне прямыми действиями боролись за землю с землевладельцами. Формальное лидерство движения осталось за Уханем, и мы увидим, какими губительными бывают результаты, когда руководство социальной революцией оказывается в руках мелкой буржуазии.
С 1925 г. международный капитал в Китае ушел в глухую оборону, отбиваясь от наступления масс. Но по мере укрепления “конструктивных сил”, чьим выразителем был Чан Кайши, ситуация начала меняться. Шанхайский переворот ускорил этот процесс. Последние события в Китае комментировались империалистами таким образом: “Период (нашего) отступления закончен” (японский премьер-министр); “налицо кардинальное изменение политического климата Китая” (британская пресса). Одновременно продолжалась переброска иностранных военных сил в Китай. К концу апреля 1927 г. на реке Яндзи стояло до 42 военных кораблей стран Европы, США и Японии. Конструктивный диалог удобнее вести с позиции силы.
В Ухане лидеры левых гоминдановцев тоже старались не отставать от жизни: для начала срывались антиимпериалистические лозунги со стен на улицах города, а дальше - больше. Имущество иностранной диаспоры, в первую очередь церкви, захваченное революционными массами, возвращалось их прежним владельцам. Профкомитет провинции Хубэй принял решение об ограничении полномочий своей рабочей дружины, особенно по отношению к иностранцам. На встрече с генеральным консулом США в Ухане и делегацией американских предпринимателей министр иностранных дел Национального правительства уверял их в “безусловном подчинении рабочего класса революционной дисциплине”, а также в “проведении комплексных мер, направленных на восстановление нормальной деловой атмосферы”. В г. Чанша стачка на предприятиях американского капитала (рабочие возмущались тем, что военные корабли США во время шанхайского переворота помогали Чан Кайши) была запрещена правительством. Чаншайские рабочие были вынуждены уйти из захваченных ими офисов американских компаний. Как объяснялось в официальном постановлении Национального правительства по этому поводу, “любая самодеятельность масс, независимая от своего конкретного содержания, наверняка причиняет вред еденному фронту, что, в свою очередь, наносит удар по антиимпериалистической борьбе.... такие действия ...нужно немедленно исправлять и впредь не допускать их повторения”.
Ухань энергично взялся за поиски союзников среди ведущих держав. Надежды на США не оправдались, оставалась Япония. ЦО Гоминдана в те майские дни настрочил столько лестных замечаний в адрес Токио, что невольно возникала мысль, что именно Япония, а не Советская Россия своими средствами и вооружениями помогает Китайской революции. 9 мая 1927 г. японская армия вторглась в восточную провинцию Китая Шаньдун, что было как гром среди ясного неба для “Левого Гоминдана”. В ее руках оказались железные дороги и центр провинции - г. Дзинан. В тот же день премьер-министр Британии Чемберлен в своей парламентской речи торжественно поздравил доблестных воинов Японии с успехом. Чемберлен заявил: “ ... Меньше двух месяцев назад казалось, что Гоминдан и его армия в ближайшее время объединят Китай, но Чан Кайши сорвал этот план. (...) Коммунисты уничтожаются руками Гоминдана, их организации в Шанхае, Кантоне и др. городах разгромлены. Ведущие лидеры экстремистов уничтожаются, и вообще гоминдановцам нет равных в деле борьбы с коммунистами. А дни уханьской власти в ее нынешнем виде сочтены”.
26 мая дипломатические отношения Британии с СССР были прерваны. Международное положение СССР резко ухудшилось. Москва рассчитывала на победу Китайской революции, чтобы сдерживать британский империализм, ради этой цели и затевалась великая любовь с Гоминданом, и вот результат. Пожалуй, пора менять курс? - Нет уж. Советская бюрократия продолжала молиться на Ухань до последнего.
Не так давно иностранные войска в Китае способны были лишь на грозную позу, нынче они опять превратились в едва ли не решающую силу в этой стране. “Революционная демократия” ахала и охала, но сделать ничего не могла. Вместе с ней сокрушался Рой, приехавший на смену Войтинскому: “Иностранные военные корабли теперь добрались и до Уханя. Этот революционный центр фактически находится в осаде... Город наводнили матросы ВМФ империалистических держав, которые тем самым недвусмысленно дают понять Уханю, что его песенка спета. Революционное правительство Уханя унижено и малейший предлог достаточен, чтобы его свергли империалисты...”.
