- Трагедия Китайской революции Ч2
- Глава 12 Земля и Воля
- Глава 13 Москва сохраняет верность Левому Гоминдану
- Глава 14 Последние дни «Революционной демократии»
- Глава 15 Оппортунизм переходит в авантюризм
- Глава 16 Кантонская Коммуна
- Глава 17 После разгрома
- Глава 18 Взлет и падение «Китайской Советской Республики»
- Глава 19 Второе пришествие «Единого национального фронта»
- Все страницы
Главы 12-19 Окончание книги
Последний император Пу И, во время краткого правления которого погибла Поднебесная Империя
Опутанная невыгодными экономическими договорами, под управлением правителей, страну не любивших и мало в чем смысливших, империя разорялась. Стремительно падали и так нищенские доходы, росли налоги, усиливалась государственная и феодальная эксплуатация широких народных масс. (Что-то такое мы уже слышали)
Глава 12 Земля и Воля
После поражения Тэпинского восстания в 1864 г., в Китае больше не было такой масштабной мобилизации масс, как весной и летом 1927 г. В своей вековой темноте китайские крестьяне не знали ничего, кроме медленной смерти от голода, болезней, кнута хозяина и непосильного труда на полях. В те несколько месяцев 1927 г. миллионы людей будто проснулись, увидев, что можно жить по другому. Десятки миллионов других людей жадно следили за пионерами, готовясь в любой момент выступить под их знаменами.
Лидеры аграрного движения из КПК говорили крестьянам: борьбу с землевладельцами нужно вести “политически грамотно”. Как? - А так: богачей непорядочных бейте на здоровье; порядочных, более того, революционных, не смейте трогать! В недалеком будущем возьмем землю у крупных землевладельцев, уж в этом не сомневаетесь! Но мелкий землевладелец - наш союзник! Сельская аристократия, ростовщики, их наемные вышибалы - враги! Но еще одно небольшое “но” : родня наших офицеров в деревне - будь они трижды аристократы, ростовщики и руководят наемниками - друзья революции...
Левый Гоминдан обратился к деревне с призывом “Все на борьбу с контрреволюцией!” и ужаснулся: крестьяне живо начали просто-напросто убивать землевладельцев. “Ей богу, богатые не хотят революции!”, - обычно отвечали простодушно местные Союзы Крестьян на срочные запросы Уханя по этим “незаконным убийствам”. Стоило Гоминдану заикнуться о какой-то реформе земельной собственности, массы тут же начинали изгонять своих хозяев и делить их имущество. “Громадное число людей сошло с ума!”. Восклицание графа Витте в 1905 г. здесь вполне уместно.
“Революционная демократия” в Ухане выдвигала требование отмены всех неравноправных договоров Китая с иностранными державами. Но для селян самым важным из всех договоров является их арендный договор с землевладельцами. Судите сами: по такому договору хозяева обычно забирают 40%, 60% или даже 70% урожая своих арендаторов; сверх этого им платят определенную сумму денег; они имеют право бесплатно распоряжаться рабочей силой своих арендаторов для организации свадеб, похорон; наконец, по крупным праздникам арендаторы обязаны приносить им подарки. Возбужденные речи лидеров “прогрессивных сил” о кабальных отношениях Китая с Западом вызывали у крестьян ассоциацию с той кабалой, которой они подвергались веками.
Только в центральной части страны 10 миллионов крестьян состоят теперь в Союзах крестьян. Дремлющее общество было разбужено грохотом социального взрыва. Тысячи молодых агитаторов, чаще всего девушки, наводнили деревню, чтобы поднять сельскую молодежь. Всюду жгли храмы конфуцианства, а христианские миссионеры прятались от толпы, которая очень хотела их побить за многочисленные привилегии, предоставленные им китайскими властями. “Суеверие в нашей провинции исчезает, - докладывал один из делегатов на Первом Съезде Союзов крестьян, созванном летом 1927 г. в Ухане, - наш народ больше не интересуется религиозной пропагандой, он требует теперь только политических докладов о развитии мировой революции. Традиционные божки просто выкидываются в канавы”.
“В нашей провинции наркомания искореняется с поразительной быстротой, - говорил на этом же Съезде другой делегат. - Декрет Союзов крестьян о запрете наркомании действует эффективнее, чем все правительственные учреждения по борьбе с наркоманией вместе взятые. Нарушители декрета - из них немало местных богачей - выставляются напоказ перед селянами; а подростки организуются в летучие отряды для поиска наркотиков и тайных притонов; азартные игры тоже запрещены... (...) Дороги обновляются, заброшенные поля снова начинают обрабатываться, открываются школы для ребят. Сколько бы ни вопили о хаосе и конце света в Хунане, сельская жизнь теперь протекает более мирно, чем при старой власти”.
“Чистка конюшен” руками крестьян шла быстро и часто с юмором. Некоторым землевладельцам надевали бочки на голову в качестве наказания: это были те же бочки, на которых землевладельцы принимали зерно от крестьян. В каждой деревне регулярно созывалось всеобщее собрание селян. На собраниях решались все вопросы повседневной жизни, от посевных работ до вынесения приговоров преступникам. “Пуще всего боимся этих собраний”, - жаловались в то время сельские богачи. Мужицкие суды отличались простотой и быстротой. Если и были серьезные ошибки с их стороны, так это проявления чрезмерного великодушия: большинство контрреволюционеров отделалось лишь штрафами или заключением в местной тюрьме.
Конфискованными денежными средствами и инвентарем распоряжались недавно созданные кооперативы. В рамках кооперативов раздавались продовольственные пайки наиболее обездоленным селянам. Кое-где кооперативы даже выпустили векселя от своего имени (своего рода деньги местного значения). Старые долги были аннулированы полностью. Люди, в свое время за невыплату долгов отданные в рабство, освобождались. В нескольких районах местные Союзы решили создать систему социального обеспечения, “чтобы наш брат больше не продавался с голодухи в рабство”. Каждое успешное решение частного вопроса прибавляло массам уверенности, и они все плотнее подходили к центральному вопросу - вопросу о земле.
Первая волна массового движения в деревне застала многих сельских собственников врасплох. И многие из них предпочли не идти против ветра: не дожидаясь, сами отдали деньги, раздали инвентарь и землю крестьянам. Но это лишь на первом этапе. Когда они поняли, что Ухань в душе не одобряет бунтовщиков, и что за этими буйными действиями масс не стоит какого-либо координирующего центра с единым планом действий, тогда настала очередь контрударов со стороны землевладельцев, благо имущие классы всегда лучше организованны и вооружены.
На том же Съезде Союзов крестьян прозвучали такие полные горечи и неутешительных фактов выступления: “Сейчас нельзя говорить о крестьянской власти во всей провинции. Мы, скажем так, еще только поднимаем голову против своих прежних хозяев. Путаники говорят, что мы убивали слишком много богатых... Все с точностью наоборот. Убитых землевладельцев не больше нескольких десятков, зато наши погибают в огромном количестве.... Все знают что в Хунане происходит революция, но никто не знает, что идет также контрреволюция!.... Бандформирования, откормленные богачами, нападают на нас повсюду. К тем, кто попадает к ним в руки, применяют такие пытки, что счастливчиками оказываются те, кого сразу убивают!... В районе Тулин одного нашего активиста сожгли заживо...
Изгнанные землевладельцы обычно организуются совместно с местными бандитами. Каждый день получаем массу донесений о том, что где-то создаются отряды из наемников во главе с беглыми землевладельцами. Распространяются их воззвания, в которых они клянутся стереть нас с лица земли...
Кроме вооруженных банд, возникают еще и политические и общественные организации землевладельцев. В г. Ханьян есть “Белая партия”, в г. Люян создан “Орден братства и милосердия”, в районе Сиансиан подобная организация называется “Союз старейшин по поддержке порядка”, в селе Фэнлин действует организация с издевательским названием: “Союз борьбы с животными” (т.е. с коммунистами). Существует большое количество так называемых “Комитетов в защиту собственности”, разбросанных по всей провинции. Эти организации координируют свои выступлении против нас. Иногда их заговоры раскрываются, но мы не полномочны их разгонять...
Одним из способов их борьбы является проникновение в наши Союзы. Там, где это не удается, ими создаются альтернативные Союзы. Используя конфликты между кланами в деревне, землевладельцы натравливают одни Союзы против других.
Реакционерами распространяются всякие нелепые слухи, чтобы вызвать панику, натравить против нас массы. В основном нас обвиняют в намерении обобщить жен. Среди солдат особенно усердно распространяли выдуманный “Декрет” о всеобщем обобщении жен, матерей и сестер через шесть месяцев. Народ дурачат, распространяя слухи, что при коммунистах тех, кто старше 50, будут убивать как социальных паразитов”.
В провинции Хупей ситуация была аналогичной. Но там массы раскачивались медленнее, и землевладельцы успели лучше подготовиться. В мае 1927 г. руководство целого ряда Союзов крестьян оказалось в их руках. “Во многих селах в помещениях Союзов ходят одни толстяки в шелковых халатах”, - отмечал один из лидеров аграрного движения. В случае невозможности захвата власти в Союзах, прибирались к рукам местные комитеты Гоминдана, и эти комитеты становились опорой контрреволюционного сопротивления на местах. От имени Гоминдана землевладельцы пытались вмешиваться в дела Союзов, изгонять неугодных им из органов местной власти. В провинции Хупэй также активно создавались отряды наемников. Во время офицерского мятежа в мае, по словам одного из лидеров крестьянского движения, “банды под командой местных богачей везде ожидали прихода мятежников. Они выдавали сельских лидеров и актив движения, помогали освободить заключенных реакционеров, подсказывали офицерам, какие районы легче захватить. Две банды: “Братство меченосцев” и “Храбрые кулаки” - вместе устроили резню местного актива крестьянского движения на границе с провинцией Хэнань; а недобитые реакционные генералы в Хупее всеми средствами поддерживали эти банды”.
Наступление имущих классов как правило сопровождалось массовыми применениями различных изощренных пыток: “В районе Хуаган пленных коммунистов расчленяют раскаленными ножами живьем. В другом месте их привязывают к деревьям и медленно отрезают их конечности, после чего посыпают раны солью. В другом районе женщин-коммунистов связывают железными проволоками, продетыми сквозь их тела, и водят их по улицам на показ”. Зверство собственников в тысячу раз превосходит варварство необразованной и “забитой черни”. Зверский инстинкт утонченного джентльмена вызывается одной мыслью об опасности его вековым привилегиям.
На организованное наступление контрреволюции рабочим и крестьянам было нечем ответить. У них была решимость к борьбе, была и уверенность в своей победе. Им нужно было вооружаться, нужно было брать власть в свои руки на местах. Ни того, ни другого не хотел позволить им Левый Гоминдан. Коммунисты из деревни обращаются к своему ЦК за советом, ЦК обращается к Москве, Москва обращается к Левому Гоминдану, а тот, как всегда, призывает крестьян урезонить свой экстремизм. Представители Коминтерна были в курсе всего этого. В Хунане собственными ушами они слышали от одного из местных руководителей Гоминдана о том, что “в деревне весь народ хочет радикального передела земли. Крестьяне повинуются решениям Уханя, считая его своей властью. Они хотят, чтобы Ухань помог им в их борьбе. Они хотят земли!”.
В Москве центральной темой дискуссий по Китайской революции между Сталиным и Троцким в эти дни был вопрос о Советах. Сталин выступил против создания Советов в Китае в данное время, которые, считал он, нанесли бы удар по “единому революционному центру в Ухане”; Троцкий возражал, что революционный центр еще только предстоит создать. Ухань, по словам Троцкого, пародия на Временное правительство Керенского. Путем создания Советов рабочих и крестьянских депутатов революционная власть возникает и централизуется, только так китайские массы смогут отстоять революцию.
Делегаты Союзов крестьян на своем Съезде заявляли о необходимости решить “самый насущный вопрос - создание действительной революционной власти. Правительство в Ухане таковой не является”. Представитель Коминтерна и доверенное лицо Сталина Штраус сообщал из Китая, что “...хотя в этих провинциях (Хунань и Хупей) режимы реакционных генералов были свергнуты... Осталась прежняя власть и нетронутая сельская аристократия... Всюду ощущается их влияние... старый режим по сути еще жив и барствует над народом. Революция погибнет, если она не разрушит старый управленческий аппарат. Здесь массы знают эту ленинскую идею не понаслышке. (...) Хунанские крестьяне пошли дальше всех в деле разрушения старых администраций. Во всех районных центрах действуют особые комитеты; каждый из них состоит из представителей профсоюзов, Союзов крестьян и Гоминдана. Сельская администрация старых времен постепенно вытесняется “Собраниями делегатов селян”. Собрание выбирается всеми жителями села. Характерно, что на этих Собраниях наибольшим авторитетом пользуются лидеры Союзов крестьян, которые также выбираются снизу... Считаю, что один момент нужно подчеркнуть: преобразование деревенской власти идет бурно, но не систематично. Отсутствие четкого плана работы в этом направлении очевидно всем. Конечно, на это есть веская причина: Китайская революция капитально занята антиимпериалистической борьбой”.
Собрание делегатов селян! Разве это не зачаток Советской власти в деревне? - “Троцкий - фантазер и болтун”, - смеялись в Москве умудренные “практики”. Но фантазия Троцкого, как некий неистребимый вирус, была обнаружена за 10 тыс. километров в крестьянских башках под кровлей хунанских хат.
Официальные представители Коминтерна - каждый из них успел настрочить в Москве вагон погромных статей и речей против Левой оппозиции - докладывали из Китая дальше: “Везде нам говорят: “Вооружите же, наконец, массы! Нужны винтовки! Как можно больше винтовок!..” Где у крестьян нет совсем ничего, они вооружаются косами и палками. В свое время крестьянские массы разоружили многие разгромленные части северных генералов, но оружие, полученное таким образом, обычно сдавали уханьским властям”.
“Без решения вопроса о земле, - пишут они, - революции не выжить... Игнорирование или недостаточное внимание этому вопросу со стороны Уханя может стать для него роковой ошибкой”. И осторожный вывод: “Кое-что нужно реализовать уже сейчас... Это абсолютно необходимо... Снижение арендной платы... отмена побочных налогов... запрет ростовщичества... вооружение масс”.
Эти пункты давно были прописаны черным по белому в Программе Гоминдана. Но Гоминдан не только отказывался реализовывать коммунистическую программу, но и свою собственную. “Роковая ошибка” действительно имела место, но пострадал от нее не Левый Гоминдан, а доверчивые массы. Доброжелатели Гоминдана из Коминтерна оправдывали его тем, что он занят антиимпериалистической борьбой, поэтому несколько пассивен в работе с крестьянами. Что думала о крестьянском вопросе сама “революционная демократия”?
“Наша партия ведет непримиримую борьбу с привилегированной аристократией в деревне, - торжественно заявлял ЦИК Гоминдана 9 мая 1927 г. - Мы освобождаем крестьян от гнета и несправедливости... Тем не менее, пора объявить во всеуслышанье: за исключением тех лиц, чья причастность к контрреволюционной деятельности была доказана неопровержимыми фактами, которым, собственно говоря, лишь судебные органы компетентны вынести наказание, все добропорядочные землевладельцы находятся под строгой защитой революции; наши партийные товарищи должны разъяснять массам, что нельзя покушаться на свободу личности и имущество законопослушных граждан. Те, кто ослушаются, сами являются вредителями интересам революции, таких контрреволюционеров наши местные комитеты обязаны внимательно отслеживать и вылавливать”.
Исполнительный секретарь провинциального комитета Союзов крестьян Хупэя сказал журналистке Стронг: “Мы были бы рады передать судебную работу правительству, проблема заключается в том, что в нашей провинции, местами бывает так, что кроме нас нет другой власти... Мы согласны, чтобы Ухань скорее установил свою власть во всей провинции. Если нам дадут оружие, мы будем защищать это правительство”.
“Это правительство” думало иначе. Согласно его постановлению, каждое отделение Союзов крестьян может иметь в своем распоряжении не больше 50 ополченцев. Причем эти силы должны использоваться исключительно в борьбе с вооруженными бандами, “мирных” богачей нужно оставить в покое. В июне 1927 г. в провинции Хупей число организованных крестьян было не меньше трех миллионов, а располагали они всего 700 револьверами! Руководство движения просило у Гоминдана помощи: “С мест требуют оружия. На его покупку деньги уже собраны, но нам везде отказываются его продавать. Просит оружия и руководство сельских Союзов, и рядовые активисты, и фактически каждый крестьянин”. Напрасные надежды! Правительство в своих документах признало, что “крестьяне... не вооружены и все время подвергаются нападениям местных контрреволюционеров. К сожалению, просьбу селян о военной помощи обычно невозможно удовлетворить”.
В том же интервью, данном исполнительным секретарем Союзов Крестьян Хупэя мисс Стронг, говорилось, что “в районе Хуанан был убит 21 руководитель местных Союзов. Мы просили прислать армию нас защитить. Нам в этом отказали, сказав, что некогда. Мы хотели сами отомстить, нам запретили. Сейчас разрешили носить оружие, но в самом селе применять его нельзя. Что нам делать? Контрреволюционеры не признают закона, они убивают нас когда им это удобно; но нам нельзя так поступать. Таков наш закон... но этот закон нам не помогает, а только мешает. Нам селяне доверяли, шли за нами, теперь нас обзываются врунами, болтунами и хвастунами. Мы хотим ликвидировать феодальные пережитки. Для этого прежде всего нужно ликвидировать существующую экономическую систему в деревне. Раньше селяне брали займы у землевладельцев на покупку семян, удобрений и зерна. Теперь им в этом отказывают, мол, иди выпрашивай у своих коммуняк... Две трети крестьян сидят без деньг на посевные работы. Они злы на нас... Мы хотим организовать кооперативы, но на это не хватает средств... Правительство запретило нам делить землю до принятия соответствующих законов...”.
Мисс Стронг далее давала такой комментарий: “Мой собеседник уверял меня, что достаточно двух вещей - революционной власти на местах и мощного вооруженного ополчения - чтобы раздавить всех врагов. Еще лучше, если Ухань даст дешевые кредиты на образование кооперативов. Но при нынешнем плачевном состоянии правительства, увы, - сокрушалась журналистка, - это просто утопия!”.
Такова истинная суть “революционной демократии Китая” - не в головах у Сталина и Бухарина, а в жизни. После всевозможных похвал в адрес Уханя (“революционный подход Левого Гоминдана к чаяниям рабочих и крестьян укрепляет нашу уверенность в будущем Китайской революции”, “в Ухане снова веет свежий ветер революции”), уханьское правительство, которое Рой назвал “знаменем антиимпериалистической борьбы китайского народа”, было не способно удовлетворить элементарные требования масс.
Коммунисты, руководители аграрного движения, начали быстро терять доверие в глазах крестьянских масс. 25 июня 1927 г. один из лидеров движения в своем выступлении констатировал следующее: “Массы отходят от борьбы, потому что ничего, кроме бойни и трудностей пока не получали”. Во время майского мятежа, по его словам, “наших активистов на местах смущало то, что обе противоборствовавшие стороны были гоминдановцами, и даже их флаги были одними и теми же”.
ЦК КПК, видя эти опасные симптомы, принялся “укреплять единый фронт”. В Ухане фактически сложилось коалиционное правительство. Члены Компартии заняли многие посты, как на высшем, так и на местном уровне. В правительстве работали два министра - коммуниста: министр труда Су Чжаочжин и министр земледелия Тань Пиншань (как говорится, “классические должности политических заложников”). Периодически созывались совместные совещания двух партий, где решались наиважнейшие вопросы текущей политики правительства. В инструктивном письме ЦК КПК партийцам - участникам этих совещаний подчеркивалось, что “необходимо принимать деятельное участие в работе совещания, но наши конкретные предложения должны исходить прежде всего из интересов Национальной революции и единства с Левым Гоминданом”. На этих совещаниях коммунисты вели себя не просто как лояльные союзники, а как подчиненные. И когда Ван Тинвэй на первом заседании предложил предоставить решающее слово именно ЦИК Гоминдана, коммунисты не нашли ничего лучшего, кроме как согласиться. Сам Ван Тинвэй перед каждым заседанием созывал своих товарищей у себя на квартире, чтобы выработать общую тактику. Тактика же коммунистов, диктовавшаяся ЦК КПК, заключалась в том, чтобы проявлять как можно больше лояльности и как можно меньше “догматизма” и “фракционности” по отношению к союзникам.
Коммунисты, работающие в официальных СМИ Уханя, были предупреждены ЦК, что “превращать эти издания в рупор КПК не целесообразно; нужно пропагандировать генеральную линию Гоминдана”. В Ухане поэтому не было ни одной газеты, открыто агитирующей за коммунистическую программу.
“Единство с Левым Гоминданом” поставило коммунистов в идейную и организационную зависимость от их буржуазных “союзников”. КПК фактически являлась лидером массового движения, но политически добровольно шла на поводу у Гоминдана. “ЦК был застигнут врасплох стачечной волной в Ухане в 1927 г., - читаем разоблачительный документ КПК, изданный чуть позже новым составом ЦК. - Когда Гоминдан начал давить на забастовщиков, наш ЦК призвал профсоюзы не идти на конфликты... В случаях арестов рабочими отдельных фабрикантов за саботаж, ЦК каждый раз убеждал рабочих не прибегать к таким крайним мерам, даже если речь шла о зачинщиках локаутов или сознательного взвинчивания цен на продукты”.
Любые политические инициативы снизу тормозились лидерами Компартии. И это во время величайшего революционного взрыва! Под руководством Коминтерна коммунисты тратили массу энергии и времени на то, чтобы успокаивать рабочих. 29 мая на профсоюзном мероприятии Эрл Браудер требовал от правительства принятия таких мер, как урегулирование цен на продукты в пользу бедноты. “Иначе революции грозит большая беда”,- предупреждал он. Браудер только не объяснил, зачем Гоминдану революция.
В конце 1926 г. на Седьмом пленуме Исполкома Коминтерна был дан зеленый свет КПК на вхождение в правительство Гоминдана. В марте 1927 г. ЦИК Гоминдана предоставил КПК квоту на два министерских поста. Пресса Коминтерна ухватилась за эти назначения как за симптом “резкого полевения” Гоминдана, и заявила о том, что империалисты “насмерть перепуганы” этими назначениями. Газета “Нью-Йорк Таймс” оказалась более искушена в делах классовой борьбы: в своих комментариях она сухо отметила, что “они - т.е. красные министры - будут не агентами профсоюзов в правительстве, а, в лучшем случае, посредниками между ними”. Немудрено, ведь красные министры в буржуазном правительстве совершенно несамостоятельные и неспособные на революционные действия фигуры.
Когда Тэн Пиньшень официально вступал на свой пост, ему устроили пышный прием, на котором осыпали комплиментами. Ван Тинвэй, пришедший его поздравить, заявил: “Аграрное движение быстро развивается... Нам позарез нужен человек, умеющий руководить этим движением.... Тов. Тэн и есть такой человек. У него достаточный авторитет, чтобы справиться с аграрным вопросом”. У Тэна действительно был значительный авторитет, ведь он представлял партию, которая в глазах миллионов крестьян отождествлялась с именем Октябрьской революции. Они слышали, что в России деревня давно избавилась от ненавистных землевладельцев. Но Тэн явно не отвечал этим представлениям. “Обещаю, что буду всемерно содействовать аграрной политике правительства. Идеи Сунь Ятсена будут высшим принципом в моей работе”, - искренно клялся Тэн.
После разгрома революции Тэна сделали козлом опущения. Он был изгнан из Компартии. Среди официальных обвинений выдвинутых ЦК партии в его адрес, кроме “позорного выступления на церемонии вступления в министерскую должность”, были и “преступные наказы, разосланные им в деревню, направленные на сдерживание аграрного движения”.
В его первых постановлениях на посту министра земледелия заявлялось, что “в аграрном движении намечается кризис. Переживаемый нами период есть период переходный... В такие периоды люди часто плохо разбираются, какие вопросы первостепенные, какие - нет... Наши революционные массы так или иначе во многих случаях перегибают палку. Их, конечно же, можно понять, вспомнив, что веками они подвергались угнетению со стороны крупных землевладельцев... Но пришла пора ограничить законные требования разумными пределами... Правительство со всей ответственностью заявляет: всякие несанкционированные действия во время аграрной реформы категорически запрещаются во имя коренных интересов большинства крестьянства. Все сознательные участники движения должны сплотиться вокруг революции, и поэтому отныне мир должен воцариться в селах, и ничто ему не должно угрожать... Действительные контрреволюционеры должны караться законной властью, самосуд над ними запрещается и будет наказываться...”.
Министр труда - другой красный министр - пел ту же песенку. Старый моряк торгового судна, авторитетнейший профсоюзный лидер в стране и просто честный человек, Су Чжаочжин должен был идти в фарватере решений своей партии. В своем первом заявлении в качестве министра он сетовал, что “рабочие и крестьяне, только что освобожденные от былого ига, по наивности совершают много проступков, которые уже стали причиной серьезных трений внутри революционного лагеря”.
Участие КПК в правительстве оценивалось позже самой партией таким образом: “Эти два министерства - Труда и Земледелия - не отличались от других бюрократических учреждений. В свою бытность на министерских постах эти двое товарищей не приготовили ни одного законопроекта, облегчающего жизнь масс, особенно сельских жителей. Эти два товарища были фактически втянуты в самую рутинную жизнь бюрократии, что дискредитировало репутацию коммунистов в глазах народа... Они не только не выдвигали революционных инициатив, но и не протестовали против покровительства Уханя в отношении контрреволюционеров...”.
Рабочим и крестьянам внушалось, что их спасение в полном единстве с теми, кто их повседневно топчет ногами. Член КПК, профлидер Уханя Сиань Чунфа устраивал “круглые столы” рабочих и работодателей, чтобы добиться “единства малого бизнеса с рабочими”. Сам он был расстрелян 1932 г. гоминдановскими властями. Жен Шу, член Секретариата Единых Союзов крестьян Китая, был встревожен “нездоровой быстротой” развития аграрного движения в провинции Хупей. Он поручил своей организации в этой провинции снизить накал борьбы, дабы драгоценное имущество революционных офицеров Хупея не было разнесено в прах. Провинциальный комитет Хупея отреагировал на это постановлением, в котором говорилось, что “по решению ЦИК Гоминдана и Национального правительства, местные отделения нашей организации должны вступать в борьбу с перегибами в аграрном движении... Укрепим единый фронт крестьянства, мелких землевладельцев, торговой и промышленной буржуазии! Незаконная экспроприация имущества революционных офицеров и других сторонников революции из состоятельных слоев запрещается”.
Ван Тинвэй, тем не менее, был не удовлетворен темпом выполнения вышеуказанных решений. Он высказал свое недовольство Бородину. “Я не отвечаю за аграрный сектор”, - протестовал Бородин, но не преминул заметить, что “реально мы можем добиться только ограничения темпа и масштаба движения”. Он обещал всемерно содействовать в этом направлении. 15 мая ЦК КПК в своем обращении к массам потребовал от бедняков в деревне не “самодурствовать”: “Ваши несогласованные, необдуманные действия отталкивают от нас мелкую буржуазию”. Нужно заметить, что под термином “мелкая буржуазия” здесь вовсе не подразумевались ремесленники, мелкие торговцы, лавочники и большинство крестьян. Эти слои при благоприятных условиях, в первую очередь, грамотном пролетарском руководстве действительно могли бы выступить на одной с рабочим классом стороне баррикад. Нет, речь здесь шла о совсем других слоях - мелких землевладельцах, офицерстве.
Пока коммунисты заботились о попранных правах этих представителей “левого крыла Гоминдана”, те готовились к бою. Уж их-то единый фронт имел под собой твердую классовую основу. Вечером 21 мая 1927 г., когда уже стемнело, в г. Чанша, центре провинции Хунань, поднялся военный мятеж. Комендант города, бывший так же командиром 33дивизии 35 армии, Сюй Кэсян отдал команду “Выступить!”. Его солдаты с белой повязкой на левой руке ворвались в штаб городских профсоюзов. Четыре дружинника, две женщины и один мужнина, находившиеся там, были убиты на месте. Помещения городского комитета Гоминдана, партийной школы и всех организаций массового движения также были захвачены. По ходу дела солдаты перебили массу случайных людей. Утром следующего дня Сюй объяснил общественности свои действия как “акт самообороны”, вызванный угрозой разоружения его войск рабочей дружиной. Он также заявил о начале “реорганизации” комитета Гоминдана и городской администрации. Специальной комиссии, подобранной из преданных ему людей, было поручено отвечать за эту работу. В городе повсюду расклеивались лозунги “Раздавим экстремистов!” и “Да здравствует Чан Кайши!”.
Информация о перевороте в Чанша была скрыта Уханем от широкой общественности. Только спустя месяц, сообщение о “чаншайской резне” появилось на страницах газет. И какой месяц этот был! В Чанша каждый день с утра до вечера выводили людей на расстрелы. Сотни делегатов Союзов крестьян, прибывших в Чанша на провинциальное совещание, были перебиты. Когда спала первая волна террора, ежедневно “по плану” расстреливали по 10-30 человек. В основном это были рабочие и учащаяся молодежь. Мятеж в центре провинции был воспринят реакционерами с мест как сигнал к действию. В течение нескольких дней после чаншайского мятежа в г. Хэньян от рук местных офицеров погибли сотни коммунистов; в г. Чандэ 600 активистов аграрного движения были расстреляны из пулеметов. После мятежа в своем родном г. Люян крестьяне бежали оттуда в Чанша, они были встречены у ворот города пулеметными очередями - 130 человек были убиты на месте. В течение месяца 20 тыс. активистов массового движения погибли от кровавых рук контрреволюционеров. На убийство каждого реакционера имущие классы отвечали сотнями убийств рабочих и крестьян.
На расширенном заседании ЦК КПК, созванном в Ухане после чаншайского переворота, Чен Дусю снова предлагал выйти из Гоминдана: “Уханьское национальное правительство идет по следам Чан Кайши, если не изменим политику, нас ждет бесповоротная контрреволюция”. Большинство из присутствовавших отмалчивалось, только Чжоу Энлай сказал, что “выйти из Гоминдана было бы хорошо, но наше влияние в НРА пострадает от этого”. Таким образом, предложение Чена никем не было поддержано.
27 мая 1927 г. Национальный комитет Объединенных профсоюзов Китая и Секретариат Союзов крестьян Китая в совместной директивной телеграмме своим хунанским организациям призвали их “сохранять полное спокойствие”, так как “сегодня утром центральное правительство уже отправило делегацию для расследования случившегося в Чанша. Передайте всем нашим членам приказ ничего не предпринимать до конца разбирательства”. Но делегация смогла дойти только до границы с мятежной провинцией, и была изгнана обратно офицерами. Членам делегации еще повезло, что им не отрубили голов. Вскоре к мятежникам присоединился другой генерал - Хэй Зиань. Его передовые полки прибыли в Чанша (в городе было менее 2 тысяч солдат) на подмогу.
“Реорганизация” хунанской власти была проведена в кратчайшие сроки. Во властных органах теперь сидели бывшие гонимые: землевладельцы, фабриканты, отъявленные реакционеры. Пойманных деятелей революционного движения немедленно казнили. Были закрыты учебные заведения: офицеры смотрели на всех “очкариков” как на прирожденных коммунистов. Отнятое крестьянами имущество землевладельцев возвращалось старым хозяевам, и вернувшиеся из изгнания господа щедро благодарили “благородных рыцарей” в погонах.
Глава 13 Москва сохраняет верность Левому Гоминдану
В те дни, когда хунанских рабочих везли на расстрелы, в Москве проходил Восьмой пленум Исполкома Коммунистического Интернационала. И хотя чаншайский переворот произошел сразу после открытия пленума, в Москве, за исключением двух-трех человек, все были в полном неведении об этих событиях.
1927 год в истории СССР был годом окончательной ликвидации большевистской фракции (так называемой “Левой оппозиции”) в ВКП(б). Ее составляли ортодоксальные большевики, не сломавшиеся под тяжестью революции и усталости от гражданской войны, не поддавшиеся искушению привилегиями для правящей элиты, которые в начале 1920 годов встали на борьбу за спасение рабочей власти от бюрократического перерождения. “Левая оппозиция” требовала исправить официальный курс по целому ряду вопросов: хозяйственной политике, роли Советов в управлении государством, международной политике.
К моменту открытия этого пленума многим, особенно иностранным коммунистам, казалось, что крах группировки Сталина - Бухарина предопределен банкротством ее официальной политики: кулацкое хозяйство душит экономику страны хлебными забастовками, буржуазные социалисты, типа лейбористов в Англии, и революционные демократы, типа генерала Чан Кайши в Китае, порвали дружбу с Советской Россией, предварительно извлекши максимальные выгоды для себя. После разрыва дипломатических отношений с Британией для СССР резко увеличилась опасность военной интервенции империалистических держав. В Китае “революционные генералы” проливали реки народной крови. За все эти преступные просчеты должны были отвечать, очевидно, Сталины - Бухарины.
Первым делом Сталин в этой непростой ситуации сделал все, чтобы не допустить открытой полемики. Как борцы за свободу человечества от всех видов угнетения и эксплуатации большевики всегда в спорах со своими оппонентами действовали методами убеждения, а не давления, обмана и травли. Отныне все пойдет иначе.
Прежние пленумы Исполкома Коминтерна всегда проходили в Андреевском зале Кремля. На них всегда присутствовали многие рядовые советские и иностранные слушатели докладов и выступлений. Тексты выступлений немедленно переводились на английский, немецкий, французский языки и публиковались в прессе Коминтерна (разумеется, и в советской прессе тоже). Восьмой пленум стал прецедентом нарушения этой традиции. Его открытие состоялось как заговор: в газетах появилось всего несколько строк, посвященных этому событию.
Альбер Трен, один из тогдашних лидеров Компартии Франции, бывший в то время верным сталинцем, состоявший в Президиуме Исполкома Интернационала и работавший в специальной комиссии по китайскому вопросу во время этого пленума, так вспоминал о нем:
“Восьмое заседание Исполкома собралось в том помещении, где обычно совещался Президиум Исполкома. Нам дали на это то нелепое объяснение, что в столице мировой революции не нашлось другого помещения для заседания генерального штаба этой самой революции. В действительности, (советские руководители) опасались, что придет слишком много русских товарищей (на этих заседаниях всегда было много простых слушателей, нечленов Исполкома), и услышат то, чего им не следовало бы слышать. Рабочие документы, кстати, никакого секрета не содержавшие, роздали нам буквально накануне. Так как мы заседали непрерывно (включая совещания подкомиссий), то мы могли составить себе лишь самое поверхностное суждение об этих документах, у нас просто не было времени вникнуть в суть.
