Величайший воин не воюет
Искусный полководец побеждает без боя
Предисловие (В.В. Малявин)
Предисловие (В.С. Мясников)
Введение (Харро фон Зенгер)
1. Обмануть императора, чтобы он переплыл море
2. Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао
3. Убить чужим ножом
4. В покое ожидать утомленного врага
5. Грабить во время пожара
6. На востоке поднимать шум, на западе нападать
7. Извлечь нечто из ничего
8. Для вида чинить деревянные мостки, втайне выступить в Чэньцан
9. Наблюдать за огнем с противоположного берега
10. Скрывать за улыбкой кинжал
11. Сливовое дерево засыхает вместо персикового
12. Увести овцу легкой рукой
13. Бить по траве, чтобы вспугнуть змею
14. Позаимствовать труп, чтобы вернуть душу
15. Сманить тигра с горы на равнину
16. Если хочешь что-нибудь поймать, сначала отпусти
17. Бросить кирпич, чтобы получить яшму
18. Чтобы обезвредить разбойничью шайку, сначала надо поймать главаря
19. Тайно подкладывать хворост под котел другого
20. Ловить рыбу в мутной воде
21. Цикада сбрасывает свою золотую кожицу
22. Закрыть дверь и поймать вора
23. Объединиться с дальним врагом, чтобы побить ближнего
24. Объявив, что только собираешься пройти сквозь государство Го, захватить его
25. Украсть балки и заменить их гнилыми подпорками
26. Скрыть акацию и указать на тутовое дерево
27. Делать безумные жесты, не теряя равновесия
28. Заманить на крышу и убрать лестницу
29. Украсить сухие деревья искусственными цветами
30. Превратить роль гостя в роль хозяина
31. Стратагема красотки
32. Стратагема открытых городских ворот
33. Стратагема сеяния раздора
34. Стратагема самострела
35. Стратагема «цепи»
36. Бегство (при полной безнадежности) — лучшая стратагема
Предисловие (В.В. Малявин)
В жизни Китая есть одна странная, малопонятная для иностранцев особенность: книги, в которых содержатся самое ценное, самое нужное знание, вдруг бесследно исчезают, чтобы спустя много времени, иногда через тысячелетия, всплыть в самом неожиданном месте, при самых тривиальных обстоятельствах. Китайцы легко, словно случайно теряли свои каноны — и так же легко обретали их вновь. Как если бы заветы их мудрецов были только отзвуком разлитой повсюду и каждому доступной правды народного быта. Как если бы глубочайшие прозрения духа высвечивали им глубины самого обычного и обыденного в человеческой жизни.
К числу таких непритязательных канонов житейской мудрости принадлежит и сборник «Тридцать шесть стратагем». История появления этой маленькой книги больше похожа на сказку, что, впрочем, и не кажется удивительным, ибо подлинное откровение требует сказки. В 1938 году — в первый год оборонительной войны Китая против японских захватчиков — некто Ю Дэсюань вручил гоминьдановскому чиновнику Чжэн Юаньгую собственноручно переписанный им текст “Тридцати шести стратагем"[1]. По словам Ю Дэсюаня, он обнаружил этот маленький трактат в каком-то малоизвестном журнале, издававшемся в его родной провинции Шэньси. Ю Дэсюань с молодости слышал старинную поговорку, гласящую, что “из тридцати шести военных приемов бегство — наилучший”. И он, конечно, не мог пройти мимо публикации, в которой разъяснялись и остальные тридцать пять приемов. Вчитавшись в книгу, он обнаружил, что она написана “черным языком”, напоминавшим шифрованные записи тайных обществ, и решил не углубляться в ее изучение. Однако два года спустя в одной из книжных лавок городка Биньчжоу в тех же краях он наткнулся на сборник старинных рецептов долголетия, в который к его удивлению был вплетен и знакомый ему текст, именовавшийся “Книга Тридцати шести стратагем”. Рукописная копия, в которой недоставало последней страницы, даже сохранила имя переписчика — некоего Ван Бихоя. На сей раз соседство старинных даосских наставлений побудили господина Ю отнестись к таинственному трактату благосклоннее. Он подумал, что в разгар войны с жестоким врагом такая книжечка могла бы сослужить неплохую службу китайской армии. Чжэн Юаньгуй был того же мнения и вскоре выпустил ее первое печатное издание. Это случилось в 1941 году.
Так китайская культура пополнилась еще одним шедевром — анонимным, как и подобает истинному канону. О его происхождении можно только догадываться. Само выражение “тридцать шесть стратагем” впервые упоминается в китайских хрониках уже в V в. и как раз в связи с уже известной нам поговоркой, объявляющей отступление “лучшим из всех тридцати шести военных приемов”. В списке, найденном Ю Дэсюанем, встречаются приемы и правила военного искусства, о которых сообщают уже древнейшие книги Китая по искусству войны. Однако же никаких сведений о содержании стратагем в позднейших источниках не сохранилось.
В книжке Ю Дэсюаня упоминаются эпизоды, относящиеся к XII-XIII вв. Это дало основание ее китайским издателям предположить, что мы имеем дело с произведением, сложившимся на рубеже династий Мин и Цин, то есть в XVII в.
Оригинальный текст “Тридцати шести стратагем” включает в себя как бы несколько смысловых слоев, каковыми являются:
— тридцать шесть изречений из четырех или, реже, трех иероглифов, представляющих собой названия стратагем;
— краткое разъяснение принципа данной стратагемы;
— цитата из древнейшего китайского канона “Книга Перемен”, поясняющая смысл стратагемы в терминах “Книги перемен”;
— пространный комментарий к стратагеме, нередко содержащий указания на исторические прецеденты ее применения.
Подобная композиция воспроизводит традиционную структуру канона, которая, в отличие от профанического, общепонятного текста, управляется не логической последовательностью изложения, а именно самоограничением формы, разрывом в смысле, самим пределом значений или, говоря языком китайской традиции, той самой “пустотой” в опыте, которая содержит в себе неисчерпаемый потенциал действия и потому содержит в себе все сущее, является “корнем десяти тысяч вещей”.
Профанная наука оперирует “предметами”; интуитивное знание природы вещей, заключенное в каноне, выражается в символических типах, типовых или стильных формах — единственных в своем роде и вместе с тем самодостаточных.
Типовая форма, таким образом, соединяет в себе единственное и единое; она и указывает предел вещи, и соединяет со всеобщностью. Канон есть свидетельство постоянства в изменениях или, другими словами, вечнопреемственности духа — неизбежно сокровенной.. Текст же канона развертывается как неисчерпаемая глоссолалия, бесконечно ветвящаяся метафора, где каждое слово обнажает бездну неизреченного. В пространстве этой метафоры, существуют, говоря словами Ницше, только “копии утерянного оригинала”, в нем нет ничего кроме иллюзий.
Но если нет ничего кроме иллюзии, иллюзия сама становится действительностью. Так неизбежность и вездесущность иллюзии в конце концов побуждает довериться неведомой правде.
Сколько бы мы ни разъясняли значение отдельных стратагем, как бы ни вникали в нюансы их смысла, мы снова и снова будем наталкиваться на стену безмолвия, внезапно постигая необходимость прекратить говорить о мире, т.е. отделять себя от мира, и вместо этого открыть себя миру, принять жизнь во всей ее полноте.
Теперь можно понять, почему китайцы особенно настаивали на разделении, непроходимой пропасти между учителем, обладающим внутренним знанием, и учеником, судящим только со стороны, и на том, что тайна есть самый верный признак истины.
Этим объясняется и их необычайный интерес к военной стратегии — искусству обмана par excellence, но обмана, зиждящегося на знании глубочайших законов реальности или, точнее, на понимании двусмысленного статуса видимого мира, который одновременно является и не является реальностью. Ибо обман возможен лишь там, где до конца сохраняется ощущение подлинности происходящего. В известном смысле иллюзия и есть самое надежное свидетельство правды.