Ухань действительно был унижен. Месяц назад к нему относились с уважением и даже со страхом. Переворот Чана и “дипломатичность” левых гоминдановцев не оставили от всего этого никакого следа. Чувствуя насмешливые взгляды из Лондона, Токио и Парижа, “революционный Гоминдан” сожалел, досадовал и... продолжал разыгрывать важный вид перед своей единственно верной публикой - КПК и ее московскими вождями. “В течение трех месяцев, - заявил министр иностранных дел Уханя Чен Иоджин, - наши войска освободят Пекин. Тогда мои слова не будут так игнорироваться Чемберленом, как сейчас... Наша победа близка...”.
Уханьские предприниматели напряженно наблюдали за действиями Чан Кайши. Один тот факт, что профсоюзы легально существуют при уханьской власти подтолкнул их в сторону Чана, для которого хороший профсоюз - мертвый профсоюз. Пример шанхайской буржуазии вдохновлял их уханьских коллег также перейти в контрнаступление. Множились локауты фабрик и магазинов. Отток благородных металлов в приморские города, такие как Шанхай и Кантон, принимал в это время в центральном Китае чудовищный размах.
В деревне ростовщики припрятывали наличные деньги, отказывая крестьянам в кредитах. Многие из-за нехватки денежных средств не могли вести посевные работы. В то же время крестьяне не имели достаточных запасов зерна, чтобы просуществовать до нового урожая, а цены на рис взвинтились посредниками так, что это угрожало голодом в центральной части страны.
В экономическом саботаже активно участвовал и иностранный капитал. Под его давлением южная буржуазия настолько сократила торговлю с центральными провинциями, что фактически можно говорить об эмбарго в отношении Уханя. В мае 100 тыс. уханьских рабочих потеряли работу в результате локаутов, в июне эта цифра достигла 160 тыс. Буржуа предпочитают пойти на банкротство, чем на уступки рабочим.
Опыт Октябрьской революции показывает, что, только взяв власть в свои руки, пролетариат может дать достойный отпор буржуазии. Национализация промышленности и централизация управления ею в руках рабочей власти могли в значительной мере смягчить последствия саботажа и эмбарго даже в условиях гражданской войны. Конфискация зерна и денежных средств у сельских богачей для развития крестьянских кооперативов имела бы громадную поддержку в деревне, жаждущей перемен. Но для осуществления этих мер было необходимо установление диктатуры пролетариата в форме Советов рабочих и крестьянских депутатов. А это было немыслимо как для левых министров Уханя, так и для их московских друзей.
Коминтерновское руководство уговаривало Ухань пойти на национализацию промышленности, банков и крупной торговли; Ухань, в свою очередь, уговаривал “Генеральную Торговую Палату Уханя” - самую авторитетную организацию местной буржуазии - прекратить саботаж. Взамен он обещал “обуздать” массы в их “перегибах”. “Вы разоряете всю промышленность!”, - вопили неистовым голосом левые министры несговорчивым рабочим.
Чего требовали рабочие? С января до апреля 1927 г. в Ухане портовые рабочие добились повышения зарплаты с 3 до 7 юаней поденно; женщины и дети текстильной промышленности в это время стали получать 0,2 юаня вместо 0,12 юаня; рабочие спичечных фабрик вместо 0,05 юаня стали получать 0,16 юаня в день, а их рабочее время был сокращено до 12 часов в сутки; рабочие шелковой промышленности весной 1927 г. работали уже “всего лишь” 12 часов вместо недавних 17 часов в сутки. Все эти улучшения жизни рабочих были завоеваны исключительно на волне победоносных стачек. Не смотря на то, что средний уровень месячной заработной платы уханьских рабочих с 10 юаней поднялся до 14 юаней, эта цифра все еще значительно отставала от официального прожиточного минимума, который составлял 27,46 юаня на одну семью из четырех человек. Даже высококвалифицированный рабочий не получал больше чем 20 юаней в месяц.