“Нам не разрешили стенографировать даже собственные выступления, а также передавать (или пересказывать) их содержание посторонним. После окончания пленума все документы должны были быть возвращены. В противном случае не выпускали из зала. Во время голосования по резолюциям хотели обойтись без всяких прений, но некоторые члены Исполкома запротестовали, и слова были лишены только представители (Левой) оппозиции. Впервые в истории Интернационала решения пленума были опубликованы без подробного изложения дискуссий, без которых, собственно говоря, трудно было разобраться в сути резолюций”.
31 мая газета “Правда” вместе с резолюциями опубликовала короткую передовицу по состоявшемуся пленуму и коммюнике Секретариата Исполкома Коминтерна. Спустя месяц были опубликованы доклад Сталина на пленуме и выступление Бухарина на конференции актива московской организации ВКП(б). Спустя год, когда Международная Левая оппозиция решила обнародовать выступление Троцкого на этом пленуме, ею от имени Коминтерна была напечатана брошюра на немецком языке. В ней содержалось несколько выступлений по Китайской революции на этом пленуме. Полный отчет пленума никогда не публиковался.
На этом пленуме разногласия по Китайской революции проявились во всей своей остроте. 24 мая Сталин выступил с докладом в защиту тактики единства с Левым Гоминданом и против идеи создания в тот момент в Китае Советов. Он заявил:
“...Переживает теперь Китай величайшую по своей силе и размаху аграрную революцию.
“А что такое аграрная революция? Она именно и есть основа и содержание буржуазно-демократической революции. Именно поэтому и говорит Коминтерн, что Китай переживает в настоящий момент буржуазно-демократическую революцию.
“Установка Коминтерна по вопросу о революционной роли Ухана известна и ясна. Так как Китай переживает аграрную революцию; так как победа аграрной революции есть победа буржуазно-демократической революции, победа революционной диктатуры пролетариата и крестьянства; так как Нанкин является центром национальной контрреволюции, а Ухан — центром революционного движения в Китае, — то необходима поддержка уханского Гоминдана, необходимо участие коммунистов в этом Гоминдане и в его революционном правительстве, при условии, что будет обеспечена руководящая роль пролетариата и его партии как в Гоминдане, так и вне Гоминдана.
“...Является ли нынешнее уханское правительство органом революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства? Нет, пока еще не является и не скоро еще станет таким органом. Но оно имеет все шансы развиться в такой орган при дальнейшем развитии революции, при успехах этой революции.
“Такова установка Коминтерна.
“...Понимает ли оппозиция, что создание Советов рабочих и крестьянских депутатов в Китае теперь означает создание двоевластия между Советами и уханским правительством и ведёт обязательно и неизбежно к лозунгу свержения уханского правительства?
“...Возможно, что в 1905 году в России не было бы Советов, если бы существовала тогда в России широкая революционная организация вроде нынешнего левого Гоминдана в Китае. Но такая организация не могла существовать тогда в России, ибо элементов национального гнёта не было в среде русских рабочих и крестьян, русские сами угнетали другие национальности, а организация вроде левого Гоминдана может возникнуть лишь в обстановке национального гнёта со стороны иностранных империалистов, стягивающего в одну широкую организацию революционные элементы страны.
“Только слепые могут отрицать за левым Гоминданом роль органа революционной борьбы, роль органа восстания против феодальных пережитков и империализма в Китае. Но что из этого следует?
“А из этого следует то, что левый Гоминдан в Китае играет для нынешней буржуазно-демократической революции в Китае приблизительно такую же роль, какую играли Советы в 1905 году для буржуазно-демократической революции в России. Другое дело, если бы не было в Китае такой популярной и революционно-демократической организации, как левый Гоминдан. Но раз имеется такая специфическая революционная организация, приспособленная к особенностям китайских условий и доказавшая свою пригодность для дальнейшего развития буржуазно-демократической революции в Китае, было бы глупо и •неразумно разрушать эту годами созданную организацию теперь, когда буржуазно-демократическая революция только началась, которая еще не победила и которая не скоро еще победит”.
Вот несколько наиболее показательных цитат из резолюции по Китайской революции, принятой на пленуме:
“Пленум считает ошибочными взгляды тех товарищей, которые недооценивают политическую значимость Уханя, великую революционную роль Гоминдана. Уханьское правительство и лидеры Левого Гоминдана по своему социальному составу представляют не только крестьянство, рабочих и ремесленников, но и часть средней буржуазии. Поэтому уханьское правительство, т.е. правительство Левого Гоминдана, еще не является диктатурой рабочих и крестьян, но оно приближается к ней. Опираясь на развитие пролетарской борьбы, избавляясь от своих мелкобуржуазных попутчиков, преодолевая измену, оно (уханьское правительство) неизбежно доведет тенденцию диктатуры рабочих и крестьян до конца. (...)
Исполком акцентирует внимание товарищей из КПК на необходимости теснейших связей революционного правительства с массами, в данный момент в особенности. Только взаимодействуя с массами (эту работу, в основном, нужно проводить через структуры Гоминдана), революционное правительство поднимет свой авторитет и усилит свою роль организатора революции. Задача КПК заключается в том, чтобы помочь Уханью совершить этот поворот (налево). Если этот поворот не будет осуществлен, массовое движение заглохнет, аграрная революция не решит, возложенных на нее задач, положение рабочего класса не улучшится, Гоминдан не превратится в массовую организацию рабочих и крестьян. Если профсоюзы и КПК не пополнят свои силы, то победа революции также будет невозможна. (...)
“В этой ситуации, КПК поддерживает революционную борьбу, ведущуюся Уханьем. Она (Компартия) участвует в уханьском правительстве и поэтому отвечает за его политику. КПК принимает активное участие в реализации задач, стоящих перед Уханьем. Поэтому КПК принципиально не должна выступать против осторожности и медлительности, вероятно, имеющих место в политике правительства. Отказ от необходимых компромиссов означал бы, что коммунистам пришлось бы выступить в одиночку сразу на всех фронтах: против империалистов и их ставленников в Китае, против землевладельцев, торговой и промышленной буржуазии. Это было бы крайней глупостью.
“Поэтому Исполком Коминтерна считает, что (КПК) нужно постоянно корректировать свою тактику с учетом конкретной ситуации, тех конкретных моментов, которые невозможно предвидеть заранее... В экономической политике очевидна вредность таких радикальных мер как экспроприация всего иностранного капитала...”.
Эта резолюция во истину шедевр бюрократической мысли. Призывая КПК “развивать аграрное движение” и вооружать массы, московские вожди избавились от возможного обвинения в оппортунизме. “Судите сами, - скажут они в случае чего, - мы же черным по белому написали, что надо действовать, а не сидеть сложа руки”. “Делайте революцию через Гоминдан”! - Такова суть решения Исполкома. “Это невозможно!” - возражают китайские рабочие и крестьяне. “Так это Ваша проблема, мы же не говорим, что нельзя делать революцию. Делайте как угодно, но с Гоминданом во главе!”, - отвечали Сталин - Бухарин в этой заочной полемике.
В подкомиссии по китайскому вопросу работали трое: Бухарин, Тольятти и Трен. Вот как проходили эти заседания: по свидетельству Трена, Бухарин выступил с докладом, в котором говорилось, что “крестьяне своим захватом земли отпугнули Ухань. Если сейчас не ограничим аграрное движение, то потеряем нашего левого союзника, а наш план о завоевании большинства в Гоминдане не будет выполнен. Если ограничим на время аграрное движение, то расширим наше влияние в Гоминдане; когда станем более сильными, наверное, обойдемся и без левого союзника”. Трен выступал против Бухарина, и доказывал, что такое решение приведет к открытому одобрению репрессий в отношении крестьян в случае их неподчинения Уханю. Трен сказал: “Вопрос заключается не в том, надо ли пожертвовать одним из союзников пролетариата. Вопрос заключается в том, кем пожертвовать: крестьянством или буржуазией? Коминтерн пытается руководить китайской революцией через Гоминдан. Таким образом мы не добьемся успеха”. Тольятти все время отмалчивался. Бухарин обратился за разъяснениями к Сталину. Сталин заявил Трену, что поступить по другому нельзя: “Иначе мы восстановим против себя левую часть буржуазии, а это означает гражданскую войну. Китайские солдаты в своем большинстве наемники (речь шла о солдатах как НРА, так и армии северных генералов-диктаторов. Прим. переводчика), у нас нет столько денег чтобы их подкупить”.
Сталин утверждал, что не стоит преждевременно провоцировать Гоминдан по всяким второстепенным вопросам, потому что “левая часть буржуазии все еще сильна. Ее армия не развалится сама собой. Сейчас перед нами выбор: маневрировать или вступить в бой?”. Трен высказал свое мнение: “Надо вступить в бой”. Сталин ответил: “Тогда проиграем. Надо маневрировать... В открытом бою мы проиграем, нам нужно выиграть время, и тогда мы победим в решающем сражении”. Он развил свою мысль следующим образом: “Маневрирование не терпит суеты. Работать нужно осторожно. Аграрное движение не может не вызывать страх Гоминдана, когда крестьяне огульно забирают землю у всех землевладельцев подряд, включая революционное офицерство и самих членов Гоминдана. Считаю, нужно послать телеграмму Бородину с запретом экспроприации земель этих двух категорий”.
Трен писал позднее, что когда он спросил Бухарина, поддержит ли КПК возможные репрессии Уханя против крестьян, Бухарин ответил: “Да”. Сталин разъяснил Трену: “Бухарин ответил на Ваш вопрос теоретически. В действительности КПК не придется делать такой выбор. Мы имеем достаточный авторитет у китайских масс, чтобы удержать их от экстремизма”. Тольятти наконец определился: он выразил полную солидарность со Сталиным. Трен отказался подписаться на принятом решении, он сказал Бухарину: “Вы уже все решили, а я своей подписи не поставлю”.
Сталин имел все основания быть уверенным в своем авторитете среди китайских масс. Вернее было бы сказать, что непререкаемым авторитетом для них была Русская революция. Но ни Сталин, ни даже Русская революция не пользовались ни малейшим авторитетом у китайских генералов. Последние по своему понимали аграрный вопрос и решали его путем рубки крестьянских голов. Головы же китайских коммунистов были окончательно заморочены туманными фразами московских директив, что вполне устраивало “вождей мирового большевизма”. Китайских коммунистов призывали завершить аграрную революцию, одновременно запретив им делать хоть что-нибудь, кроме как будить “революционную совесть” Гоминдана.
В своей секретной телеграмме генсеку КПК Чен Дусю Сталин дал ему следующие инструкции:
1. “Экспроприацию земель надо вести (...) не от имени Национального Правительства, а землю революционного офицерства - не трогать”. (Чен потом так прокомментировал это указание: “В Хунане и Хупэе не было ни одного землевладельца, буржуа или сельского аристократа, не связанного с офицерами НРА. Под защитой офицеров так или иначе находились все богачи в деревне”. Ван Тинвэй давно предлагал на время свернуть преобразования в деревне: “Весь командный состав наших вооруженных сил, включая младших командиров из восьмой, второй и шестой армий, имеет землевладельческое происхождение”. Троцкий назвал эту Революционную армию “страховой компанией всех землевладельцев”.)
2. “С помощью местных комитетов Гоминдана сдерживать чрезмерную активность крестьян”. (Как мы видели, эту активность несколько раньше уже начали сдерживать... генеральские шашки.)
3. “Очистить армию от ненадежных генералов. Вооружить 20 тыс. коммунистов, 50 тыс. активистов движения и создать на их базе Революционную армию нового типа”. (Чен Дусю впоследствии писал, что “для того, чтобы не нарушать все имеющиеся директивы, нам оставалось только просить Гоминдан сместить реакционных генералов и вооружить нас”).
4. “Заменить ненадежных членов ЦИК Гоминдана представителями рабочих и крестьян”.
(Много позже КПК осторожно осудил эту тактику: “В Интернационале было мнение, что с одной стороны, нам надо укрепить Гоминдан и революцию... с другой стороны, изменение классового состава Гоминдана, Национального правительства и Революционной армии не должно расшатывать единый фронт... Для нас, это было весьма трудной задачей”. Несколько лет спустя эти директивы Москвы были прокомментированы в партийном учебнике КПК по революции 1925-27 г. в такой осторожной манере: “Попытки изменить классовый состав НРА могли привести только к захвату нами власти в НРА... А значит нам пришлось бы смело решать жизненные вопросы солдат, крестьян и прочих масс, затрагивая, таким образом, интересы не только крупной, но и мелкой буржуазии”).
5. “Организовать революционный трибунал над реакционными офицерами, председательствовать на котором должен уважаемый Гоминдановец”.
Таковы были бесценные советы китайским коммунистам, дававшиеся под прикрытием авторитета Русской революции. “Мы в 1917 г. победили с помощью такой тактики, победите и Вы”, - заверяли советчики ошеломленных китайцев. Чен Дусю грубовато назвал меры, предложенные Сталиным, “купаньем в сточной канаве”. ЦК КПК отправил благодарственную телеграмму в “центр мировой революции”, но с оговоркой, что “реализация всех предложенных мер, преждевременна”. Рой же, никого из своих не предупредив, поспешил показать сталинскую телеграмму Ван Тинвэю. “Уверен, что Вы одобрите этот план”, - сказал Рой Вану. К его удивлению, Ван не проявил энтузиазма. Теперь и Рой растерялся. Оказывается, у Левого Гоминдана был другой выход, кроме “неизбежного доведения до конца тенденции диктатуры рабочих и крестьян”. Именно этот пустяк упустил из виду Сталин. Его план нуждался в одобрении Ван Тинвэя, а Ван не нуждался в плане Сталина, у него был свой план.
Когда в Москве узнали, что Рой показал секретную директиву Коминтерна Ван Тинвэю, он был снят с должности главного эмиссара Коминтерна в Китае за нарушение дисциплины. Что касается самой директивы, то в ее правильности никто не сомневался. Надо работать и работать, товарищи, а не хныкать как какие-нибудь паршивые троцкисты! - Уверенным тоном уверяли московские вожди взволнованных китайцев в связи с этим инцидентом.
28 мая в своем письме пленуму Исполкома Интернационала Троцкий снова предлагал развернуть работу по созданию рабочих и крестьянских советов в Китае.
Бесполезно...
Пленум принял специальную резолюцию с осуждением лозунга создания Советов в Китае.
В Ухане коммунисты отчаянно пытались понять, наконец, “великую революционную роль” Гоминдана. Исполкомы профсоюзов и Союзов крестьян провинции Хупэя, а также и Генеральная торговая палата Уханя в совместном документе заявили: “Мы сожалеем по поводу прискорбного недоразумения между армией и народом в Хунане. Но ничто не помешает нам выполнить свой священный долг перед революцией. Правительственная комиссия уже отправилась в Хунань для разбирательства, на днях инцидент будет исчерпан. (...) Мы заявляем о своей готовности соблюдать все решения правительства. Обещаем, что сделаем все для укрепления единого фронта рабочих, крестьян и предпринимателей; мы также безусловно поддерживаем аграрную политику Гоминдана. Нам видится отчетливо, что единственный выход из создавшейся непростой ситуации заключается в искреннем сотрудничестве правительства с массами... Надеемся, что контрреволюционные беспорядки в Хунане будут подавлены правительством, и подобная ситуация больше не повторится...”.
Но Ван Тинвэй счел это заявление наглым. “Бородин и коммунисты хотели, чтобы ЦИК (Гоминдана) подавил мятеж силой, но Ван был против, он настаивал на том, что чаншайские события были спровоцированы красными экстремистами. Как компромиссный вариант, генерал Тан Шэнчжи отправился в Чанша, чтобы вести расследование”, - так рассказывается об этом эпизоде в официальной биографии Ван Тинвэя. Коммунистов резко одернули и они постарались загладить свою “экстремистскую выходку”, призывая массы “спокойно ожидать решения правительственной комиссии”. Они развернули целую агитационную компанию в защиту “преданности генерала Тана Национальной революции”. На преданность солдат КПК уже не приходилось рассчитывать, т.к. вся ее прежняя политика в отношении армии была основана на мирном сосуществовании с офицерством, чего солдаты не могли не видеть.
В феврале 1927 г. ЦО Коминтерна убеждал КПК и “каждого сознательного рабочего” “ни в коем случае не способствовать тенденции разложения Революционной армии. Потому что буржуазия, возглавляющая революцию, имеет в ней значительное влияние”. Иными словами, коммунисты должны были работать на армию, не претендуя на какое-либо влияние в ней. Несколько лет спустя задним умом новый состав ЦК КПК так оценивал партийную политику в отношении армии в 1927 г.: “КПК не вела в армии никакой политической работы. Проводились совместные акции солдат с рабочими, но чисто формальные, поверхностные. Конкретные нужды солдат (нами) не замечались. Революционная агитация в войсках не проводилась. Единые требования рабочих, крестьян и солдат нашей партией не были сформулированы. Руководство партии довольствовалось дружескими отношениями со старшими офицерами, а коммунисты-политработники в армии занимались тем, что, как говорили в казармах, лизали ж...пу начальству. Недовольство масс армией обрушилось, в первую очередь, на солдат, а мы никакой разъяснительной работы ни среди масс, ни среди солдат не вели. И, в конце концов, офицеры сумели натравить солдат на рабочих, заявляя, что в тылу рабочие саботируют армию”.
14 июня 1927 г. генерал Тан Шэнчжи вернулся с фронта, специально для того, чтобы провести расследование недавних событий в Чанша. Коммунисты в своей листовке, посвященной возвращению генерала, назвали хунанский переворот “предательством по отношению к генералу Тану, защитнику угнетаемых масс”. В честь Тана неоднократно созывались массовые митинги. Делегация от массовых организаций Хунана на приеме у Тана, услышала от революционного генерала следующее заверение: “Рабочие и крестьяне никогда не будут обиженными Революционной армией. (...) Некоторые незрелые действия масс нужно будет скорректировать. (...) Да здравствует революционный народ Хунана!”.
КПК неуклонно продолжала пытаться выполнить “свою основную задачу - заставить Гоминдан повернуться лицом к массам”. В официальном письме в ЦИК Гоминдана от 16 июня коммунисты убеждали гоминдановцев, что “момент для реализации аграрной программы партии (т.е. Гоминдана) созрел. Это историческая задача Гоминдана. Будущее революции целиком зависит от того, есть ли у Гоминдана достаточная решимость в этом вопросе”. ЦК КПК предложил в этом письме следующие меры для подавления контрреволюции:
1. Национальное правительство должно объявить чаншайский переворот контрреволюционным актом и призвать солдат мятежных войск перейти на сторону законной власти.
2. Подавить мятеж, и восстановить в Хунане законную власть.
3. Наделить генерала Тана необходимыми полномочиями для проведения военного похода против мятежников в Чанша.
4. Распустить все колеблющиеся местные комитеты Гоминдана.
5. Возобновить деятельность массовых организаций рабочих и крестьян и КПК на мятежной территории. Возобновить деятельность дружин самообороны. Вооружить крестьянские массы.
“В случае отказа Гоминдана и правительства от принятия этих мер, революция окажется в опасности”, - писал ЦК КПК.
Генерал Тан вскоре уехал в Чанша. 26 июня он в своей телеграмме Уханю так обрисовал ситуацию на месте: “Я здесь обнаружил ужасающую картину, сложившуюся в результате деятельности местных организаций рабочих и крестьян. Преступное руководство этих организаций долгое время бесчинствовало над местным народом. Народные массы терроризировались этими организациями, которые открыто нарушали решение правительства о защите имущества революционного офицерства. Везде преступные элементы вторгались в частную жизнь мирных селян, вымогая у них средства, а некоторых из них даже убивая... В ответ на эту чрезвычайную ситуацию, чаншайский гарнизон вынужден был защищаться. (...) Господин Сюй действовал из благородных побуждений, хотя и превысил свои полномочия. Он получил взыскание в дисциплинарном порядке, и остается на своему посту”. В конце телеграммы Тан требовал от Уханя признать результаты “реорганизации” прежнего правительства в Хунане правомочным, а также наделить его (Тана) правом “наказывать отдельных членов партии (Гоминдана), которые, по-видимому, собираются сопротивляться новой власти”. Три дня спустя Ухань удовлетворил все просьбы Тана. Сам он был назначен главой правительства Хунана. Все ключевые посты при новой власти заняли доверенные лица генерала.
В тот день, когда генерал Тан открыто выступил на стороне контрреволюции, ЦО Коминтерна так прославлял новую “победу” Китайской революции: “Шумливые пропагандисты международной реакции недавно так радовались чаншайскому мятежу. И что же?.. Мятеж чаншайских офицеров, встретив решительный отпор рабочих масс, уже полностью ликвидирован”.
Вскоре генерал Чжу Пэйдэй, глава правительства провинции Цзянси, следуя примеру Тана, выслал всех коммунистов, лидеров массового движения и политработников Революционной армии со своей территории. ЦК КПК ответил на этот новый удар “мудрым” молчанием - “чтобы не отпугнуть генерала Чжу от революции”.
А Коминтерн все разглагольствовал: “Беднейшее крестьянство является надежной опорой революционного правительства. Ухань может смело рассчитывать на его поддержку”. К сожалению, уханьская власть действительно пользовалась этой поддержкой, иначе она рухнула бы еще до своего рождения. Председатель профсоюзов горной промышленности Хунана заявил прессе: “Рабочие поддерживают Ухань, потому что считают, что это их правительство”. Тем временем Ухань ни на секунду не прерывал своей контрреволюционной работы. А массовое движение все хирело. О ситуации в Хупэе на тот момент лидеры аграрного движения писали так: “Резня продолжается во многих районах, даже под Уханьем наемные банды землевладельцев начали проявлять активность. До недавнего времени у нас были отделения Союзов крестьян в 54 районах, на прошлой недели остались в 24 районах. Позавчера, по нашей прикидке, в наших руках было еще 4 района. Сегодня мы не уверены и в этом”.
Годом позже поведение ЦК КПК в эти грозные дни так описывалось одним чиновником Коминтерна: “Мы (т.е. ЦК КПК) не могли одними своими силами противостоять контрреволюции. В этом случае мы ударили бы по авторитету Национального правительства, и нам пришлось бы с ним конфликтовать. Мы обязаны были поддержать правительство и ожидать его решений. Мы должны были помочь ему встать на путь решительных действий, но ни в коем случае нам нельзя было выступать самостоятельно”. Когда пришло время отмежеваться от всей этой политики, лидеры Интернационала не жалели словесных бомб: “трусость”, “предательство”, “позор”. Умалчивалось лишь одно: всю политику КПК в эти годы курировали лично генеральный секретарь ВКП(б) и его ближайшие соратники.
Революция ели-ели стояла на ногах. Это уже бросалось в глазах. Об этом начали говорить вслух - прежде всего конечно же вчерашние радикалы из Левого Гоминдана.
Ван Тинвэй на одном из заседаний ЦИК Гоминдана демонстративно кричал: “Коммунисты толкают нас к массам. Где эти массы? Где хваленная сила шанхайских рабочих, гуандунских и хунанских крестьян? Нет у них ничего... Смотрите, Чан Кайши и без масс стоит на ногах. И еще как стоит! С массам - значит восстановить против себя армию, и, в лучшем случае, остаться с носом. Нет, нам лучше с армией”.
Ван Тинвэй не желал идти к массам. Но это совершенно не мешало коммунистам идти к Ван Тинвэю. Ведь “революционный потенциал Гоминдана еще не исчерпан”. В течение нескольких лет этот мифический потенциал неустанно пытались использовать московские вожди. Сначала ставка делалась на Чан Кайши, затем - на Ван Тинвэя. Впереди новая надежда - революционный генерал Фэн Юйсян.
Глава 14 Последние дни «Революционной демократии»
Генерал Фэн Юйсян был здоровенным мужиком а ля Соловей-разбойник. Фэн к этому времени уже проявил себя мастером высшего класса в искусстве всевозможных способов политического и физического выживания. В начале 1920-х годов он стал хозяином в Северо-западном Китае в качестве крупного военного диктатора, добившись этого исключительно благодаря нескольким удачным изменам своему начальству и союзникам. Долгие годы он был страстным приверженцем католической церкви, пока не нашел более щедрого спонсора. В 1924 г. “Генерал-Христос”, как его прозвали, почуял новую возможность: красная Москва стала проявлять невиданную щедрость к влиятельным иностранцам, особенно тем, кто не разделял марксизм-ленинизм, но на словах очень любил Советскую Россию. В 1925 г. Фэн оказался в тяжелом положении после поражения в своей очередной военной авантюре; тут коммунизм повернулся к генералу свой привлекательной стороной, и он убедился в никчемности Библии и всемогуществе Коммунистической идеологии.
В 1926 г. Фэн отправился в Москву. Пресса Коминтерна писала тогда, что “Фэн находится на пути в Москву... Он готов пойти на завод как рядовой рабочий, чтобы непосредственно в пролетарской среде получить передовой опыт политической и хозяйственной деятельности Советской Республики. Фэн добровольно идет на встречу с аскетической жизнью, чтобы основательно подготовить себя перед битвой за осуществление идей Сунь Ятсена”.
Фэн действительно хотел кое-что получить, а именно продукцию советских военных заводов, благо, добиться этого было не сложно. Его портреты как “лидера прогрессивных сил Китая” висели уже в таких солидных учреждениях, как центральные офисы Коминтерна. Сам Фэн предсказывал “новую освободительную войну и новую победу китайского народа”, указывал на “мощное движение рабочих и крестьян, разраставшееся по всему Китаю” и выражал уверенность в “окончательной победе китайского пролетариата в недалеком будущем”. Перед журналистом газеты “Правда” Фэн клялся в том, что его бойцы будут сражаться за “национальное освобождение” и “завершение народной революции”.
Армия Фена называлась “Народной”, но до 1925 г. он все время уклонялся от практического сотрудничества с левыми силами в стране или хотя бы с Сунь Ятсеном. В Москве же Фэн без промедления провозгласил себя “учеником Ленина”. Взамен этого чудесного обращения войска “ученика” начали снабжаться деньгами и оружием из России. Полный надежд и планов, генерал вернулся в Китай; его звездный час вот-вот пробьет. 16 сентября 1926 г. из своего главного штаба в провинции Хэнань Фэн заявил на всю страну: “Я - сын рабочего класса! (...) Клянусь, что буду будить спящий народ, ликвидировать империалистических холуев - компрадорскую буржуазию и реакционную военщину... Добьюсь изгнания империалистических сил из нашего отечества! Да здравствует свобода и независимость Китая!”. Среди всех “прогрессивных генералов” Китая, с которыми заигрывала Москва, Фэн занимал особо важное положение. Его обновленная армия, оснащенная советским оружием, контролировала как Запад, так и часть центрального региона страны. Фэн, как тигр в засаде, выжидал, наблюдая за чужой схваткой.
Бурные события 1927 года выдвинули генерала, наконец, в центр политических баталий: потеряв Чан Кайши и теряя Ухань, Москва чувствовала острый дефицит в вождях революционной демократии. “Сын рабочего класса” особенно подходил из-за своих деловых качеств. “Фэн - человек действия”, - кивала в его сторону неразлучная парочка Сталин-Бухарин: “Он лучше знает, как спасти Левый Гоминдан, чем эти мягкотелые интелигентики в уханьском правительстве”.
Правда, недоброжелатели китайского народа (вероятно, троцкисты) в очередной раз начали рассказывать небылицы про новоиспеченного спасителя нации. Поползли слухи о каких-то негласных переговорах Фэна с Чан Кайши... Пресса Коминтерна сразу разбила клеветников на голову: “В последнее время империалисты снова прибегли к приему циничной клеветы с целью рассорить революционный лагерь в Китае... распространяются слухи о том, что будто тов. Фэн Юйсян сговаривается с Чан Кайши, и что якобы Ухань тоже замешен в этом сговоре. Это ложь. Лидеры революции не имеют ничего общего с этим предателем. Среди бойцов Фэна нет ни одного, который доверял бы изменнику Чану”.
Фэн был последним козырем не только Москвы. На него имел свои виды и Ухань. Победа над северными милитаристами будет невозможна без помощи Фэна. В начале мая 1927 г. отборные части Уханя вошли в провинцию Хэнань. У Военного Совета Левого Гоминдана хватило ума, чтобы выдвинуть на передовые позиции практически все “рабоче-крестьянские полки”. Скоро разгорелись самые кровопролитные за все время Северного похода бои. В тылу уханьские рабочие военных заводов вкалывали по 13-17 часов в сутки. “...Без Вашей помощи не быть Революционной армии, не быть революции, не быть освобождению нашей с вами Родины. Солдаты самоотверженно сражаются на фронте. Своими требованиями 8-часового рабочего дня Вы подводите их”, - внушали рабочим чиновники Левого Гоминдана. На фронте “рабоче-крестьянские полки” проявили неслыханный героизм, разбив главного противника - войска маньчжурского диктатора Чжан Цзолина. Армия Чжана была куда лучше оснащена и более многочисленна. Прорыв на Север совершился, но какой ценой! Ухань потерял в боях 14 тыс. убитыми и ранеными, пали смертью храбрых некоторые наиболее авторитетные командиры-коммунисты. Фэн Юйсян, конечно, не мог упустить такой момент. Не имея больше серьезных военных соперников его армия без единого выстрела захватила г. Кайфэн - центр провинции Хэнань, откуда до Пекина рукой падать. Фэн цинично сообщил Уханю о своей “победе в бою над марионеткой японского империализма Чжан Цзолином”, и пригласил представителей Уханя на совещание в г. Чжэнчжоу.
Уже упоминавшаяся нами левая американская журналистка Анна Стронг наблюдала за тем, как Фэн “приехал в солдатском вагоне” на встречу с уханьскими лидерами. Фэн показался ей открытым и простым. “Мне было приятно ехать вместе с моими братцами”, - весело сказал ей Фэн. Много позже она узнала, что “Фэн всю дорогу ехал в комфортабельном спецвагоне и только на последней станции перебрался в солдатский”.
На совещании Фэн был солидарен с уханьской стороной только по одному вопросу: необходимо разогнать массовые организации рабочих, крестьян и коммунистов. Во всем остальном он вел себя как хозяин положения, показывая, что ему не нужен такой никчемный союзник, как уханьское правительство. Чтобы сохранить лицо Левого Гоминдана, Фэн формально был назначен главой администрации провинции Хэнань. Ухань также обязался отозвать всех своих политработников из этой провинции, чтобы “не провоцировать народ” против наведенного армией Фэна порядка. Так закончился “славный поход на Север”. Коммунисты, которые бесполезно положили большинство своих полков в этих боях, тем не менее, воодушевились “клятвой тов. Фэна о своей верности ЦИК партии (т.е. Гоминдану) и Национальному правительству”.
Через неделю Фэн вместе с двумя лидерами Левого Гоминдана выехал на переговоры с Чан Кайши. 22 июня на месте встречи Фэн сообщил журналистам, что он “искренне желает сотрудничать с Национально-революционной армией (Чана) в борьбе с империалистами и коммунистами”. В тот же день был обнародован текст его телеграммы Уханю, вот основная часть этого шедевра политического лицемерия:
“Выслушав мнения уважаемых товарищей на недавнем совещании, я был взволнован, обнаружив печальную картину - рабочие угнетают работодателей, батраки угнетают землевладельцев! Под предлогом борьбы с сельской аристократией репрессируют семьи революционных бойцов. Бойцы, сражаясь на далеком фронте, не знают живы ли, в безопасности ли их родные и близкие! Банды экстремистов от имени Национальной революции терроризуют всю страну. Авантюристы, проникая в местные комитеты партии (Гоминдана), промышляют грабежами и убийствами. Общество в панике, центральное правительство парализовано! Вижу выход из положения в следующих мерах: господин Бородин должен вернуться в Россию; Ухань должен немедленно объединиться с Нанкином в единую команду. Ситуация не терпит дальнейшей раздробленности революционных сил. Товарищи, переутомившиеся от работы, могут какое-то время отдохнуть за границей. Считаю, что это единственный выход из кризиса. Страна нуждается в спасении, революция висит на волоске! Со слезами на глазах, прошу уханьских товарищей собраться с духом и, руководствуясь принципом “Народ выше всего! Революция выше всего!”, пойти на встречу нашим пожеланиям. Чем раньше, тем лучше...”.
Один из главных советских военных консультантов при Гоминдане, Василий Блюхер, непосредственно командовавший уханьскими войсками в последних битвах, выезжал из Хэнаня на одной машине с журналисткой Стронг. Машина ехала среди сплошных трупов бойцов из рабоче-крестьянских полков. “Он мне показывал из машины смутную тень вдалеке, - писала впоследствии потрясенная Стронг. - Это был завал из мертвых тел коммунистов из Гуандуна. Они погибли во время штурма укрепленного района рядом с железными дорогами. Они сложили свои головы ради победы в этой битве... Они погибли с надеждой и верой в будущее... Но, благодаря этой победе, их более удачливые “союзники” создали новую диктатуру, чтобы по-прежнему держать в рабском состоянии рабочих и крестьян”.
В Ухане лидеры Левого Гоминдана изо всех сил старались оправдать доверие Фэна, ведь от поведения Уханя в отношении к КПК теперь напрямую зависит сколько портфелей получит Левый Гоминдан в будущем объединенном Национальном правительстве. Генерал Тан Шэнчжи прямо требовал “выгнать коммуняк ко всем чертям”, потому что “коммунисты планируют контрреволюционный заговор против Гоминдана”. Ван Тинвэй обвинил “отдельных коммунистов-экстремистов” в саботаже решений... Коминтерна. 26 июня на партийной конференции хупэйской организации Гоминдана Ван ссылался на резолюцию Седьмого пленума Исполкома Коминтерна, в которой “черным по белому написано, что Китайская революция опирается на союз рабочих, крестьян и мелкой буржуазии. То есть коммунисты, в принципе, тоже не согласны с левацкими проявлениями, недавно пресеченными в Хунане”. Ван Тинвэй также проанализировал перспективы социальной революции в Китае, воспользовавшись многими аргументами Сталина в его полемике с Троцким по китайскому вопросу.