Из более чем трех сотен сочинений по военному искусству, упоминаемых в китайских источниках, «Тридцать шесть стратагем» — последнее, ставшее доступным читающей публике. И в свете только что отмеченной любви китайцев к таинственности не будет удивительным узнать, что эта книга о секретах победы над любым противником и в любых обстоятельствах, по-видимому, первоначально имела хождение среди членов тайных обществ — организаций весьма многочисленных и влиятельных в старом Китае. На это обстоятельство указывал, как мы помним, уже Ю Дэсюань.
Позднее другой китайский ученый, Чжу Линь, обнаружил аналогичный список стратагем в документах тайного общества Хунмэнь, известное также под именем Общества Старших братьев (Гэлаохой).
Мы имеем дело, таким образом, с книгой о секретах власти, которая сама на протяжении долгого времени — по крайней мере, нескольких веков — была большим секретом.
Когда таинственная книжечка обратила на себя внимание властей нового Китая, она в очередной раз была сочтена произведением слишком важным, чтобы быть доступным всем. В 1961 году высшие чины Народно-Освободительной армии Китая выпустили закрытое — или, как принято говорить в Китае, предназначенное “для внутреннего пользования” — издание “Тридцати шести стратагем”.
Только после окончания “культурной революции” в Китае, а потом и в сопредельных странах стали одним за другим появляться открытые публикации загадочного текста. Теперь “Тридцать шесть стратагем” прочно заняли свое место в ряду самых популярных изданий на книжных рынках Китая, Гонконга, Тайваня, Японии. Они стали бестселлером также в Европе и в Америке.
В России была издана книга о стратагемах, принадлежащая перу швейцарского синолога Х. фон Зенгера. Правда, в ней рассматриваются только первые 18 стратагем и притом полностью отсутствуют их толкования, содержащиеся в оригинальном тексте [2].
Настоящий перевод восполняет эти досадные пробелы.
В чем же причины громкого успеха столь краткой и притом довольно темной книжки? Прежде всего в том, что ее значение намного шире собственно технических аспектов военной науки. Теперь ее воспринимают — и не без основания — как ключ к успеху во всех житейских делах, удобное и эффективное руководство для деловых и личных отношений.
А все дело в том, что китайское искусство стратагем предлагает хоть и своеобразный, но по-своему очень последовательный и практичный взгляд на вещи, которым можно руководствоваться во всех жизненных обстоятельствах; взгляд безупречно трезвый и разумный, но тем не менее отнюдь не чуждый... игровому и, значит, неискоренимо веселому отношению к миру.
Откуда берется такой взгляд на жизнь? Все из той же посылки о нераздельности истины и иллюзии, о которой свидетельствует популярная китайская поговорка, поминаемая и в книге о тридцати шести стратагемах: "если подлинное становится поддельным, то поддельное становится подлинным".
Китайская мудрость в последней ее глубине и есть умение принять нескончаемый сон жизни за предельную, неоспоримую до мельчайших ее деталей реальность.
Странствуя в этом океане иллюзий, мы можем только играть, но правила этой игры странным образом выдают абсолютно естественные, неизменные законы мироздания. Мы церемонимся, притворяемся, но наше притворство совершенно искренно. Мы забавляемся, но наша забава в высшей степени серьезна.
Европеец Ницше на этой почве сошел с ума, а китаец прилежно устраивает свой быт.
Итак, китайская мысль вовсе не склонна считать игру легкомысленным, пустячным занятием. И, задумываясь над местом игры в человеческой жизни, мы легко придем к выводу, что игра отличается от "серьезного" поведения не содержанием и даже не способом действия, а только нашим отношением к действию.
Подлинный мир игры — субъективный и внутренний, хотя сама игра целиком развертывается в мире объективного и внешнего.
Она есть в своем роде самый радикальный способ совмещения нашего внутреннего мира с объективной действительностью, при котором одно не подменяет другое.
Так сон не вытесняет явь, явь не отрицает сон, но одно неотделимо от другого, немыслимо без него.
В сущности, игра принадлежит виртуальному пространству, где можно созерцать вещи в момент их рождения. В китайских романах полководцы часто меряются силами, лишь демонстрируя свое знание способов построения войск или применения стратагем: чтобы победить, им нет нужды устраивать настоящее сражение. Мудрому, чтобы постичь реальность, достаточно самого смутного намека...
Древние китайские мудрецы - и Конфуций, и даосские учителя - все человеческие занятия, всю, как сказали бы сегодня, практику человеческого совершенствования подводили под категорию игры (ю).
Вывод совершенно естественный там, где человек живет самопревращением и, следовательно, эстетизирует свой опыт, от всего отстраняясь и все принимая. Для этого нужно превзойти раскол мира на субъект и объект.
Игра указывает на ту недостижимую глубину нашего опыта, в которой я - воистину я - становлюсь чистой объективностью, вмещаю в себя мир и способен сердцем чувствовать
И горний ангелов полет,
И гад морских подземный ход,
И дольней лозы прозябанье...
Игра предполагает необыкновенную чувствительность: умение сопереживать со всем сущим и одновременно сознавать предельность существования в самом себе. В игре нет никакой идеи, налагаемой на мир. Она требует "жить моментом", неисчерпаемым разнообразием жизненных мгновений и, значит, жить воистину, избегая зависимости от умственных абстракций, от всяки отвлеченных понятий.
Тирании абстракций - неизбежно словесной - китайцы противопоставляли молчаливое доверие к самой жизни, к ее неостановимому потоку, каждое мгновение ставящему нас перед бездной тысяч превращений, десяти тысяч перемен".
Китайская мудрость это наука бодрствования духа, чуткого отслеживания "текущего момента". Ее главный вопрос — не что, даже не как, но — когда? Когда действовать и когда хранить покой? Когда "быть" и когда "не быть"? Ключевые понятия китайской мысли — это "случай", который в жизни мудрого оказывается неизменной судьбой; всеобъятная "сила ситуации", которая без видимого воздействия направляет движение всего мира; "сокрытый импульс" жизни, определяющий изнутри природу каждой вещи.
Знаменитые "китайские церемонии", многозначительная торжественность жеста были способом такой виртуальной коммуникации, подразумеваемой стратагемами. Коммуникации в безмолвии, где единичное сходится со всеобщим. Все, на что мог надеяться гениальный человек в Китае, — это "счастливый случай", позволяющий претворить свою судьбу, реализовать себя без остатка.
"Случай предоставляется нам лишь раз в день, в месяц, в год, в десять лет, в сто лет, — писал в XVII в. ученый Тан Чжэнь. — Вот почему нужно быть готовым не упустить его. Даже если этот случай откроется нам за едой, нужно тотчас бросить свои палочки и выбежать из-за стола. Ибо может статься, что, когда мы закончим трапезу, случай уже ускользнет от нас...
Случай — это встреча человека с его судьбой, и мгновение, в которое решается, быть ли победе или поражению..."
Счастливый случай, о котором толкует Тан Чжэнь, означает не что иное, как мгновенное и полное претворение предельно малого в предельно большое, конкретного - во всеобщее. Быть мудрым по-китайски — значит просто уметь все делать вовремя, без остатка переносить себя в целокупное движение жзини и тем самым, как ни странно, не выдавать своего присутствия, быть "некоронованным повелителем" мира, "драконом, сокрытым в облаках". Или, как резонно замечает автор "Тридцати шести стратагем", "все обнажить — значит все утаить".
Чтобы жить чистой текучестью жизни, не требуется знаний. Здесь потребно, повторим тельно, безыскусность, покой и целомудрие духа. Это доверие заявляет о себе в свойственном китайцам необыкновенном внимании к природе вещей, к малейшим нюансам жизненного опыта, в их умении довольствоваться малым и находить радость в, казалось бы, несущественных мелочах жизни.