Проблема с рабочим временем оставалась остро актуальной. Дети, из которых многие были не старше 10 лет, работавшие столько же времени сколько и взрослые, получали обычно не больше 0,1 юаня в день; официально установленный 8-часовый рабочий день для детей игнорировался их хозяевами. В конце июня 1927 г. социальное исследование приведенное Департаментом Гоминдана по трудовым вопросам показало, что работники торговой сферы трудились больше 12 часов в сутки, причем сами работники еще не смели выдвигать лозунг о 8-часовом рабочем дне и лишь требовали заменить 17-часовой рабочий день на 15-часовой, 16-часовой на 14-часовой, 14-часовой на 12-часовой. Ученики на фабриках и в магазинах остались при своем прежнем рабском положении, их требования удовлетворялись в еще меньшей степени, чем требования остальных рабочих.
В марте 1927 г. на пресс-конференции группы уханьских профлидеров был задан вопрос о том, что они думают о “необоснованных требованиях рабочих”. Они, смеясь, ответили, что сами - а это были рабочие от станков - всю жизнь хотели узнать, где обоснование всего на свете. “Боссы бесятся с жиру, мы пухнем с голоду. Может пора покончить с этими обоснованиями?” - отвечали они вопросом на вопрос.
В глазах левых министров попытка “покончить со всеми этими обоснованиями” есть неслыханное нахальство черни. Еле сдерживая гнев, они возмущенно указывали на “перегибы”, которые необходимо исправить. Под это словечко попадали и самосуд голодных горожан над спекулянтами рисом, и взятие рабочими заводов в свои руки, чтобы наладить производство самостоятельно (г. Ханьян), и контроль рабочих за ценами на продукты (г. Пусин), и экспроприация зерна крестьянами у землевладельцев (в начале лета 1927 г. эти акции прокатились по всему Центральному Китаю), и появление контрольных пунктов, созданных дружинниками рабочих и крестьян на главных дорогах с целью прекратить нелегальный вывоз зерна спекулянтами. Одним словом: рабочие и крестьяне ХОТЕЛИ ЖИТЬ, это и было тот пресловутый ПЕРЕГИБ.
Реакция Левого Гоминдана не заставила себя ждать. Приказом Ван Тинвэя были распущены кооперативы на 15 заводах и фабриках г. Ханьян, городской комитет Гоминдана Ханьяна также был распущен за его примиренческое отношение к этим перегибам. В конце апреля было обнародовано постановление правительства о лишении профсоюзов судебных и полицейских полномочий. Теперь профсоюзы могли наказывать только своих членов. Исполнительный секретарь профсоюзов провинции Хупэй Сиан Чуонфа (член КПК) по поручению правительства призывал рабочих “проявить сознательность” и “временно прекратить борьбу с капиталистами”.
Рабочие организации за последние два года успели много сделать: их усилиями открывались школы, поликлиники и больницы для рабочих, освобождались домашние рабы, организовалась помощь безработным, подавлялись контрреволюционеры. По словам одного европейского очевидца, “во многих местах центральных провинций ни одно решение властей не проходит без согласия профсоюзов”. Теперь же на профсоюзы пытаются надеть смирительную рубашку с надписью “единый фронт”. Сомнение в сердцах рабочих росло. В Ухане рабочие одного оборонного завода на встрече с делегацией профсоюзов Советской России буквально осаждали гостей вопросами:
“Скажите, пожалуйста, когда у вас была революция, как Вы поступали с саботажем богачей? Вы их терпели, или...”.
“Когда у вас была революция, Ваши рабочие сразу же стали хозяевами, или же им пришлось терпеть буржуев во имя победы революции?”.
Нам неизвестно, что ответили на эти вопросы советские делегаты. Должны быть, многие (если не все) из них прошли революционную школу 1917 года. Говорили старые большевики, что думали, или пересказывали какую-то казенщину своим китайским братьям? Мы не знаем. Но мы знаем точно, что уханьские рабочие сделали все, чтобы защитить “революционный центр”. “Собственными глазами видела, - сообщает нам журналистка Strong,- на уханьских заводах люди каждый день работают по тринадцать-семнадцать часов, особенно на оружейных заводах. Дети по прежнему работают больше десяти часов в день. Мне говорят в профсоюзах, что Ухань находится в блокаде, и нельзя подрывать его экономику”.