В своей статье “Партия должна руководить массовым движением” Ван сослался на статью Сталина, в которой тот доказывал, почему китайским коммунистам нужно всесторонне поддержать только уханьское правительство и почему на данном этапе в Китае не может быть Советской власти. Дальше Ван цитировал некоторых безымянных лидеров массового движения: “Мне часто доводилось слышать, как организаторы массового движения говорят народу: не верьте Гоминдану и правительству, верьте только своим силам. В результате массы разуверились в правительстве, и оказались в окружении контрреволюции. Массы боролись с контрреволюцией без руководства партии (Гоминдана), и теперь уже поздно спасать их от когтей реакции...”. “Действительно, - писал Ван, - земля тому, кто на ней работает. Это основной принцип Сунь Ятсена. Но Учитель наш никогда не говорил, что земельный вопрос можно решить одними экспроприациями, он всегда считал, что нужно распределять землю законным путем, под контролем правительства. Учитель Сунь считал, что аграрный вопрос должен разрешаться таким образом, чтобы крестьяне выиграли, но и землевладельцы не проиграли. Наш Учитель Сунь верно указал, что в Китае нет классовой борьбы. Гоминдан есть партия многих классов одного народа. Такая партия призвана перевести классовую борьбу в русло сотрудничества, иначе эти классы не объединились бы в ней”.
Вот он момент истины. Ван нечаянно произнес золотые слова: чтобы мог состояться органический “Блок четырех классов” (как требовал теоретик меньшевизма Мартынов), или “революционный парламент” (Сталин), или “промежуточная организация между партией и Советами” (Бухарин), классовой борьбы в принципе не должно быть - “иначе они не объединились бы”.
Вопреки желанию Сталина и Бухарина, вопреки стараниям ЦК КПК, революция жила своей жизнью. Эмиссар Национального правительства, отправленный в провинцию Цзянси для исследования состояния массового движения, докладывал, что “между властью и массами - пропасть непреодолимая. Местная власть не контролирует массовое движение... Местные комитеты Гоминдана не подчиняются постановлениям ЦИК партии, массовые организации действуют по своему усмотрению. Местные власти арестовывают и наказывают активистов движения без ведома центра; профсоюзы и Союзы крестьян отвечают на эти меры той же монетой. Всюду двоевластие или даже многовластие. Это еще хуже анархии... Самым главным недостатком в работе лидеров движения является их недопонимание того, что защита интересов народных масс невозможна без сознательного подчинения революционному центру”.
Сунь Ко, один из этих уханьских вождей, в своей статье “Революция и массы” жаловался на несознательность масс. Он писал, что “прошло уже два месяца, как было обнародовано постановление правительства о запрете захватов местной власти массовыми организациями. Но до сих пор ряд массовых организаций игнорирует это решение, их действия подрывают авторитет правительства”. Указывая на непрекращающие захваты земли и заводов, он предупреждал: “Мы вынуждены обратить внимание местных массовых организаций на то обстоятельство, что если они и дальше не будут принимать решений ЦИК Гоминдана всерьез и откажутся подчиняться партийной политике, то этим они де-факто вредят делу революции и ставят себя на сторону контрреволюции. (...) Если массы сами арестовывают и штрафуют тех, кого они считают врагами революции, конфискуют частную собственность и даже расстреливают, то это верный знак беспомощности и безволия власти. Если же массы при этом считают свои действия правильными, то значит они не признают уханьское правительство как руководство Национальной революции. Раз они считают, что Ухань не дееспособен, то для них должно быть естественно стремиться создавать свое правительство... А это уже открытое выступление против революционного правительства Уханя, т.е. явная контрреволюция... (...) Массы не признают, что они должны подчиняться руководству Гоминдана. Они мечтают, чтобы ими руководила компартия. Они не верят, что Гоминдан есть единый центр революции”.
В последние два года каждый раз перед тем, как нанести удар по рабочим (кантонский переворот 20 марта 1926 г., апрельский переворот 1927 г. в Шанхае) Гоминдан всегда проводил такой пропагандистский артобстрел КПК. Коммунисты как могли отбивались от несправедливых обвинений в их адрес. Их активно поддерживали в этом старшие братья из Интернационала. 29 июня 1927 г. в ЦО Коминтерна была опубликована программная статья по “наболевшим вопросам Китайской революции”. “Кто осуществит революцию? - Вопрошал в начале статьи автор. - Судя по своей истории, по своему социальному составу, и по тенденции политического развития, Гоминдан может и обязательно превратится в орган демократической диктатуры... Гоминдан есть промежуточная организация между партией и парламентом. (...) Когда революция пройдет свой буржуазно-демократический этап, наступит время для раскола Гоминдана. Тогда и только тогда Советы станут необходимыми. Этот момент мы не можем точно предсказать, но очевидно, что он еще не достаточно близок, чтобы мы могли выдвигать лозунг о Советах. На ответственности КПК лежит судьба Гоминдана и уханьского правительства, и в своих лозунгах мы должны избегать подавать хоть малейший повод для распрей в революционном лагере”.
В этой статье также говорилось, что “нежизнеспособность левацкого уклона оппозиции в ВКП(б) (т.е. Левой оппозиции - прим. переводчика) в китайском вопросе хорошо выражается в их требовании создать в Китае Солдатские Советы. Эта одна из форм двоевластия. Большевики с помощью этого лозунга разлагали армии царя и Керенского. Предлагать этот лозунг в отношении революционной армии Ухана, значит ее сознательно разлагать... Лозунг о Солдатских Советах именно сейчас ускорит разрыв (КПК) с революционными генералами, а сейчас для этого крайне неблагоприятный момент для КПК и ее союзников. Такой лозунг спровоцирует конфликт в революционном лагере, что приведет к окончательному разгрому революции”.
В Ухане коммунисты попробовали действовать с помощью следующих тактических приемов. Во первых, они надеялись, что новые уступки Гоминдану еще могут сохранить единство. Во вторых, они решили выиграть время, натравив генералов на Чан Кайши. Пока генералы будут возиться с Чаном, коммунисты попытаются выполнить одно из указаний Сталина - “вооружить 20 тыс. коммунистов и беспартийных активистов массового движения и на их базе создать армию нового типа”. Рой взялся за неблагодарную задачу уговорить Ван Тинвэя разрешить КПК заново создавать рабоче-крестьянские полки. Ван отверг это предложение. Рой, смутившись, ограничил свое ходатайство просьбой назначить “революционного генерала” Чжан Факоя главным командующим в предполагаемом походе против Чан Кайши. Тут вмешался сам генерал Чжан, который, как оказалось, вовсе не рвался в этот поход. Коммунисты продолжали надеяться также на генерала Фэн Юйсяна, ему слали телеграммы от имени профсоюзов: “Вы истинный ученик Сунь Ятсена, подлинный сторонник революционной политики Гоминдана. Мы желаем, чтобы Вы возглавили Революционную армию в походе против Чан Кайши”. Но генерал Фэн в это время уже записался в “Революционную армию” Чан Кайши. Бородин заявил членам ЦК КПК, что уханьские генералы все же станут воевать против Чана: “У меня в конюшне еще много корма, эти дикие лошади еще вернутся ко мне”. Бородин имел ввиду обещанные Москвою кредиты Уханю. Фактически речь шла об неприкрытой попытке Бородина подкупить реакционных генералов. Этот способ Бородин считал наиболее эффективным.
“Красные” чиновники, вроде Бородина, не понимали, что когда решаются судьбы классов, противоборствующие стороны руководствуются прежде всего своими коренными интересами. Филистерское крохоборство, подковерные интриги, свойственные чиновничьей рутинной работе, абсолютно не действенны в этих классовых дуэлях. Тем не менее, Коминтерновское начальство после кончины Ленина именно этими приемами добилось успехов во властных коридорах Кремля. Другие приемы борьбы они либо успели забыть, либо вовсе не знали.
ЦК КПК продолжал свои попытки: он заявил Гоминдану, что если Гоминдан хочет воплотить в жизнь идеи Сунь Ятсена, он должен объявить войну Чан Кайши и сотрудничать с КПК. 20 июня на расширенном пленуме ЦК КПК после жаркой дискуссии было принято заявление ЦК из 11 пунктов. Это было последней попыткой коммунистов доказать Гоминдану свою преданность “единому фронту”. Из этих 11 пунктов наиболее важными были следующие:
“4. Гоминдан как партия, основанная на союзе рабочих, крестьян и мелкой буржуазии для борьбы с империализмом, является высшим руководством Национальной революцией.
5. Члены КПК, занимающие официальные должности, должны выполнять только решения Гоминдана. В данный момент, во избежание обострения ситуации, их даже можно отправить в бессрочный отпуск.
6. Все массовые организации безусловно подчиняются руководству Гоминдана. Все их требования должны находиться в рамках резолюций Съездов Гоминдана и постановлений Национального правительства. При этом Гоминдан, руководствуясь этими резолюциями и постановлениями, должен обеспечить свободу действий массовых организаций по защите своих законных интересов.
7. В соответствии с решением ЦИК Гоминдана, необходимо вооружить крестьян. Все отряды самообороны рабочих и крестьян при этом должны подчиняться правительству. Рабочая дружина в Ухане, во имя единства, должна быть сокращена или переведена под начало командования Революционной армии.
8. Профсоюзы и их дружинники без санкции правительства не должны исполнять судебную и полицейскую функции, например, арест, обыск, вынесение и исполнение приговоров, а также не должны патрулировать улицы.
9. Профсоюзы работников сферы услуг организуются под руководством уханьского комитета Объединенных профсоюзов и городского комитета Гоминдана. Требования этих профсоюзов не должны превышать экономическую возможность работодателей. Вмешательство профсоюзов в управление заведениями запрещается. Покушение на личность работодателей (например, содержание под стражей, надевание на голову колпаков с оскорбительными надписями, штрафование и т.д.) запрещается”. Это были последние судорожные потуги КПК “усилить авторитет правительства и организаторскую роль Гоминдана в революции”.
На той же неделе 400 делегатов съехались в Ухань на Четвертый “Конгресс Трудящихся Китая”. Они представляли три миллиона организованных рабочих из восьми провинций. Эти делегаты отражали настроения на местах. Даже Лозовский, представитель советских профсоюзов, в качестве гостя Конгресса произнес речь с резкой критикой в адрес Уханя, чтобы соответствовать духу Конгресса. Но изменение тактики КПК не обсуждалось... Во время заседаний Ван Тинвэй важно сидел в президиуме и улыбался. Его встречали отменно хорошо. В манифесте Конгресса, принятом 28 июня, заявлялось, что “контрреволюция поднимает голову. На территории Национального правительства рабочее движение легально существует лишь в Ухане. В провинциях контрреволюция берет верх... При новой власти рабочие страдают по-прежнему. При такой тенденции Ухань может попасть в руки реакционных сил. Мы сделаем все, чтобы профорганизации сохранились в нынешнем виде. Мы находимся под угрозой белого террора!”. Манифест заканчивался, как не странно, восклицанием “Да здравствует Национальное правительство!”.
Наверное, чтобы смягчить жесткий тон рабочих делегатов, КПК в своей газете в эти дни старательно сглаживала углы: “Здесь, в Ухане, рабочие дышат свободно. Не существует угнетения рабочих или хотя бы враждебности в отношении их организаций. Все организованные рабочие преданы Национальному Правительству, потому что только под его защитой они могут надеяться на осуществление своего первого и главного права - свободно и беззаботно работать”.
Но коммунистам в очередной раз подложили крупную свинью. Утром 30 июня во время последнего заседания Конгресса, не успели делегаты прокричать “Да здравствует Национальное Правительство” и разойтись, как в помещение ворвались солдаты с приказом конфисковать документацию и имущество профсоюзов. После срочного обращения организаторов Конгресса к командованию Революционной армией солдаты ушли.
После этого инцидента Стронг при встрече с одним из главных организаторов Конгресса, спрашивала его, не накажут ли этих солдат. “Он горько улыбнулся: “Надеюсь, что у нас не отнимут помещение. На большее я уже не рассчитываю. Мы теперь живем только сегодняшним днем””. Но и эта жалкая надежда не оправдалась. Профсоюзы были запрещены в Ухане.
Читатель нашей книги, может быть, подозревает, что лидеры КПК попросту неспособны ничему научиться даже на собственном опыте. Это не совсем так, кое-чему они все-таки научились. В Шанхае они приказали рабочим спрятать оружие до поры до времени. В Ухане они исправили эту ошибку: 29 июня делегация уханьских профсоюзов пришла в приемную Военного Совета Гоминдана, чтобы сдать все оружие: “Ввиду того, что существует необоснованное подозрение в адрес нашей дружины, что она мешает процессу возобновления нормальной деловой жизни в Ухане, мы обсудили вопрос сдать все оружие или перевести дружину в армию, и решили, что лучше сдать оружие...”. Дополнительное объяснение последовало от ЦК КПК: “Клеветники пытались натравить Революционную армию на дружину, распространяя слухи о заговоре дружины против нее. Кроме того, было и опасение, что коммерческие структуры чувствуют себя неуверенно при наличии в городе вооруженных рабочих. Чтобы рассеять эти напрасные опасения профсоюзы приняли решение о разоружении дружины. Мы считаем, что это способствует единству рабочих, солдат и предпринимателей. Провокация империалистов, таким образом, была отбита организованными действиями народных масс”.
На следующий день профкомитет провинции Хупэй, как раз в тот день, когда его выгнали из его главного помещения, распространил в прессе более детальное объяснение сдачи оружия рабочей дружиной: “По соображению укрепления единства армии с рабочим классом, а также чтобы клевете врагов негде было зацепиться, 28 июня наш комитет принял решение о разоружении Рабочей дружины. Весь арсенал был передан городскому гарнизону Революционной армии... Что касается контрреволюции, то просим правительство принять жесткие меры для пресечения ее наступления”.
По решению ЦК КПК, коммунисты начали уходить со своих государственных постов в бессрочные отпуска. 30 июня подал заявление министр земледелья Тэн Пиншань: “С первого дня пребывания на этом посту я сделал все, чтобы улучшить жизнь крестьянских масс, постоянно направляя аграрное движение в верное русло. Развитие политической ситуации в последнее время затрудняло мою работу настолько, что мое здоровье было подорвано. Прошу разрешить мне уйти в отпуск”. Министр труда Су Чжаочжэн также отошел от работы. ЦК КПК перешел в подполье, так как стал широко известен проект постановления ЦИК Гоминдана “О чистке партийных рядов от экстремистов и контрреволюционеров”. На днях его должны были окончательно принять на предстоящем пленуме ЦИК Гоминдана.
Чен Дусю снова обсудил с Бородиным возможность выхода КПК из Гоминдана. Бородин теперь только разводил руками: с Ченом он-де полностью согласен, только Москва не поймет, так что поделать он ничего не может. Но Бородин сообщил Чену по секрету, что он собирается показать кузькину мать Ван Тинвэю: “Я вместе с крайним левым крылом ЦИК Гоминдана демонстративно подам в отставку! Думаю, Ван испугается и появится возможность договориться... Уверен, еще не вечер”.
14 июня в Ухане было объявлено военное положение. повторился шанхайский сценарий. Начались расстрелы, аресты, профлидеры пропадали без вести, волна белого террора захлестнула “революционный центр”.
Бухарин вдруг впал в троцкизм. 6 июня он призвал китайские массы: “Верьте только своим силам! Не верьте генералам и офицерам! Организуете свою рабоче-крестьянскую армию!”. И еще: “Фэн Юйсян предался врагам революции, мы объявляем ему беспощадную войну!”. Но осторожный Николай Иванович не забыл и на этот раз сделать небольшую оговорку: “Сообщники Чан Кайши в Ухане готовят план чистки партии. Но Ван Тинвэй на это не пойдет. У Вана хватит мужества, чтобы отстоять революцию...”. Через неделю Бухарин обнаружил, что Ван мужественно отстаивает как раз именно чистку Гоминдана от коммунистов. Бухарин похоронил “революционную роль Уханя” и объявил “начало поворотного периода Китайской революции”. Все прежние прочеты он повесил на ЦК КПК, который “в последнее время упорно саботировал решения Интернационала. Он (ЦК КПК) не выдержал сурового испытания классовой борьбой и... политически обанкротился”.
14 июня в заявлении Исполкома Коминтерна по китайским событиям официально провозглашался “конец революционности уханьского правительства”. “Оно (уханьское правительство) стало орудием в руках реакции. Это новое и особое явление ( в Китайской революции). Все товарищи из китайской партии должны уделить ему должное внимание. Поддержка Северного Похода силами КПК была верной, потому что поход вызвал подъем революционного массового движения. Поддержка коммунистами Уханя так же была верна, поскольку Ухань противостоял реакционному режиму Чан Кайши. Но после перехода Уханя на сторону контрреволюции, эта тактика стала неверной. Так, одна и та же тактика, правильная на одном этапе революции, на следующем может оказаться абсолютно неприемлемой. (...) Ситуация осложнилась еще и недостаточно высоким уровнем политического искусства такой молодой и неопытной партии, как КПК. (...) Крайняя напряженность и изменчивость политических моментов во время революции требуют от нас умения искусно и своевременно применять военную хитрость, своевременно корректировать свою тактику. Нужно решительно рвать со своими вчерашними союзниками, когда они становятся препятствием на пути к цели. На определенном этапе революции поддержка КПК в отношении Уханя была необходима. Но теперь такая поддержка была бы бедой для китайской партии, и подтолкнула бы ее в болото оппортунизма”.
Что случилось с “Единым центром Национальной революции”? - “Лидеры Левого Гоминдана, вопреки нашим советам, не только не поддержали аграрное движение, но и развязали руки контрреволюции. Левый Гоминдан молчаливо поощрял разоружение рабочих, репрессии против крестьян и военные мятежи реакционных офицеров. Теперь Гоминдан саботирует военный поход против Чан Кайши”.
Почему “авторитетные вожди антиимпериалистической борьбы китайских масс” вдруг стали такими вероломными? - На этот неудобный вопрос Коминтерн скромно хранил молчание. Зато приготовил новый сюрприз для своих китайских товарищей: “Несмотря на бешеную кампанию травли и репрессий против коммунистов, проводимую верхушкой Гоминдана, мы должны оставаться в этой партии. Нужно еще более решительно вести агитацию среди рядовых членов Гоминдана за верную линию, расширить с ними связи, подготовить на собраниях низовых организаций Гоминдана проект резолюции с категорическим осуждением последних решений ЦИК, требованием смены руководства и созыва внеочередного Съезда партии для реализации этих требований”. По мнению руководства Коминтерна это выигрышный ход, так как “90% партийных масс Левого Гоминдана стоят на левых позициях”.
Что касается самих коммунистов, то они наряду с работой в Гоминдане, должны “усилить работу среди пролетарских масс... Расширить рабочие организации... Укрепить профсоюзы... Вести подготовку рабочего класса к решающей битве... Способствовать усилению аграрного движения... Вооружать массы... Развернуть работу по созданию в партии нелегального крыла”.
“Как мы умудрились дойти до такой катастрофы? Наши организации разбиты. Массовое движение обескровлено. Наши партийные товарищи и беспартийные сторонники ежедневно гибнут от рук вождей “прогрессивных сил”. А мы столько лет работали на эти “прогрессивные силы”! Кто будет отвечать за эти прочеты?” - такие вопросы не могли не возникать у членов КПК. Ответ на них у руководства Интернационала давно был готов: “...Исполком Интернационала призывает рядовых партийцев КПК открыто дать бой оппортунизму ЦК своей партии. Это их революционный долг... Чтобы укрепить политическое руководство КПК, исправить оппортунистические ошибки ее ЦК, необходимо изменить линию руководства, очистить партию от лиц, нарушавших дисциплину Интернационала”.
В Ухане компартия из подполья заявила СМИ, что она “не видит достойного повода, чтобы выходить из Гоминдана или отказываться от сотрудничества с ним”. “Мы, - говорилось в заявлении коммунистов, - не позволим предателям-генералам и политиканам продолжать свое грязное дело, прикрываясь знаменем Гоминдана и светлым именем Сунь Ятсена”. ЦИК Гоминдана ответил на эту мышиную возню постановлением о чистке партийных рядов от контрреволюционеров. 15 июля 1927 г. Политическая комиссия Гоминдана потребовала от всех членов КПК, состоящих одновременно в Гоминдане, публично отречься от коммунизма. 19 июля Военный Совет Гоминдана издал такой же приказ по армейской линии. Многие коммунисты предпочли уход в подполье публичному покаянию. Были, конечно, и те, которые, отрекшись от ставшей немодной “русской дури”, остались на своих прежних постах.
Тем временем особые отряды палачей устраивали казни “коммунистов-провокаторов” во всех многолюдных местах города. У них был приказ Ван Тинвэя: “Пусть упадут головы тысяч невинных, но ни один коммунист не должен уйти”. “Пламенный” Ван Тинвэй и здесь показал себя во всем блеске.
В ЦК КПК царил полный бардак. Чен Дусю подал в отставку. Он заявил: “Интернационал требует от нас независимой классовой политики, но вести ее надо от имени Гоминдана. Я в отчаянии и не могу работать дальше в таких условиях”. Другие лидеры затаились в глубоком подполье.
27 июля 1927 г. ЦИК Левого Гоминдана торжественно провожал Бородина на уханьском вокзале. Ему предстояла длительная поездка через Западный Китай в Россию. Но даже теперь “американский красавчик” (именно так звали его некоторые журналисты в Китае за беглый английский язык и американское образование) не признал своего провала. “Поеду совещаться с Фэн Юйсяном. Это будет чрезвычайно важная встреча. Ее результаты изменят многое”. На прощание Бородин одарил журналистов своей неотразимой улыбкой. Советских чиновников, несмотря на разгул белого террора, выдворяли из Китая вежливо, при соблюдении всех дипломатических приличий. Чем черт не шутит... Может быть, русский медведь еще пригодится. Что касается местных коммунистов, то с ними никто не собирался церемониться.
Уханьской Военной Комендатурой были запрещены забастовки. С 14 по 19 июля в Ухане армейские подразделения провели обыски и конфисковали всю профсоюзную документацию и имущество в 25 профсоюзных помещениях. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона так охарактеризовал ситуацию: “Китайское рабочее движение в последние недели подвергается неслыханной реакции... Армия разрушила массовые организации настолько основательно, что требуется много времени чтобы восстановиться. Ведущие деятели и активисты профсоюзов, не успевшие скрыться, чаще всего убиваются либо заключаются в тюрьмы... Еще недавно на одном из приемов делегации наших профорганизаций Ван Тинвэй так ратовал за развитие массового движения и немедленное удовлетворение первоочередных нужд народных масс (“Это лучшая гарантия победы Национальной революции!”,- воскликнул тогда Ван), что нас ошеломляют его последние сенсационные выступления, которые носили характер зоологического антикоммунизма. Акции против рабочих организаций, предпринимаемые в эти дни Ваном в Ухане, превосходят по своему зверству все преступления Чан Кайши и Чжан Золина”.
30 июля две тысячи уличных разнорабочих забастовали и вступили в стычки с полицией. Они хотели освободить из полицейского участка двух своих задержанных товарищей. В результате двое погибли, шесть человек были ранены. Полиция еще не привыкла общаться с рабочими только на языке грубой силы и попросила провести переговоры с профсоюзами. Но профлидеры давно уже были в бегах, бросив своих рядовых товарищей на произвол судьбы. Армейское командование, запретив эту забастовку, пригрозило смертной казнью в случае неповиновения. Это была последняя публичная демонстрация силы уханьских рабочих.
10 августа ЦИК Левого Гоминдана в ответной телеграмме Чан Кайши на официальное приглашение на совместное совещание в Нанкине восторженно писал: “Все прежние недоразумения между нами теперь исчерпаны. Мы разделяем и восхищаемся Вашей бескомпромиссной борьбой с контрреволюцией”.
Из всех лидеров Левого Гоминдана всего двое отмежевались от своих коллег. Давний сторонник КПК Дэн Яньда, начальник Политуправления при Военном Совете Левого Гоминдана, заявил о своем выходе из партии. Он куда лучше понимал суть происходящего, чем его коммунистические друзья: “Руки самозванных защитников народных масс обагрены кровью невинных... Революция не имеет ничего общего с именем Гоминдана... Сама партия и есть контрреволюция. Революция потерпела поражение. Это состоявшийся факт”. Дэн больше не верил коммунистам и пошел своим путем. В 1932 г. он был тайно расстрелян по личному приказу Чан Кайши за организацию партии “Третьего пути”. Так окончил свой жизненный путь последний из честных революционных демократов.
Ушла из Гоминдана и молодая вдова Сунь Ятсена. Ярая сторонница Русской революции, леди Сунь всегда добросовестно работала на КПК и Коминтерн. В течение многих десятилетий она выполняла массу секретных поручений КПК, и не стала членом компартии только по настаиванию ЦК партии: ведь кто-то должен представлять прогрессивную национальную буржуазию (в 1980 г. перед самой смертью Леди Сунь все же была официально принята в КПК)! Этими-то людьми на самом деле и ограничивался весь “Левый Гоминдан”.
Глава 15 Оппортунизм переходит в авантюризм
С переворотом 15 июля 1927 г. в Ухане контрреволюция одержала полную победу в Китае. Новая правящая элита (в основном “революционные генералы” из Гоминдана), хотя и занималась борьбой за сферы влияния, была озабочена, главным образом, окончательным подавлением массового движения рабочих и крестьян.
“В последние четыре месяца Чан Кайши проводил непрерывную кампанию тотального уничтожения коммунистов и других революционеров, - писал 20 августа 1927 г. один левый американский журналист. - В результате, в южных провинциях массовые организации разрушены до основания. Профсоюзы, Союзы крестьян, женские организации из мощного самостоятельного политического фактора превратились в безвольные куклы. “Реорганизация” их структур была проведена настолько радикально, что они теперь выполняют любой реакционный приказ генералов. Контрреволюция докатилась уже до Центрального Китая... Такие генералы Революционной армии, как Тан Шэнчжи, куда активнее руководят казнями коммунистов, чем боями с армиями северных диктаторов. Уханьская “чистка рядов Гоминдана” по своей фантастической жестокости оставила далеко позади шанхайскую резню. Расстрелы коммунистов обычно заменяются изощренными пытками до смерти, с которыми может сравниться разве что “искусство” инквизиции европейского средневековья. Людей заживо сжигают или закапывают в землю. Лидеры движения, спасаясь от этих ужасов, скрылись кто куда...”.
15 сентября 1927 г. Секретариат Объединения профсоюзов Тихоокеанского региона в своем ЦО писал: “Число убитых организаторов рабочего движения (в Китае) увеличивается с каждым днем... Организации рабочих и крестьян могут легально действовать только после “реорганизации”, которая проходит следующим образом: сначала организацию разгоняют, а потом на ее развалинах начинают хозяйничать чиновники, назначенные гоминдановскими генералами. Возьмем пример с профорганизацией г. Цзюцзян: сначала офицеры расстреляли всех рабочих лидеров, которых смогли поймать, одновременно армейцами были захвачены и обысканы профсоюзные помещения, конфисковано имущество и документация профсоюзов. Везде один и тот же сценарий - в Шанхае, Кантоне, Ухане...”.
Глубина разгрома измерялась не только потерей физических сил. Массы были обескуражены и дезориентированы тем, что их “вожди”, типа Чан Каши или Ван Тинвэя, оказались в конце концов их палачами. Деморализация актива движения достигла чудовищного размера. Во второй половине 1927 г. шанхайские рабочие поднимали несколько стачек экономического характера, чтобы попытаться спасти часть своих прежних завоеваний. Эти разрозненные, оборонительные акции не имели успеха. В конце концов, своими варварскими методами победившая контрреволюция добилась своего: массы ушли с политической сцены. Профсоюзы были парализованы, а Союзы крестьян, насчитывавшие некогда в своих рядах 10 и более миллионов членов, были разбиты. Отдельные группы активистов движения с оружием ушли в горы. Началась крестьянская партизанская война.
Городские промышленные пролетарии толпами уходили из Компартии. Если в апреле 1927 г. КПК насчитывала в своих рядах 60 тыс. членов, из которых 53,8% были промышленные рабочие, то спустя год количество промышленных рабочих в партии снизилось до 4%. В партийном документе от 8 ноября 1928 г. по этому поводу отмечалось, что “не осталось ни одной полноценной производственной ячейки”. Рабочий класс по-своему наказал партию, приведшую его к столь страшному поражению. Его уход из партии был бы временным явлением в период реакции, если бы партия извлекла необходимые уроки из разгрома. Но КПК никогда так и не поняла, в чем были ее главные ошибки, и рабочие больше не вернулись в ее ряды.
В. И. Ленин в своей работе о революции 1905 г. писал, что “..Революционные партии должны доучиваться. Они учились наступать. Теперь приходится понять, что эту науку необходимо дополнить наукой, как правильнее отступать. Приходится понять, - и революционный класс на своем горьком опыте учится понимать, - что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Из всех разбитых оппозиционных и революционных партий большевики отступили в наибольшем порядке, с наименьшем ущербом для их “армии”, с наибольшим сохранением ядра ее, с наименьшим (по глубине и неизлечимости) расколами, с наименьшей деморализацией, с наибольшей способностью возобновить работу наиболее широко, правильно и энергично. И достигли этого большевики только потому, что беспощадно разоблачали и выгнали вон революционеров фразы, которые не хотели понять, что надо отступить, что надо уметь отступить, что надо обязательно научиться легально работать в самых реакционных парламентах, в самых реакционных профсоюзах (...) и подобных организациях”. (В. И. Ленин. “Избранные сочинения”. Девятый том. “Детская болезнь “левизны” в коммунизме”, стр. 215-216)
Причиной поражения революции 1905 г. стала недостаточная мощь русского пролетариата. Китайская же революция была разгромлена из-за ошибок своего руководства. Русские рабочие в 1905 г. знали, кто их враг, а кто друг; китайские рабочие как раз разбились о своего “вождя” в лице Гоминдана. Большевики в момент поражения не боялись называть вещи своими именами и сумели сохранить свое ядро для будущего. КПК отступала не с боями и ясным пониманием сути происходящего, а с победными реляциями, сочиненными в кремлевских кабинетах. Результат налицо: деморализация, дезориентация, паника и истерика в самих верхах партии накануне уханьского переворота 15 июля 1927 г.
При Ленине большевизм показал образец применения марксизма в живой политической жизни. Марксизм требует от революционеров не только адекватного понимания реальности, но и максимального стремления изменить существующую ситуацию в пользу пролетариата, с учетом имеющихся сил. Этому большевистскому подходу противостоит вульгарный эмпиризм, который всегда плетется в хвосте событий и попадает под “неожиданные” удары то слева, то справа.
В 1917 г. большевики во главе с Лениным и Троцким доказали всему мировому пролетариату, что сознательное революционное руководство способно активно вмешиваться в ход исторических событий, систематизировать и направлять стихийные действия масс на захват власти пролетариатом. Узурпировавшая власть советская бюрократия стала раздавать прямо противоположные указания всем коммунистическим партиям - сидеть между двумя стульями (а если их больше двух, тем лучше), никогда не идти впереди других, а “пережидать, пытаться перехитрить” своих противников. Когда катастрофические последствия этой мещанской мудрости становятся очевидны всем, бюрократы чаще всего впадают в другую крайность - авантюризм, пока не нарываются на новую катастрофу.
Во время Китайской революции 1925-1927 гг. этот сценарий был разыгран, как по нотам. Все предательства буржуазии против революции объявлялись Москвой “предвиденными”, что само по себе доказывает политическую проницательность лидеров Коминтерна. Руководство Интернационала так же верно предполагало, что национальная буржуазия “неизбежно предаст революцию”, что и произошло в Ухане 15 июля 1927 г. Как говорили московские лидеры, это предательство составляет определенный этап революции, который также неизбежно должен быть пройден. Политическое руководство пролетариата должно спокойно “выждать”, пока буржуазия не встанет открыто на путь контрреволюции, чтобы “окончательно себя разоблачить в глазах масс”. Тогда придет время действий для коммунистов, потому что иллюзии масс относительно буржуазии будут рассеяны, и народ будет в состоянии воспринимать более революционную политику. В апреле 1917 г. Сталин заявил: “Нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс отталкивания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас”. Спустя 10 лет он уже обладал достаточной властью, чтобы практически опробовать эту идею на Китайской революции.
В 1917 году большевистская партия во главе с Лениным и Троцким сумела предотвратить губительные последствия скатывания в меньшевизм части своего руководства в лице Зиновьева, Каменева, Калинина, Рыкова, Сталина. Времена изменились, да и Ленина давно уже нет в живых... После уханьского переворота Сталин так комментировал ситуацию:
“Должны ли были китайские коммунисты, скажем, полгода назад выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Нет, не должны были.
Не должны были, так как это было бы опасным забеганием вперед, это затруднило бы коммунистам доступ к широким массам трудящихся, верившим еще в гоминдановское руководство, это изолировало бы компартию от широких крестьянских масс.
Не должны были, так как уханское гоминдановское руководство, уханский ЦК Гоминдана не успел еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, не успел еще оскандалиться и дискредитировать себя в глазах широких масс трудящихся своей борьбой против аграрной революции, своей борьбой против рабочего класса, своим поворотом в сторону контрреволюции.
Мы всегда говорили, что нельзя брать курс на дискредитацию и замену уханского гоминдановского руководства, пока оно не успело еще исчерпать себя, как буржуазно-революционное правительство, что надо дать ему сначала исчерпать себя, для того, чтобы потом поставить практически вопрос об его замене.
Должны ли теперь китайские коммунисты выставить лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”? Да, должны, обязательно должны.
Теперь, когда гоминдановское руководство уже оскандалилось своей борьбой с революцией, поставив себя во враждебные отношения с широкими рабоче-крестьянскими массами, этот лозунг найдёт могучий отклик среди народных масс.
Теперь каждый рабочий и каждый крестьянин поймёт, что коммунисты поступили правильно, выйдя из уханского правительства и уханского ЦК Гоминдана и выставив лозунг “долой гоминдановское руководство в Ухане”. ( “Заметки на современные темы”, “Правда” 28 июля 1927 г.)