С этим доверием к жизни связана и глубоко укоренившаяся вера китайцев в то, что человеческое сердце, если его не волновать нарочно, "само по себе станет покойным и чистым", и в нем сама собою проявится глубочайшая правда бытия.
Одним словом, миссия человека как "самого духовного существа в мире" (традиционное определение человека в Китае) состоит в том, чтобы предоставить всему сущему в мире быть тем, чем оно есть: истинным господином жизни способен стать лишь тот, кто не будет стремиться повелевать жизнью, пытаясь привести ее в соответствие со своими отвлеченными и ограниченными представлениями.
Вот резюме слишком древней и потому уже бесхитростной мудрости Китая: чтобы стать господином жизни, нужно просто позволить жизни быть...
И поскольку китайцы инстинктивно презирают абстракции, они готовы пользоваться ими весьма произвольно и даже цинично в качестве фиктивного обоснования своих действий или прикрытия своих истинных замыслов.
Доверие к жизни предполагает, что мы должны довериться тому "избытку" жизненного опыта в нас, который нельзя перевести в идеи, понятия или представления.
Жить таким доверием — значит постоянно устремляться за пределы своего понимания в неизведанную, принципиально непонятную полноту нашего опыта.
Таковы предпосылки двух фундаментальных категорий китайской мысли: понятия Дао, которое означает буквально Путь, и понятия Пустоты, которое на самом деле служит обозначением непостижимой, но все вмещающей в себя полноты бытия.
Китайская мудрость есть именно Путь как правильная ориентация в потоке жизненых превращений и притом ориентация — по определению безыскусная, свободная от условностей! — на предельную целостность бытия.
Поэтому Великий Путь, согласно традиционным определениям, "крайне прост и легок" и "не терпит мудрствования".
Другими словами, для китайца мудрость в конечном счете совпадает с абсолютно естественным течением самой жизни. Но человек должен осветить жизнь духовным светом сердца, приведенного к "покою пустоты".
Здесь нужно отметить одно существенное, но до сих пор неосознанное различие между цивилизациями Запада и Китая. Если в Европе философская мысль всегда считала своей задачей выявление и исследование предметного содержания сознания, то китайские "немудрствующие мудрецы" (отнюдь не интеллектуалы-философы) избрали предметом своих размышлений сами пределы сознания. Иначе говоря, их интересовало не содержание сознания, не вопросы о том, что такое человек и мир, а то, что происходит с сознанием, когда оно достигает своего предела и, следовательно, превращается в нечто иное. Для них бытие каждой вещи удостоверялось, как ни странно, актом ее трансформации, "самоупразднения".
В китайской традиции реальность — это не субстанция, не идея, не статичный космос, но "бездна превращений", чистая текучесть Хаоса без начала и конца, без идеи и формы и в конце концов — сам момент сообщительности, "хаотически - смутного" смешения всего и вся.
В китайской картине мира всякая вещь ценна лишь ее соотнесенностью с чем-то другим. Притом в этом моменте сообщительности уже нет ни этой вещи, ни "другого": в нем, как говорили китайские учителя, мое "я" и мир, субъект и объект взаимно "опустошают" себя или "забывают друг о друге".
Психологически пребывание в этом состоянии соответствует погружению в стихию летучих грез, полной безмятежности и свободе духа (отсюда, несомненно, восприимчивость китайцев к действию такого галлюциногена, как опиум).
Мир бодрствующего сердца по-китайски есть пространство сообщительности разных "жизненных миров", преемственность в переменах и, стало быть, сокровенная преемственность.
Постижение реальности соответствует здесь открытию присутствия "вечно Другого", которое по определению предшествует всем нашим мыслям и чувствам. Отсюда совершенно искреннее преклонение китайцев перед "древностью", т.е. тем, что предшествовало нашей жизни.
Человек для китайцев никогда не есть индивид (т.е. "неделимый"), некая внутренне однородная и уникальная личность. Он всегда дан как иерархическая структура "предшествующего" и "последующего", отца и сына, учителя и ученика, знающего и незнающего и т.д.
Понятно теперь, почему китайцы столь высоко ценили искусство военной стратегии: можно ли найти лучший повод для воспитания в себе чувства сообщительности, глубинного единения с враждебной средой, в конечном счете с тем, что несет смерть. О да! Умеющий жить всепокоряющей "силой жизни" должен полюбить и свою смерть. Как говорили старые китайские мастера кулачного боя, "наноси удар так, словно целуешь любимую женщину"...
Но сердце бодрствует не просто для того, чтобы быть вместе, но чтобы знать, чувствовать, переживать границу всякого состояния, всякого видения. Обман неизбежен, ибо пустота никогда не станет чем-то предметным, правда никогда не будет высказана. Мудрый живет обманом, потому что ни к чему не привязан. Но, напомним, когда нет ничего кроме обмана, обман становится истиной. Мудрость китайских стратагем и есть не что иное, как способность жить абсолютной подлинностью обмана...
Пустота, как предельная реальность мироздания, предваряет, предвосхищает все сущее, не будучи сама сущностью. Китайцы уподобляли ее чистому зеркалу, которое не существует вне вещей, но и не тождественно им. Пустота — это символическая реальность, которая прикровенно содержит в себе всю полноту жизненных свойств мироздания, представляет собой как бы семя, завязь всякого бытия.
Мудрый потому и может управлять миром, что он постигает семена вещей, прозревает события еще до того, как они обретут зримый облик. Он живет внутренним и, ничего не ведая о мире, действует безошибочно, ибо, "забыв о мире", он сердцем постигает сокровенный импульс жизни.
Но что может знать об этом толпа, которая судит по внешними явлениями?
Ясно, что китайцы должны иметь чисто прагматический интерес к предметному и, в частности, научно-техническому знанию о мире, которое порождает технику орудий (в чем так преуспел Запад). Они сильны интуитивным знанием того, что сами называли "техникой сердца", т.е. искусством человеческой сообщительности, когда люди способны понимать друг друга и сотрудничать, даже не обозначая своих идей (крайним примером такого "понимания без понимания" для китайцев служили отношения матери и младенца, каковые и представали для них образцом идеальных отношений вообще). И нетрудно заметить, что китайские стратагемы — это всегда еще искусство интимного понимания противника.
Европейцы, знакомясь с китайскими стратагемами, часто бывают смущены моральной стороной вопроса. Позволительно ли строить свой жизненный успех на обмане других? Иногда говорят, что моральная природа стратагем определяется намерениями человеками, их применяющего: если стратагема служит доброму делу, то ее использование оправдано. Надо признать, однако, что этическая ценность тезиса "цель оправдывает средства" даже в наше время остается весьма сомнительной. Кроме того, игра сама выносит свой моральный приговор: в ней хорош тот, кто добился успеха, и - "победителей не судят".
Но главное, попытка оправдать стратагемы, исходя из личности того, кто ее использует, противоречит главнейшим посылкам китайской мысли, требующим как раз устранения субъективного фактора в действиях и суждениях. В действительности принцип стратагемносги мышления в глазах китайцев изначально морален именно потому, что требует осознания во всей полноте объективного положения вещей, достижения сверхличной перспективы созерцания. В контексте стратагемного мышления победа в поединке хороша уже потому, что достается достойнейшему - тому, кто видит больше и дальше своего соперника, кто претворил в себе "полноту сердечного понимания". В свете науки стратагем победитель так же морален, как врач, заставляющий больного страдать ради его исцеления.
Так стратагемы оказываются самым точным судией духовного, а значит, и нравственного совершенства личности. Их применение требует способности, как говорили в Китае, "идти срединным путем", реализовать в себе высшую гармонию и покой и духа.