20 мая ЦИК Гоминдана от своего имени распространил программный документ, называвшийся “Классовая природа нашей революции”. Вот несколько отрывков из этого любопытнейшего документа:
“Победа революции зависит от того, настолько велика у нее поддержка со стороны буржуазии, а позиция буржуазии, в свою очередь, определяется доброжелательностью рабочих и крестьян в отношениях с нею как со своей союзницей.
“В последние годы рабочие и другие массовые организации были опьянены своими успехами и до сих пор не осознают допущенных ими ошибок, что весьма печально... Не заботясь о перспективах революции, они постоянно пренебрегают интересами своих союзников, таких как промышленная и торговая буржуазия. Рабочие и крестьянские организации не перестают требовать от своих работодателей немыслимых уступок, сопровождая свои требования угрозами и даже насильственными захватами имущества буржуазии. Предприниматели ощущают себя вне закона, потому что лишены права на защиту личности и имущества. В результате, они усомнились в благородной цели революции и считают, что революция угрожает их безопасности и благосостоянию. Уход их из революционного лагеря приведет к политической изоляции рабочих и крестьян. Основа революции, таким образом, разрушится.
“Наша партия... не имеет права допустить политическую изоляцию рабочих и крестьян, хотя это происходит из-за их собственной несознательности и отсутствия грамотного руководства в их рядах, и в полной мере берет на себя ответственность за защиту интересов буржуазии в качестве союзницы революции. Наша политика основана на единстве всех революционных классов в борьбе с общим врагом - империализмом. Это единство обеспечит всем классам, участвующим в революции равные завоевания в будущем, после нашей победы. Во имя этой великой цели, Национальное правительство считает, что оно обязано принять следующие неотложные меры:
1). Обязать министерство труда и местные власти при разрешении трудовых споров опираться исключительно на постановление правительства об организации принудительных арбитражей;
2). Принять закон о труде. Установить максимум рабочего времени... Индексировать зарплату рабочих в соответствии с инфляцией; конкретизировать меры по защите прав рабочих;
3). Запретить необоснованные требования отдельных рабочих, особенно их попытки вмешиваться в управление предприятиями... Все их требования должны рассматриваться прежде всего на совместном совещании представителей профсоюзов и заводской администрации. Уполномочить это совещание корректировать требования рабочих;
4). Запретить профсоюзам и их дружинам налагать штрафы на работодателей, угрожать их безопасности; не допускать и любые другие формы незаконного давления на собственников”.
Кажется, в этом документе “революционного Гоминдана” было сказано все, чтобы наглядно показать его буржуазную суть. И, тем не менее, коммунисты снова пошли навстречу своим будущим палачам. Профсоюзы по указанию КПК вскоре после опубликования этого документа приняли следующие меры самоограничения:
1). Любой рабочий, нарушающий революционную дисциплину, немедленно наказывается;
2). Наиболее серьезные нарушители передаются официальным властям для дальнейшего разбирательства;
3). Профсоюзы не должны предпринимать репрессивных мер против любого нерабочего человека.
Коммунисты в своих заводских организациях призывали своих сторонников “не забывать об интересах союзников: промышленной и торговой буржуазии”, поэтому “дисциплина, товарищи, еще раз дисциплина!”.
При поддержке Коминтерна и КПК левые гоминдановцы разыгрывали роль третейского судьи, стоящего над классами и представляющего интересы сразу всех классов, кроме “кучки компрадоров”. Только одно обстоятельство выпирало, как шило из мешка: постоянно приходилось жертвовать почему-то одними рабочими и крестьянами, в то время как их буржуазные союзники всячески ублажались. “Как не крути, национально-демократической революции без буржуазии не получится”, - утешали себя лидеры КПК. Как будто само собой разумеется, что тяжесть “буржуазной революции” ложится исключительно на рабочих и крестьян. Все эти мелкобуржуазные социалисты типа левых гоминдановцев никогда так ясно не показывают свою классовую несостоятельность, как во время революционного подъема масс. Сами левые гоминдановцы постоянно осознавали эту несостоятельность и интуитивно примыкали к тому, кто посильнее. Осознавали ли это московские бюрократы?...
По аграрному вопросу левые гоминдановцы поступили примерно так же, как в отношении буржуазии. Сталин предсказал решимость Гоминдана в аграрном вопросе. Прогноз сбылся... с точностью, да наоборот.