Сталин упустил из виду только, что, когда момент “политического банкротства” Гоминдана, наконец, наступает, массы уже до такой степени ослаблены, что теряют не столько иллюзии в отношении Гоминдана, сколько собственные головы. Им, откровенно говоря, уже до лампочки, что “коммунисты-то на самом деле все понимали и предвидели”.
В самый разгар “банкротства Гоминдана”, “американский красавчик” Бородин, этот специалист высшего класса по “единому фронту”, преспокойно ехал домой. Для него все кончилось. Позади грандиозное крушение Китайской революции, которому он способствовал самым активным образом в качестве одного из главных эмиссаров Коммунистического Интернационала в Китае.
С ним ехала и мисс Стронг. В своей записке, посвященной этой поездке с Бородиным она писала, что “ему было неприятно общаться с высокопоставленными чинами Гоминдана, пришедшими его провожать (в Ухане). Он ясно понимал, что на самом деле скрывается за их пышным фразам, сказанными ему на прощание. “Следующий раз, - говорил он мне, - если какой-нибудь китайский генерал приедет в Москву и начнет орать про мировую революцию, надо его немедленно передать в руки ГПУ. Все они большие шельмы. Им нужны только наши деньги””.
Однажды вечером во время этой поездки Бородин и Стронг долго беседовали. “Это был наиболее полный и обстоятельный анализ ролей всех политических сил, участвовавших в Китайской революции. Я впервые слышала от него такие суждения, - писала взволнованная журналистка. - В Ухане некогда было разбираться в этой теме. Сейчас, когда мы постоянно отдаляемся от всех этих событий, ставших уже достоянием истории, будто ради собственного спокойствия, Бородин вдруг заговорил”. Вот что записала она из рассуждений Бородина: “Крупный капитал никогда не объединит Китай, он завязан с международным империализмом и не станет порывать с ним по настоящему; мелкая буржуазия тоже не справится с этой задачей, она всегда колеблется между пролетариатом и крупной буржуазией, в нашем случае она капитулировала перед крупной буржуазией; рабочие и крестьяне на этот раз тоже не смогли решить эту задачу, потому что они чересчур доверяли мелкой буржуазии”.
Находясь в центре событий, Бородин пел совсем другую песню. Кто, если не он, сдерживал рабочих и крестьян от того, чтобы “покушаться на престиж Гоминдана в глазах масс, или пытаться свергнуть его”? Оказавшись на безопасном расстоянии от той кровавой каши, которую он заварил, Бородин естественным образом “впал в троцкизм”. Он осознал (или изначально понимал), что “чересчур доверять мелкой буржуазии нельзя”. Конечно, этот вывод он сделал не прилюдно, а так, для душевного спокойствия... Вернувшись в Москву, Бородин ушел в политическое небытие.
Другой “великий организатор поражений” Рой, в свое время был соавтором тезисов о “Национально-освободительной борьбе в колониальных и полуколониальных странах”, принятых на II и IV конгрессах Коминтерна. В них черным по белому было написано, что одной из основных задач коммунистов колоний и полуколоний является борьба с буржуазным руководством национал-освободительных движений. Не стало Ильича, и Рой быстро образумился. В Китае он с большим энтузиазмом требовал от национальной буржуазии не забывать о ее руководящей роли в освободительном движении. Когда же он обнаружил, что буржуазное руководство боится рабочих куда сильнее империалистов, Рой, скажем так, “впал в троцкизм”:
“Буржуазные лидеры Национальной революции в Китае предпочли предать революцию, нежели пожертвовать частичными интересами хотя бы только контрреволюционных землевладельцев и капиталистов, - писал он в своей статье “Уроки Китайской революции”, опубликованной в Лондоне в августе 1927 г. - В Китае классовая солидарность взяла верх над солидарностью национальной... Подъем революции угрожал коренным интересам имущих классов. Дальнейшее развитие антиимпериалистической борьбы неизбежно вызвало бы революционные преобразования в социально-экономических отношениях. Земля должна принадлежать крестьянам. (…) Грубо говоря, господство империализма (в Китае) не будет свергнуто до тех пор, пока его местный союзник (в лице буржуазии) не будет так же свергнут. Полное национальное освобождение осуществится тогда, когда привилегированное положение имущих будет уничтожено не на словах, а на деле. Курьезность ситуации заключалась в том, что как раз представители имущих классов и руководили революцией... Мелкобуржуазный радикализм уханьского правительства был политически несостоятелен. Это правительство, в конце концов, капитулировало перед лицом единого фронта контрреволюции. Этот единый контрреволюционный фронт предал свою родину империалистам... Китай охвачен огнем классовой борьбы (как и развитые капиталистические страны), и общенациональный демократический идеал Сунь Ятсена захлебнулся в буре ожесточенных классовых битв.
Уроки революции и контрреволюции в Китае таковы:
1). буржуазия колониальных и полуколониальных стран по своей сути насквозь реакционна;
2). победоносная национальная революция в этих странах обязательно сопровождается аграрной революцией;
3). не только крупная, но и мелкая буржуазия, несмотря на свой словесный радикализм, не может и не хочет руководить аграрной революцией;
4). в случае прихода к власти мелкой буржуазии при поддержке пролетариата, она (мелкая буржуазия) не станет делиться властью с пролетариатом. Причем, в отличие от пролетариата, она свою власть не защищает, а и при первой возможности передает в руки контрреволюции. Единственная реальная гарантия победы национальной революции - самостоятельная политика рабочего класса, проводимая его авангардом, то есть коммунистической партией”.
В своей книге, вышедшей несколько лет позже, Рой полагал, что только в первый период белого террора 1926-1927 гг. погибло 25 тыс. китайских коммунистов. Это были люди, в свое время по указке Коммунистического Интернационала “усиливавшие авторитет революционного правительства Гоминдана”, которым, к сожалению, руководила буржуазия, которая, в свою очередь, “неизбежно отходила от революции”. Москва все “предвидела” и поэтому не могла ничего предпринять: массы не поймут, пока буржуазия не дискредитирует себя сама... Такова была суть китайской политики Коминтерна 1925-1927 гг. В своей книге Рой задним умом признал, что вся эта линия была “глупой и преступной”.
8 августа 1927 г. ЦК ВКП(б) так обозначил свою позицию по ситуации в Китае: “Опыт, накопленный в прошедших событиях ясно показывает, что национальная буржуазия из-за своего антагонизма с рабочими и крестьянами не в состоянии решить задачу национального освобождения. Она не вела принципиальную антиимпериалистическую борьбу, а постоянно искала компромисс с империализмом... Это означало сохранение Китая в прежнем порабощенном состоянии. Национальная буржуазия оказалась не в состоянии решить также социально-экономические проблемы внутри страны. Она активно выступила против аграрного движения. (...) Компромисс буржуазии с крестьянством в вопросе о земле почти невозможен. В современном Китае самая мягкая аграрная реформа не может не затрагивать интересы буржуазии в деревне. По доброй воле буржуазия не пойдет ни на какое самоограничение... Позиция КПК должна определяться принципом последовательной классовой борьбы против землевладельцев и капиталистов. Только так можно достичь национального освобождения и подлинного объединения страны”. Это выдержка не из какого-нибудь документа Левой оппозиции. Нет, это официальный вывод сталинского руководства. Месяц назад такой пункт как “последовательная классовая борьба” был бы заклеймен как троцкистская ересь, сегодня - это генеральная линия.
На самом пике массового движения в Китае Троцкий призывал КПК перейти к созданию Советов рабочих и крестьянских депутатов. В Советах, указывал он, массы нашли бы самую широкую и гибкую форму организации, способную и на оборону, и на наступление. В Советах массы получили бы возможность максимально развивать свою политическую активность, а также бдительность в отношении временных союзников и решимость отразить любое нападение контрреволюции. Только этот путь есть путь к победе национальной революции.
Тогда этот призыв Троцкого был осмеян кликой Сталина и Бухарина. Теперь же непогрешимые вожди, охваченные паникой, пророчат “нарастание революции и наступление этапа открытой борьбы за демократическую диктатуру рабочих и крестьян”. КПК, по горьким словам Чен Дусю, “все время училась, как лучше капитулировать”; такой курс Коминтерна лишил ее еще и возможности учиться, как правильно отступать при разгроме революции.
Итак, не успев разобраться в причинах и глубине поражения, растеряв своих сторонников и значительную часть своей организации, КПК пошла навстречу новым катастрофам. Московские вожди от соглашательства перешли к путчизму. Подоплека этого, на первый взгляд непонятного решения, заключалась в борьбе за политическое выживание, не на шутку развернувшейся внутри правящей группировки Сталина и Бухарина. Испугавшись экономического наступления сельской буржуазии (т.е. кулаков) на Советскую власть, Сталин подготавливал во внутренней политике левацкий поворот: сплошная коллективизация, сверхиндустриализация. Для этого в скором времени он уничтожит группировку Бухарина, представлявшую интересы зажиточного крестьянства. Что касается международной части нового курса, то Сталин не мог придумать здесь ничего лучшего, кроме как своими резолюциями объявить смерть капитализма и назначить дату всемирного восстания трудового народа. Китайцам в этом спектакле отводилась одна из главных ролей. Следуя генеральной линии, в Китае остатки своих сил коммунисты бросили на безнадежные авантюры: по всей стране готовились вооруженные восстания, обреченные на провал.
В ЦК КПК последние месяцы царил невообразимый хаос. Чен Дусю ушел с поста генсека. Новый ЦК, чтобы сохранить доверие к себе Москвы, во всю глотку начал поносить Чена и еще нескольких козлов опущения, чья истинная вина заключалась именно в слепой вере в непогрешимость “старых большевиков” из Кремля. Такое поведение членов нового ЦК не удивительно: все они принимали активнейшее участие в выполнении прежней политики Коминтерна. Под руководством этих горе-вождей КПК пятилась, когда нужно было наступать, и наступает теперь, когда крайне необходимо грамотно отступить. И тут подоспел новый приказ Интернационала: “Выступить от имени Левого Гоминдана, не оставлять знамени Гоминдана продажной верхушке Уханя!”.
Потрясающе! Неужели в Москве ослепли и не видят, что знамя Гоминдана - синоним белого террора? Каждый китайский рабочий или крестьян знает, что все реакционеры с Юга до Севера уже давно встали под эти знамена. Тут уж массы точно не поймут! Советская бюрократия пошла на это нелепое решение по двумя причинам: во-первых, она не могла признать, что Гоминдан был и остается буржуазным, во-вторых, оторванная у себя дома от рабочих масс, советская бюрократия вообще относилась к идее о руководящей роли рабочего класса и насмешливо, и боязливо.
7 августа 1927 г. на расширенном совещании политбюро ЦК КПК Николай Ломинадзе - новый эмиссар Интернационала в Китае - предложил “подготовить восстание от имени революционного Гоминдана”. Резолюция этого совещания так охарактеризовала текущую политическую ситуацию: “Наступил завершающий этап эволюции Левого Гоминдана к своей высшей, последней ступени. Момент созрел для перехода революции к этапу создания Советов рабочих и крестьянских депутатов. (...) Создание Советов в Китае на этом этапе будет легким и безболезненным”.
25 июля 1927 г. газета “Правда” объявила, что “кризис в Гоминдане поставил в повестку дня вопрос о Советах. Лозунг создания Советов стал актуальным... Те леваки, которые некоторое время назад предлагали немедленно организовать Советы в Китае, хотели заставить массы перепрыгнуть этапы, тогда еще не пройденные Китайской революцией...”. Сталин по-своему объяснил, чем подлинный ленинизм отличается от своего зловещего врага - троцкизма:
“Оппозиция объясняет временное поражение революции политикой Коминтерна. Но так могут говорить лишь люди, порвавшие с марксизмом. Только люди, порвавшие с марксизмом, могут требовать, чтобы правильная политика вела всегда и обязательно к непосредственной победе над противником. (…)
Только слепые могут не видеть, что китайскому пролетариату удалось за это время оторвать широкие массы крестьянства и от национальной буржуазии и от мелкобуржуазной интеллигенции на предмет сплочения их вокруг своего знамени.
Компартия прошла через блок с национальной буржуазией в Кантоне на первом этапе революции, для того, чтобы расширить территорию революции, оформиться в массовую партию, создать себе возможность открытой организации пролетариата и проложить себе дорогу к крестьянству.
Компартия прошла через блок с мелкобуржуазной интеллигенцией Гоминдана в Ухане на втором этапе революции, для того, чтобы умножить свои силы, расширить организацию пролетариата, оторвать от гоминдановского руководства широкие массы крестьянства и создать условия для гегемонии пролетариата.
Ушла национальная буржуазия в лагерь контрреволюции, растеряв связи с широкими народными массами.
Поплелась за национальной буржуазией мелкобуржуазная интеллигенция Гоминдана в Ухане, испугавшись аграрной революции и окончательно дискредитировав себя в глазах миллионных масс крестьянства.
Но зато теснее сплотились вокруг пролетариата миллионные массы крестьянства, видя в нём единственного своего надёжного вождя и руководителя.
Разве не ясно, что только правильная политика могла привести к таким результатам?
Разве не ясно, что только такая политика могла повысить боеспособность пролетариата?
Кто же, кроме горе-руководителей из нашей оппозиции, может отрицать правильность и революционность такой политики? (…)
Вчера, несколько месяцев назад, коммунисты Китая не должны были выставлять лозунга образования Советов, ибо это было бы авантюризмом, свойственным нашей оппозиции, ибо гоминдановское руководство не успело еще дискредитировать себя, как противника революции.
Теперь, наоборот, лозунг образования Советов может стать действительно революционным лозунгом, если (если!) в ближайшее время разразится новый и мощный революционный подъём.
Поэтому уже теперь, еще до наступления подъёма, наряду с борьбой за замену нынешнего гоминдановского руководства руководством революционным, надо вести широчайшую пропаганду в широких массах трудящихся за идею Советов, не забегая вперёд и не образовывая теперь же Советов, помня, что Советы могут расцвести лишь в условиях мощного революционного подъёма”.
Сталин сравнил уханьский переворот с событиями в июле 1917 г. в Петрограде. “Вот теперь последует настоящая революция”, - писал он. Так же считал и ЦК ВКП(б): “Нужно немедленно перейти от лозунга к практическим действиям в вопросе создания Советов”, в случае “дальнейшего подъема”; но дело пойдет “легче и успешнее”, если Советы будут создаваться от имени “революционного Гоминдана”. Троцкий поэтому поводу пошутил в том смысле, что “классы приходят и уходят, а Гоминдан остается навсегда”.
Пройдет пять лет, и сама КПК станет проклинать абсурдность такой постановки вопроса: “Это уже ни в какие ворота не лезло... После уханьского переворота Левый Гоминдан был политически мертв”. Точнее мертв был не Левый Гоминдан, а миф о “Левом Гоминдане”, миф о “Блоке четырех классов”, мертва была вся политика Коминтерна в отношении Китая. “Наше партийное руководство тогда (осенью 1927 г.) все еще пыталось реанимировать Гоминдан, что было непростительной ошибкой и отходом от линии Интернационала”.
Новое руководство КПК осенью 1927 г. не беспокоилось о том, как будут расценены его действия через пять лет, оно было занято сведением счетов со своими предшественниками. От имени ЦК всем членам Компартии было разослано открытое письмо, которое в прах разносило Чен Дусю. Чен, объявлял ЦК, оказался “старым саботажником”, который много лет усердно вредил партии. Каждое двусмысленное слово в прежних резолюциях Коминтерна, было использовано новым составом ЦК КПК для того, чтобы доказать, что прежняя линия Интернационала “оказалась целиком верной”. В этом открытом письме содержались такие хвастливые фразы: “(новое руководство КПК) начало борьбу с оппортунизмом, спасло партию от развала и направило ее в большевистское русло”, “теперь у нас появилось революционное большевистское руководство”. Не больше, не меньше. Москва, в свою очередь, так благословила свое новое детище: “Братская КПК очистилась от правого уклона, а политика партии скорректирована должным образом”.
В Советской России борьба с троцкизмом получила в ту пору новый оборот. Троцкисты, видите ли, посмели выступить против немедленного создания в Китае Советов, аргументируя это “разгромом революции”. Авантюра под именем “вооруженного восстания” и “Советской власти”, указывала Левая оппозиция, в период такого масштабного спада движения и последующей реакции неизбежно погубит оставшиеся кадры и еще сильнее деморализует партию. В Москве отмахнулись от этих предостережений: “Троцкисты просто борются за власть. Столько времени они кричали о необходимости создания в Китае Советов, теперь же, когда этот процесс идет полным ходом, они снова недовольны...”. В Китае, отрезвленный прошлыми горькими уроками, Чен Дусю в своих письмах ЦК КПК охарактеризовал настроение масс как “далеко не революционное”. “Несвоевременное восстание, - писал он, - будет обречено на гибель”. ЦК воспринял это мнение как “анекдот”.
Слово “оппортунизм” в отношении к Левой оппозиции стало новым ярлыком, заменившим “перегиб”. Любая критика партийной политики рисковала теперь наткнуться на это обвинение. В КПК воцарилось озлобленное, раздражительное настроение из-за лютых репрессий, проводимых контрреволюцией. Соблазн выступить во что бы то ни стало был очень велик. Здравомыслящие товарищи, критиковавшие путчистский курс как безумство, исключались из партии - это считалось мерой “большевизации” КПК. Осенью 1927 г. произошел ряд крупных вооруженных выступлений коммунистов, напоминавших самоубийство.
1 августа 1927 г. в г. Нанчан, центре провинции Цзянси, вспыхнул военный мятеж. Двое офицеров-коммунистов местного гарнизона подняли три тысячи солдат на восстание от имени “Левого Гоминдана”. В “Революционном Комитете”, руководившем восстанием, заочно числились также два выдающихся деятеля “Левого Гоминдана” - Дэн Яньда и Сунь Цинлин (вдова Сунь Ятсена). Зачислили в Ревком и двух “революционных генералов” - Чжан Факоя и его заместителя. Вскоре генералов пришлось “снять” с почетных постов, т.к. они возглавили карательную операцию против восставшего гарнизона.
Пресса Коминтерна восторженно сообщала: “...Восстанием в Нанчане начата борьба с уханьской контрреволюцией. Любой революционер должен осознать, что правительство предателей, правительство помещиков и реакционных генералов должно быть свергнуто во что бы то ни стало. (...) В ходе этого восстания складывается новый революционный центр”. Этот центр просуществовал всего два дня. Повстанцы были выбиты из города и двинулись на Юг. Встреченные народные массы были так запуганы гоминдановской символикой, носимой коммунистами, что ни о какой поддержке с их стороны не могло быть и речи. Двухмесячное мытарство повстанцев кончилось тем, что их отряд был разбит в одном из боев.
На это поражение, как и на все остальные, у ЦК КПК было готово гладкое объяснение: причина провала заключается в “многократном превосходстве противника”. Кроме того, повстанцами было допущено несколько мелких ошибок: “Во-первых, не было ясной революционной программы; во-вторых, не была заявлена решительная поддержка аграрной революции; в-третьих, не была установлена связь с деревней, после начала восстания крестьяне из окрестностей Нанчана не были вооружены; в-четвертых, старая городская администрация не была заменена”.
Для всех этих искусственных восстаний было характерно то, что массы никак не реагировали на них. ЦК партии год спустя признал, что “массы раньше нас поняли, что слово “Гоминдан” неразрывно связано с белым террором”. Отсутствие поддержки масс заставило часть наиболее нетерпеливых коммунистов пойти на беспринципные сделки со всякой сомнительной публикой: в провинциях Хупей и Цзянсу коммунисты участвовали в разборках между “революционными генералами”, надеясь таким образом дестабилизовать обстановку. В результате получалось еще хуже: не только массы, но и рядовые члены партии были совсем сбиты с толку бешенной, но бессвязной и бестолковой суетой своих руководителей.
Многие бывшие активисты аграрного движения во главе с коммунистами организовались в небольшие отряды и вели стихийную партизанскую войну против гоминдановских властей. Но, по официальным данным КПК, эти отряды “не обращали внимания на самоорганизацию масс, занимаясь одними военными делами”.
В Шанхае горком КПК пытался “революционизировать” рабочих. Крестьянские бунты, проходившие в это время в двух пригородах Шанхая, заставили комитетчиков поверить в то, что грядет генеральное сражение. Картину сильно портило безразличное отношение рабочих к грядущему “сражению за вечное счастье пролетариата”. Горком не отчаивался: в Шанхае “были организованы летучие трибуналы красного террора, вооруженные пистолетами, которые пытались заставить рабочих организовать всеобщую стачку. Товарищи из городского комитета считали, что такими безумными мерами можно прийти к победе революции”, - читаем отчет ЦК от 1927 г.
В Ухане после неудачных восстаний в деревнях ЦК партии решил почему-то, что бунт лучше устроить прямо в городе. Проком (провинциальный комитет) Хупэя пытался возражать: все последние “лобовые удары против врага” ни к чему хорошему пока не привели. После этого ЦК так тряс местных “трусов”, что раскаявшимися “трусами” сразу же была назначена дата всеобщей стачки в Ухане. Когда пришло время действовать, по свидетельству КПК, “большинство партийцев разбежалось из города кто куда, предчувствуя неминуемый провал”.
Северное бюро компартии разработало план по “всеобщему восстанию” одновременно в шести северных провинциях. Этот план позже был назван самим ЦК КПК “смелой задумкой какого-то юмориста”.
Игра в революцию. Пародия на революцию. Иногда это выглядело действительно комично. Но от души смеяться могли только враги коммунизма. КПК этим фарсом добилась того, чего не смогли добиться генералы. Только во время подготовки того же злосчастного “всеобщего восстания”, задуманного Северным бюро, погибло 60 основных руководящих кадров северных парторганизаций (они были пойманы во время совещания и расстреляны властями). И это еще не конец.
19 сентября 1927 г. политбюро КПК приняло решение о том, что “отныне восстание должно проводиться коммунистами от собственного имени, а не от имени Гоминдана”. “90% масс Гоминдана, стоящих на левых позициях”, оказались мифом. 30 сентября 1927 г. газета “Правда” расставила все точки над “i”: “Установление Советской власти в Китае должно перейти от этапа агитации к практическому воплощению в жизнь”. Ноябрьский Пленум 1927 г. ЦК КПК провозгласил новый лозунг дня: “Вся власть Советам рабочих, крестьян, солдат и городской бедноты!”. После поражения предыдущих восстаний, по мнению пленума, “китайская революция переходит к новому, высшему этапу. (…) Объективная обстановка в Китае такова, что продолжительность непосредственно революционной ситуации измеряется не неделями, месяцами, а долгими годами”. Исходя из этой оценки ситуации, “революция хотя и терпела до сих пор жестокое поражение (!), но сила революционного движения трудящихся масс Китая не только еще не исчерпана, но именно теперь только начинает сказываться в новом подъеме борьбы. Все это заставляет ЦК КПК признать в настоящее время во всем Китае непосредственно революционную ситуацию”.
Этот вывод базировался на том предположении, что, “раз буржуазия не в состоянии разрешать социально-политические противоречия современного Китая, то стабилизация буржуазной диктатуры невозможна”. Междоусобные войны среди верхушки Гоминдана так же рассматривались ЦК КПК как доказательство кризиса правящего режима.
Лидеры КПК и часть ее рядовых членов не понимали одного: как бы буржуазный режим слаб ни был, революционное движение в этот момент было еще слабее. Ни организационная сторона, ни моральный дух у народных масс, в первую очередь, у промышленного пролетариата, не были на высоте. Экономическая депрессия, наступившая в это время, тоже действовала отнюдь не в пользу подъема рабочего движения. Чем коммунисты собирались смести буржуазную власть? На этот вопрос лидеры партии не хотели или не могли ответить. Они воспринимали собственное настроение за настроение масс.
Стабильность этого режима рухнет в одночасье, если только народные массы снова поднимутся. Но требуется хотя бы минимальное время, чтобы они восстановили свои силы после поражения. Во всяком случае, зимой 1927 г. сделать этого массы были не в состоянии. Они стояли в стороне, молча наблюдая как за разборками в верхах Гоминдана, так и за авантюрами коммунистов.
На организацию повседневной оборонительной борьбы рабочего класса у КПК не хватило терпения, тем более, что большие дяди из Интернационала им просто запретили это делать. Как следствие коммунисты, действуя наугад, постепенно находили новые ориентиры в своей работе. Рабочие пассивны? Ну и черт с ними! Сделав для себя, пока негласно, такой вывод, коммунисты начали искать возможности участия в верхушечных интригах разных группировок Гоминдана с целью “дестабилизовать ситуацию”.
В это время сама партия переживала заметную смену кадров. Если раньше они черпались из рабочей и студенческой среды, то теперь в партию стали приходить по большей части профессиональные боевики. Люди, которые полны решимости к действию, но по сути далеки от революционного пролетариата. В своей работе они интересовались прежде всего, конечно же, не рабочим движением, а военными авантюрами.
“Превратим междоусобные войны в войну гражданскую!”, “Создадим Советскую власть, свергнем антинародный режим!”. С этими наказами Интернационала коммунисты ожидали социального взрыва. Но взрыва все не было. Деревенские бунты дали им надежду. Что касается политической ограниченности этих разрозненных выступлений в самых отдаленных уголках, коммунисты ее не видели или делали вид, что не видят. Ноябрьский пленум ЦК КПК пришел к следующему выводу: “Несмотря на новые неудачи, за последние три месяца накопился огромный опыт, который доказывает, что вся политика нашей партии целиком оказалась верной”. По этому верному пути к гибели Компартия и поспешила дальше. По ее представлению, новый подъем Китайской революции вот-вот должен был начаться.
Глава 16 Кантонская Коммуна
С конца 1926 г. Кантон и вся провинция Гуандун находились в руках генерала Ли Цзишэнь. В момент захвата власти генералом Ли местные коммунисты не оказали сопротивления, по приказу тогдашнего ЦК партии они сдерживали активные выступления своих сторонников, ожидая “победоносного окончания Северного похода”. И дождались. 15 апреля 1927 г. генерал Ли отдал приказ “очистить Кантон от “краснухи””. Около двух тыс. коммунистов были арестованы, из которых сто человек сразу были расстреляны. Остатки рабочей дружины времен Гонконгской всеобщей стачки после коротких ожесточенных боев были разоружены. Все члены прокоммунистического профсоюза железнодорожников (около двух тыс. человек) были уволены с работы, их заменили штрейкбрехерами из правых профсоюзов, подконтрольных генералам. Происходила “реорганизация” профсоюзов по известному сценарию. Все левые организации, к тому моменту оставшиеся легальными, были запрещены. В гуандунских деревнях после упорных боев руководство Союзов крестьян увело свои отряды в горы.
Кантонская буржуазия не упускала времени. В последующие месяцы все экономические завоевания рабочих были ликвидированы. Попытка коммунистов сдержать волну реакции проведением всеобщей стачки сорвалась: рабочие оказались не готовы к столько крупной акции после долгой своей (вернее своего руководства) политической бездеятельности. Знаменитый “Комитет рабочих депутатов Кантона” год назад насчитывал 200 тыс. промышленных рабочих, теперь совсем исчез из виду. В подполье от имени Комитета действовал “Особый Комитет”, который объединил, по его собственной информации, 100 профсоюзов Кантона. В июле 1927 г. эта организация, опять же по ее словам, сумела вывести три тыс. человек на демонстрацию, посвященную очередной годовщине памятной Гонконгской стачки. Даже если эти данные являются правдивыми, размах рабочего движения в Гуандуне не шел ни в какое сравнение с прежними временами.
Упорный “оппортунизм” большинства рабочих способствовал росту террористических настроений в рядах Компартии. Рабочие-партийцы провели целую серию взрывов, чтобы сорвать процесс “реорганизации” профсоюзов. Покушение на генерала Ли не удалось только из-за неисправности бомбы. Руководство партии поощряло эти акты индивидуального террора, называя их “красным террором”.
Официальная терминология, употреблявшаяся КПК в конце 1920-ых годов, пестрела многочисленными путницами, искажениями и невежеством. Одной из этих путниц было употребление термина “красный террор”. Красный террор сам по себе приемлем, но только при победоносной социальной революции. Красный террор был массовым порядком открыто пущен в ход во время гражданской войны после Русской революции 1917 г., когда контрреволюция стала угрожать самому существованию новорожденной рабочей власти. Этот метод не имеет ничего общего с индивидуальным террором. Большевизм вырос и окреп в борьбе с множеством проявлений мелкобуржуазной истерики, в т.ч. теории и практики индивидуального террора. Индивидуальный террор не мобилизует массы, наоборот, он их парализует и деморализует. В революционной организации усиление тенденции индивидуального террора есть верный симптом беспомощности и дезориентации этой организации.
Гуандунские коммунисты эти черные месяцы прожили в ожидании чуда. Сначала ожидали “победы в Северном Походе”, потом - “победы в походе Уханя на Север”, потом - “победы Уханя над Чан Кайши”, потом - “победы всеобщих восстаний”. Когда партизанская армия коммуниста Ие Тэна из провинции Цзянси подошла к границе Гуадуна, местным прокомом КПК был срочно составлен план о “всеобщем восстании” по всей провинции. Вскоре армия Ие Тэна была разбита, и план отложили. Но ненадолго.
Время шло... Любые изменения в политике КПК моментально отражались на поведении кантонской парторганизации. 14 октября 1927 г. лозунг “Долой Гоминдан!” впервые появился на стенах улиц города. Поздно. На большинство рабочих это уже не действовало. С мартовского переворота 1926 г., совершенного Чан Кайши, прошло уже полтора года; год назад была предана гонконгская стачка; в городе давно хозяйничает гоминдановский генерал, запрещая и репрессируя рабочие организации. За это время кантонский пролетариат многое пережил - аресты, пытки, расстрелы, темницы. Если лишь сейчас его партия разрешила ему говорить вслух то, что и ежу давно известно, то гроша ломанного не стоит такая партия! Ничего удивительного, что многие революционные рабочие видели в бомбах лучшее средство борьбы, чем директивы Коммунистической партии, часто противоречивые, зато всегда “оказывающиеся целиком верными”. Так же неудивительно, что рядовые рабочие, раньше с надеждой шедшие за Компартией, отвернулись от нее с тяжелыми воспоминаниями и горьким разочарованием.
Несмотря на то, что КПК в результате своей политики прочно села на мель, имея в арсенале вчерашние иллюзии и сегодняшнюю нелепость этой самой политики, в Кантоне в ее рядах осталось большое количество рабочих. Их воля к борьбе не была сломлена. Это были лучшие из лучших бойцов вчерашнего массового движения: дружинники гонконгской стачки, красногвардейцы Комитета рабочих депутатов Кантона, стойко стоящие на коммунистической позиции железнодорожники. Это было ядро передовой части кантонского пролетариата, в свое время творившего чудеса. Проявляя невероятное самоотвержение и героизм, кантонские рабочие достигли небывалой (по китайским меркам) политической развитости. Именно в Кантоне было создано единственное подобие рабочей власти за все время Китайской революции 1925-1927 гг.; и именно благодаря поддержке кантонских рабочих Национальное правительство Гоминдана смогло укрепиться на Юге.
Образно говоря, для Компартии эти закаленные кадры были бесценны, как целое спасенное состояние с затонувшего корабля. Тщательно сохраняя и осторожно руководя ими, путем упорной повседневной работы при правильной политической линии, эти рабочие снова открыли бы партии путь к массам. Этот путь до сих пор был засорен глупостью и преступлениями самой Компартии. Бросать эту “последнюю гвардию” в неравный бой, означало бы лишь одно: рубить под собою сук.
Между тем в Кантоне зрела разборка в стане Гоминдана. Генералы Ли Цзишэнь и Чжан Факой уживались друг с другом, как кошка с собакой. В воздухе запахло порохом. ЦК КПК засуетился, как только узнал об этом. В своей директиве гуандунской парторганизации он декларировал, что “единственный путь для народных масс Гуадуна заключается в использовании хаоса военного времени. Необходимо поднимать и расширять восстания в городах и деревне, организовать выступления в казармах, решительно соединить эти вооруженные выступления во всеобщее восстание, конечной целью которого является создание Советов рабочих и солдатских депутатов”.
Лозовский через год, мудрый задним умом, поучал: “Это правда, что шли распри между генералами. Но надо было понимать, что стоило поднять красное знамя, как ссора в лагере контрреволюции тут же прекращалась”. Беда в том, что Лозовский и прочие мудрецы из Коминтерна в самый ответственный момент учили КПК совсем другим вещам. Между тем, что они задним числом декларируют, и тем, чем они идейно вооружали восставших коммунистов, лежала целая пропасть. Их китайские адепты как раз упали в эту пропасть и разбились вдребезги.
17 ноября 1927 г. генерал Чжан наконец “наехал” на генерала Ли. Все шло как всеми и ожидалось. Линия фронта раскинулась по всей провинции. Коммунисты, в свою очередь, решили выступить 13 декабря. По словам одного из двух только что прибывших эмиссаров Коминтерна в Китае, Heinz Neumann, лидеры партии “были абсолютно уверенны в том, что все условия для победы налицо... Победа гарантирована”.
Много позже, и Лозовский, и Heinz Neumann признали, что кантонское восстание изначально было обречено на поражение. Соотношение сил в провинции и стране не оставляло какого-либо шанса восставшим. Главная ставка была сделана на подмогу партизанской армии коммуниста Пэн Пэя из глубины провинции. Если раньше Пэн был первым из китайских коммунистов, кто начал заниматься аграрным движением, то теперь он стал отцом первого крестьянского “Совета” в своем родном районе Хэйлуфэн. Эти крестьянские “Советы” на десятилетие стали основным содержанием политики КПК. В Гуадунской деревне, как и по всей стране, происходили стихийные крестьянские бунты, во многих случаях во главе с коммунистами. Это было запоздалым эхом прошедшего массового движения, и наверное, только ЦК КПК мог в них видеть не эхо, а прелюдию. Позже Ломинадзе в Москве заявил: “Мы сильно преувеличили значение этих деревенских бунтов”. Как бы там ни было, сам эмиссар пальцем о палец не ударил, чтобы остановить очередной акт саморазрушения КПК.