Но полнота постижения, позволяющая "владеть ситуацией", остается принципиально сокрытой и неуловимой для постороннего взора. Истинный царь невидим миру.
Вот несколько важных особенностей практической этики и общественного уклада в Китае, которые непосредственно вытекают из сказанного выше о китайской науке стратагем:
1. Китайцы почти инстинктивно стремятся разделить свою жизнь и свое знание, в том числе и представление о самих себе, на два аспекта: "внутренний" и "внешний".
В области этики последний соответствует знаменитым на весь мир китайским понятиям "церемонии" и "лица".
Значение этих понятий определяется тем, что для китайцев личность есть то, чем она является для других. Лицо есть знак социальных претензий человека и, главное, признания этих претензий другими. Лицо (в отличие, скажем, от чести европейского аристократа) есть качество приобретенное, и его можно потерять помимо своей воли — достаточно окружающим вести себя так, словно они не признают статус данного лица. Отсюда такие традиционные черты китайских нравов, как презумпция виновности (человек, обвиненный публично, даже не имел права не признавать своей вины) и постоянный страх потерять лицо, выражавшийся, помимо прочего, в требовании иметь "смиренный вид", "все хорошее относить на счет других, все дурное относить на свой счет". Знаменитые "китайские церемонии" с их наигранной скромностью и уступчивостью были, конечно, средством взаимного поддержания лица в китайском обществе. Другим любопытным проявлением той же церемонности оказывается присущий китайцам страх обнаружить свое незнание того или иного предмета, доходящий, к примеру, до того, что китаец никогда не признается в том, что не знает маршрута, о котором его спрашивает случайный прохожий.
2. Забота о сохранении лица сопрягается в китайце с исключительным вниманием к собственному телу - вместилищу мистической глубины Сердца (собственно, понятие индивидуального "я" в Китае и обозначалось словом "тело"). Поэтому в китайцах церемонность сочетается с необычайной непринужденностью в быту. Удовольствия и отдохновение тела в глазах китайцев только и придают жизни смысл; мудрый «вскармливает свою жизненность".
3. Тот же параллелизм "внутреннего и «внешнего" распространяется и на общественную жизнь китайцев. Официальная идеология соответствует "лицу" всего китайского общества, но она, в сущности, служит лишь прикрытию его действительных, вполне материальных, удовольствий.
Официальные институты обязательно имеют свои теневые параллели, воспроизводящие обычно родственные, реже религиозные (как в народных сектах), школьные или дружеские связи. Наличие параллельных структур — официальной и теневой — в китайском обществе делает весьма запутанным вопрос о границах компетенции того или иного лица и об источнике власти в целом. Не будет преувеличением сказать, что китайцы постоянно живут в этой атмосфере неопределенности и, более того, охотно укрепляют ее, ибо такое положение дел соответствует глубинным посылкам их миросозерцания. Одно из излюбленных фраз китайцев (а также и их учеников японцев) является суждение о том, что такой-то вопрос "очень сложен", и его "нужно исследовать" и что, наконец, сами китайцы — "очень сложные люди".
4. Власть в Китае проистекает из способности "сделать паузу", принять ситуацию во всей ее неопределенности и посредством внешней уступчивости, своего отсутствия в деле выказать свою предельную жесткость и непреклонность. Поэтому власти в Китае обязательно сопутствует тайна.
Политика видимая — это всегда дымовая завеса; она формируется тем самым "церемониалом", который призван прикрывать "внутренние" интересы. Искусным политиком слывет тот, кто умеет сполна выстроит оба ряда своей деятельности — внешний и внутренний. Мудрого политика китайцы любили уподоблять зеркалу, которое выявляет все вещи, никак себя не выказывая.
Соответственно, главным свойством правителя в Китае считалась так называемая "добродетель", которая на самом деле обозначала не соблюдение условностей обыденной морали, а жизненную мощь, полноту жизненных свойств той или иной ситуации. Человек "добродетели", по представлениям китайцев, без усилия побуждает других повиноваться ему, и именно потому, что сам не живет "для себя", но целиком погружен в поток вселенской сообщительности Сердца.
Разумеется, видимая скромность, неприметность человека и есть лучший знак власти. Как гласит старинная китайская поговорка, "настоящий человек не показывает себя, а кто показывает себя, тот не настоящий человек.
Мудрость китайских стратагем в последней ее глубине — это бесконечно действенный покой.
"Могущий вместить да вместит".
В заключение несколько слов о значении “Книги Перемен” для китайской науки стратагем. Именно этот древнейший канон, использовавшийся для гаданий о выборе способа действия, предоставил китайским стратегам язык технического описания динамики ситуаций, которые обозначаются отдельными стратагемами.
В основе “Книги Перемен” лежит система графических символов, которые составляются из черт двух видов, — сплошной и прерывистой — обозначающих две мировые силы: активное, светлое, мужское начало ян 
и пассивное, темное, женское начало инь 
.
В книгах по стратегии понятия ян и инь обладают чрезвычайно широким спектром значений, как-то: сила и слабость, нападение и оборона, фронтальная атака и обходной маневр, подлинное и обманное, явное и скрытое, ярость и выдержка и проч.
Восемь возможных комбинаций трех таких черт образуют так называемые триграммы, составляющие базовый слой символики “Книги Перемен”.
Собственно же текст канона представлен 64 комбинациями из шести черт, именуемых гексаграммами.
Существует множество методов толкования смысла гексаграмм: по составляющим их двум триграммам, — нижней и верхней, “внутренней” и “внешней” — по общей конфигурации черт, по значению отдельных черт в связи с их положением в гексаграмме и отношением к другим чертам и т.д.
Счет черт в гексаграмме ведется снизу вверх, причем янским чертам соответствуют четные числа, а иньским — нечетные.
Различаются “сильные” и “слабые” черты: черта считается сильной, если ее порядковый номер соответствует ее природе.
Гексаграмма в целом и каждая ее черта в отдельности имеют краткие словесные пояснения, которые, с одной стороны, играют роль технической инструкции, а с другой, имеют вид вольных поэтических метафор.
Подобное смешение жанров, заметим, вообще свойственно каноническому тексту, призванному описывать без-предметное. Осмысление же гексаграммы предполагает проникновение во все нюансы прилагаемых к ней толкований, для чего требуется и эрудиция, и воображение, и жизненный опыт.
Таким образом, текст “Книги Перемен” и способ его прочтения являют в своем роде классический пример функционирования канона в культурной традиции как погружения в глубину опыта посредством раскрытия неисчерпаемого богатства смысла.
В этом популярном издании, однако, пришлось ограничиться лишь самыми общими и поверхностными разъяснениями соответствующих гексаграмм. Желающие могут самостоятельно восполнить пробелы, обратившись к русскому тексту “Книги Перемен” в переводе Ю. Щуцкого. Для удобства читателей незнакомых с китайским оригиналом переводчик старался следовать версии Ю. Щуцкого, отступая от нее лишь при крайней необходимости.
Комментарии
[1] Словом “стратагема” в европейской литературе принято переводить китайский термин, обозначающий некий план, расчет, но также и уловку, военную хитрость.
Этому термину близок по смыслу знак фа — “прием”, “способ”, “метод”.
[2] Первый том книги Харро фон Зенгера "СТРАТАГЕМЫ. О китайском искусстве жить и выживать" на русском языке вышел в 1993 году. Первый том включал только 18 стратагем. В 2004 году книга издана полностью.
Мы публикуем обе книги (перевод Малявина и книгу Харро фон Зенгера).
Смотрите ВВЕДЕНИЕ к книге "СТРАТАГЕМЫ. О китайском искусстве жить и выживать".