Правительство “революционной демократии” использовало неиссякаемую революционную энергию масс, которые бросил в его объятия Коминтерн. Чтобы не потерять доверие масс, левые министры не скупились на радикальные высказывания: в своей революционной фразеологии Ухань зашел так далеко, что некоторые его постановления походили на резолюции Коминтерна. По аграрному вопросу правительство высказывалось следующим образом: “Наша партия всегда защищает интересы крестьянства, без сознательной поддержки которого победа революции невозможна... Только тогда, когда не будет угнетения крестьян имущими классами, можно считать освобождение крестьянства окончательным и бесповоротным”. В заявлении правительства от 19 марта 1927 г. говорилось, что “революция неизбежно вызовет колоссальные потрясения в деревне. Взятие власти в деревне самим крестьянством, уничтожение землевладельцев, контрреволюционеров и других социальных паразитов - единственный путь к победе революции... Если крестьяне не получат землю, они не пойдут за нами до конца....”.
Левые гоминдановцы даже выдвинули лозунг “вооружить крестьян!” и объяснили, что “победа в борьбе за землю требует вооружения крестьян. Частные армии крупных землевладельцев должны быть разоружены, а их оружие должно быть передано в руки крестьян. Наша партия обязана предоставить возможность крестьянам свободно и дешево скупать оружие. Т.е. мы должны обеспечить вооружение крестьян, это будет гарантией победы над реакцией в деревне и победы демократии над феодализмом вообще”.
Разрыв между словом и делом Гоминдана объясняется тем, что в эпоху господства крупного капитала мелкая буржуазия больше не способна играть самостоятельную роль на политической арене. Радикальная аграрная реформа рано или поздно должна замахнуться на земельную собственность городской буржуазии, которую та не отдаст без боя. Наиболее радикальная часть Гоминдана могла бы пойти за пролетариатом, как левые эсеры в свое время пошли за Октябрьской революцией. Но китайский рабочий класс, в отличие от своих русских братьев в 1917 г., был лишен зрелого марксистского руководства, и не смог повести за собой широкие слои эксплуатируемых. Мало того, по вине своего руководства он сам плелся в хвосте у мелкой буржуазии. В этой ситуации единственно волевым классом оказался крупный капитал, все это время именно он и диктовал свои условия уханьским радикалам, пока те не помогли ему окончательно растоптать революцию, утопив ее в крови.
Вернемся к аграрному вопросу. В марте 1927 г. ЦИК Гоминдана принял решение о создании специальной комиссии по выработке комплексных мер правительства по аграрному вопросу. А пока было решено создать аграрный банк, чтобы через него выдавать дешевые кредиты крестьянам. В апреле 1927 г. на первом заседании комиссии присутствовало большинство лидеров Гоминдана и один из членов ЦК КПК Тэнь Пиншань.
На совещании первым вопросом было, так сказать, “определение объекта революции”. Ван Тинвэй однозначно выступил в защиту мелких землевладельцев. “Наша партия берет их под защиту, так как они являются частью революционного лагеря, по своему социальному статусу это мелкая буржуазия”. Ван этими словами дал совещанию понять, что вопрос о мелких землевладельцах касается основного принципа революции, т.е. сохранения единого фронта. Другие товарищи были не менее изощрены в теории о едином фронте. Генерал Тан Шэнчжи раскритиковал самовольные захваты крестьянами земель революционных офицеров. Он рассказал случай, когда один командир полка революционной армии был схвачен односельчанами, ему на голову надели бумажный колпак с надписью “помещик поганый” (этот господин и в самом деле был крупным землевладельцем), после чего он был выведен на показ всему селу. Генерал Тан заявил, что офицерство такого глумления над собой терпеть не собирается: быдлу это бесчинство, наверное, понравилось, забитым солдатам, пожалуй, тоже. Но офицеры не простят!! Это будет раскол в армии! “Вы хотите раскола в армии?”, - обратился генерал к своим коллегам. “Нет конечно!”, - хором отвечали все.