Если рассматривать организацию военной стороны дела, то и там находим удручающую картину. По данным Реввоенсовета Кантонской Коммуны, к началу восстания весь его оружейный арсенал состоял из “30 пистолетов, 200 ручных гранат, не больше 50 винтовок у рабочих и 1600 винтовок у революционных солдат”. Некто тов. A. (возможно, речь шла о Neumann) докладывал, что “у рабочих было 29 маузеров, 200 ручных гранат, и ни одной винтовки”. Главной ударной силой восстания был учебный полк кантонского гарнизона. В этому полку около 15% личного состава были коммунистами. Число участников восстания, по данным РВС Кантонской Коммуны, составляло 4200 чел., по данным Neumann - 3000 человек.
По данным РВС, мэрия г. Кантон располагала вооруженными силами из 7000 чел., из них 5 тыс. солдат, 1 тыс. полицейских, и 1 тыс. вооруженных штрейкбрехеров. У одних только военных было 5 тысяч винтовок, достаточное количество пулеметов и своя артиллерия. За городом были расквартированы еще 4 полка, а в ближней воде стояли иностранные военные корабли. По всей провинции у обоих генералов имелось 50 тыс. солдат, которые за 2-3 дня так или иначе доберутся до Кантона. В этих частях у КПК не было какого-либо влияния. По словам Neumann, “широкие солдатские массы не обратили внимания на призывы Компартии...”. По словам Лозовского, “необходимая работа по разложению неприятельских частей не была проведена...”, и это обстоятельство “предрешило исход дела”. Хотя после падения Коммуны Neumann в своем отчетном докладе руководству Коминтерна признал, что силы были неравными, но оговорился: “Если учесть то обстоятельство, что буржуазная армия находилась в преддверии революционной бури, и режим в принципе не мог положиться на свою армию, то можно сказать, что силы были сопоставимы”.
Показателем того, насколько в то время разбушевалась “революционная буря” может служить тот факт, что Компартии даже не удалось мобилизовать рабочих города на всеобщую стачку в качестве подготовительного шага к восстанию. 23 октября 1927 г. горком партии сделал последнюю попытку провести политическую стачку, но генерал Чжан быстро и жестоко расправился со всеми, кто вел агитацию за стачку в фабричных кварталах. После этого штаб по подготовке восстания, по словам Neumann, непосредственно участвовавшего в разработке плана действий, пришел к такому выводу: “Призыв (к стачке) может быть услышан и врагом. Наше выступление потеряет преимущество неожиданности, что не оставляет нам никакой надежды на успех”.
Накануне запланированной даты выступления случилась новая беда: по решению Ван Тинвэя рабочая дружина (тогда уже разоруженная) была изгнана из своего общежития за городом. Появилась реальная угроза распада дружины: много людей не могут долго держатся вместе, не будучи объединены общим делом, а теперь еще и лишившись крыши над головой... Руководители подпольного штаба теперь не думали уже ни о какой “предварительной подготовке”. У них на уме было одно: как можно быстрее бросить этих людей в дело, т.е. на восстание.
Лозовский в своей статье о Кантонской Коммуне констатировал, что “компартия не сумела остановить хозяйственную жизнь города. Рядовые рабочие не были вовлечены в создание Кантонской Коммуны... Лишь во время уличных боев, когда кругом уже падали снаряды, кантонские пролетарии узнали о зарождении собственной власти у себя в городе... Для рабочих, это восстание оказалось неожиданным и ошеломляющим”.
За четыре дня до восстания, был тайно назначен состав “ядра Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов” из пятнадцати человек. Трое из них представляли учебный полк, трое были от крестьянства и девять человек представляли левые рабочие организации. Предполагалось, что после провозглашения Коммуны Советы расширятся до трехсот человек.
Деформация советского государства к концу 1920-ых годов привела к идейной ревизии марксизма. Правящая бюрократия стала выдавать собственные теории за ортодоксальный марксизм. Понятие “Советской власти” тоже не избегло такой участи. Что такое Советы в подлинном смысле этого слова? Прежде всего, это властный орган пролетариата, основанный на выборном начале среди рабочих и других эксплуатируемых слоев общества. Советы есть концентрированное выражение широкой пролетарской демократии. Они рождаются во время революционной ситуации на базе различных стачкомов, рабочих комитетов и других рабочих организаций прямого действия. На первых же шагах своей работы Советы вовлекают широчайшие круги восставших масс в русло сознательного революционного движения. В обыденное время эти массы находятся, как правило, вне влияния какой бы то ни было политический организации. Смысл Советов заключается в том, что они рождаются из массового движения и становятся его руководящей и направляющей частью, при этом они неразрывно связаны с массами. Массы в Советах обретают политические навыки (такие, например, как умение видеть свои коренные интересы, отличить своих союзников и попутчиков от врагов), получают первые опыты в деле управления обществом. В связи с предельным обострением классовых антагонизмов во время революционного периода массы учатся политике тем быстрее, чем острее ситуация.
После взятия политической власти пролетариатом, Советы становятся органом новой власти. Понятие о Советах было сформировано на опыте трех Русских революций 1905 - 1917 гг. Теперь оно спрятано под сукно сталинской бюрократией, которой куда привычнее такие понятия, как “договариваться”, “прикидываться”, “подсиживать”, “хитрить”, “пережидать”, “и нашим, и Вашим”. В случае наличия революционной ситуации массы сами стремятся взять власть, “назначать Советы” тайно, как это было сделано в Кантоне, все равно что оказать медвежью услугу революции.
Троцкий по этому поводу писал, что “создать выборный Совет - дело совсем не простое: надо, чтобы массы из опыта знали, что такое Совет, чтобы они понимали его форму, чтобы они прошлым приучены были к выборной советской организации. Об этом в Китае не было и речи, ибо лозунг Советов не был объявлен как раз в тот период, когда он должен был стать нервом всего движения. Когда же, впопыхах, назначили восстание, чтобы перепрыгнуть через собственные поражения, то пришлось заодно назначить и Совет. Если не вскрыть до конца корни этой ошибки, то можно и лозунг Советов превратить в удавную петлю для революции... (...)
Задача Советов состоит не просто в том, чтобы призвать к восстанию или произвести его, а в том, чтобы через необходимые этапы подвести к восстанию массы... Масса должна в действии почувствовать или понять, что Совет - это ее организация, что он собирает ее силы для борьбы, для отпора, для самозащиты и для наступления. Она может это почувствовать и понять не на однодневном, вообще не на единичном действии, а на опыте ряда недель, месяцев, может быть, лет - с перерывами или без перерывов... В противовес этому эпигоны превратили Советы в парадный организационный мундир, которой партия просто надевает на пролетариат накануне захвата власти. Но тут-то и оказывается, что Советы нельзя импровизировать в 24 часа, по заказу, непосредственно для целей вооруженного восстания. Эксперименты такого рода неизбежно должны получать фиктивный характер, чтобы внешней обрядностью советской системы маскировать отсутствие необходимейших условий для захвата власти. Так это и случилось в Кантоне, где Совет был попросту назначен для соблюдения ритуала. Вот к чему ведет эпигонская постановка вопроса... Созданный впопыхах - для ритуала - Совет явился только маскировкой авантюристического путча”.
В последний момент план восстания в Кантоне оказался на грани провала. Ван Тинвэй в Шанхае разузнал о готовящемся восстании и передал информацию генералу Чжану. По указанию последнего кантонский гарнизон был укреплен войсками, до этого сражавшимися с солдатами генерала Ли. Штаб коммунистов решил форсировать события. К вечеру рабочие дружинники сосредоточились в заранее условленных местах. Учебный полк был приведен в боевую готовность. Городские власти тоже готовилась к худшему варианту развития событий. Вечером на перекрестках главных улиц были поставлены полицейские посты, снабженные броневиками, прохожие подвергались обыскам. Одно из подразделений Красной гвардии в составе девяноста человек было арестовано на своей конспиративной базе. Штаб коммунистов занервничал еще сильнее: нужно начинать! Восстание должно произойти во что бы то ни стало!
Наступила полночь. Большинство полицейских патрулей покинуло улицы. В 30 минут первого по полуночи, раздались выстрелы в северной части города: выступил учебный полк. Командир полка и несколько других реакционных офицеров были расстреляны восставшими рядовыми. Колонна революционных солдат вошла в центр города. В это же время выступила Красная гвардия.
В начале все шло как по маслу. Полиция была быстро разогнана. Были захвачены склад с оружием, здания Главного Управления полиции города и Военной Комендатуры. Главный штаб генерала Чжана был укреплен настолько хорошо, что его не удалось взять сразу. Тем не менее, утром следующего дня основная часть г. Кантон перешла в руки восставших. К этому моменту “Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов” был официально провозглашен. Первым своим постановлением он освободил всех политзаключенных. Большинство из них - всего около тысячи - тут же влилось в ряды восставших. С грузовиков в толпу разбрасывались воззвания новой власти - провозглашение долгожданной революции и “Кантонской Коммуны”.
В Программу Коммуны были включены следующие пункты:
- организация Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов по всей стране;
- национализация крупной промышленности, транспорта и банков;
- вооружение рабочих;
- свобода слова, печати, собраний;
- полная свобода профсоюзной деятельности.
В области аграрной политики:
- национализация земли;
- отмена всех долговых обязательств крестьян;
- новая власть призывает крестьянство к поголовному истреблению землевладельцев и других сельских богачей.
В области социальной политики:
- дома богатых семей передаются под рабочие общежития;
- имущество частных собственников распределяется властями в помощь городской бедноте;
- все ломбарды закрываются, а заложенные в них вещи возвращаются владельцам;
- введение восьмичасового рабочего дня и всеобщего социального обеспечения;
- увеличение зарплаты до размера, достаточного для достойного существования;
- отмена всех побочных налогов.
Значение программы Кантонской Коммуны состоит в том, что это единственный официальный документ КПК, раскрывающий истинную суть Китайской революции 1925-1927 гг. По официальной теории Коминтерна, в таких полуколониальных странах, как Китай, а также колониях, предстоит буржуазно-демократическая революция, и вместо “диктатуры пролетариата” компартии этих стран должны бороться за “демократическую диктатуру рабочих и крестьян”: некоего переходного периода “между капитализмом и диктатурой пролетариата”. Кантонская Программа по своей классовой сути, как считал Троцкий, куда дальше по пути провозглашения диктатуры пролетариата, чем Октябрьская революция в первые недели своего существования. Встает закономерный вопрос: если это - буржуазная революция, то как должна выглядеть китайская пролетарская революция?
На этот вопрос кантонские коммунары не ответили. Они не успели понять, насколько глубоко они увязли в болоте троцкизма. Они вообще уже мало что успеют сделать за то время, что осталось им жить. Утром 11 декабря началась контратака на город верных частей генерала Чжана. Бои шли по всему городу. Массы оставались пассивными. Они так и не поняли, что в городе создана их же власть, и идет борьба за нее не на жизнь, а на смерть. Где агитация? Почему на заводах не было видно представителей новой власти? По свидетельству КПК, “актив рабочих организаций, ответственные товарищи парторганизаций в большинстве своем вступили в Красную гвардию... Все были заняты военными делами, и работа по мобилизации масс была брошена на произвол судьбы”.
Часть кантонского пролетариата - печатники и водители грузовиков - все же пришла на помощь Коммуне. Из них тут же формировались новые отряды Красной гвардии. Но, в то же время, железные дороги и речной транспорт продолжал работать как прежде: чиновники и буржуа свободно вывозились из города, а ввозились верные Гоминдану войска.
Ие Тэн, главный командующий силами РВС Коммуны, приехал в город всего за шесть часов до начала восстания. Это лишь один мелкий эпизод из всей организационной неразберихи при подготовке восстания. В своем отчетном докладе после разгрома восстания Ие Тэн заявил: “Массы не принимали участия в восстании. Торговая буржуазия объявила нам бойкот, работники магазинов и лавок не сопротивлялись этому саботажу революции... Большинство разоруженных солдат свободно передвигалось по городу. Железнодорожные рабочие под штыкам были вынуждены работать на врагов, об их затруднительном положении мы не подумали заранее... Электростанция Кантона лишила нас электричества, а речные пароходы непрерывно переправляли в город неприятельские части, зато мы не смогли добыть для себя ни одного катера! Крестьяне не помогали нам перерезать вражеские коммуникации в тылу (телеграфные кабели, автодороги) и не оттянули на себя часть сил, наступавших на нас. Гонконгские рабочие и моряки ничем не поддержали Коммуну”.
По отчету Neumann, “большинство кантонских рабочих и мелких буржуа активной поддержки Коммуне не оказывало... Железнодорожные, муниципальные рабочие и гонконгские моряки не откликнулись на наши просьбы о помощи. Мелкая буржуазия заняла выжидательную позицию... Крестьяне из окрестностей Кантона не активизировались... Отряд Пэн Пэя был плотно отрезан от нас вражескими силами. Кантонская Коммуна вообще не получила ниоткуда никакой помощи”.
“Действительное число участников восстания было не 3 тыс., как считают некоторые товарищи, а 20 тысяч. Но нельзя сказать, что социальная поддержка Коммуны была значительной. Так, в свои лучшие времена в Комитете Рабочих Депутатов Кантона состояло 200 тыс. рабочих”, - нехотя констатировал факт один из профлидеров, член ЦК КПК Дэн Джонся.
В полдень 11 декабря лидеры Коммуны решили созвать “массовый митинг”. На их призыв откликнулось не более трехсот человек. Заседание ответственных лиц Коммуны тоже неоднократно срывалось: люди находились кто где, и их приходилось долго разыскивать. Была сделана еще одна попытка созвать митинг, но 12 декабря весь день уже шел смертельный бой. Красногвардейцы, вооруженные винтовками и бамбуковыми мечами, насмерть обороняли свои позиции. Японские и британские военные корабли прикрывали гоминдановские части массированными обстрелами по городу; ими был взорван оружейный склад, отчего вспыхнули крупные пожары, началось мародерство. Вокруг Кантона было сосредоточено огромное количество Гоминдановских войск: с трех сторон 45 тыс. солдат наступали на позиции трехтысячной Красной гвардии. Основные боевые силы Коммуны были расположены по берегу реки, обстреливавшемуся особенно усиленно. Заметный урон красногвардейцам наносили вылазки вооруженных штрейкбрехеров с тыла.
Утром 13 декабря Красная гвардия начала отступать, оставляя одну улицу за другой. Часть красногвардейцев вместе с остатками учебного полка, прорвав окружение, ушла в сторону гор. В полдень 13 декабря здание кантонских Советов было окружено со всех сторон. В течение двух часов рабочие отразили пять атак. В два часа дня красное знамя исчезло с крыши здания.
Кантонская Коммуна пала...
Коммуна пала, не прожив и тридцати часов. Но и после ее падения продолжались уличные бои. Отдельные группы вооруженных рабочих из 10, 30, 50 человек в разных местах города защищали оставшиеся баррикады до последнего патрона. К вечеру 13-го числа всякое сопротивления прекратились.
Буржуазные СМИ выражали праведное негодование по поводу “неслыханного большевистского террора”, царившего при Коммуне. За время своего короткого существования Коммуна расстреляла 210 человек и 71-го посадила в тюрьму. По другим данным, Коммуна казнила 600 человек. Какая бесчеловечность!! Генералы были возмущены до глубины души.
Наступило время белого террора...
“Не успел я выйти на улицу, - так начал свой рассказ корреспондент одной из пекинских газет, очевидец кантонских событий, - как увидел труп убитого рабочего дружинника. Он лежал лицом вверх, весь в грязи, на шее - красный галстук. Лоб был пробит пулей. Туча мух жужжала над ним... За развалиной, рядом с леском, на улице, встретил колонну грузовиков, заваленных труппами. Камни, ружья и бамбуковые мечи были раскиданы повсюду... В парке видел десять трупов, судя по всему, на этом месте только что состоялась казнь... Почерневшие пятна крови на асфальте бросались в глаза. Вонь от трупов стояла невообразимая. Расстрелы продолжались”.
Солдаты хватали всех молодых коротко стриженных девушек как “коммунисток”. Журналисты видели, как одну из них “сожгли заживо, облив ее керосином”. Шанхайская пресса напечатала одну фотографию с подписью: “Перевоз убитых на машине на городское кладбище”. Тело Главы Коммуны Чжан Тэйлэя тоже было среди них. На этом кладбище были захоронены также и пятеро расстрелянных работников Советского Консульства в Кантоне. На улицах Кантона погиб цвет революционного пролетариата Китая - всего пять тысяч семьсот рабочих. По словам Ие Тэна, “товарищ эмиссар” Neumann был одним из первых бежавших с места сражения.
С падением Коммуны жизнь не закончилась. Как у советских эмиссаров, так и у многих из вождей КПК появилась серьезная забота: как лучше свалить на других ответственность за эту новую катастрофу. В недрах аппарата начались спешные телодвижения... 3 января 1928 г. политбюро ЦК КПК в своей резолюции с заголовком “Значение и уроки Кантонского восстания” заявило следующее: “Только трусливые оппортунисты смеют называть кантонское восстание глупостью, путчизмом. Ничего подобного не было ни в работе местной кантонской организации, ни на уровне ЦК. Восстание произошло вследствие естественного развития классовой борьбы и было детищем объективной ситуации. У кантонских рабочих не оставалось иного пути, кроме как взять власть в свои руки”. И далее: “Исполком Интернационала и руководство КПК (после уханьского переворота) отметили наличие революционной ситуации в Китае. Это утверждение оказалось целиком верным”.
Причины поражений всех прежних восстаний, по мнению политбюро, заключаются в “ошибках непосредственного руководства восстанием”. Эти ошибки своевременно исправлялись партией. “В последнее время мощь революции только нарастала”, и поэтому “восстание по-прежнему стоит в повестке дня”. “В декабре (прошлого года) в Кантоне присутствовали все необходимые условия для пролетарской революции”, а отсрочка восстания спровоцировала бы “крайний разгул белого террора”. Что касается разгула белого террора после поражения Коммуны, то виновата в этом была “недостаточная подготовка” восстания. Вывод один: “Ситуация в стране революционная... (...) После Кантонского выступления у китайского капитализма остается еще меньше шансов на стабилизацию”. Поэтому “работа по проведению восстаний и организации Советов остается актуальной”. В конце резолюции политбюро призывало партию интенсивнее поднимать новые вооруженные выступления.
На Девятом пленуме Исполкома Коминтерна, состоявшемся в феврале этого же года, кантонские события были названы “образцом колоссального героизма, смелости и самоотвержения китайского пролетариата”. Путчизма, по мнению пленума, не было, но были ошибки, допущенные “тов. N” (возможно, речь шла о Neumann. Прим. переводчика), который вместе с несколькими другими товарищами не организовал “широкую политическую стачку”; также по их вине “не было организовано выборов Советов в качестве руководящего восстанием органа”. “Революции был нанесен тяжелейший удар, она потеряла часть своих лучших кадров”. Пленум предсказал “новый подъем”, который потребует от КПК новых усилий в “ведении новых массовых вооруженных выступлений”, так как “только вооруженная борьба, только свержение существующего режима решит основную задачу китайской революции”. Естественно, путчизм как потенциальный уклон от генерального курса был осужден пленумом. Этим нехитрым трюком вожди Интернационала обеспечили себе политическое алиби - они все предвидели, всех предупреждали, и, в случае чего, целиком (оказались, оказываются) окажутся правы.
Задача момента для КПК определялась пленумом так: “Провести ряд восстаний одновременно в нескольких провинциях, как в деревне так и в городе, обеспечив их координацию. Приступить к более масштабной мобилизации масс”.
7 февраля газета “Правда” заявила, что “китайская компартия подготавливает вооруженные выступления по всей стране. Ситуация в Китае подтверждает правильность этого курса. Прежний опыт показывает, что необходимо сконцентрировать все силы на повседневной работе по подготовке восстания”.
Последующие пять месяцев стали кошмарным сном для китайских коммунистов. Разгром следовал за разгромом, провал - за провалом. Последние силы КПК таким образом большей частью были успешно пущены в расход. Зрел новый поворот в китайской политике Интернационала. В июле-августе 1928 г. состоялись одновременно Шестой мировой конгресс Коминтерна и Шестой Съезд КПК.
“Многие китайские и иностранные коммунисты допустили крупнейшую ошибку... Они восприняли Кантонскую Коммуну как отправную точку новой мощной революционной волны в Китае; опираясь на это ложное понимание, они настаивали на прямой вооруженной борьбе”, - важно отметил Н. Ломинадзе, главный куратор КПК именно в послекантонский период. Как автор теории “вечно непрекращающегося нарастания Китайской революции” Ломинадзе и тогда, и теперь “целиком оказался прав”.
“Восстания, проведенные с осени прошлого года, особенно кантонское, не содержат в себе элемента путчизма”, -вяло отбивался ЦК КПК. “Кантонские Советы были необходимой попыткой защитить завоевания победоносной (!) революции. Но объективно... это было отступление с боями”.
“Тезисы о борьбе в колониальных странах”, принятые на Конгрессе, расставили все точки над “i”: после уханьского переворота КПК “исправила свои прежние уклоны”, но, к сожалению, “революционная волна уже начинала спадать”, и, “если до уханьского переворота была допущена оппортунистическая ошибка, то после него обнаружился уклон революционного авантюризма и путчизма”. Проведенные восстания были, с точки зрения новоиспеченной Коминтерновской истины, “попыткой спасти революцию”. И Кантонское восстание было “последним достойным ударом” (Кому?).
Резюмируем:
КПК “встала на верный путь” и “допустила крупнейшую ошибку”; “революция нарастает”, т.е. она пошла на убыль, поэтому необходимо положить шесть тысяч рабочих-коммунистов в мясорубку только в одном городе, чтобы “защитить завоевания победоносной революции”. Это тем более полезно, что распоясавшаяся контрреволюция срочно требует “достойного отпора”. Все эти выводы дополняли друг друга, и “целиком оказывались верными”. Есть опасение, что эти истины настолько глубоки, что и Гегель вряд ли в них разберется...
Глава 17 После разгрома
Пока господа начальники из Коминтерна протирали штаны в мягких креслах в Москве, ведя свои утонченные игры во властных коридорах, на плечи китайского народа свалилась вся тяжесть поражения революции.
К власти в Китае, наконец, пришел Гоминдан со своей патриотической риторикой, обновленным чиновничеством и унифицированной, жестко централизованной системой управления. Пожалуй, свет в конце туннеля на пути национального возрождения? Ничего подобного! Китайская буржуазия заведомо не имела ни материальной, ни политической возможности хотя бы частично удовлетворить нужды и чаяния трудового народа. Естественно, что ее политическое господство выражалось в самой дикой форме военной диктатуры, поддерживаемой международным империализмом в качестве своего местного приказчика.
Вот “плоды” десятилетнего правления Гоминдана (1927-1937 гг.): новый цикл междоусобных войн; жесточайший белый террор по отношению к любой малейшей оппозиционной тенденции; экономическая стагнация; унижение и бессилие перед империалистическим державам.
На верху этой властной пирамиды находилась группа соперничающих тиранов, непрерывно грызущихся друг с другом и одновременно абсолютно зависимых от финансовой и военной поддержки той или иной империалистической державы. Этажом ниже развалилась огромная бюрократическая машина, в которой офицеры и банкиры, землевладельцы и чиновники, менеджеры финансовых компаний и редакторы патриотических изданий, спецслужбы и организованная преступность были тесно завязаны друг с другом миллионами нитей корпоративных интересов и выступали на политической арене, будучи повязаны единой круговой порукой.
Два основных принципа Гоминдана - “социальная реформа” и “возрождение страны” - остались на бумаге. Единственной модернизированной и весьма развитой отраслью при Гоминдане стали репрессивные аппараты. Никому неизвестно, сколько людей за эти годы пали жертвой государственного террора. Кроме жертв неусыпного надзора тайной полиции в городах, насчитывались миллионы убитых и искалеченных правительственными карателями во время зачисток деревень от “красных бандитов”.
По статистическим данным некоторых китайских социологов, с апреля по декабрь 1927 г. насчитывалось 37985 жертв белого террора и 32316 политзаключенных; с января по август 1928 г. за свои политические “преступления” были официально казнены 27699 чел. и получили различные сроки заключения 17000 чел. В конце 1930 г. МПОР при КПК полагал, что за последние три года число казненных по политическим мотивам и умерших в тюрьмах достигло 140 тыс. чел. В 1931 г., только по данным, поступившим из шести провинций, можно говорить о 38778 официально казненных. С 1932 г. ряды “политически неблагонадежных” быстро пополнялись теми, кто не мог спокойно наблюдать, как “вождь антиимпериалистической борьбы” Чан Кайши пресмыкается перед воинственной японской агрессией.
Уровень жизни промышленного пролетариата ухудшался с каждым годом. Великая экономическая депрессия 1929 г. обрушилась на китайскую экономику со страшной силой. На несколько лет Китай был выбит из международного рынка; вдобавок захват Манчжурии японской армией лишил Китай значительной части национальных доходов. Экспортно-импортный объем упал с 1931 по 1934 гг. вдвое. При этом негативное сальдо внешней торговли увеличилось в 5 раз. Если раньше шелковая отрасль была одной из столпов китайской экономики, теперь она полностью разорилась. В 1927 г. в Шанхае было 93 шелковых фабрики, а в 1934 г. из них осталось всего лишь 23 работающие. Дешевая шелковая продукция из Японии наводнила китайский рынок.
Не прекращалась в эти годы скупка отечественной промышленности иностранным капиталом. В 1934 г. японский и британский капиталы овладели половиной текстильной промышленности Китая. Цены на отечественную сельхозпродукцию упали на 25%-50% из-за обилия импортного продовольствия. Иностранная конкуренция, чудовищное беремя налогов, войны - все эти бедствия вместе разорили сельское хозяйство страны. Миллионы обанкротившихся крестьян покинули свои поля. Постоянный нелегальный вывоз благородных металлов (особенно серебра) за границу подорвал устойчивость национальной валюты Китая.
С 1931 по 1935 гг. гоминдановское правительство подписало целый ряд неравноправных договоров с Японией, по которым северная часть страны была передана Японии на условиях протектората.
Из всей империалистической цепи Япония представляла тогда слабейшее звено. Мировая депрессия резко подкосила ее монополизированную, но слаборазвитую экономику. Японский капитал видел свое единственное спасение в завоевательных войнах. На каждый шаг японской агрессии Гоминдан неизменно отвечал гневным протестом в Лигу Наций, и только. Пассивность Гоминдана перед внешней угрозой обернулась, как ни странно, бешенной активностью во внутренней политике. Все стихийные движения национального спасения попали под запрет правительства. Стихийно развернувшаяся народная кампания по бойкоту японских товаров на китайском рынке в конечном итоге была сорвана тщательно спланированными диверсиями спецслужб... Китая. Антияпонское партизанское движение в Манчжурии не поддерживалось Гоминданом. В январе-феврале 1932 г. шанхайский гарнизон, вопреки приказу сверху, вступил в бой с японским десантом. Военный Совет Гоминдана отвел все свое тяжелое вооружение (включая военную авиацию) далеко от линии фронта. Шанхайская оборона кончилась “Соглашением о прекращении огня”, заключенным 5 мая 1932 г. В нем Шанхай был объявлен “демилитаризированной зоной”, но с расквартированием крупного контингента японской морской пехоты (!) на постоянной основе.
Спустя год японская армия вторглась в одну из китайских провинций, пограничных с Манчжурией. Чан Кайши публично клялся: “Отдам голову за Родину!”. И послал телеграмму протеста в Лигу Наций. В мае 1933 г. передовые части японских войск уже приближались к Пекину. На пути к нему они встретили сопротивление всего лишь нескольких китайских полков. В конце концов было подписано новое “Соглашение о прекращении огня”, по которому обширная часть этой провинции выделялась в “демилитаризированную” зону с японским гарнизоном. В 1934 г. гоминдановское правительство возобновило железнодорожное и почтовое сообщение с Манчжурией и установило государственную границу с марионеточной “Маньчжурским государством”. Таким образом, Китай де-факто смирился с потерей этой территории. В 1935 г. по новому соглашению с Японией китайское правительство отдало ей восточную часть другой северной провинции. В том же году министр обороны Китая подписал еще одно Соглашение с главным командующим японскими частями, расквартированными в Китае; согласно этому документу Гоминдановская армия должна была окончательно убраться с Севера своей страны.
Гоминдановское правительство родилось и окрепло под ежедневной, ежесекундной опекой международного капитала. За время своего десятилетнего правления оно, доведя страну до экономического разорения и территориального распада, неустанно истребляло революционеров и инакомыслящих всех мастей. Любая форма рабочей борьбы подавлялась силой, все крестьянские бунты топились в крови. Гоминдановская контрреволюция совершала свое “триумфальное шествие”, не встречая достойного отпора.
Таковы были итоги разгрома Китайской революции 1925-1927 гг.
Коммунистическая партия так и не выбралась из той ямы, куда ее загнала политика Коминтерна. Никакого демократического обсуждения в Интернационале по текущей политике к этому времени уже не могло быть, и судьба всех национальных секций была обречена качаться между двумя крайностями: смирным оппортунизмом и бешенным авантюризмом. Бухарин на Шестом мировом конгрессе Коминтерна заявил, что “ошибка (в Китае) была не в самой линии, а в ее ошибочном применении”. Снова было подтверждено в качестве краеугольного камня национальной Программы КПК положение о “Демократической диктатуре рабочих и крестьян”.
Китайская революция методом от противного доказала: чтобы реализовать демократические задачи, необходимо перешагнуть ограниченность самой буржуазной революции. Как ни назвать форму новой власти, решающая роль в ней должна принадлежать пролетариату. Любая другая промежуточная, “не буржуазная и не рабочая” власть при сохранении капиталистической системы означает только, что прежние буржуазные хозяева вместе со своими союзниками - земельной аристократией и покровителями из международного капитала - сохранят свое господство. В Китае коммунисты упорно искали “революционную демократию”, которая якобы лучше всего консолидирует все прогрессивные (или так называемые демократические, народные, здоровые, антиимпериалистические) силы. В реальной жизни эта “революционная демократия” раз за разом оказывалась махровой контрреволюцией.
В 1928 г. Коминтерн скатился в сторону авантюризма в связи с борьбой за политическое самосохранение сталинской группировки во властных органах СССР. КПК являлась одной из разменных монет этой борьбы. В “Тезисах о китайской революции” Коминтерна, принятых на Шестом конгрессе, КПК - по мнению авторов этих Тезисов - должна была “вести масштабную агитацию за Советы, за демократическую диктатуру рабочих и крестьян среди народных масс. Она была обязана в своей работе “делать акцент на публичную демонстрацию сил с целью вдохновить рабочие массы на борьбу с антинародным режимом”... Она должна была “последовательно бороться за политическую власть, организовывать Советы как руководящие органы восстания, которые ставят перед собой цель экспроприации землевладельцев и крупных (буржуазных) собственников и изгнание империализма из Китая... Грядущий революционный подъем требует от КПК выполнения конкретной и срочной задачи: приготовить и провести вооруженное восстание, как единственный путь к завершению буржуазно-демократической революции и... свержению Гоминдановского режима”.
Троцкий по этому поводу из своей ссылки в Алма-Ате писал: “Махать кулаками после драки - самое пустое и недостойное занятие... Нужно ясно понять, что революционной ситуации в Китае нет. Она сменилась контрреволюционной ситуацией. Которая переходит в межреволюционный период неопределенной длительности”.
В этом переходном периоде, считал Троцкий, нужно вести систематическую борьбу за элементарные демократические права. В категорию этих прав входят свобода слова, печати, собрания, восьмичасовой рабочий день, свобода профсоюзной деятельности. Центральным требованием из них должен стать созыв Учредительного Собрания на основе всеобщего избирательного права. Троцкий отмечал, что терпеливая работа коммунистов в борьбе за экономические и демократические права трудящихся сможет постепенно поднять разбитое массовое движение на ноги. Так партия может вернуть себе доверие масс и восстановить свое влияние среди рабочих основных промышленных отраслей. При появлении благоприятной политической ситуации она снова сможет поднять знамя революции.
Смелая борьба за демократизацию общества как альтернативу военной диктатуре Гоминдана, утверждал Троцкий, как раз создаст те необходимые условия, при наличии которых лозунг Советов найдет самый активный отклик среди рабочих масс.
Официальные теоретики Коминтерна придерживались иных взглядов. На гоминдановскую контрреволюцию они отвечали бессильными заклинаниями, типа “Мировая революция неизбежна!” и “Банду Гоминдана под суд!”. Китай, по их мнению, “находился между двумя (революционными) подъемами”. “И нужно готовиться к скорейшему возрождению революции”, - не бескорыстно трепались казенные теоретики Интернационала.
Троцкий предупреждал: “Если мы действительно находимся между двумя волнами продолжающейся революции, тогда любое проявление общественного недовольства можно рассматривать как (...) начало второй волны... Отсюда возникнет по крайне мере “вторая волна” путчизма”. Старый революционер и на этот раз, увы, не ошибся.
На Шестом конгрессе Коминтерна один китайский делегат в своем выступлении возбужденно заявил: “Мы семимильными шагами идем к новому революционному подъему!”. А его товарищи по партии (эта партия только что потерпела страшнейший разгром) при этом поднялись со своих мест и прокричали: “Да здравствует победоносная Китайская революция!”.
Через год в Китае произошла крупномасштабная война между армиями Чан Кайши и “сына рабочего класса” Фэн Юйсяна. На полгода вся страна превратилась в зону боевых действий, всего в войне с обеих сторон приняло участие больше миллиона солдат. Исполком Коминтерна в своем инструктивном письме КПК восторженно заявлял: “Это и есть начало новой революционной волны... Партия обязана воспользоваться этой ситуацией, чтобы свергнуть господство Гоминдановской военщины... Лозунги дня: “Превратим междоусобную бойню в гражданскую войну!”, “Долой помещичье-буржуазный режим!”. Нужно подготовить всеобщую политическую стачку...”.
“Большевизированная” КПК тут же вляпалась в новую безмозглую авантюру. Глубокая пропасть между партией и рабочим классом, появившаяся после 1927 г., все ширилась...