Предисловие (В.С. Мясников)
АНТОЛОГИЯ ХИТРОУМНЫХ ПЛАНОВ
Никому не нравится быть обманутым. Моральный, а порой и материальный ущерб запоминается надолго. Причем моральный в большинстве случаев переживается сильнее. Стресс вызывают перенесенные унижение и разочарование. Обман обычно воспринимается как свидетельство моральной нечистоплотности, хитрости, которая всего-навсего «низшее проявление ума». Исключением явился лишь влюбленный поэт, воскликнувший, что он «сам обманываться рад», тем более когда его герой философски утверждал, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман».
Но представьте себе, что вы проиграли партию в шахматы или в шашки, причем, может быть, не одну, а несколько подряд. Вы ведь не заявите, что вас обманули, вы признаете, что противник сильнее вас, он владеет не только правилами игры, но ее сутью, тонкостями, стратегическим видением и тактическими ловушками. Все это — достоинства игроков высшего класса, гроссмейстеров. Их превосходство вы признаете без обиды.
Теперь, отбросив эмоции, допустим, что в жизни взаимоотношения людей на всех уровнях являются определенными игровыми системами со своими правилами и особенностями.
Это не плод нашей фантазии, к этому заключению пришла совсем недавно современная психология. Родились понятия: трансакция — единица общения; процедуры, ритуалы и времяпрепровождения — простейшие формы общественной деятельности. Наконец, было сформулировано определение игр. «Игрой мы называем, — пишет выдающийся американский психолог Эрик Берн, — серию следующих друг за другом скрытых дополнительных трансакций с четко определенным и предсказуемым исходом. Она представляет собой повторяющийся набор порой однообразных трансакций, внешне выглядящих вполне правдоподобно, но обладающих скрытой мотивацией; короче говоря, это серия ходов, содержащих ловушку, какой-то подвох. Игры отличаются от процедур, ритуалов и времяпрепровождении, на наш взгляд, двумя основными характеристиками: 1) скрытыми мотивами; 2) наличием выигрыша.
Процедуры бывают успешными, ритуалы эффективными, а времяпрепровождение — выгодным. Но все они по своей сути чистосердечны (не содержат "задней мысли"). Они могут содержать элемент соревнования, но не конфликта, а их исход может быть неожиданным, но никогда — драматичным. Игры, напротив, могут быть нечестными и нередко характеризуются драматичным, а не просто захватывающим исходом». (Берн Э. Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений. Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы / Пер. с англ. М., «Прогресс», 1988, с. 37.)
Блестящие открытия современных психологов страдают одним, отнюдь не умаляющим их значения недостатком: нынешние психоаналитики и не подозревали, что они описали явление, бывшее в течение тысяч лет достоянием китайской философии.
В системе ценностей китайской цивилизации то, что ныне названо «играми», было разработано и внедрено в повседневную жизнь еще за несколько столетий до начала нашей эры. Причем я хочу подчеркнуть, что стратагемность мышления и поведения — а именно это понятие эквивалентно понятию игры — относится к характерным особенностям именно китайской цивилизации, достижениям ее философской и политической мысли. Этот феномен, имплицированный в общественное сознание, с веками, перейдя национальные границы, отразился и на политической и общественной культуре таких восточноазиатских стран, как Япония, Корея, Вьетнам.
И только теперь начинают соединяться традиционные китайские научные представления о человеке и его возможностях с данными европейской науки.
Начавшийся в эпоху Великих географических открытий активный контакт различных человеческих цивилизаций продолжается и в наши дни. Европейскую цивилизацию Восток обогатил пряностями и алмазами, шелками и оригинальными философскими системами, фарфором и искусством строить арочные мосты. В течение столетий европейские политики толковали об «отставании» Востока, его «застойности», тем не менее XVIII век для Парижа, Лондона и Петербурга был отмечен устойчивой модой на все китайское. Стиль «шинуа» в убранстве дворцов и в парковой архитектуре, в живописи и в предметах быта и по сей день мы видим в ансамблях и коллекциях Версаля и Петергофа, Ораниенбаума, Лувра и Потсдама, в собраниях десятков других музеев.
В течение столетий европейцы жадно брали все, что поражало и привлекало их, но, в общем-то, все это лежало на поверхности. Удивительные же свои тайны Восток упорно хранил, для их разгадки требовались время и труд ученых-ориенталистов.
Сегодня новые средства коммуникаций уплотнили время. Не только востоковеды, но и европейски высокообразованные представители стран Востока выступают в роли талантливых пропагандистов этнокультурных достижений азиатских цивилизаций, способствуют постижению европейцами особенностей политической Культуры восточных обществ. Вопреки предсказаниям Р. Киплинга Восток и Запад сходятся. Более того, Восток ведет наступление на Запад.
Если брать не политический, а социальный уровень, то на наших глазах в Европе и Америке почти поголовное увлечение дзэн-буддизмом, йогой и сексуальными рекомендациями, записанными в «Кама-сутре», естественно перешло в устойчивый интерес к достижениям китайской традиционной кухни, медицины, гимнастике ушу и системам цигун.
Этот интерес вылился в широкое занятие китайскими методами физической и психологической тренировки, что привело к созданию спортивных секций и выпуску специальной литературы. Сегодня Запад наверстывает свое отставание от Востока в главном — в науке о человеке.
Представляемая читателю книга приоткрывает завесу над еще одной, причем наиболее закрытой от иностранцев, особенностью восточноазиатской цивилизации — стратагемностью мышления ее представителей.
Что же такое стратагемность? Само понятие стратагема (по-китайски: чжимоу, моулюе, цэлюе, фанлюе) означает стратегический план, в котором для противника заключена какая-либо ловушка или хитрость. Интересна сама семантика этого понятия: бином «чжимоу», например, одновременно означает и сообразительность, и изобретательность, и находчивость.
Стратагемность зародилась в глубокой древности и была связана с приемами военной и дипломатической борьбы. Огромное влияние на теоретическую разработку стратагемности оказал величайший военный мыслитель Древнего Китая Сунь-цзы, автор трактата «О военном искусстве», который требовал облекать предварительные расчеты в форму стратагем.
В настоящее время можно считать установленным, что под литературно-философским псевдонимом Сунь-цзы выступал выдающийся полководец-«стратагемщик» Сунь Бинь, живший в IV в. до н.э. в древнекитайском царстве Ци. На протяжении тысячелетий китайские полководцы составляли стратагемы для взятия крепостей и достижения успеха в военных кампаниях. В исторических хрониках и романах сохранились имена выдающихся стратегов: от легендарного Тай Гуна. наставника У-вана, основателя династии Чжоу (XI — III вв. до н.э.), и соперничавшего в военной славе с самим Сунь Бинем полководца У-цзы (v в. до н.э.) до героев эпопеи «Троецарствие» (конец II — начало III в. н.э.) Чжугэ Ляна и Цао Цао.
Стратагемы составляли не только полководцы. Политические учителя и наставники царей были искусны и в управлении гражданским обществом, и в дипломатии. Все, что требовало выигрыша в политической борьбе, нуждалось, по их убеждению, в стратагемном оснащении. Дипломатические стратагемы представляли собой нацеленные на решение крупной внешнеполитической задачи планы, рассчитанные на длительный период и отвечающие национальным и государственным интересам. В дипломатии понятие стратагемности раскрывается как сумма целенаправленных дипломатических и военных мероприятий, рассчитанных на реализацию долговременного стратегического плана, обеспечивающего решение кардинальных задач внешней политики государства. Будучи нацеленной на реализацию стратагемы, стратагемная дипломатия черпала средства и методы не в принципах, нормах и обычаях международного права, а в теории военного искусства, носящей тотальный характер и утверждающей, что цель оправдывает средства.
Но с помощью стратагем наносились и тактические удары. Широко известна, например, стратагема «Убить чужим ножом», с помощью которой устранялся опасный персонаж в лагере противника. Так, в романе-эпопее «Троецарствие» министр — блюститель церемоний Ван Юнь задумывает стратагему, чтобы избавиться от жестокого и распутного военачальника Дун Чжо, стремившегося захватить престол.