“Значит, будем конфисковывать только имущество крупных и нереволюционных землевладельцев?” - осведомился кто-то. “Как будем различать крупных с мелкими? Надо установить норму”, - предложил другой, но не настаивал на своем предложении. Сюй Цянь откуда-то достал сведения о том, что в данный момент лишь 15% всей земли в Китае обработаны. “Подарим безземельным бесхозные земли, и никого не надо будет трогать”. Сюй был доволен своей находчивостью. Ему сделали замечание по поводу того, что эти бесхозные земли по большей части находятся на Тибете, во Внутренней Монголии и Восточном Туркестане, а массовая иммиграция миллионов крестьян в эти отдаленные регионы не представлялась реальной. Тэнь Янькай предлагал провести аграрную реформу за счет земель “недобропорядочных землевладельцев”. Зал оживился, но достичь консенсуса по определению “добропорядочности” не удалось. “Давайте выкупим землю у хозяев и раздадим ее крестьянам!”. На это предложение возражал сам Тань Янькай. Он отметил, что землевладельцы, вообще говоря, не доверяют революционному правительству Уханя, и правительство на свои векселя - наличных средств у власти нет - едва ли что-нибудь выкупит у них.
Коммунист Тэн Пиншань предлагал экспроприацию земель контрреволюционеров. Все засмеялись. Ван Тинвэй с насмешкой ответил так: “Видимо, Ваша фантазия не богата. Дай волю крестьянам, они всех богачей перебьют как контрреволюционеров. Экстремистская часть наших Союзов крестьян и так уже рвется захватывать все земли подряд. В этом случае страдают прежде всего мелкие землевладельцы, т.е. наши союзники. Этого нельзя допускать. Нельзя, товарищ Тэн!”. Товарищ Тэн, смутившись, снял свое предложение.
После трехнедельной дискуссии, проходившей в таком же духе, совещание пришло к выводу, что пока революция не победит, проводить аграрную реформу преждевременно. В принятой по этому вопросу резолюции заявлялось, что “в принципе допускается” экспроприация крупных землевладельцев, но в данный момент “желательно ограничиться” снижением земельной ренты до 40% годового дохода арендаторов. Это решение оказалось консервативнее даже Программы Гоминдана. Вдобавок совещание решило не разглашать подробности заседаний, “чтобы не вышло какого-нибудь недоразумения”. На все это коммунисты только кивали головами. Итак, армия удовлетворена, землевладельцы тоже, а Гоминдан спасен от раскола. Все довольны, кроме крестьян. Теперь дело за коммунистами: пусть разъясняют эту политику своим сторонникам...
В эти дни произошли первые военные контрреволюционные выступления уханьских войск, направленные на усмирение “обнаглевшей черни” в деревне. Офицеры таки были недовольны. Генерал Ся Доуинь со своей частью пошел прямо на Ухань, а командир частей, направленных правительством на подавление мятежа, присоединился к мятежникам. К счастью, один из “рабоче-крестьянских полков” пришел на помощь Уханю и разбил мятежников. Тем не менее, измены случались все чаще.
Все это не запугало КПК. Ее оптимизм был прямо безграничен. Уханьская газета “Народная трибуна”, подконтрольная коммунистам, высмеивая “паникеров” и “фантазеров”, предсказывающих скорую кончину революции, уверяла своих читателей в неизбежной победе народных масс. 27 апреля 1927 г. в Ухане состоялся 5-ый Съезд КПК. Идейное руководство со стороны Коминтерна на нем осуществлялось Роем. Пресса Коминтерна в то время характеризовала резюмирующий доклад Роя на этом Съезде как “глубокий анализ Китайской революции, основанный на ленинизме”. Молодая КПК “впервые, благодаря этому докладу, имеет ясные, обдуманные перспективы революционного движения”, получив “много ценных указаний по основным вопросам революции”. Рой “передал опыт мирового большевизма... молодой КПК”. Недолго придется ждать, когда Москва откажется от этих ценных указаний; еще некоторое время спустя и сам Рой будет изгнан из Коминтерна. Но давайте заслушаем сам доклад, воспринимавшийся тогда как прямая директива Интернационала:
“В повестке Пятого Съезда КПК стояло множество сложных и трудных вопросов... Нужно было обсудить перспективы революции и твердо руководствоваться этими перспективами в своих дальнейших действиях, выработать правильный политический курс для пролетариата, помочь ему подобрать ряд теоретически подготовленных, смелых и преданных руководящих кадров, которые необходимы для победоносной революции. Такова историческая задача 5-го Съезда КПК. Съезд выполнил эту задачу”. - Так Рой констатировал итоги Съезда в своем докладе.