На Шестом конгрессе Коминтерна один китайский делегат ублажал руководство Интернационала заявлением, что “решительно поднятый Коминтерном лозунг вооруженным путем создать Советскую власть (в Китае), сплотил вокруг нашей партии десятки, сотни тысяч и миллионы рабочих”. Три месяца спустя, ЦК КПК в своей засекреченной директиве возмущался тем, что “число членов (красных) профорганизаций упало почти до нуля. Городские организации партии тоже разваливаются. Не осталось ни одной нормально работающей производственной ячейки”.
После 1928 г. профсоюзная политика Коминтерна заключалась в беспощадной борьбе с теми рабочими, которые в данный момент не разделяют коммунистическую программу. В Китае эта политика была выполнена с особым рвением. К этому времени значительная часть китайского пролетариата состояла в “желтых профсоюзах”, куда их сгоняли штыками Чан Кайши. С другой стороны, гоминдановское правительство издало (ранее не существовавший) Трудовой Кодекс, который разрешил рабочим даже право на забастовку. Хотя этот Кодекс, естественно, не применялся в реальной жизни, он помог профбоссам посеять новые иллюзии среди масс. Эти профбоссы, конечно, ратовали за гражданское согласие и классовый мир, но, спрашивается, разве не КПК буквально совсем недавно проповедовала “Блок четырех классов”?
На Севере профсоюзы находились в руках оппозиционной группировки Ван Тинвэя. Опальный Ван активно подыскивал для себя точку опоры в рабочей среде. Он привлекал сторонников обещанием заменить откровенную диктатуру Чан Кайши демократическим правительством из гражданских лиц. Коммунисты оставили это поле деятельности целиком Вану, делающему все, чтобы еще раз предать мелкую буржуазию и значительные слои рабочих, поддерживающих его как демократическую оппозицию.
Масштаб рабочего движения при правлении Гоминдана неуклонно сокращался. Если в 1927 г. в профсоюзах состояло три миллиона рабочих, то в 1928 г. эта цифра сократилась наполовину. В 1930 г., по официальным данным, существовало 741 профобъединение, в них состояло 574766 человек. Соответствующие данные в 1932 г. - 621 профсоюз и 410067 их членов. Большинство промышленного пролетариата оказалось вне всякой организации, даже самой формальной.
Как среди организованных, так и среди неорганизованных рабочих влияние Компартии стало ничтожным. В 1928 г. в Шанхае произошло 120 стачек, в которых участвовало 213996 чел., в них чаще всего выдвигались экономические требования (увеличение зарплаты, уменьшение рабочего времени). Коммунисты при этом оставались пассивными наблюдателями. Их болтовня о “политических” и “всеобщих” стачках, “вооруженной борьбе” и “Советской власти” играла только на руку работодателям: в этих случаях забастовщики обычно спешно возобновляли работу.
Партийная пресса после каждой очередной смены руководства КПК оглашала (в качестве разоблачительного материала против смещенных “саботажников”), каково отношение теперь у рабочих к Компартии: “Они (т.е. рабочие) боятся прихода наших представителей... Умоляют нас не мешать им. На нашу агитацию обычно вежливо отвечают: Вы, конечно, правы, только нам не до всего этого... Нам бы немножко прибавки к зарплате, и чтобы не выставляли нас за ворота”. В этих материалах, публиковавшихся самой прессой КПК, говорилось, что некоторые партийные работники, занимавшиеся рабочим движением, часто “скрывали информацию о готовящейся стачке от руководства, чтобы дать рабочим шанс побороться за свои насущные нужды”. Однажды представители горкома партии присутствовали на собрании забастовавших текстильщиков, их в лицо спросили: “Господа! Мы тут за горсть риса деремся, Вы-то чего суетитесь?!”. Другие рабочие шептались между собой: “Они опять пришли. Надо держаться от них подальше, а то мало не покажется”. Разумеется, в этих разоблачительных материалах не забывали напоминать, что во всем виновато было прежнее руководство “уклонистов и саботажников”.
Рабочая борьба велась неорганизованно. В своих документах КПК отмечала, что “даже в таком промышленном центре, как Шанхай, отсутствовала боевая рабочая организация... Все боевые профсоюзы были разгромлены. И в своем большинстве рабочие попали под влияние желтых профсоюзов”, а коммунисты “не придавали значения работе в желтых профсоюзах, в результате этого, работа и влияние красных профсоюзов сократились до ничтожной малости, и массы ушли от нас”.
После 1927 г. в течение ряда лет компартия изображала свою силу в нелепо раздутом виде. Но стоило полететь головам очередных вождей из политбюро, в партийной прессе тут же появлялась масса ранее скрытых фактов, свидетельствующих о плачевном состоянии дел. “Новая волна революции” так и не захлестнула Китай. Системный кризис КПК продолжался. В феврале 1929 г. в письме Коминтерна КПК мы можем прочесть такие фразы: “В большинстве городов, даже в таких промышленных центрах, как Ухань, Кантон, Тяньцзинь, партийная работа парализована... На больших и ключевых предприятиях не работают партийные ячейки”. В мае 1929 г. член ЦК Чжоу Энлай в своем докладе по организационным вопросам упрекнул партийцев в неспособности руководить стачечным движением: “Там, где наши товарищи принимают участие в стачках, партийная линия не производит впечатления на массы... В целом ряде крупных промышленных центров, не существует наших организаций”. Террористическими методами (убийства профбоссов, принуждение силами боевиков компартии рабочих бастовать) коммунисты пытались “изолировать желтые профсоюзы”, что вылилось в изоляцию самой компартии: рабочие были совсем запуганы этой “помощью”.
Один из ветеранов профсоюзного движения Китая, член ЦК КПК Сян Еэнь обозвал красные профсоюзы “верхушечными конторами”, которые абсолютно бессильны. “Эти красные профсоюзы изолированы от основной рабочей массы”, - утверждал Сян. В ноябре 1929 г. состоялся Пятый Конгресс трудящихся Китая, который скромно назвал своими сторонниками 13 тыс. рабочих. Два года назад эта цифра была в сто раз больше.
Летом 1930 г., по данным КПК, в красных профсоюзах состояло 64381 чел., из них 5748 чел. были из городов (главным образом Шанхая, Уханя, Гонконга и Харбина); остальные находились в “освобожденных районах”, т.е. деревнях. Осенью этого года партия вынуждена была сделать тот вывод, что “красные профсоюзы по сути не существуют... Вся работа в этом направлении находится в запущенном состоянии”.
В конце 1930 г. появилась реальная угроза окончательного развала КПК, как результат бесконечных авантюр партии в последние три года. В пожарном порядке с поста генерального секретаря партии вышвырнули еще одного “саботажника”. Новое руководство несколько стабилизировало внутрипартийную ситуацию. Хуже не стало, но и лучше тоже. К концу 1931 г. мощная стачечная волна прокатилась по всей стране. Компартия, растерявшись, не использовала возможность активизировать работу среди пролетариев: “Борьба (рабочего класса) разрознена, неорганизованна. Главный недостаток в нашей заводской работе - нехватка опытных кадров... Мы не вполне адекватно понимаем конкретную ситуацию в рабочей среде, поэтому не можем формулировать в своей агитации наиболее насущные на сегодня требования рабочих. Наша идея о проведении антиимпериалистической стачки потерпела неудачу”.
В марте 1932 г. пресса КПК опубликовала доклад Центра по рабочему движению при ЦК КПК “О рабочем движении 1931 года”. В нем говорилось, с одной стороны, что численность красных профсоюзов “досконально не посчитана”, с другой стороны, предоставлялись о них такие частичные данные: “В Шанхае - 666 чел., в г. Сямынь - 72 чел., в г. Харбин - 71 чел., на железных дорогах - 20 чел., моряки и портовые рабочие - 319 чел., (...), всего - 1148 чел. В Пекине, Ухане, Гонконге, Кантоне у нас нет своих отделений”.
В марте 1932 г. лидеры партии критиковали своих рядовых товарищей за то, что они “не ведут работу по организации стачек, особенно в тяжелой промышленности... Развалили всю работу в красных профсоюзах... Работа в “желтых” профсоюзах по настоящему не ведется”. Аппаратчики в Коминтерне, разумеется, были прекрасно осведомлены обо всех этих неурядицах и позорных моментах в работе КПК. Но на эти вещи они смотрели, скажем так, с точки зрения СОБСТВЕННЫХ интересов.
Новым куратором КПК в Москве теперь стал товарищ Миф. В своей статье с заголовком “Грандиозный подъем рабочего движения Китая”, написанной летом 1933 г., Миф заврался, перейдя край. По его словам, в течение 1932 г. всего один миллион сто десять тыс. рабочих участвовало в стачках (позже он вообще назвал цифру в один миллион двести тыс. забастовщиков только за первую половину 1932 года), из которых одна третья часть бастовала под руководством Компартии. Горком Шанхая КПК назвал цифру в триста одну тыс. участников забастовочного движения, эти данные были ближе к истине, хотя тоже вдвое превышали реальные.
В течение нескольких лет Миф продолжал радовать сторонников мирового коммунизма сообщениями о подобных “достижениях”. Так, в сентябре 1932 г. Миф провозгласил создание красного профсоюза текстильщиков в Шанхае, который “охватил большинство рабочих этой отрасли в городе”. Мы знаем, что в 1932 г. в Шанхае работало 120 тыс. текстильщиков. И в это самое время шанхайские коммунисты рвали на себе волосы от того, что “красные профсоюзы распадаются со страшной скоростью. Возьмем пример с профсоюзом текстильщиков. В декабре 1932 г. в нем состояла одна тыс. чел. Весной этого года (1933 г.) он уже значительно сократился. В августе из двадцати ячеек осталось семь”.
Миф рассказывал о том, что “среди табачных рабочих Шанхая (их около 17 тыс. чел.) революционные профсоюзы организационно укрепились” как раз в то время, когда его китайские подопечные вопили в своей прессе о “непростительном состоянии табачных профсоюзов”. Они писали также и о профсоюзной работе в других городах. О ней писали с таинственными знаками вместо цифр: “В трех промышленных центрах Манчжурии: в Харбине всего ** членов, в Шэньяне раньше было ** членов, но в данное время неизвестно, в Даляне работа только начинается. Во всей Манчжурии ** членов. В Ухане не работаем. В Шанхае еще весной этого года было ** человек, теперь осталось **. Численность профорганизаций не только не выросла, но и снизилась”.
В начале 1935 г. ЦК Комсомола Китая обеспокоился тем, что “часто бывает так, что наши комсомольцы-рабочие не знакомы с подготовкой стачки у себе на заводе. В результате подобной изолированности, мы все глубже отодвигаемся на обочину рабочего движения. Мы не только не можем им руководить, но даже потеряли из виду его хвост!”.
Шесть лет “восстаний” и “Советской власти” были годами глубокой отчужденности компартии от рабочего класса. Невзирая на призывы к оружью, обращенные к нему коммунистами, пролетариат ушел с политической сцены. Возрождение рабочего движения не может происходить ни отдельно от состояния экономической жизни, ни перепрыгивая необходимые этапы накопления силы в повседневной борьбе за локальные интересы.
В отличие от промышленного пролетариата, китайское крестьянство, которое занимало подчиненное положение относительно пролетариата во время революции 1925-1927 гг., начинало выходить на первый план. При благоприятном сочетании обстоятельств (нежелание правящих классов решать аграрный вопрос; намерение революционной силы привлечь крестьян к своей вооруженной борьбе против правящего режима; материальная помощь и политическая поддержка извне, как за пределами деревни, так и страны) крестьянские повстанцы могут сыграть заметную, хотя и не решающую роль в политической жизни страны.
Аграрные бунты 1925-1927 гг. в Китае после поражения революции обернулись бурей крестьянских выступлений. Коммунисты осознали тот факт, что их слушают куда охотнее мужики, чем рабочие. Склонность оказалась взаимной... И хотя часть руководства партии отчаянно сопротивлялась тенденции превращения компартии в сборище бродячих бунтовщиков, искушение идти по линии наименьшего сопротивления постепенно взяло верх. Неудачи работы городских организаций и белый террор подталкивали с одной стороны, видимые успехи крестьянских “Советов” - затягивали с другой. Коммунистическая партия медленно, но верно уходила в деревню.
Этот процесс не мог не отразиться и на социальном составе партии. В апреле 1927 г. у Компартии было 60 тыс. членов, 58% которых составляли рабочие крупных городов. В 1928 г. по данным партии, ее численность увеличились до 100 тыс., в 1932 г. - до 120 тыс., а в 1933 г. - аж без малого до 410 тыс.! В 1928 г. рабочие составляли 10% партийного состава, в 1929 г. - 3% и в 1930 г. - 2,5%. В конце 1929 г. во внутренней сводке Коминтерна говорилось, что число рабочих в КПК не больше 4 тыс. чел., 1300 из них состоят в шанхайской парторганизации. В ежегодном отчете за 1929 г. партийный комитет провинции Цзянсу, докладывая о работе своей организации, сообщал о том, что в провинции действует 6800 членов партии, из них 500 чел. - рабочие. В сентябре 1930 г. Чжоу Эньлай на пленуме ЦК сказал, что число партийцев-рабочих составляет две тыс., из 120 тыс. общего числа коммунистов. В 1933 г. шанхайский комитет партии по-прежнему жаловался на отсутствие “хотя бы одной нормальной работающей рабочей ячейки”. В то же время в Москве тов. Миф, этот далекий вождь китайского пролетариата, заявил, что в КПК состоят “411 тыс. 600 чел., из них 25-30% (т.е. около ста тыс.) рабочие” (видимо, он увидел их из бинокля).
Данные Мифа, тем не менее, сами по себе были любопытны. По его данным, из всех членов партии лишь 20% находилось в “белых” районах, а все остальные 300 тыс. коммунистов благополучно проживали в “освобожденных районах”, т.е. в горах, джунглях, глухомани, отдаленной от главных железнодорожных ветвей и промышленных центров.
Таким образом, рабочий класс был оставлен своим “авангардом”, который спешно вливался в стихию крестьянских выступлений, благо она в Китае переживала свой очередной пик. На скорую руку в Юго-Центральном Китае создавалась “Китайская Советская Республика”.
Глава 18 Взлет и падение «Китайской Советской Республики»
Значительное место в многотысячелетней истории Китая занимали крестьянские войны. Периодически миллионы повстанцев свергали прогнившие империи и прокладывали путь к власти новой аристократии. В периоды, когда новая власть не успела еще укрепиться, бесчисленные бродячие группы бывших бунтовщиков еще долго будоражили страну.
Новое пришествие этой древней традиции на китайскую землю было вызвано революцией 1925-1927 гг. Впервые у крестьян появилась реальная надежда освободиться от вековых оков землевладельцев, образовывавших касту сельской аристократии. Разгром аграрного движения унес жизни тысяч его лидеров, но никто не был в состоянии уничтожить миллионы последователей этих лидеров. Многие бывшие активисты движения, не желая сидеть сложа руки, ушли в горы. Вместе с различными люмпенизированными элементами (дезертирами, разбойниками, сельскими безработными) они организовывали многочисленные партизанские группы, называвшие себя “красными армиями”. Такие группы обычно возглавлялись членами деревенских парторганизаций КПК, либо коммунистами, спасавшимися от террора в городе.
Первая крупная “Красная армия” на основе этих групп сформировалась в апреле 1928 г. в горном районе Тинган на Юге страны. Здесь обосновался двухтысячный отряд повстанцев во главе с коммунистом-офицером Национально-революционной армии Жу Дэйем.
Жу Дэй был представителем революционных республиканцев, присоединившихся к коммунистическому движению под влиянием Русской революции 1917 года. Жу был уроженцем провинции Сычуань, из бедной крестьянской семьи, но сумел получить высшее образование. Он принадлежал к тому поколению революционных республиканцев, которое еще до падения монархии много лет искало выход из того глубокого кризиса, в котором находилось общество. Долгое время Жу, увлекаясь “просветительством”, пытался путем распространения грамотности среди населения добиться социального прогресса. Разбившись о железную стену действительности, Жу поступил в одно из китайских военных училищ. Будучи уже начальником полиции одной из юго-западных провинции, он принимал активное участие в организации и деятельности террористической группы “Железо и кровь”, которая провозглашала своей целью национальное освобождение и социальный прогресс.
Ответом Жу на русский Октябрь было его вступление в ряды КПК, что стоило ему немалых трудов: многие коммунисты в начале не доверяли ему как бывшему крупному полицейскому чину. Жу был человеком дела, и предпочитал не отвлекаться на “бесплодные дискуссии” на возвышенные темы. Именно на плечах и костях таких абсолютно честных, но слабо разбирающихся в марксизме практиков, как Жу Дэй, образовалась Китайская Красная армия.
В горах Жу Дэй объединил остатки боевых групп коммунистов, скрывавшихся в этой местности. Эти группы только что были разбиты в самоубийственных вооруженных авантюрах Компартии. Одной из этих групп руководил некто Мао Цзэдун, который ели-ели унес ноги после руководимого им “победоносного” восстания. Вскоре был официально учрежден Четвертый корпус “Красной армии”. Командиром его стал Жу Дэй, политическим комиссаром - Мао Цзэдун. По более поздним данным КПК, в этом корпусе состояло 10 тыс. бойцов при двух тыс. винтовок.
Китайская “Красная армия” не была естественным результатом кульминационного периода нарастающего массового движения. Наоборот, она долго оставалась в изоляции от крестьянских масс. “Советы”, искусственно созданные ею, обычно распадались сразу после ее ухода.
В горах Четвертый корпус пережил нескольких измен и массовое дезертирство, но был спасен от гибели, благодаря твердости военного руководства и стойкости рядовых коммунистов. Суровая зимняя погода также поневоле сплотила людей. В январе 1929 г. корпус ушел в южном направлении в поисках места, на котором можно было бы обосноваться. По словам самих командиров, “массы не понимали, что мы за люди. Во многих случаях на нас нападали как на разбойников”. Во время боя с Гоминдановскими карателями, “корпус” потерпел жестокое поражение и около месяца метался по границам нескольких провинций.
“Красная армия не встретила поддержки масс. Нам трудно во всех отношениях: в поиске новых баз, ведении боевых действий, сборе информации... Пришлось переходить заснеженный перевал, чтобы избавиться от погони карателей. Иногда пробегаем по полсотни километров в день, а за последнее время мы четыре раза терпели неудачи в боях”, - читаем походную сводку руководства Корпуса, отправленную им в ЦК партии.
В середине февраля 1929 г., пробравшись в южную провинцию Цзянси, предельно истощенные партизаны внезапно напали на гарнизон районного центра Жиким. Красноармейцы дрались, как загнанный в угол зверь: когда у них кончились патроны, в ход пошли приклады, камни и даже обломанные с деревьев ветки. Красные победили. Необходимая для них передышка была получена. На этом месте было решено устроить новую базу Красной армии. В марте этого же года к ней присоединился отряд другого известного полевого командира-коммуниста Пэн Дэйхуэя.
Личная биография Пэна была похожа на биографию Жу Дэя, как две капли воды. Пэн родился в беднейшей крестьянской семье, много лет служил боевым офицером у разных генералов. За участие в террористических актах против крупных землевладельцев Пэн был арестован, но сумел сбежать из тюрьмы. Вдохновленный Русской революцией, Пэн вступил в Компартию.
К моменту присоединения отряда Пэна Четвертый Корпус насчитывал 2800 бойцов. Чтобы получить поддержку крестьянских масс, красноармейцы начали проводить на партизанской территории аграрную реформу, прерванную после 1927 г. Их ряды стали расти. Это были самые первые шаги по созданию “Советской Республики” в этих горных краях.
Недалеко от частей Жу и Мао находились несколько других “Красных армий” небольшой численности. Чуть дальше, в горных районах провинции Хупэй, со своим красным отрядом действовал полевой командир Хэ Лун. Хэ Лун, будучи одним из известнейших “авторитетов” юго-центральных кланов “Триады”, сделал блестящую военную карьеру. В 1927 г. он уже командовал одной из армий вооруженных сил “Левого Гоминдана”. Будучи выходцем из деревни, Хэ сохранил тесные контакты с крестьянами и пришел в коммунистическое движение под влиянием подъема массового аграрного движения. В партизанской войне он быстро завоевал репутацию “неуловимого” из-за молниеносных нападений и внезапных исчезновений своего отряда.
Так в горах появлялось все больше “очагов” красных партизан...
Опасаясь растворения пролетарской партии в крестьянской массе, ЦК КПК часто предупреждал об опасности “мелкобуржуазной крестьянской психологии”. В условиях переключения основной работы на партизанскую войну, пусть ведущуюся искрение сочувствующими идеям коммунизма командирами под контролем Компартии, эта опасность неизбежно должна была усиливаться. Коминтерн не только всерьез не пытался исправить эту реально существовавшую тенденцию, но и своим огульно-одобрительным подходом к крестьянским “Советам” фактически поощрял ее. Немудрено, в Москве нужны были “конкретные успехи”.
В октябрьском письме Исполкома Интернационала своей китайской секции крестьянское повстанческое движение называлось “характерной чертой революционного подъема данного этапа”. По мнению Интернационала, формально крестьянское партизанское движение являлось пока локальным, второстепенным фактором политической жизни страны, но “его усилиями вспыхнет во всем Китае мощный подъем революционного движения”. Интернационал признал бессилье Компартии в городе, но так как “наступил новый подъем”, то коммунисты должны по-прежнему проводить восстания.
В этом контексте партизанские армии под единым командованием КПК рассматривались Интернационалом как двигатель подъема, призванного довести революцию до победного конца. “Революционный подъем не только выражается в нарастающем (?) рабочем движении, но и в своей более законченной форме проявляется в вооруженной борьбе в деревне. Эта (вооруженная) борьба есть источник энергии новой революции”.
В первые два года (1927-1928) своего существования, “Красная армия” еще не нашла свою социальную базу среди крестьянства. Она состояла в основном из разорившихся крестьян, сельских безработных, дезертиров гоминдановской армии и даже разбойников. Под командованием коммунистов эта армия люмпенов металась по горам и лесам, не умея создать себе ни одной постоянной базы.
Бывший лидер КПК Чен Дусю в своей статье, посвященной феномену “Красной армии”, предупреждал, что военная авантюра опирающаяся на люмпенов не спасет революцию; уход от работы среди пролетариата равен “ликвидаторству”, одному из проявлений оппортунизма в дореволюционной России. КПК ответила на предостережение Чена на своей манер - сам Чен Дусю был назван ею “главарем ликвидаторства”.
Ругань руганью, но коммунисты и сами прекрасно знали о многих “подвигах” своих бойцов. Уже на Шестом Съезде КПК 1928 г. партия была озабочена “люмпен-пролетарской психологией”, выражавшейся в “экспроприациях” с целью личного обогащения, практиковавшихся некоторыми красными отрядами. В одном партийном документе автор, раскритиковав вырождение отдельных красных партизан, назвал их “отъявленными головорезами, украшающими себя красными бантиками”. Образ жизни бойцов этих выродившихся “красных армией” он не называл иначе как “бандитским”. В 1930 г. один из работников ЦК жаловался на “пережитки люмпеновской замашки во многих партизанских отрядах”, что на практике означало попросту мародерство. Даже отличник сталинской школы фальсификации Миф, однажды в газете “Правда” подтвердил “огромный процент” люмпенов в некоторых частях Китайской Красной армии.
Суть вопроса не заключается, разумеется, в люмпенах как олицетворении “абсолютного зла”. К пролетарской революции могут активно присоединяться широчайшие слои народных масс, в т.ч. и люмпен-пролетариат. Проблема заключалась в огульно-одобрительном подходе КПК к крестьянской партизанщине. Выдав ее за нормальную “коммунистическую борьбу”, КПК все дальше отходила от городского рабочего класса. Из промышленных центров ею направлялось все больше новых кадров в деревню на военную работу. Так Компартия пыталась подчинить крестьянскую стихию своим политическим целям. Но, отдаляясь от своего класса, коммунисты все чаще стали менять классовые интересы на собственные расчеты.
Официальная политика партии ориентировалась на “грядущий социальный взрыв”, в котором Компартия будет играть ведущую роль. Перманентные разборки в верхах Гоминдана и затяжной экономический кризис рассматривались коммунистами как недвусмысленные симптомы “созревания” или даже “перезревания” революционности текущего момента. Красной армии отводилась роль “последнего толчка”.
В июле 1930 г. Президиум Исполкома Коминтерна увидел “бесспорные признаки нового подъема китайской революции”. В своей резолюции по этому поводу он требовал от КПК “аккумулировать все имеющиеся силы, подготовиться к грядущей решающей битве”. “В начальный период, борющиеся массы не смогут сразу захватить промышленные центры. Это недостаток, свойственный данному революционному подъему... Но в процессе нарастающей борьбы масс за политическую власть крестьянская война, руководимая пролетариатом, будет завоевывать все новые и новые территории. И, наконец, соотношение классовых сил изменится в нашу пользу”. Поэтому нужно всесторонне усиливать Красную армию, которая “при благоприятной политической конъюнктуре будет в силах освободить один или два крупнейших города”.
До “решающей битвы” КПК было поручено “развернуть политические стачки и манифестации, усилить партизанскую войну, вести среди масс пропаганду о необходимости свержения помещичье-буржуазной власти и создания диктатуры рабочих и крестьян...”.
Когда в 1930 г. “революционный” генерал Чан Кайши с “прогрессивным” генералом Фэн Юйсяном что-то не поделили, страна оказалась на пороге гражданской войны. ЦК КПК тут же начал готовиться к созданию “Временного Революционного Правительства”. Логика этого решения такова: если будет война, значит будет политический кризис, а политический кризис не может быть ничем иным, кроме как революционной ситуацией. Как же во время революционной ситуации не создавать Революционное правительство?! Это было в марте. В июне этого же года война между двумя генералами уже шла полным ходом. Политбюро КПК в своей резолюции отметило “гигантское стремление масс к революции” и призвало партию активизировать подготовку всеобщего восстания. Тогдашний генеральный секретарь КПК Ли Лисан искренне ожидал прихода на помощь Китайской революции Красной армии из Советской России. Болтовня Коминтерновских теоретиков про “падение мирового капитализма” в связи с Великой депрессией 1929 г. так же была принята им за чистую монету. Энтузиазм в верхах партии действительно был неподдельный.
Ли Лисан иногда досадовал на пассивность рабочих масс, но уверял своих товарищей, что она исходит от избытка революционной энергии. “Массы нам говорят давно, - писал в своей статье Ли, - “Хватит нам читать Ваши листовки и газетки. Дайте винтовки! Когда будет восстание - придем непременно!”. Сейчас мы обязаны сказать им: “Момент созрел, организуетесь!””. Ли полагал, что после начала восстания за ТРИ ДНЯ Компартия способна организовать 90 миллионов человек. “Нужен только небольшой толчок, и рухнет дамба с названием Гоминдан!”.
Восстание напряженно готовилось коммунистами. К сожалению, сил оказалось маловато. В Шанхае в “Красную гвардию” было набрано 176 рабочих; центральные аппараты Компартии, Комсомола, и “красных профсоюзов” были соединены в “Революционно-Военный Комитет”; в столице гоминдановского правительства г. Нанкин местная организация КПК нашла нескольких солдат, готовых поднять вооруженный мятеж. Партизанские отряды в деревне получили приказ ЦК повсеместно нападать на город. “Местные бунты рассчитаны на захваты провинциальных городов... В перспективе эти захваты должны закончиться освобождением центральных регионов Объединенной Красной армией”, - такую радужную картину рисовал своим подчиненным генсек Ли.
Пятый Корпус Красной армии во главе с командиром Пэн Дэхуэем именно с таким планом выдвинулся в сторону города Чанша - центра провинции Хунань. 28 июля 1930 г. красные его захватили. Ликованию “Ревкома” в своем подвальном помещении в Шанхае не было предела: теперь очередь за Уханем. По плану “Ревкома” в Ухане должно было расположиться “Центральное Советское Правительство”. В этом городе у Компартии в этот момент было всего ничего - 200 партийцев и 150 членов “красных профсоюзов”, т.е. триста пятьдесят человек... Помощь была необходима. К несчастью, 90 миллионов бунтовщиков, все это время ожидавших только сигнала к выступлению, не спешили. Коммунисты (особенно, их генсек ) были искренне изумлены. Гоминдан не изумлялся, он действовал: иностранные военные корабли по его просьбе обратили город Чанша в огневой котел, пока оттуда не убрались красноармейцы.
Восстановление законного порядка в Чанша началось с массового расстрела. Генерал-губернатор провинции приказал своим молодцам не жалеть пороха. Пять тысяч горожан были перебиты, и только после панического обращения Торговой Палаты Чанша (городская организация местных буржуа) к центральной власти бойня, наконец, прекратилась.
Провал чаншайской кампании разом обнаружил порочность политики КПК. Выступление Красной армии не было подкреплено выступлением масс. На создание “Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов”, ворвавшимися в город красноармейцами, полмиллиона его жителей откликнулись гробовым молчанием. “В Чанша не было выборных фабричных советов”. Везде развесили красные флаги, созвали митинг, в котором приняли участие три тыс. чел. Этим ограничился “революционный подъем масс”.
Красная армия привыкла партизанить. Долгосрочная оборона крупных городов не отвечала ее основной тактике - внезапно напасть и быстро исчезнуть. “Мы не стремились к обороне города, поэтому и городская власть-то по сути дела не была создана”, - так заговорили об этом позже, при разбирательстве в Москве ошибок Ли Лисана, уже бывшего генсека КПК.
Вместе с Красной армией ушло несколько тыс. сторонников компартии. Бросив “серую, скучную” и, как им казалось, “бесполезную и бесперспективную” политическую работу на фабриках, заводах и в учебных заведениях и уйдя партизанить, сторонники Компартии вольно или невольно деклассировались.
Летом этого же года было предпринято несколько новых попыток со стороны Красной армии захватить Чанша, Ухань и другие города. Но все кончилось безрезультатно. В октябре г. Дзиан в провинции Цзянси все-таки попал в руки красноармейцев. Военные заботы поглотили все внимание возникшей в одночасье в Дзиан “Советской власти”: ею отправлялись войска захватывать окраинные районы, формировались новые красные части из местных добровольцев... “Работа по политической мобилизации масс города совсем игнорировалась”, - недовольно констатировал ЦК КПК. Прошло несколько недель, и город оказался потерян для коммунистов. Теперь и ежу стало ясно, что задача, поставленная перед Китайской Красной армией, была невыполнима. В Москве назревал новый поворот.
На сентябрьском пленуме ЦК КПК Чжоу Энлай, только что вернувшийся из Москвы, передал “божье слово” из “святой земли”: “...В нашем ЦК есть товарищи, механически понимающие линию Интернационала. Для них Центральное Советское Правительство должно непременно находиться в Ухане или каком-нибудь другом городе из крупнейших промышленных центров... Это искажение позиции Интернационала”. По мнению Интернационала, текущие задачи КПК - продолжал Чжоу - заключаются прежде всего в “соединении всех разрозненных красных частей в единую команду и расширении социальной базы революции. (...) Мы, следовательно, должны соединить изолированные до сих пор друг от друга отдельные освобожденные зоны; создать единое руководство разрозненно действующих отрядов Красной армии; мобилизовать еще большее количество народных масс; создать Центральное Советское Правительство с перспективой скорого переезда его в центр политической и хозяйственной жизни страны”.
Как полагалось по правилам Сталинского Коминтерна, начальник не может быть виновным. Значит, полетят головы дураков из политбюро КПК. На сей раз их немножко пожалели. Генсек партии Ли Лисан был всего лишь объявлен “товарищем, который переоценил темп развития революционной ситуации, а также придерживался догматических взглядов на ряд вопросов”. Ли был снят с поста генсека, но оставлен в партии. Другие опальные лидеры, если не хотели выйти из партии, вынуждены были раскаяться публично. Один из них назвал себя “левацким трусом”, другой - “гнилым оппортунистом”. Чжоу Эньлаю тоже досталось немало, ему пришлось призывать “всю партию разоблачить” себя. “Вождь 90 миллионов бутовщиков” Ли Лисан очутился в Москве. Его умение унижаться поразило даже таких тертых калачей в Интернационале, как Мануильский. На декабрьском пленуме Исполкома Интернационала в 1930 г. Мануильский не переставал удивляться: “Если бы Ли Лисан приехал, чтобы отстоять свою позицию, с нами дискуссировать, у меня было бы лучшее мнение о нем. Но он себя ругает куда сильнее, чем мы его!”.
Миф из Москвы приказал партийцам КПК в меру “вести огонь по штабам”, т.е. по бывшему ЦК, чтобы ликвидировать последствия политики Ли Лисана, который “по собственной глупости неосознанно саботировал и заблокировал верный курс Интернационала”.
Миф энергично взялся за “окончательную большевизацию” КПК. Седьмого января 1931 г. Ван Мин стал новым генсеком партии. Ван был молод и образован. Он отличался умением быстро проникать в замыслы начальства. Во время Китайской революции 1925-1927 гг., когда остальные сопартийцы бегали по фабрикам и селам, рядовой коммунист Ван Мин спокойно учился в Университете имени Сунь Ятсена в Москве. За учебные годы Ван сумел наладить ценные связи с верхушкой Интернационала. В Москве он сражался с Левой оппозицией в ВКП(б) храбро и грамотно: благодаря блестящей агентурной работе, проделанной Ван Мином, была раскрыта в полном составе подпольная организация китайских оппозиционеров (так называемых троцкистов) среди курсантов Университета имени Сунь Ятсена.
Миф уже тогда заметил у Ван Мина редкое качество политического лидера, тщательно его обучал, скажем так, “выращивал”. Вернувшийся в Китай Ван быстро разобрался в партийной обстановке. В КПК тогда действовало несколько группировок, оппозиционных в отношении к ЦК, по существу, и к курсу Интернационала. Из них группа Чен Дусю уже была исключена из партии. Осталась другая фракция, состоявшая из нескольких десятков бывших лидеров массового рабочего движения 1922-1927 гг. и группировавшаяся вокруг партийного комитета провинции Зянсу. Когда власть в партии перехватили “москвичи” (так окрестили Ван Мина и его окружение в это время), они решили окончательно порвать с КПК и создать “вторую коммунистическую партию”. Решение их могло бы взорвать партию. Дело в том, что к моменту начала “царствования” Ван Мина, эти товарищи являлись, по сути, единственными авторитетными коммунистами среди городских масс. Но Ван Мин ни на секунду не терял бдительности в эти критические дни...