Ван Юнь договаривается с красавицей певицей и танцовщицей Дяочань о том, что она должна понравиться и Дун Чжо и его приемному сыну, храброму, но недалекому воину Люй Бу. Ван Юнь обещает отдать Дяочань молодому храбрецу, но отправляет ее к Дун Чжо. Естественно, что Люй Бу взбешен и обвиняет Ван Юня в коварстве, однако тот с невинным видом отвечает, что Дун Чжо лишь поинтересовался подарком и взглянул на красавицу, после чего, уверив, что сам передаст ее Люй Бу, увез артистку к себе.
Став наложницей Дун Чжо, Дяочань постоянно стремится столкнуть своего хозяина с его приемным сыном. В конце концов ей это удалось, и Ван Юнь, устроив западню, заманил Дун Чжо во дворец, где его и убил Люй Бу. (Ло Гуаньчжун. Троецарствие. М., 1984, с. 62-73.)
Этот эпизод подобен многим другим в богатой истории Китая, но в нем особенно наглядно раскрываются необходимые условия для составления и успешной реализации стратагем: умение рассчитывать ходы и предвидеть их последствия, знание психологических особенностей тех, против кого нацелен план (Дун Чжо обуян жаждой власти и сластолюбив, Люй Бу храбр, недалек и может увлечься молодой красавицей), и, наконец, упорство автора плана в реализации стратагемы.
Стратагема подобна алгоритму, она организует последовательность действий.
Выражение «политика является искусством возможного» стало тривиальным. Банальное толкование его сводится к тому, что политик ограничен в своих возможностях и должен, будучи реалистом, максимально учитывать конкретную ситуацию, следовательно, он не может сделать более того, что ему позволяют обстоятельства. Однако на самом деле искусство возможного — это способность предвидеть последствия политических шагов, их возможные результаты. В этом плане стратагемность, раскрывая способность просчитать ходы в политической игре, а порой не просто просчитать, но и запрограммировать их, исходя из особенностей ситуации и качеств противника, служит образцом политической дальновидности, причем дальновидности активной.
Итак, стратагемность — это сплав стратегии с умением расставлять скрытые от противника западни. Казалось бы, все очень просто: найдите свою стратегию и оснастите ее ловушками. Но даже в такой суперстратегической игре, как шахматы, европейские мастера лишь в конце XIX в. научились строить основанные на оценке ситуации стратегические планы. Э. Ласкер писал по этому поводу: «Найти правильный план так же трудно, как отыскать верное обоснование его. Прошло много времени, по меньшей мере тысяча лет, прежде чем шахматный мир понял значение плана». (Ласкер Э. Учебник шахматной игры. Изд. 6-е. М., 1980, с. 193.)
В Китае же за несколько столетий до нашей эры выработка стратегических планов — стратагем — вошла в практику и, став своего рода искусством, обогащалась многими поколениями.
Знание древних стратагем, составление хитроумных планов стало в Китае традицией, причем не только традицией политической жизни, касающейся дипломатии или войны. Со временем продуманный во всех деталях обычный бытовой план сравнивали с классическим наследием великих стратегов. В известном средневековом романе «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй» старуха сводня Ван, устраивая герою любовное свидание, хвастает, что у нее есть план, состоящий из десяти пунктов, который по своим достоинствам не уступает планам самого Сунь-цзы. (Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй. Т. 1. М., 1977, с. 59-60.)
Умение составлять стратагемы свидетельствовало о способностях человека, наличие плана вселяло в исполнителей уверенность в успехе любого дела. Поэтому на всех уровнях в Китае привыкли с должным уважением относиться к стратегии и вырабатываемым стратегами планам. От важнейших политических проблем до игры в китайские облавные шашки «вэй-ци» — всюду шло состязание в составлении и реализации стратагем. Появился даже специальный термин — чжидоу, — обозначавший такую состязательность.
Стратагемность стала чертой национального характера, особенностью национальной психологии. Но это не означает, что китайцы — это нация ловких интриганов, хитрецов и обманщиков. Нет. Это народ, в первую очередь умеющий стратегически мыслить, составлять долгосрочные планы как на государственном, так и на личностном уровне, умеющий просчитывать ситуацию на достаточное количество ходов вперед и употребляющий стратагемные ловушки для достижения успеха.
Одним из достоинств совершенного человека, согласно конфуцианскому учению, являлось такое качество, как «минь» — ум, смышленость, способности. Владение искусством составлять стратагемы было свидетельством высокой одаренности. О таких людях говорили: не успеет шевельнуть бровью, в голове рождается план. Как уже упоминалось, в Древнем Китае огромная масса придворных ученых, философов занималась составлением стратагем. Эти профессионалы предлагали свои секретные планы правителям царств или феодалам, способным оплатить интеллектуальную услугу.
Вместе с тем еще в Древнем Китае была поставлена проблема соотношения стратагемности с моралью. Конфуцианские ученые критиковали создателя первой централизованной китайской империи Цинь Ши-хуанди (259 — 210 до н.э.) за то, что он «выслушивал планы, предлагавшиеся множеством людей, применял достижения шести поколений, благодаря чему, как шелковичный червь, пожрал шесть царств, уничтожил местных владетелей, овладел Поднебесной. Он полагался на низость коварных планов, что привело к исчезновению искренности и доверия. В его правлении не было ни нравственных наставлений, ни преобразующих начал гуманности и справедливости, которые помогли бы объединить сердца Поднебесной... и в Поднебесной начался великий разброд, вызванный тем злом, которое таилось в коварстве и лжи правителя». (Васильев К.В. Планы Сражающихся царств. М., 1968, с. 40.)
Ответ Цинь Ши-хуанди его оппонентам был весьма характерен: император приказал закопать несколько сот ученых живьем в землю, а их книги сжечь. Как говорится, без всякой стратагемности. Но судьба не оставила безнаказанным это злодеяние: спавшему императору была введена в ухо игла, он скончался без следов насилия или отравления. Но проблема моральных аспектов стратагемности оставалась.
Она решалась исторической наукой и художественной литературой, исходившими каждый раз из одного общего критерия: если герой действовал в интересах государства и ради благоденствия народа, то он относился к положительным персонажам, его стратагемы и основанные на них шаги и меры были благородными по определению. И разумеется, узурпаторы власти, охотники за чужим добром, похитители невинности и прочие злодеи составляли «негативные» стратагемы, которые тем не менее все равно подлежали изучению и запечатлению в анналах.
Эта проблема дожила и до наших дней, и не только в Китае. Современная психология указывает, что необходимо различать «игры» с таким типом социального действия, как «операция». «Операцией мы называем простую трансакцию или набор трансакций, — подчеркивает Э. Берн, — предпринятых с некоторой заранее сформулированной целью. Например, если человек честно просит, чтобы его утешили, и получает утешение, то это операция. Если кто-нибудь просит, чтобы его утешили, и, получив утешение, каким-то образом обращает его против утешителя, то это игра. Следовательно, внешне игра выглядит как набор операций. Если же в результате игры один из участников получает "вознаграждение", то становится ясно, что в ряде случаев операции следует считать маневрами, а просьбы — неискренними, так как они были лишь ходами в игре». (Берн Э. Указ. соч., с. 37.)
В целом же, отмечает этот психоаналитик, современное американское общество не поощряет искренности (кроме как в интимной обстановке), так как здравый смысл предполагает, что искренность всегда можно использовать с дурным умыслом.
Итак, кто же может успешно пользоваться стратагемами? Тот, кто всесторонне подготовлен, кто, изучив особенности стратагемного мышления и действий, может обеспечить выигрыш в состязании даже с более сильным или хитрым противником, если тот не обеспечил себе такую же подготовку.