Как Рой видел текущую ситуацию? - “Классовая дифференциация внутри Гоминдана сблизила его левое крыло с КПК. Уход крупной буржуазии из Национальной революции способствует превращению Гоминдана в революционный союз промышленного пролетариата, крестьянства и мелкой буржуазии, а также некоторой части средней буржуазии... Китайская революция развивается на основе единства революционных классов, и пока преждевременно говорить о руководящей роли пролетариата... То, что лидеры Гоминдана присутствовали на этом Съезде и выразили желание укрепить союз двух партий, говорит о многом”.
Суть “роизма” была изложена в одном разоблачительном материале КПК в 1928 г. Его автор так характеризовал позицию Роя летом 1927 г.: “Рой считал, что левые гоминдановцы пойдут за революцией до конца, так как у них нет иного политического выхода. Он считал, что предательство лидеров Левого Гоминдана было невозможно, и как-то сама собой отпадала для нас задача по предотвращению потенциальных измен. Наш Съезд прошел под лозунгом “Да здравствует единство коммунизма и учения Сунь Ятсена!””.
В своем докладе на Съезде Чен Дусю признал, что “наша позиция по аграрному вопросу чересчур мягка”. Но сразу добавил: “Единство с мелкими и средними землевладельцами необходимо сохранить, левацкая политика нам только повредит. Лучше всего придерживаться золотой середины. Темп аграрной реформы должен соответствовать военным успехам (революционной армии)”.
На Съезде приняли двусмысленную резолюцию по вопросу о земле, призывающую “экспроприировать крупных сельских богачей”, в то же время “мелких землевладельцев, а также революционных офицеров трогать не следует”. Фактически это означало самоликвидацию аграрной реформы; как заметил на Съезде Чен Дусю, “почти весь командный состав революционной армии - выходцы из семей землевладельцев”.
Манифест КПК, принятый на Пятом Съезде, так обозначил свою “обновленную опытом мирового большевизма” политическую позицию : “Будем добиваться полного единства всех демократических сил под знаменем Гоминдана. Укрепление Гоминдана как союза революционных сил есть основная задача пролетариата в данный период революции. Единая революционная демократия есть безальтернативное руководство нашей народной революции”. Этот манифест был принят тоже не спроста. Кулуарная борьба на Съезде, по разоблачительным материалам предоставленным в 1928 г. новым составом ЦК КПК, выглядела следующим образом:
“Позиция Бородина на Съезде заключалась в том, что нужен временный отказ от проведения аграрной реформы... Примиряя мелкую, промышленную и торговую буржуазию, он рассчитывал на единый фронт с прогрессивными генералами, подобными Фэн Юйсяну, для разгрома Чан Кайши. Он надеялся этими мерами помочь левым гоминдановцам в их борьбе с правыми - как с маскирующимися в Ухане, так и с явными в Нанкине. (...)
“Рой выступил с инициативой повернуться лицом к торговой буржуазии, при этом проводить жесткую линию в отношении землевладельцев... Но (по его мнению) можно допускать незначительные уступки мелким землевладельцам и лицам, связанным с революционной армией”. ЦК КПК, в свою очередь, отстаивала свою позицию: “Не надо трогать торговую буржуазию. Нельзя поддаваться на провокацию при проведении аграрной реформы. ...Радикальная и немедленная аграрная реформа невозможна. Необходим длительный период агитации... Лучше отойти от непосредственной работы в деревне, и переложить ее на Гоминдан. Таким образом, мы перевели бы революцию на более медленный темп, что весьма полезно....”.
Теперь понятно, почему Ван Тинвэй присутствовал на Съезде как главный гость и заявил публично, что он-де “полностью согласен с докладом тов. Роя”. Еще бы он не был согласен! Пятый Съезд КПК представлял собой образец классового соглашательства. Коммунисты, реально руководящие всем движением в деревне, были политически дезориентированы указаниями типа “отступить... задержать революцию... это полезно...”. Руководствуясь классовым инстинктом и находясь под мощным давлением масс на местах, они продолжали руководить борьбой за землю, но при полном отсутствии ясной программы, направленной на последовательную защиту СВОИХ классовых интересов. Что это сулит народным массам в революционном времени, увидим скоро, ой как скоро!
Продолжение - Глава 12 Земля и Воля - см. Часть 2