17 января 1931 г. ведущие лидеры этой фракции на своем совещании в Шанхае были арестованы тайной полицией Гоминдана. Вскоре они были расстреляны. Всего погибло двадцать пять человек.
Возмущение и подозрение по этому делу внутри КПК были огромными. “Их заложили москвичи”, - шептались между собой партийцы. Ван Мин оставался невозмутимым. Ему больше незачем было беспокоиться. Центр оппозиции в партии был ликвидирован, а на желчные замечания многих старых товарищей можно не обращать внимания, благо “большевистское обновление” КПК все равно скоро завершится с помощью белого террора.
Так и случилось. В 1931 г. был арестован и расстрелян член ЦК КПК Су Чжаочжин, самый известный рабочий лидер 1920-годов, чуть раньше погиб легендарный Пэн Пэй. Перед казнью Пэн в своем последнем письме ЦК настаивал на безоговорочном восстановлении в партии исключенных троцкистов, так как “объявить оппонентов предателями, это легко, но ни к чему… Нужно огласить перед партией подлинные разногласия между ЦК и оппозицией …”. После его смерти ЦК объявил Пэна мучеником партии, который “неуклонно выполнял все задания партии и стойко боролся с антипартийными элементами”. А предсмертная записка Пэна увидела свет лишь в 1980-годах.
Новое руководство во главе с Ван Мином взяло курс на умеренный консерватизм. С конца 1927 года вся политика парии была, по сути, попыткой бюрократическими и авантюристическими методами совершить социалистическую революцию. Так как внутренняя классовая логика Китайской революции 1925-1927 гг. так и не была освоена китайской компартией, впрочем, как и марксистский метод в целом, то происходило сплошное неуклюжее подражание внешней стороне Русской революции 1917 г. С приходом Ван Мина компартия заняла позицию “глухой обороны”. Стали беречь имеющуюся силу, при этом избегали обсуждения политических перспектив.
В ноябре 1931 г. Интернационал в своем директивном письме дал указание КПК “учитывать техническую отсталость (нехватку снабжения, отсутствие тяжелой артиллерии) и малочисленность Красной армии”. “Все эти обстоятельства заставляют нас отложить план захвата крупных городов и решающую битву с основными силами Гоминдана”, - наставлял Коминтерн. В данный момент, по мнению Интернационала, нужно “собирать лучшие силы партии, чтобы создать настоящую Красную армию. А также создать Советское Правительство в одной из освобожденных зон, которое заложило бы фундамент будущей победы”. В конце письма Интернационал отметил, что “только крикуны, не имеющие ничего общего с большевизмом, трактуют наш курс как отступление. Это не отступление, а наступление. Линия на всеобщее восстание не изменилась”.
С июня по сентябрь 1931 г. во всех важных резолюциях ЦК КПК говорились только о текущих проблемах Красной армии и “освобожденных районов”. Городская работа партии освещалась в виде “обеспечения надежного тыла для Красной армии”, “помощи Красной армии в ее борьбе за окончательную победу”, “пополнения Красной армии”. Промышленные центры стали тылом горных краев. Когда-то Ли Лисан сказал, что “Советы в горах, это фарс”. Теперь это главный курс партии. 11 сентября 1931 г. была официально учреждена Китайская Советская Республика и Временное Советское Правительство.
В свои лучшие времена (1932-1934 гг.) “Республика” включала в себя шесть отделенных друг от друга освобожденных районов. Все они находились в глухих сельских местностях Юго-Центрального Китая. О размерах “Республики” пресса Коминтерна в разное время давала противоречивые сведения. Сообщалось о 50, 75, 80 и, наконец, перед падением Республики - 90 миллионах жителей и полутора миллионах квадратных километров ее территории.
Красная армия, как говорили в народе, была похожа на “коня с крыльями”. Имелось ввиду, что ее действия отличались предельной мобильностью и непостоянством. В лучшие времена армия Жу Дэя охватывала до 67 районов из 81-го только в одной провинции Цзянси. Но из них всего лишь в 17 районах сумели образовать стабильные освобожденные территории. Их население составляло около трех миллионов человек. Во всех остальных районах ситуация была намного менее стабильной, и они смахивали скорее на партизанские, а не освобожденные территории.
Численность Красной армии и всевозможных партизанских отрядов местного значения никогда досконально не считалась самой Компартией. В 1932 г. несколько независимых китайских социологов, опираясь на официальные данные, предоставленные КПК, пришли к следующему осторожному выводу: численность регулярных войск Красной армии составляла около 151 тыс. чел., вооруженных 97 тыс. 500 винтовками.
Ван Мин и его опекун Миф в конце 1933 г. громогласно сообщили мировому пролетариату о 350 тыс. бойцов в рядах Китайской Красной армии. О мифичности этой цифры свидетельствовали данные ЦК КПК, в ту пору находившегося в Шанхае. По статистике ЦК, численность крупнейшего соединения в Красной армии под командованием Жу Дэя никогда не превышала 70 тыс. чел., войско легендарного Хэ Луна еще меньше - у него в строю никогда не было больше 10 тыс. бойцов. Об остальных частях Красной армии и говорить нечего.
Партизанские войны сами по себе требуют не численности, а мобильности. Крестьянские ополченцы составляли второй эшелон вооруженных сил Советской Республики. Они выполняли функции разведки, охраны и мелких нападений на врагов.
Несмотря на свою материальную слабость и малочисленность, Красная армия долгое время казалась воистину непобедимой. В течение пяти лет партизаны отбили четыре похода гоминдановской армии против них. Имея за собой такие преимущества, как поддержка крестьянства, прекрасное знакомство с местностью и мобильность, красноармейцы громили своих противников, пришедших “наводить порядок”, дивизию за дивизией. Оружие добывалось исключительно в боях. Проведение аграрной реформы в советских районах действовало на Гоминдановских солдат сильнее пушек: армия Чана состояла из одних крестьян, и каждый ее поход на “краснобандистские районы” сопровождался массовыми предательствами гоминдановских солдат в пользу “бандитов” - всем хотелось иметь свою землю.
Иностранные журналисты недоумевали, как эта “европейская идея о социализме” нашла столько энтузиастов в глухих уголках азиатского континента. “Невероятно. Но это факт, - писал один из них, - крестьяне идут на смерть, чтобы помочь красным. Что хорошего они нашли в этих марксистах?”. Красная армия в каждом месте, куда бы она ни пришла, разгоняла землевладельцев, сжигала все долговые бумаги. Этого было достаточно, чтобы миллионы соглашались умереть за свою Советскую власть.
Министр обороны правительства Чан Кайши однажды публично возмутился по поводу “бандитской натуры” жителей партизанских районов. Он назвал ее главной причиной срыва всех военных планов по “освобождению” этих самых “бандитских” жителей. Сам Чан Кайши тоже жаловался на “несознательность” населения “краснобандитских районов”. В 1933 г. в своем интервью японскому журналисту он заявил, что его армия “не в состоянии отличить мирных жителей от бандитов”, потому что “бои в этих местах идут круглосуточно. (...) Красные банды подкарауливают наши части на каждом шагу”. Вся история военных походов на партизанскую Республику была также историей взаимных претензий друг к другу генералов Гоминдана, переходов целых рот и батальонов правительственных войск на сторону партизан, в ответ на которые Генеральный штаб Чан Кайши изощрялся в изобретении новых карательных способов против собственного народа. В пятый поход, состоявшийся в 1933 г., был отправлен без малого один миллион солдат и триста боевых самолетов, чтобы “освободить народ от коммунистического ига”.
Отдаленность, горное положение и отсутствие современных коммуникаций - эти основные географические черты “Советской Республики” прекрасно защищали повстанцев от внешних врагов в военном смысле. Но как только переходим от военной в политически-экономическую плоскость, эти характеристики сразу превращаются в непреодолимые препятствия для развития революции. “Советская Республика” находилась далеко даже от главных магистралей в сельской местности. В нее никогда не входило ни одного не только сколько-нибудь значимого города, но даже важного районного центра.
Поставленная перед Красной армией цель “захватить один-два центральных города” никогда так и не была достигнута. Даже находившийся в окружении партизанских территорий г. Ганьчжоу все время оставался в руках правительства. Красная армия не имела более серьезного успеха, чем кратковременный захват г. Жанжоу (провинция Фузиан) в апреле 1932 г. Усиливающаяся военная и экономическая блокада постепенно душила ее в горных “очагах”. “Советская Республика”, оставаясь деревенской, задыхалась.
Натуральное хозяйство в китайской деревне в конце 1920-х годов исчезло вчистую. Крестьяне продавали на рынках рис, бамбук, масло и кое-какую бумажную продукцию, на вырученные деньги покупали предметы первой необходимости. Соль, материю, спички, керосин привозили крестьянам коммерсанты из городов. Торговля в Советской Республике оставалась под контролем частных коммерсантов, имеющих возможность в обход блокады продолжать свой бизнес. Обычно коммерсанты в деревне одновременно являлись и землевладельцами, и ростовщиками, и нанимателями рабочих.
Крестьянство в “Советских районах” постоянно дифференцировалось. После аграрной реформы, проведенной Красной армией, на месте прежних крупных землевладельцев стремительно формировалось кулачество. Кулаки имели крепкие хозяйства, занимались торговлей, ростовщичеством, нанимали сельских рабочих. Другие слои крестьянства - середняки и бедняки - продолжали жить в острейшей нужде. Середняки еще могли кое-как сводили концы с концами в своих хозяйствах и почти не использовали наемных рабочих. Бедняки не имели достаточно земли или по разным причинам не имели ее вовсе даже после аграрной реформы, они пополняли ряды сельских рабочих. Сельские рабочие есть деревенский пролетариат, они и бедняки жестко эксплуатировались кулачеством, а середняки по своему экономическому положению находились между ними и кулаками. Таково было соотношение классов в деревне в “Советской Республике” после ликвидации крупного землевладения.
Нельзя сказать, что коммунистическая партия не видела опасности роста влияния кулачества. Но ее борьба с этой тенденцией ограничивалась расстановкой надежных кадров (желательно с городским происхождением) на ключевые административные посты (что называлось “усилением пролетарского руководства революцией”). Если в те годы белый террор все же не смог вырвать коммунистов с корнями из рабочего класса, то “усиление пролетарского руководства” этого добилось. Революционный рабочий, став профессиональным революционером, сохраняет связь со своим классом, если занимается политической работой в рабочей среде; в партизанской армии бывший рабочий превращается в деклассированного профессионального бунтовщика с красным флагом.
Подлинное пролетарское руководство должно было объединить бедняков и середняков с сельскими рабочими в общей борьбе с сельской буржуазией. Эта борьба может победить только тогда, когда городское рабочее движение сумеет взять контроль над производством и распределением промышленных товаров, от которых всецело зависит современное сельское хозяйство. Значит, аграрная революция и рабочая революция должны сливаться в единое целое.
В случае победоносной пролетарской революции в такой отсталой стране, как Китай, преобразование сельской жизни все равно происходило бы с колоссальными трудностями. Эта проблема в Советской России к концу 1920-х годов встала в полный рост. Пришлось прибегать к методам гражданской войны, чтобы раздавить кулацкую контрреволюцию с ее “хлебными забастовками”.
Ситуация в “Советской Республике” Китая обстояла куда серьезнее. Эти мятежные села, раскинутые по горам, не имели у себя элементарной промышленности; сам Китай находился под двойным гнетом империализма и местного финансового капитала. Без пролетарской революции все героические подвиги коммунистов в партизанской войне должны были оказаться бессмысленными. Тем не менее, КПК насмерть отстаивала свою теорию о “двухэтапной революции” - сначала буржуазно-демократической, потом социалистической. Поражение в 1927 г. физически отдалило Компартию от рабочего класса, курс на ведение крестьянской войны идейно превратил КПК в некое подобие партии социалистов-революционеров в царской России. Эсеры предлагали в свое время “радикально-широкую социальную и аграрную реформу” в рамках капитализма, при этом являлись горяченными сторонниками вооруженной борьбы. До 1927 г. Компартия заставляла рабочий класс подчиняться буржуазии как “единому центру Национальной революции”, теперь она сделала упор на крестьянство как единственный оплот опять-таки буржуазно-национальной революции.
Коммунистам в своих “советских” мирках, хочешь или не хочешь, приходились считаться с реальностью, чтобы (хотя бы физически) выжить. Без связи с коммерсантами, “гордые советские граждане” и вкус соли забыли бы. Несмотря на наличие “Красной армии” и “Советской власти”, на “освобожденных территориях” продолжали господствовать капиталистические отношения. Кулаки, пользуясь моментом, взяли под контроль результаты аграрной реформы. Именно они получили львиную долю земли сельской аристократии, именно они, лучше организованные по клановому принципу, стали возглавлять многие местные Советы. Так как деревенская жизнь была полностью подчинена воле торгового капитала и внешнего рынка (за пределами освобожденных зон), сельская буржуазия (т.е. кулаки и коммерсанты) естественно оставалась правящим классом. Коммунистическая партия и ее Красная армия в этом случае сыграли роль социальной буферной зоны, причем временной. Жизнь снова подтвердила ту истину, что винтовка сама по себе не рождает власть рабочих и крестьян.
На Шестом Съезде КПК было принято решение о том, что нельзя “провоцировать конфликты с кулачеством, чтобы единым фронтом выступить против общего врага - крупных землевладельцев”. В результате этого решения кулацкое хозяйство в советских районах осталось нетронутым. Коммунисты снова наступили на те же грабли. Раньше они предполагали “непримиримые противоречия” национальной буржуазии с компрадорской, теперь предполагают “коренные отличия” кулачества от крупных землевладельцев. Раньше они поддержали единый фронт с буржуазией, теперь - с кулачеством. По сути это один и тот же сценарий. И даже то, что “буржуазные союзники неизбежно предадут революцию” стали повторять в отношении кулаков. Оставалось только ждать, когда партийная линия “окажется целиком верной”...
ЦК КПК в 1929 г. признал: “Из-за политики единства с кулаками, интересами сельского пролетариата пришлось частично пожертвовать... Из-за боязни возможной измены кулачества, мы вынуждены были постоянно урезонивать сельских рабочих в их требованиях к работодателям”. В 1930 г. в провинции Фуцзянь местным партизанам пришлось заключить соглашение с коммерсантами, чтобы “разрешить трудности со снабжением необходимыми товарами”. По этому соглашению коммунисты обязаны были, по материалам предоставленным ЦК партии, “не только защищать безопасность купцов, но и освободить их от всех видов налогов, хотя даже крестьяне платили 15% земельных налогов... Местная Советская власть была бессильна перед дороговизной цен, но в то же время сознательно ограничивала экономическую борьбу сельских рабочих”.
На Первом Всекитайском Съезде Советов, тайно созванном в мае 1930 г. в Шанхае, было принято решение открыто сотрудничать с кулачеством на территории “Советской Республики”. Коммунисты зашли так далеко, что Ван Мину, новому вождю партии, пришлось критиковать работу в советских районах: “Наши товарищи из-за боязни оттолкнуть кулачество не хотят организовывать сельских рабочих. Как можно так поступать?! В таком случае мы больше не пролетарская партия... Кулаки во многих местах (в советских районах) занимают доминирующее положение. Их представители во власти и в парии играют немаловажную роль. Они выдают кулацкие интересы за общекрестьянские... Естественно, они блокируют процесс самоорганизации сельских рабочих, наемных работников мастерских и торговых лавок. Кое-где “защита интересов малого предпринимательства” была поднята до уровня официальной политики. В результате подобной политики, сельский пролетариат неизбежно ущемляется”.
Исполком Коминтерна в конце 1930 г. так констатировал итоги трехлетней практики китайских Советов: “Важнейшие задачи аграрной революции пока не решены. Кулаки и даже часть помещиков проникают в партию, Советы, Красную армию. Стремление кулаков делить помещичьи земли по принципу, чье хозяйство крепче, того и больше наделять землею, не встречает достойного отпора. Устанавливается размер “законного имущества”, положенного каждому землевладельцу. Тех богачей, у кого имущества оказалось меньше этой нормы, запретили экспроприировать... Кое-где дошло до легализации ростовщичества. Комбеды по сути не дееспособны, а сельские рабочие до сих пор не объединены в профсоюзы”.
В 1931 г. ситуация не улучшилась. “Две трети Советов находятся в распоряжении кулаков... Кулаки занимают большинство важных постов в Советах”, - сообщала в то время пресса одного из “Советских районов”. В 1933 г. официальная власть “Центральной Советской территории” заявила, что “земля была поделена несправедливо. Кулаки и бывшие крупные землевладельцы получили лакомые куски. Еще барствуют многие сельские богачи... Немало и таких, которые проникают в Советскую власть, чтобы отстоять свои кулацкие интересы. Земельная проблема вроде бы решена, но при подробном разборе можно увидеть, что все лучшие участки земли остаются за наиболее богатыми слоями населения”.
Мао Цзэдун, Председатель Республики, в своей критической записке негодовал: “Кулаки прикидываются просоветски настроенными, клянутся в своей преданности аграрной революции... Активные ребята, пишут хорошо, говорят красиво, и в какой-то момент сумели пробраться к нам. Имеется масса свидетельств, что кулаки контролируют ныне значительную часть Советов и этим вовсю пользуются”. Мао в своей записке заявлял, что “80% территории, два миллиона населения Центральной советской территории находятся под контролем таких редископодобных коммунистов”.
В январе 1934 г. на Втором “Съезде Советов” Мао в своем докладе упомянул следующий факт: летом 1933 г. “на Центральной Советской территории при проверке было обнаружено 6988 крупных землевладельцев и 6638 кулаков. У них были конфискованы их огромные земельные участки и имущество на 606916 юаней”. Но такие паллиативные меры в конце концов не могут противостоять законам классовых отношений. В конце 1933 г. давно обещанный пересмотр результатов аграрной реформы был отложен Советским Правительством до лучших времен, “ввиду того, что это решение (о пересмотре) негативным образом повлияет на сбор текущего урожая”.
Таким образом, сельский пролетариат оказался не опорой Советской власти, а ее головной болью. Только в “Центральном Советском районе” наемные работники составляли больше двух сотен тыс. чел. По одному-два человека или небольшими группами они работали на полях, в мастерских или лавках. Сельские рабочие занимают вспомогательное положение в сельском хозяйстве. Капиталисты не могут обходиться без рабочих, крестьяне могут. Сельские рабочие живут за счет продажи собственной рабочей силы, в этом смысле они пролетарии, но работают они отдельно друг от друга и никакой самостоятельной роли в экономике не играют. Этот отряд рабочего класса никак не способен вести независимую политическую линию. Их социально-экономическое положение существенно изменится лишь тогда, когда сельское хозяйство в Китае будет поставлено на современный лад. Осуществить это опять же было невозможно для “Советской Республики”. На любое малейшее улучшение положения сельских пролетариев со стороны Советской власти, крестьяне отвечали увольнениями своих рабочих, а коммерсанты - бойкотом, что весьма болезненно отражалось на жизни “Советской Республики”.
В конце 1931 г. был издан “Трудовой Кодекс Советской Республики Китая”. В нем был установлен восьмичасовый рабочий день для взрослых рабочих, шестичасовый рабочий день для молодежи в возрасте от 16 до 18 лет, а также четырехчасовый рабочий день для подростков. Также был установлен уровень минимальной зарплаты, условия охраны труда и другие меры, направленные на улучшение положения рабочих.
Как эти меры реализовались? - “Кодекс предназначается для рабочих, занятых на крупном производстве в больших городах, в экономически отсталых советских районах нельзя применять его догматически”, - стыдливо признало Советское Правительство в одном из своих постановлений. Партийные комитеты докладывали, что “многие товарищи считают, что Трудовой Кодекс не реалистичен - показуха чистейшей воды... Боремся с этим уклоном, пока безрезультатно”. Одним из доводов против введения восьмичасового рабочего дня было... отсутствие часов! Время попросту нечем было считать.
По решению Советской власти уровень зарплаты сельских рабочих был поднят вдвое, а рабочее время сокращено - и все рабочие были уволены. “Крестьяне не довольны, рабочие сомневаются в эффективности наших решений”, - рассказывал член Советского Правительства Ло Фу журналистам советских районов. “Принимая такие решения, нужно было поинтересоваться мнением крестьянства, - продолжал Ло. - У меня на рабочем столе лежит пачка заявлений от коммерсантов и других работодателей. Судя по ним, видимо, механическое применение Трудового Кодекса не способствует торговле. Помогая ученикам, работающим в мастерских и торговых лавках, мы не должны оставлять без внимания и интересов работодателей”.
Ло Фу пришел к выводу, что рабочие, “конечно же, хозяева Республики, но одновременно и эксплуатируемые”. Их чрезмерные требования, или (не дай бог) забастовки, “угрожают единству рабочих и крестьян”. Вот так на деле выглядела “демократическая диктатура рабочих и крестьян”.
Профсоюзная работа в “Советской Республике” тоже шла из рук вон плохо. Бывало, в течение года обнародовались разные, порой фантастические официальные данные о численности профсоюзов - 14тыс., 30 тыс., 150 тыс., 229 тыс., 2 млн. 200 тыс.! В 1932 г. находившийся в Шанхае ЦК партии в директивном письме профсоюзным работникам Советских районов был возмущен тем, что в Советских районах “принимают в профсоюзы черт знает кого: кулаков, помещиков, лавочников, надсмотрщиков рабочих, монахов, ростовщиков, только не рабочих. (...) Большинству сельских рабочих отказывается в приеме в профсоюзы под самыми ничтожными подлогами”.
“В наших советских районах, - пишет один из руководителей этих районов, - вообще говоря, партия игнорирует принцип пролетарского руководства. Везде видно невооруженным глазом, как скверно поставлена профсоюзная работа... Партийные комитеты не интересуются этим делом, ...пролетарское руководство остается на бумаге”.
В таких условиях эксперимент с Советами в Китае не мог не провалиться. Красная армия имела за собой хорошее начало: аграрная реформа, проведенная ею, вызвала бурю энтузиазма у крестьянства. Опираясь на него, коммунисты одерживали одну военную победу за другой. Со своим убогим вооружением Красная армия неоднократно захватывала крупные города. Но отсутствие сильного революционного рабочего движения сводило на нет эти успехи. В капиталистическом Китае крестьянская партизанская армия не являлась реальной альтернативой господствующему режиму. Безработица, нищета, произвол ростовщиков по прежнему царили в “освобожденных районах”. Дороговизна необходимых товаров и разруха как следствие затяжной партизанской войны постепенно снижали активность масс. Жажда “мира во что бы то ни стало” все сильнее охватывала население “Советских районов”. Дезертиры в рядах Красной армии появились и среди политработников (ими руководил в это время молодой Дэн Сяопин). Упадок духа отражался и в коррупции, начавшейся среди партийных и красноармейских работников. Приток добровольцев становился все жидче, и Командование Красной армии решило перейти на рекрутскую призывную систему.
“Партизаны все меньше сражаются с гоминдановскими частями, - писал один из членов Советского Правительства Ло Мэй, - и все больше занимаются бандитизмом. Число дезертиров среди них растет. Дисциплина регулярных частей Красной армии тоже расшатывается... Неподчинение приказам, грабежи... некоторые партийные работники богатеют на глазах: количество их чемоданов увеличивается просто сказочными темпами”.
Паника в Компартии все сильнее прорывалась наружу. Вчерашняя слепая вера в “генеральную линию” сменялась маловерием и тупой безразличностью. В провинции Фузиан первый секретарь партийного комитета Ло Мин открыто заявил: “Пусть наши лучшие вожди придут сюда, в т.ч. Сталин, или пусть оживят Ленина из Мавзолея, пусть они поагитируют народные массы трое суток подряд; не верю, что настроение масс изменится в нашу сторону!”. Разочарование обнаруживалось и в верхах Советского Правительства. Член Рабоче-крестьянской инспекции Республики Хэй Шухэнь (один из 13 учредителей КПК) был снят со своего поста. “Он помешался, назвал Советскую власть орудием помещиков и кулачества для эксплуатации народных масс”, - говорили ошеломленные коммунистические лидеры в своем решении по этому поводу.
Чжоу Энлай развернул кампанию против “разочарования, колебаний, пассивности, усталости, паники и скептицизма”. А пока неунывающий Чжоу до хрипоты боролся со злым духом скептицизма, другие лидеры не переставали жаловаться на охладевшее отношение масс к Советской власти. Они пришли к выводу, что непостоянность, свойственная партизанской войне, оттолкнула от себя массы: “Народ говорит: белые пришли - грабят; красные пришли - грабят”.
Чан Кайши в это время не дремал. В своем очередном походе против “красных бандитов” он применил целый комплекс новых тактических приемов, разработанных его европейскими советниками. По их плану, миллионная карательная армия Чана должна была медленно двигаться крупными соединениями (вокруг территории “Советской Республики” строились аж четыре кольца сплошных боевых позиций); при взятии очередного села, войска не должны были в него сразу входить, и только после длительной бомбежки авиации и артиллерии следовало “зачистить” село карателями из пехоты. С карателями работали многочисленные военные инструкторы из США, Британии, Германии, Японии, Италии. Вокруг Центрального Советского района медленно затягивалась огневая петля.
На помощь карателям пришел голод, вызванный системой эмбарго в отношении мятежной территории. Эта система была создана специалистами карательной армии с величайшей аккуратностью и профессионализмом. Собственный урожай и запасы зерна Центрального Советского района погибли после применения карателями тактики “сожженной земли”. Дольше оставаться в этом районе для Красной армии означало только одно - верную смерть.
В августе 1934 г. десятитысячное войско красноармейцев с боями перешло линию фронта. Оно ушло в западном направлении. В ноябре этого же года основные силы во главе с Жу Дэем умчались туда же. Прорвав подряд четыре кольца окружения, красноармейцы навсегда покинули свою родную “Советскую Республику”.
10 ноября 1934 года солдаты Чан Кайши вошли в столицу Советской Республики - маленький, пыльный районный центр Жиким. Чан имел право себя поздравлять: пусть он не смог, как хотел, уничтожить всех красных бандитов, но все же выкинул их вон из Юго-Центрального Китая на холодный, и малолюдный Запад.
“Когда все красные бандиты, все коммунисты-контрреволюционеры будут уничтожены окончательно - а я вам это обещаю - тогда и наступит всеми нами ожидаемая победа Национальной революции”, - восторженно обнадеживал Чан Кайши весь китайский народ в своем радиовыступлении по поводу падения “бандитской Советской Республики”.
Красная армия все дальше уходила от Советской Республики... Бойцы ее не знали еще, что им предстоит совершить “Великий Поход”, который в скором будущем потрясет мир. Но с политической точки зрения, уход КПК в западный регион только усугубил ее и без того очень тяжелое положение. Поражение Советской Республики на Юге страны не уничтожало, конечно, партизанскую войну, как спал и видел Чан Кайши. Но крестьянское повстанческое движение пришло из-за этого в упадок. Городское рабочее движение, существовавшее параллельно с вооруженной борьбой крестьянства в деревне, тоже не выиграло от краха “Советской Республики”. Наоборот, из-за этого оно в еще большей степени пошло на убыль: активы левого и рабочего движений (не только, и не столько члены КПК) были обескуражены этим поражением и в массовом порядке деморализовались. Ведь для леворадикальной молодежи Китая 1930-годов КПК со своей легендарной Красной армией при всех своих недостатках оставалась единственной реальной альтернативой гнилому и кровавому гоминдановскому режиму. Лопнул грандиозный политический миф, и никто не был способен заполнить образовавшийся вакуум.
Глава 19 Второе пришествие «Единого национального фронта»
Японский империализм 1920-30-х годов нашего века был похож на самого тощего и голодного волка в стае. Японская экономика представляла собой в это время смесь развитой легкой промышленности с господством помещичьей земельной собственности в сельском хозяйстве, и на этой базе основывалась крайне монополизированная финансовая система. Уязвимость японского капитализма 1930-годов заключалась в отсталости ее тяжелой промышленности. Как новоявленный империалистический хищник японский капитализм постоянно пытался превратить Китай в свой сырьевой придаток. Китайский уголь, железо и хлопок были жизненно необходимы для развития тогдашней японской тяжелой промышленности. На любое резкое ухудшение международной рыночной конъюнктуры Япония реагировала гораздо более болезненно, чем США или Европа. Мировая экономическая депрессия 1929 г. впрямую подтолкнула японский капитал на внешнюю агрессию, чтобы силовыми методами отвоевать свою потерянную долю на мировом рынке. Легкий захват Манчжурии лишь еще больше раздразнил аппетит токийских олигархов и генералов. В 1937 г. японцами снова была предпринята серьезная попытка раз и навсегда вытеснить американский и британский капитал из Китая.
Такие империалистические хищники, как США и Британия, в отличие от своего японского коллеги, базировались на высокоразвитой тяжелой промышленности. Именно от них, а не от Японии, китайская экономика десятилетиями получала как основные промышленные товары, так и необходимые кредиты на собственное развитие. Дальнейшее проникновение финансового капитала США и Британии на китайский рынок позволяло, и даже требовало определенного развития своего младшего партнера.
В свою очередь, намерение японского капитала безраздельно господствовать на китайском рынке, овладеть целиком людскими и природными ресурсами этой страны не только противоречило интересам других мировых держав, но и поставило под угрозу само существование китайской буржуазии. Естественно, что эта буржуазия искала заступников в лице США и Британии.
Наличие межимпериалистических противоречий, тем не менее, не означает автоматически смертельную схватку империалистов между собой. Захват Манчжурии японцами происходил в самый разгар мирового экономического кризиса, и ни одна из мировых держав в этот момент не была готова вмешаться в это дело. К тому же, Япония прозрачно намекала на свою готовность пойти дальше на Север, т.е. на СССР.
Со своей стороны, Гоминдановское правительство боялось потенциального подъема массового движения, вызванного японской агрессией, сильнее, чем самой агрессии. Пытаясь обойти массы, правительство делало ставку на разные тайные переговоры, чтобы вразумить ненасытных японских хищников. Недовольство в китайском обществе действиями властей неуклонно росло, и оно искало себе выход.
Раньше всех взбунтовалось студенчество. В декабре 1931 г. сотни тысяч молодых людей в разных регионах станы вышли на улицу. Прежде всего они разгромили местные комитеты Гоминдана; после этого студенты начали энергично захватывать поезда, чтобы приехать в столицу “проучить начальствующих людей”. Мэр Шанхая под давлением этих выступлений подал в отставку. В Нанкине было разгромлено Министерство иностранных дел Китая. Как и в 1919 г., опять был избит министр иностранных дел, который с позором был изгнан в отставку. Чан Кайши на встрече с делегацией манифестантов рыдая, дал клятву: “Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Я немедленно еду на фронт!”. Сразу же после этой встречи по приказу Чана произошел кровавый разгон манифестантов, они были выгнаны из столицы.
Студенческие волнения вскоре пошли на убыль. В 1919 г. подобное движение подняло все общество, в 1931 г. оно оказалось в изоляции. В 1919 г. китайская буржуазия, вдохновленная своими экономическими успехами во время Первой мировой войны, поощряла патриотическое движение. В 1931 г., запуганная недавней революционной бурей, она изо всех сил давила все живое, исходящее снизу, что могло снова вызвать энтузиазм масс. В 1919 г. рабочие быстро отреагировали на молодежное выступление солидарной поддержкой, вслед за ними в антиимпериалистическую борьбу вступили миллионы крестьян. В 1931 г. рабочие еще оставались политически пассивными после разгрома 1927 г.
Движение по бойкоту японских товаров все же дало глоток свежего воздуха отечественной промышленности. Наряду с ее оживлением значительно участились стачки. Забастовочное движение шло самотеком, везде и всегда оно подавлялось силой. Рядовых забастовщиков избивали и убивали, а их вожаков подкупали либо они исчезали бесследно. Казенные профсоюзы были безвольными, а все боевые рабочие организации так или иначе находились под контролем “Триады”, т.е. организованной преступности. Не было ни одной политической партии, которая была бы признана среди широких слоев рабочего класса как своя.
Системный кризис китайского общества, таким образом, бросался в глаза. Самым вопиющим образом продемонстрировала свою беспомощность маргинальная коммунистическая партия. Она оказалась не в состоянии объединить множество антигоминдановских сил вокруг одной конкретной цели или, еще проще, вокруг одного лозунга. Как в оккупированной японцами Манчжурии, так и в Шанхае и пр. крупных городах КПК настолько оторвалась от рабочих, что не смогла воспользоваться появившейся в связи с национальным кризисом возможностью восстановить свое прежнее влияние. Единственные сильные позиции у компартии в городе остались среди студенчества. Но и здесь без поддержки других слоев общества движение быстро завяло.
В отличие от таких профессиональных лгунов, как Миф в Москве, местные коммунисты не боялись признать, что попытки Компартии оседлать патриотическое движение не увенчались успехом. После маньчжурских событий коммунисты пытались развернуть патриотическую кампанию среди шанхайских рабочих. Вот результат: “Рабочие массы не активно принимают участие в антиимпериалистической борьбе”, - сообщала партийная газета КПК “Красная знамя”. - “Красные профсоюзы не в силах сплотить массы вокруг себя, и нам не удается соединить классовую борьбу с борьбой за национальное спасение. Рабочий класс, в особенности шанхайский, хотя и сильно взволнован последними событиями в Манчжурии, но не обращает внимания на наши лозунги, такие как “Долой японских оккупантов!” или “Все на борьбу с оккупацией Манчжурии!”... Потому что эти лозунги не связаны (с точки зрения рабочих) с наболевшими вопросами их обыденной жизни, например, борьбой за увеличение зарплаты, освобождение от квартирной платы, и т.п. Очевидно, чисто патриотические лозунги не способствуют рабочей борьбе”.
Помимо Компартии, вопреки свирепствовавшим репрессиям, в это время в Шанхае поднималась новая стачечная волна. Рабочие текстильной кампании “Ион Ан” (в результате бойкота японских товаров прибыль этой компании увеличилась в несколько раз) требовали добавки к своей зарплате. Их декабрьская стачка была подавлена военизированными подразделениями полиции. 7 января 1932 г. 60 тыс. рабочих с 34 шанхайских заводов, принадлежащих японскому капиталу, поднялись на всеобщую забастовку. Причины были чисто экономические - задержка зарплаты и увольнения. Через две недели голодные стачечники вынуждены были сдаться на милость хозяев, держаться дальше было нечем.