«Непобедимость заключена в самом себе, возможность победы заключена в противнике», — учил Сунь-цзы.
Собственно, этот же принцип лежит и в основе всех восточных боевых единоборств: ушу, каратэ, тэквандо. Стратагемность — это школа психологического противоборства, которой присущи свои законы и требования. Давая рекомендации своим читателям, Сунь-цзы впервые описал определенный стереотип поведения, который можно назвать азбукой стратагемщика. «Если ты и можешь что-нибудь, — наставлял великий стратег, — показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если его ряды дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов, выступай, когда он не ожидает».
Девизом стратагемного образа действий являются слова Сунь-цзы: «Сначала будь как невинная девушка — и противник откроет свою дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц — и противник не успеет принять мер к защите».
Стратагемность была серьезным оружием китайских политиков, военных, дипломатов. Благодаря устной традиции, историческим хроникам и художественным произведениям эффективность применения стратагем была очевидной и для широкой публики. Естественно, стратагемы стали секретным национальным достоянием. Прагматичный китайский ум классифицировал стратагемы по видам, разработал методику применения той или иной стратагемы в зависимости от конкретной ситуации, создал своеобразный «банк данных» — «Трактат о 36 стратагемах». Но все это должно было тщательно скрываться от иностранцев. Одним из способов предотвращения утечки сведений о стратагемах был существовавший в императорском Китае запрет на вывоз из страны книг. Разумеется, никто из имперских чиновников не посмел бы ввести иностранца в секретный арсенал стратагем.
Сами же иностранцы, даже после знакомства с трактатом Сунь-цзы и применения его в военных академиях в качестве учебного пособия, не подозревали о широте использования стратагем на всех уровнях. Тем более они не учитывали, что Стратагемность стала важной чертой национальной психологии.
Этим объясняется длительное «молчание» мировой синологии по этой проблеме. Попытки же специалистов смежных дисциплин сориентироваться в древних традициях Востока привели их к заключению, что «самые ранние сценарные психоаналитики были в Древней Индии. Они строили свои предсказания в основном на астрологических идеях. Об этом любопытно говорится в "Памчатантре"». (Берн Э. Указ. соч., с. 193.)
Сегодня стратагемность во всем мире переживает бум. Равные возможности овладеть этим искусством предоставляются всем, и мы надеемся, что публикация перевода книги Харро фон Зенгера на русский язык поможет в этом.
Что же произошло? Как «рассекретили» стратагемность? Нет, тысячелетнюю тайну стратагем не вывозили из Китая, подобно коконам шелкопряда в выдолбленном посохе странствующего монаха. Просто, как часто бывает в науке, возросшее количество отдельных данных привело к качественному скачку в приращении знания.
Российская и западноевропейская наука пришла к открытию стратагемности почти одновременно. Автор этих строк, изучая в конце 50-х — первой половине 70-х годов полный свод дипломатических документов китайской стороны, относящихся к взаимоотношениям империи Цин с Русским государством в XVII веке, обнаружил определенную закономерность формирования этой документации и соответственно действий китайских властей. Какая-то скрытая пружина, даже не просто пружина, а целостный и точно действующий механизм способствовал реализации внешней политики империи на ее северных рубежах. Знакомство с источником, носившим весьма примечательное название: «Стратегические планы усмирения русских», — приоткрыло тайну этого механизма. Этот источник показал, как император вынашивал, составлял и в течение более чем двух десятилетий реализовывал стратагему, нацеленную на вытеснение русских из Приамурья. (См. нашу публикацию: Русско-китайские отношения в XVII в. Документы и материалы. Т.1. М.,1969;т. 2. М., 1972.)
Дальнейшее исследование подтвердило, что в традиционном Китае искусство составления стратагем всегда оценивалось исключительно высоко. Высшие сановники империи должны были в совершенстве владеть им, излагая свои замыслы императору. В императорских указах, характеризовавших тех или иных государственных деятелей, способность к составлению стратагем отмечалась особо. Была показана содержательная модель стратагемы, являющаяся «синтезом результатов оценки ситуации и специфического приема, выработанного теорией для аналогичной обстановки». (См.: Мясников В.С. Традиционная китайская дипломатия и реализация Цинской империей стратегических планов в отношении Русского государства в XVII веке. М„ 1977, с. 15-16.)
В развернутом виде стратагемность как элемент политической культуры традиционного китайского общества, в частности его дипломатии, была проанализирована в монографии «Империя Цин и Русское государство в XVII веке», опубликованной затем на английском и французском языках и выдержавшей второе, дополненное издание на русском языке. (См.: Мясников В. С. Империя Цин и Русское государство в XVII веке. М., «Наука», 1980; Miasnikov V.S. The Ch'ing Empire and the Russian State in the 17th Century. Progress Publishers, М., 1985; Miasnikov V. L'Empire des Oing et L'Etat Russe au XVIIe Siecle. Progress Publishers, М., 1985; его же. Империя Цин и Русское государство в XVII веке. Хабаровск, 1987.)
Отечественная и зарубежная критика дала высокую оценку этой работе. Но в нашем китаеведении еще оставались скептики, которые считали, что стратагемность существует, но она не является специфически китайской реальностью. Конечно, пророки отечества не выбирают...
Какова же была радость автора, когда в 1988 г. на конференции Европейской ассоциации китаеведов в Веймаре он встретил высокого симпатичного молодого человека, который стоял у стенда, прикрепив к нему ксерокопию титульного листа своей книги «Стратагемы». Это был швейцарский ученый Харро фон Зенгер.
Харро фон Зенгер родился в 1944 г. в небольшом швейцарском селении Виллерцелл, где предпочитает жить и по сей день. Еще в школьные годы он проявил большие способности к языкам, занимаясь вдобавок к официальной программе по латыни, греческому, немецкому, французскому и английскому еще и русским языком. Вскоре после окончания школы он случайно в одной частной коллекции увидал «Грамматику разговорного китайского языка» Зейделя. Эта книга настолько захватила юношу, что и определила его судьбу. Поступив на юридический факультет Цюрихского университета, он, помимо специальных дисциплин, занимался «для души» китайским языком. Один из знакомых китайских студентов научил его писать иероглифы. Завершая университетское образование, Харро фон Зенгер уже смог защитить диссертацию по теме «Традиционные китайские торговые договоры» и стал доктором права.
В то время когда русские китаеведы переживали весь драматизм и негативные для их труда последствия советско-китайской конфронтации, особенно лишение их контактов с китайскими учеными, американские и европейские синологи получали подготовку на Тайване.
Харро фон Зенгер отправился в Тайбэйский университет, променяв имевшиеся дома положение юриста и высокую зарплату на комнату в аспирантском общежитии. С августа 1971 и по октябрь 1973 г. под руководством китайских профессоров молодой правовед совершенствовал свои знания на юридическом факультете Тайбэйского университета. Он описал этот период своей жизни в очень любопытных дневниковых заметках, которые впоследствии опубликовал. Живой интерес к китайской культуре, к многовековым традициям великой страны привел молодого ученого к постановке фундаментальной проблемы: в чем же сущность различий межличностных контактов представителей европейской и восточноазиатской цивилизаций? Стремление разобраться в этом и привело пытливого швейцарца к познанию стратагемности.
Как это часто бывает в науке, помог его величество случай. Изучая историю права на юридическом факультете, Харро фон Зенгер одновременно совершенствовал знания китайского языка в Центре языковой подготовки Тайбэйского педагогического института. Здесь-то он и встретился с работавшей на Тайване по совместительству преподавательницей Пекинской академии национальных меньшинств профессором Бо Чжэнши (настоящее имя которой Бо Шаофань). Она, являясь выдающимся эрудитом, могла ответить, казалось, на любые вопросы. Однажды профессор Бо между прочим обронила фразу: «Тридцать шестая стратагема: бегство — лучший выход в безнадежной ситуации». Это высказывание привлекло внимание Зенгера, который задал вопрос: «Если тридцать шестая стратагема: побег — лучший выход из положения, то что же такое стратагемы с первой по тридцать пятую?» И его совершенно поразил ответ Бо: «Не знаю».