28 января 1932 г. крупное соединение японской морской пехоты высадило десант в Шанхае. К удивлению Чан Кайши, городской гарнизон без его приказа вступил в бой. Семь лет назад в этом городе гибель нескольких студентов привела к всеобщей забастовке, сегодня же громадное число рабочих хранит молчание (большинство из них уже потеряли работу из-за войны). Рабочий район Жабэй был разрушен обстрелами японской артиллерии, но и этот факт не мобилизовал жителей района на какое-либо организованное сопротивление. Они представляли собой толпу, а не единый кулак, каковым они были всего четыре года назад.
Горе-коммунисты продолжали вздыхать: “Работа нашей партии на заводах не последовательна, не жизнеспособна”. ЦК партии неустанно критиковал местные организации за то, что они “не умеют выявлять патриотическую часть рабочего движения”.
Бессилие Компартии было напрямую связано с ее позорным поражением в 1927 г. Именно победа гоминдановской контрреволюции расчистила путь японской агрессии, именно распад массового движения в 1927 г. и последующие пять лет белого террора дезорганизовали массы. Крошечная КПК теперь рассчитывалась за свои преступления во время революции 1925-1927 гг.
Политические конкуренты Чан Кайши один за другим рванулись возглавлять патриотическое движение. Фэн Юйсян вывесил знамя “Армии Национального Спасения”, правда только до тех пор, пока Чан его не пригласил занять пост своего заместителя. В ноябре 1933 г. группа опальных лидеров Гоминдана в провинции Фузиан возглавила “Народное Правительство Китая”, созданное взбунтовавшимися военными. Чан Кайши был объявлен ими национальным изменником. В своей авантюре эти политиканы зашли так далеко, что себя называли чуть ли не “подлинными коммунистами”. Чан, усмехаясь, выписал банковские чеки на все имена главных инициаторов этой комедии. Сим священным ритуалом закончилось короткое существование “Народного Правительства”.
Мелкобуржуазные демократы заняли более принципиальную позицию в отношении режима. Но их “организации” никогда не выходили за рамки салонных тусовок. После убийства Дэн Яньда его партия “Третий путь” распалась. Остальные либеральные оппозиционеры группировались вокруг региональных политиков либо амбициозных генералов, которые вели непрекращающиеся интриги против Чан Кайши с надеждой подсидеть его.
Военная диктатура Гоминдана была неустойчива, неэффективна и насквозь коррумпирована. Тем не менее, проводя все время в перманентных кризисах, провалах, скандалах, этот режим был поразительно стабилен. Общество балансировало на грани всеобщего социального взрыва, который за все эти годы так и не произошел. Пролетариат не мог, а буржуазия не хотела менять жизнь.
После 1929 г. В Китае появилось троцкистское движение. Ядро его состояло из вернувшихся в Китай коммунистов-студентов Университета имени Сунь Ятсена в Москве. Привезенные ими документы Левой оппозиции по Китайской революции привлекли группу Чен Дусю, исключенную за свою критику путчистской политики партии. В 1933 году они вместе образовали партию с названием “Союз коммунистов”. Основная работа СК была направлена на рабочее движение. В короткое время работа стала приносить плоды. В Шанхае и Гонконге была создана целая сеть рабочих ячеек, а в 1932 г. большинство шанхайских рабочих-партийцев (около трех сотен) КПК перешло на сторону троцкистов.
В середине 1930 годов КПК стала уделять куда больше внимания работе с национальной буржуазией, либеральной интеллигенцией и прочими “прогрессивными силами”. И троцкисты остались единственной левой организацией, четко ориентированной на ведение политической работы среди рабочих, занятых на крупном производстве. Поэтому основная тяжесть белого террора, направленного против левых активистов в рабочем движении, выпала на долю троцкистов. В 1932 г. Чен Дусю и еще одиннадцать ведущих китайских троцкистов были арестованы и приговорены к разным срокам заключения. В течение пяти лет провалились еще три центральных комитета “Союза Коммунистов”. Часть арестованных товарищей была расстреляна властями, часть умерла от пыток и невыносимых условий содержания.
“Лево-патриотическая интеллигенция” Китая, развернувшая в то время широкую правозащитную деятельность, с подачи КПК обычно отказывалась заниматься защитой заключенных троцкистов. “Союз коммунистов” не мог реально защищать своих заключенных товарищей, так как у троцкистов отсутствовали серьезные связи с интеллигенцией. В тюрьмах “правительства Национальной революции” без поддержки извне заключение для “политических” обычно было равно смертному приговору. Выживших из заключенных троцкистов были единицы.
Троцкисты считали, что в период реакции революционная партия должна укреплять свои позиции в рабочем движении. Для этого нужна тактика, делающая ставку на борьбу за элементарные демократические права, при этом у партии должна быть открытая и ясная Программа, провозглашающая социальную революцию. С помощью этой тактики революционный авангард пролетариата постепенно снова найдет путь к широким массам. Центральным требованием в борьбе этого периода должно стать “Учредительное Собрание на основе всеобщего избирательного права” как отвечающее чаяньям всех угнетаемых Гоминданом слоев. Троцкисты публично и последовательно осудили дезертирство из рабочего класса сталинистской КПК. Уход ее в деревню, прикрывающийся фразой о “Советской власти”, рассматривался троцкистами как ликвидаторство. КПК в ответ назвала троцкистов “ликвидаторами” и “наймитами Чан Кайши”.
В 1931 г. руководство КПК вдруг выдвинуло лозунг “За демократическую власть на основе всеобщего голосования!”. На недоуменные вопросы партийцев, которые привыкли связывать эту позицию со зловещим троцкизмом, ЦК повышенным тоном заговорил о какой-то “железной дисциплине” и “большевистской монолитности”. Этим политическим штампом всем заткнули глотки. Подлинная причина в изменении партийной политики (хотя бы на уровне риторики) заключалась в попытке ЦК партии более гибко находить общий язык с массами. Но сталинисты не могли признать, что троцкисты правы, когда они называют многолетнюю возню КПК со своей крестьянской “советской властью” бессмыслицей. И лидеры КПК встали в такую позу: мы создавали Советы, и это было правильно, теперь мы выступаем за буржуазную демократию, и это тоже правильно! А троцкисты служат антинародному режиму Чан Кайши, и все тут!
Стоит ли говорить, что новая тенденция в политике КПК была предварительно одобрена Коминтерном. В сентябре 1932 г. на Двенадцатом пленуме Исполкома Интернационала был обсужден вопрос о перспективах антияпонского партизанского движения в Манчжурии. В частности, на пленуме было принято решение о создании “Выборной народной власти” на базе широкого патриотического фронта в этом регионе. После 1928 г. это было одним из первых решений Коминтерна, которое снова выдвигало возможность и необходимость создания широкого единого фронта.
В 1932 г. Командование Красной армии формально объявило войну Японии, надеясь этим символическим жестом вызвать симпатию среди патриотически настроенных гоминдановских войск. В январе 1933 г. Красная армия предложила всем патриотам страны единый фронт антияпонского сопротивления. Условием для такого фронта было названо следующие: прекращение репрессий против коммунистов и др. инакомыслящих, демократизация власти, вооружение масс (для освободительной войны с Японией). Фактически КПК устами своего военного крыла признала, что ей иначе не вырваться из двойной - военной и политической - изоляции, кроме как возглавить движение за широкую демократическую реформу, которая нашла бы широкое понимание среди масс.
Чан Кайши, однако, собаку съел в области “антикоммунистических наук”. Он прекрасно понимал, насколько опасно для него такое предложение коммунистов. На военном совещании на высшем уровне в марте 1933 г. Чан не уставал повторять: “Пока не уничтожим бандитов, нечего говорить о национальном спасении! Борьба с красными бандитами и есть национальное спасение!”. Он предостерегал своих генералов, что строго накажет всех, кто сочтет предложение бандитов благоразумным. Одним словом: война с коммунистами до победного конца!
В следующем году, пройдя через девять провинций, Красная армия двинулась в западном направлении. Ее вынудило пойти на этот шаг военное давление гоминдановской армии. Преследующие войска несмотря на все свои количественные и технические преимущества, не смогли ее остановить. Красноармейцы и на этот раз творили чудеса. Они, проходя непроходимые горы, болота, степи и пустыни, брали “неприступные” крепости. Им удалось неоднократно улизнуть из “железных колец”, устроенных лучшими дивизиями Чан Кайши. Их морили голод, эпидемии, суровый и изменчивый климат. На своем пути они сталкивались с воинственными дикими племенами, пережили несколько расколов в высшем Командовании и партийном руководстве. За 11 месяцев красноармейцы пешком с боями прошли в общей сложности 12 тыс. километров. В октябре 1935 г. они подошли к единственному уцелевшему партизанскому очагу, находившемуся в малолюдных горах Северо-западного Китая. Эта славная боевая страница Китайской Красной армии стала известна всему миру как “Великий Поход”.
Уход Красной армии из “Советской Республики” означал его двойное поражение: военное, но преимущественно политическое. Эпопея “Великого Похода” не только была примером невиданного героизма красноармейцев, но и демонстрацией краха десятилетней политики Коминтерна в отношении китайской революции. Много времени и крови утекло, пока люди не поняли всю лживость и утопичность болтовни о “нарастании революции” через вооруженную борьбу в деревне. Падение “Советской Республики” навсегда похоронило этот миф.
Разразился новый кризис в КПК. Ее хилые городские организации, который год живущие ожиданием чудесного прихода “могучей Красной армии”, чтобы решить свои неисчислимые проблемы, были шокированы неожиданным (для них) поражением Китайской Советской Республики. Организационный развал партии побил новый рекорд. Немало молодых сталинистов, разочаровавшихся во “великом обмане коммунизма”, стали тайными провокаторами или штатными следователями жандармерии, специализировавшимися в области борьбы с левым движением. Еще недавно эти парни и девушки ревниво боролись с “троцкистами - наймитами Чан Кайши”, теперь же они ведут допросы арестованных “коммуняк-троцкистов” так же ревниво и с искренней ненавистью.
В 1936-1937 гг. КПК из крупных городов страны не то чтобы исчезла куда-то, она растворилась в воздухе. Лидеры партии в это время, сидя в пещерах своего последнего убежища, слали проклятия ренегатам своих рядов. Но осталось совсем немного до того времени, когда сами “незыблемые вожди” начнут снова клясться в верности идеям Сунь Ятсена, “товарищу Чан Кайши” и единству с патриотической, прогрессивной частью буржуазии “во имя национального спасения Китая”.
Троцкисты по прежнему останутся для КПК наймитами... нет, не товарища Чан Кайши, а Гитлера. Война с Японией была уже не за горами. Партизанские отряды троцкистов будут атакованы и уничтожены совместными операциями войск Гоминдана и КПК; в тылу троцкистов будут бросать в концентрационные лагеря по настоянию КПК; забастовки, организованные троцкистами, будут срываться штрейкбрехерами, присланными Компартией. Все это произойдет в недалеком будущем во время антияпонской войны 1937 - 1945 гг.
В июле 1935 г., когда Китайская Красная армия продолжала свой “Великий Поход”, в Москве на своем Седьмом Конгрессе Коминтерн завершил новый политический поворот. Разгром Компартии Германии, крупнейшего отряда революционного пролетариата Европы, и приход Гитлера к власти нарушили политическое равновесие послевоенной Европы. “Антикоминтерновский Пакт”, заключенный Германией с Японией был явной угрозой новой военной интервенции против СССР. Советская бюрократия в панике бросилась из одной крайности в другую. Британия и Франция, вчера еще клеймившиеся как главные организаторы антисоветского “Священного Союза”, теперь характеризуются Коминтерновской прессой как “миролюбивые, демократические державы” и потенциальные союзники СССР в единой антифашистской борьбе.
К этому времени все национальные секции Коминтерна во все большей степени становились разменной монетой советской дипломатии. По приказу Москвы эти секции либо перестали активно бороться с буржуазией, чтобы поощрять просоветскую политику этих стран (Франция, Чехия), либо превратились в лоббистов чистейшей воды государственных интересов СССР (США, Британия).
В расчетах советской бюрократии 1930 годов Китай занимал ключевое положение. Вероятность японской интервенции в СССР определялась тем, насколько надежно представится Китай в качестве тыла для японской армии. Препятствовать участию Китая в “Антикоминтерновском Пакте”, и по возможности привлечь его в общий антифашистский фронт - такова была одна из приоритетных задач советской дипломатии в середине 1930-годов. Падение “Китайской Советской Республики” не оставило Москве надежды на то, что китайские коммунисты смогут самостоятельно выполнить эту задачу. Значит, деваться не куда, придется товарищу Сталину “потолковать с товарищем Чаном”. Первым подарком товарищу Чану должна стать самоликвидация Китайской Красной армии. Московские вожди не сомневались в том, что “большевизированный” ЦК КПК выполнит эту почетную работу без сучка и задоринки.
В 1933 г. Ван Мин в своей открыто опубликованной статье отмечал, что “не свергнув режим Гоминдана, этот режим компрадоров, режим национального позора и национальной катастрофы, нельзя вести речь об успешной освободительной войне с японской агрессией”. На свержение Гоминдана, по словам Ван Мина, “направляется вся сила Красной армии”. Два года спустя на Седьмом конгрессе Коминтерна в его выступлении прозвучал иной тон: “Кроме единого антиимпериалистического фронта, КПК не видит иного способа мобилизации всей китайской нации на борьбу за национальное спасение”. В этой ситуации КПК “обращается ко всему народу, всем партиям, массовым организациям, ко всем известным политическим и общественным деятелям, к вооруженным силам страны с призывом сообща организовать Народное Правительство Национальной Обороны и единую армию антияпонского сопротивления”.
Последующие события показали, что выступление Ван Мина было первым шагом к новому соглашательству КПК с Гоминданом. В западной части страны после прибытия Красной армии не утихали боевые столкновения между ней и войсками Гоминдана. Это обстоятельство заставило партийное руководство совершить этот поворот поэтапно. Недаром Ван Мин в своем выступлении назвал Гоминдан “отъявленным надсмотрщиком китайского народа, служащим империализму”, а Чан Кайши “компрадором номер один”.
В течение всего 1936 г. Компартия провела ряд переговоров со всеми антиправительственными силами: от прогрессивных генералов типа Фэн Юйсян до патриотических демократов типа Сунь Ко (помните его шедевр “Революция и массы”?). Все было тщетно. Чем дальше, тем яснее становилось, что сотрудничество с буржуазией (пусть с оговоркой “патриотической”) неизбежно привет к новой дружбе с Чан Кайши, ведь он и был живым воплощением политической власти буржуазии. В 1935 г. Ван Мин так констатировал итоги тактики “единого фронта” 1925-1927 гг.: “Оппортунисты во главе с Чен Дусю в ключевой момент революции 1927 г. противопоставили тактику единого национального фронта бескомпромиссной борьбе за коренные интересы рабочего класса. Ради сохранения единства с национальной буржуазией, они пожертвовали интересами рабочего класса и крестьянства... Эта тактика привела к разгрому революции”. Всего год спустя, Мао Цзэдун начал энергично искать - с ведома партии - возможность подружиться с “товарищем Чаном”.
Мао обещал Гоминдану, что в случае нового единого национального фронта, КПК готова в будущем выполнять роль палача в отношении “бесчинствующих” забастовщиков.
От КПК требовали обещаний такого рода патриотические организации типа ФНС (Фронт Национального Спасения). “Надеемся, - писали в своем открытом письме лидеры ФНС в ЦК КПК, - что Вы конкретными делами докажете свою искренность в стремлении к единому патриотическому фронту... На территории, подконтрольной Красной армии, землевладельцы и купцы должны иметь право свободно вести свое дело. В городах Ваша партия должна стараться избегать лишнего нагнетания социального антагонизма, мешающего единству всех сил национального спасения.
...В рядах нашего ФНС и других народно-патриотических организаций некоторые молодые люди, делегированные от Вашей партии, проповедуют экстремистские идеи, например, “Класс на класс” и “Мир хижинам, война дворцам!”. Убеждены, что эта сугубо вредная демагогия не исходит от Вашей партии. Считаем, что КПК должна поправить своих молодых, неопытных членов... На Юге страны до сих пор часто происходят бандитские нападения на добропорядочных землевладельцев и купцов отрядами, действующими от имени Красной армии. Просим Вас в срочном порядке остановить эти бесчинства или официально отречься от них”.
На обращение ФНС ЦК КПК ответил официальным письмом с личной подписью Мао Цзэдуна. Мао сначала сообщил, что “Советское Правительство уже переименовано в Народно-Советское Правительство, а Рабоче-крестьянскую Красную армию переименовали в Народно-Красную армию. Все прежние законы Советской власти, покушавшиеся на право собственников, уже полностью отменены”. Дальше Мао писал, что “Народно-Советским Правительством было принято решение о сохранении кулацкого хозяйства... Мы не проводим экспроприацию купцов, фабрикантов в советских районах. Их предприятия и заведения находятся под защитой правительства... Гарантируем патриотическим землевладельцам и отличившимся в антияпонском сопротивлении офицерам, что их право на свою земельную собственность под надежной защитой.
Что касается “нагнетания социального антагонизма”, мы считаем, что в советских районах должны сохранить всеобщее согласие. Рабочие с работодателями должны заключать коллективные договоры, отвечающие интересам обеих сторон. Они (коллективные договоры) должны заключаться с учетом конкретной ситуации на каждом предприятии отдельно. Все законы о рабочем контроле и руководящей роли рабочих в делах управления предприятиями уже упразднены... Мы убедили рабочих, что не стоит предъявлять необоснованные требования. За пределами советской территории мы не намерены зацикливаться на борьбе с буржуазией (по другой распространенной версии этого текста: мы не намерены усиливать борьбу с буржуазией - прим. переводчиков). Несомненно, мы выступаем за улучшение жизни пролетариата, но считаем, что сейчас у буржуазии и пролетариата (нашей страны) есть общие коренные интересы, связанные с победой в антияпонской освободительной войне.
Наши партизаны из южных провинций пока не осведомлены о последних изменениях партийной политики. Из-за разных объективных препятствий мы до тех пор не можем донести до них эту новую политику партии. На партизанских территориях до сих пор над нашими товарищами совершаются зверские репрессии, поэтому среди наших местных товарищей доминирует настроение мести. Их политически некорректные действия мы в скором времени исправим...”.
В конце письма Мао обещал разобраться с молокососами, болтающими что-то о “классе против класса”. Мао веско добавил, что “нас волнуют предрассудки некоторых политических деятелей в отношении нашей партии. У нас цель одна: спасти страну. Все трения по другим вопросам не имеют принципиального значения”.
25 октября 1936 г. ЦК КПК официально обратился к ЦИК Гоминдана. “Мы хотим вместе с Вами образовать мощный революционный единый фронт, - так начиналось это письмо, - как было во время революции 1925-1927 гг. Тогда существовал широкий единый фронт, который боролся с империализмом и феодальным гнетом. Сегодня это единственный выход из национальной катастрофы. Забыли ли Вы славную страницу нашей совместной борьбы, когда империалисты и феодальные угнетатели дрожали перед нами? Все наши враги, особенно японские империалисты, боялись до смерти нашего союза. Поэтому они посеяли между нами недоразумения и вражду и таким образом рассорили нас как союзников. Единый фронт в результате этого распался. Сегодня, когда Вы вспомните этот период, разве Вам не совестно? (эта фраза была подчеркнута в оригинале обращения - прим. переводчика)”.
Товарищу Чану ни чуть не было совестно. Этот матерый авантюрист и беспринципный интриган, конечно, помнил “славную страницу” сотрудничества с компартией - именно это сотрудничество привело его к власти. Если понадобится, для него не будет проблемой еще разок выехать на спине коммунистов. Главное, что, по всей видимости, войны с Японией все же не миновать. Если Чан и начал всерьез задумываться над предложением компартии, то только потому, что китайской буржуазии необходимо было подготовиться к этой большой войне. Мистические “общенациональные интересы”, которые собирались защищать коммунисты, могли вызвать лишь усмешку у шанхайских банкиров и их главного заступника Чан Кайши.
За последние два года макроэкономические показатели Китая неуклонно улучшались: рост промышленного производства, хороший урожай 1935 г., увеличение объема китайской торговли как на внутреннем, так и на внешнем рынке. Была объявлена монополия на продажу благородных металлов, что значительно уменьшило бесконтрольный вывоз капитала за границу. В 1936 г. китайские банки вложили 109 миллионов юаней в промышленное производство. В июне 1937 г. было подписано Соглашение Китайского Правительства с Министерством Финансов Британии по предоставлению Китаю 30 млн. фунтов стерлингов. Велись переговоры и с другими европейскими державами по крупным займам Китаю на развитие промышленности и строительство инфраструктуры страны.
Вместе с экономическим ростом наступило небывалое укрепление центральной власти. К концу 1936 г. Чан Кайши почти осуществил свой план по объединению страны. Теперь его дивизии занимали пространство от среднеазиатских пустынь, до джунглей юго-западной границы. После десятилетия упорного сопротивления гуандунских генералов Центральному Правительству армия Чан Кайши в 1936 г. вошла в Кантон. “Региональные бароны”, пусть неохотно, но все же временно “построились” под знамена единого Центрального Правительства Чан Кайши.
За все последние годы японские империалисты впервые стали чувствовать себя неуютно за переговорными столами с Чан Кайши. Сентябрь 1936 г. идея “формирования военного блока двух стран в борьбе с коммунизмом”, предложенная Японией, была отвергнута китайским Правительством. Месяцем позже на Севере Китая несколько подразделений японской армии, попытавшихся “отодвинуть” китайских пограничников, были разгромлены. Таким образом, японцам не удалось расширить свое военное присутствие в Китае не только дипломатическим, но и военным путем.
Чан Кайши еще не собирался мириться с коммунистами. В западных регионах страны новый поход на Красную армию шел неудачно. Чан приказал арестовывать лидеров ФНС, чтобы те ему не мешали; студенческое волнение, вспыхнувшие по этому поводу, было подавлено с помощью армии. “Добью последнего красного бандита, посажу последнего коммуниста в тюрьму, и тогда выгоним японцев”, - неизменно отвечал Чан на все слезливые обращения интеллигенции, например, тех же арестованных лидеров ФНС.
В декабре 1936 г. Чан Кайши вылетел на западный фронт. Его карательные войска только что потерпели очередное поражение от “красных бандитов”. Чан был в курсе сговора некоторых своих военачальников с “бандитами”: они устроили нечто вроде неформального прекращения огня. Цель его срочной поездки как раз заключалась в намерении расставить все точки над i: генералы-двурушники должны либо добросовестно бороться с бандитами, либо согласиться на расформирование своих частей. Однако двурушники были вынуждены действовать по-своему.
12 декабря 1936 г. под мощнейшим давлением солдат и младшего офицерского состава генерал Чжан Сиолиан поднял военный мятеж в г. Сиань, центре западного Китая и временной резиденции Чан Кайши. В одном лишь халате Чан спрятался в саду, откуда солдаты пинками “сопроводили” его к месту заключения. Мятежные солдаты настаивали, чтобы Чан был немедленно отдан в руки “народного трибунала”. Дрожа от страха, “вождь национальной революции” правильно понял, что дела его плохи.
В своем Центральном правительстве у Чана дефицит в потенциальных врагах никогда не наблюдался. После начала мятежа Правительство не столько занималось освобождением Чана, сколько провоцировало мятежников его убить. В направление г. Сиань были переброшены войска; над городом кружили боевые самолеты. Страна замирала в эти дни, ожидая чего-то немыслимого. В это время Чжоу Энлай, представитель Компартии, незаметно прибыл в г. Сиань.
Среди войск генерала Чжана Сиолиана в течение последних лет преобладало патриотическое настроение. Солдаты этих частей весьма симпатизировали Красной армии, за ее готовность единым фронтом вести освободительную войну с Японией. Кроме коммунистов, никто, даже генерал Чжан Сиолиан, не был в состоянии вырвать Чана из рук солдат.
Драматическая встреча Чан Кайши с Чжоу Энлаем произошла следующим образом. Когда Чжоу вошел в комнату Чана, последний побледнел. Он опасался, что его вот-вот передадут в руки красных бандитов. Но руки оказались дружескими. Несмотря на то, что сам Чжоу чуть не погиб во время кровавой расправы в дни шанхайского переворота 12 апреля 1927 г., организованного Чаном. Чжоу приветствовал Чана, назвав его по должности: “уважаемый Главный командующий”. Дальше Жоу начал объяснять новую политику КПК. Чан сначала слушал молча с безразличным видом. Постепенно его лицо посветлело...
Во время пребывания Чжоу в г. Сиань, состоялась целая серия подобных встреч его с Чан Кайши. “Верховный вождь национальной революции” разобрался, наконец, чего от него хотели добиться коммунисты - принять их капитуляцию при условии, что Гоминдан будет сопротивляться японской агрессии. В принципе, Чан начал проводить жесткую политику в отношении Японии еще до начала этой кутерьмы в Сиане.
“В принципе” согласившись, к новому 1937 году Чан был отпущен и немедленно улетел в столицу. Шесть недель спустя, состоялся пленум ЦИК Гоминдана. В адрес пленума ЦК КПК прислал официальную телеграмму. В телеграмме коммунисты клялись, что берут на себя обязательство “прекратить вооруженную борьбу против правительства, существующее советское правительство переименовать в “Администрацию особой территории” при безусловном подчинении Центральному правительству, Красную армию влить в вооруженные силы страны под командованием Чан Кайши, проводить демократизацию власти на нынешней советской территории, приостановить аграрную реформу, выработать совместно с Гоминданом идейную платформу единого фронта национального спасения”.
Руководство Гоминдана поступило хитро: военный поход на красных бандитов ими формально не был прекращен. Мало того, пленум подтвердил свою решимость “искоренить зло коммунизма”. Тем не менее, на заседании пленума были приняты и обнародованы четыре условия, на которые должна пойти КПК. Вот конкретное содержание этих условий:
1). самороспуск Красной армии, ее контингент должен влиться в вооруженные силы Центрального правительства под руководством Военного Совета Гоминдана;
2). самороспуск “Советской Республики”;
3). прекращение коммунистической пропаганды;
4). прекращение классовой борьбы.
15 марта 1937 г. КПК официально приняла эти условия. При этом она запротестовала, что все четыре условия уже были предложены ею ЦИК Гоминдана. “Экспроприация землевладельцев нами давно остановлена, это веское доказательство того, что Коммунистическая партия не проповедует классовую борьбу”, - возмущались лидеры КПК.
Конкретные шаги по строительству нового единого фронта начали предпринимать обе стороны. Красная армия была назначена гарнизоном “особой территории” (т.е. бывшей советской территории) и стала получать жалование от Военного Совета Гоминдана. На очередном Съезде китайского Комсомола, состоявшемся в апреле 1937 г. в почетные члены Президиума были выбраны не только Мао Цзэдун, но и такие “авторитетные революционные вожди”, как Чан Кайши.
В записке одного очевидца общественной жизни советской территории (ныне “особой территории”) этого периода, находим такие фразы: “Я не вижу здесь разгула классовой борьбы. Богачи не угнетаются. Их землю не делят. Никакой коммунистической пропаганды и в помине нет. Все политические лозунги, развешенные в общественных местах, заполнены только патриотическим содержанием. Главный лозунг - “Да здравствует освободительная война во главе с председателем Чан Кайши!””.
Красная армия к этому моменту насчитывала в своих рядах около девяноста тыс. бойцов. Политработники уже начали объяснять им новую политику партии. Как говорил один из членов командования Красной армии Пэн Дэйхуэй, красноармейцы негативно отреагировали на новое изменение, и видимо, нужно “усилить их политическое воспитание”. Бывают случая, когда наши бойцы вступают в перестрелку с дружескими (т.е. гоминдановскими) частями. Принятое решение о сдаче части оружия, ранее захваченного в боях у правительственных частей, выполняется очень плохо. Наши бойцы не уверены в правильности таких приказов. Некоторые из бойцов называют нас, военачальников, контрреволюционерами”, - честно признавал Пэн.
В интервью одного из руководителей “особой территории”, он заявил журналисту, что “простая народная масса больше любит Советы, чем нововведенную демократию. Землевладельцы приветствуют нашу демократизацию, но они все равно уезжают отсюда. Мы стараемся защитить их законные права, но это труднореализуемое дело. Народ пока не понимает нас. В общем нам доверяют, и не было каких-либо серьезных протестов по поводу отмены Советов. Но многие говорят, что не видят необходимости в таком изменении. Пока народ не понимает, что это делается в их коренных интересах”.
Пока у народных масс появилась лишь искра сомнения... А большая война все приближалась. В июле 1937 г. японская армия начала новую кампанию в Китае. Чан Кайши колебался: объявлять ли войну агрессорам? Китайские войска сражались с противником при молчаливом согласии Военного Совета Гоминдана. В верхах переговоры с Японией при посредничестве фашистской Германии не прекращались ни на минуту. В середине июля пал Пекин. В августе 1937 г. части морской пехоты Японии высадили в Шанхае десант в количестве двух сотен тыс. солдат. Гоминдану ничего не оставалось, кроме как защищать этот главный нервный узел финансового капитала Китая.
10 сентября 1937 г. Китайская Красная армия была официально представлена в рядах вооруженных сил Китая в качестве “Восьмой (армейской) группировки”. 23 сентября КПК в своем заявлении официально распустила “Советскую Республику”. На следующий день Чан Кайши отправил КПК поздравительную телеграмму по этому поводу. Почти ровно десять лет назад Чан Кайши своей телеграммой поздравил Левый Гоминдан с уходом последнего от “единого фронта” с КПК. Десять лет спустя, появился на свет новый “единый фронт” КПК с Гоминданом. Круг замкнулся. Это случилось в тот момент, когда перед прямой агрессией японского империализма, китайские рабочие и крестьяне так нуждались в своей классовой партии, классовой программе и своем классовом знамени.
Возвращаясь в объятия Гоминдана, коммунисты завершили исторический цикл. В революции 1925-1927 гг. КПК и ведомое ею массовое движение плелось в хвосте национальной буржуазии, в результате этого китайская буржуазия вместе с международным империализмом удушила революцию. Получив политическую власть, буржуазия лишь усугубила зависимое положение Китая перед международным империализмом. После вынужденного политического развода с Гоминданом Компартия рванулась в путчистскую авантюру, пытаясь придать локальным крестьянским выступлениям нечто вроде социалистических перспектив. Очевидное (а в свете марксизма неизбежное) поражение партизанской войны не научило деморализованных лидеров КПК ничему, а только заставило их попытаться вернуть старую любовь Гоминдана, благо их крестьянские сторонники куда дальше стояли от пролетарской революции, чем массовое движение 1925-1927 гг. Не сумев превратить Красную армию в помощника рабочей революции, КПК увела ее записываться в новобранцы буржуазной жандармерии.
Тем временем масштаб войны все ширился. После трехмесячного сражения пал Шанхай. Вслед за этим пала столица Китая Нанкин. Насколько добросовестно и стойко китайский генералитет воевал раньше с партизанами, настолько сегодня он бездарно и продажно ведет освободительную войну с империалистическим агрессором. Столицу оборонял генерал Тан Шэнчжи, организовавший белый террор в Хунане в 1927 г. Тан улизнул с фронта тогда, когда японцы находились за 125 километров от оборонительной линии китайской армии. В течение года все промышленно развитые провинции, все морские порты и основная железнодорожная сеть (за исключением двух веток) Китая попали в руки японских захватчиков. Правда, цена победы для последних была весьма недешева - огромные военные расходы и неожиданно высокие потери: 250 тыс. убитых японских оккупантов только за первый год войны.
В первый год войны все, на что была способна китайская буржуазия, была чисто военного характера оборона. Ее сопротивление превратило японскую агрессию в дорогостоящую и затянувшуюся авантюру. В этом смысле, война велась даже неплохо. Но пока руководство военными действиями остается в руках буржуазии, велика возможность гнилого компромисса. Китайские капиталисты по-прежнему боялись массового движения сильнее японских бомбежек. Все их надежды были направлены на военную и политическую поддержку США. Американский капитал тоже готовился к неизбежному переделу Азии в свою пользу. Интересы миллионов азиатских трудящихся, естественно, находились за бортом этой большой игры.
Национальное освобождение Китая, таким образом, еще раз потребовало решительных действий масс при четкой политической программе, которая соединит вопрос национального освобождения с социальным освобождением. Только в этом случае народ мог мобилизоваться по-настоящему в антияпонской борьбе. Однажды Китайская Красная армия уже доказала, какой мощной силой в войне представляются поднявшиеся массы. Она (Красная армия) наверняка еще раз доказала бы это, если бы не отказалась от проведения аграрной реформы в деревне и политики классовой борьбы рабочих.
Умеренное экономическое возрождение 1935-1936 гг. только начинало стимулировать возрождение рабочего движения. Обрушившаяся война снова прервала этот процесс. Японская оккупационная власть систематически разрушала китайскую промышленность, уцелевшую от военных действий. Гоминдан больше чем когда бы то ни было проявил готовность “урезонить экстремизм” рабочего класса. В декабре 1937 г. по постановлению правительства все забастовочные действия во время войны были запрещены, нарушителям грозила смертная казнь. А что коммунисты? Коммунисты ...аплодировали этому решению. Ван Мин заявил прессе, что его партию “вполне устраивают предпринятые правительством меры для обеспечения победы”.
Чем кончится эта война? Ее развитие, конечно, определяется множеством факторов, неизвестных заранее. Но один момент ясен: перспективы национального освобождения Китая зависят оттого, насколько народные массы “устраивает” этот правящий режим (как он устраивает коммунистов) в условиях жестокой войны с империалистическим захватчиком. Временный триумф японской армии совсем не значит, что эта победа не обернется полным разгромом. Международные империалисты готовятся к новому переделу мира. Капитал решает, когда и где начнется новая война. Угнетаемые массы Китая, Японии и всего мира решают когда и как она закончится. В этом смысле “антияпонская война” (как ее в Китае принято называть) и итальянское вторжение в Эфиопию, а также Испанская война являются всего лишь эпизодами неких куда более грандиозных событий, приближающихся день ото дня.
(Конец книги)