Швейцарский аспирант еще ни разу не слышал, чтобы она говорила: «Не знаю».
С тех пор 36 стратагем стали мучившей его загадкой, которую он стремился во что бы то ни стало разрешить.
Вскоре один китайский студент дал ему рифмованную таблицу 36 стратагем, потом на одном из тайбэйских книжных развалов Харро фон Зенгер разыскал книгу, посвященную 36 стратагемам. Однако ни в одном из этих изданий не было подробного разбора каждой стратагемы.
Всего же Харро фон Зенгер провел в Восточной Азии шесть лет. Начав еще в Тайбэе штудировать японский язык, он продолжил обучение на юридическом факультете Токийского университета, а затем осенью 1975 г. стал иностранным студентом исторического факультета Пекинского университета. И всюду он целеустремленно собирает материал о стратагемах и стратагемности. Особенно повезло ему в Пекине: в университете он встретился с австралийцем Реви Алле (Revy Alley), жившим в Китае с 30-х годов. Тот дал Зенгеру книгу, которая была выпущена для «внутреннего пользования» в период, когда в руководство страны входил Линь Бяо. Она называлась «Китайско-английский словарь терминов в области политики, военного дела и культуры». Именно в этой книге швецарский исследователь нашел анализ «36 стратагем».
В 1977 г., возвратившись в Швейцарию высокообразованным востоковедом, молодой ученый много печатается в газетах, выступает по телевидению. 14 января 1977 г. в газете «Франкфурте альгемайне цайтунг» Харро фон Зенгер опубликовал первую статью о стратагемах, называвшуюся «Использование 36 стратагем для критики "банды четырех"». Тогда же он переводит на немецкий язык «Трактат о 36 стратагемах».
В 1981 г. Зенгер становится приват-доцентом синологии в Цюрихском университете, а затем с 1989 г. профессором знаменитого Фрейбургского университета имени Альберта Людвига (Германия), где с октября 1993 г. он является деканом философского факультета и читает лекции.
В 1981 г. Европейская ассоциация китаеведов проводила свою очередную конференцию в Цюрихе. В составе советской делегации был профессор В.А. Кривцов, который, опираясь на мои уже изданные к 1980 г. труды, сделал сообщение о разработке в Институте Дальнего Востока АН СССР, заместителем директора которого он являлся, теории стратагемности в китайской дипломатии. Конечно, теперь уже трудно восстановить подробности обсуждения этого сообщения, однако известно, что китайский ученый, принимавший в нем участие, очевидно, воспринял его как обвинение в адрес китайских политиков и выступил с довольно резкой ответной критикой. На научной дискуссии, к сожалению, отразилась та полемика, которая происходила тогда на уровне политического руководства двух стран. Кстати сказать, в докладе не оказалось конкретных данных о моих публикациях, поэтому Харро фон Зенгер, бывший одним из наиболее заинтересованных участников обсуждения, не получил сведений об издании моей книги на русском языке. Не знал он и о ее последующих переводах на английский и французский языки.
Он, естественно, продолжал упорно трудиться и в 1988 г. опубликовал на немецком языке свою монографию о китайских стратагемах в швейцарском издательстве «Шерц». (См.: Senger H. von. Strategeme. Der erste Band der beriihinten 36 Strategeme der Chinesen —- lange als Geheimwissen gehutet, erstmals im Westen vorgeestellt. Scherz, Bern, 1988.)
В том же году и состоялась упомянутая выше «историческая» встреча двух европейских «стратагемщиков» в Веймаре. Мы обменялись взаимной информацией и опубликованными трудами и, подобно двум альпинистам, совершившим разными, но нелегкими маршрутами восхождение к одной и той же вершине, почувствовали взаимное уважение и симпатию.
Харро фон Зенгер затратил на подготовку своей монографии 15 лет. Он изучил около 30 книг по китайской культуре, в которых содержались сведения о стратагемах. Это были китайские (включая Гонконг и Тайвань), японские и южнокорейские публикации. Кроме того, молодой востоковед проштудировал несколько сот статей на старокитайском и современном языке, сравнил, какой вклад в стратагемность был сделан европейцами, индийцами и арабами. Он пришел к выводу, что стратагемы существуют у всех народов. Их можно обнаружить и в Библии, и в сказках братьев Гримм, в греческих мифах и в африканских легендах. Но на Западе под влиянием религиозной морали этот вполне естественный феномен общественной жизни официально был как бы приглушен, хотя и существовал в реальной жизни. Тогда как в Китае, где не было такого рода религиозного конформизма, для развития стратагемности существовала полная свобода.
Мы вновь встретились в августе 1990 г. на очередной, XXXII конференции Европейской ассоциации китаеведов в голландском городе Лейдене, где профессор Зенгер сделал доклад на тему «Китайские стратагемы и западная культура». Его книга к этому времени стала бестселлером европейской синологии. В 1990 г. издательство «Шерц» выпустило ее пятое издание, одновременно она переводилась на английский, голландский, итальянский, японский и китайский языки. Китайский перевод вышел в свет в декабре 1990 г., причем за четыре месяца разошелся весь 200-тысячный тираж книги. В разных странах появились буквально десятки газетных и журнальных восторженных отзывов о ней. (См.: 3 е н г е р X. фон. Чжимоу — пинчан хэ фэйчан шикэды цяоцзи (Стратагемы — хитроумные замыслы в обычное время и чрезвычайные моменты). Шанхай, «Жэньминь чубаньшэ», 1990 (на кит. яз.). В том же году вышли в свет голландское и итальянское издания: Senger H. von. Stratagemen. Listen om te overleven. Rotterdam, Lemniscaat, 1990; Senger H.von. Stratagemmi. Vivere e soprav-vivere con austuzie vecchie di tremila anni. Roma, Serra e Riva Editori, 1990; а в декабре 1991 г. в переводе Мирона Габитца книга была издана в США: Senger Н. von. The Book of Stratagems (Tactics for Triumph and Survival). New York, Viking Penguin; 1991. В 1992-1993 гг. «Стратагемы» были изданы в Турции и на испанском языке в Буэнос-Айресе. В январе 1994 г. вышло тайваньское издание)
В чем же секрет такого успеха книги профессора Харро фон Зенгера? Уж не связан ли он с какой-нибудь хитроумной стратагемой ее автора? Думаю, что ответ заключается в том, что эта книга уникальна по многим показателям. Во-первых, она вводит читателя в совершенно новый круг знания. Стратагемы существуют у всех народов, однако на Западе нет аналогов такого свода стратагем, который уже в течение почти трех тысячелетий характеризует традиционное китайское мышление и представляет собой своего рода зашифрованную таблицу умножения, известную каждому китайцу с детства и во многом организующую его поведение в различных жизненных ситуациях. Во-вторых, китайцы до недавнего времени в известной мере держали в секрете от иностранцев существование свода стратагем. И хотя в последние годы они популяризируют стратагемность изданием специальной литературы и даже сериями комиксов, в Западной Европе и США такого рода литература отсутствовала. (См., например: Сань ши лю цзи синьбянь (36 стратагем в новой редакции), ред. Ли Линянь. Пекин, «Цзефан цзюнь чубаньшэ», 1981 (на кит. яз.).)
Наконец, Харро фон Зенгер анализирует в своей книге этот феномен китайской национальной культуры на основе глубокого научного исследования, опирающегося на редкостное знание языка и культуры Китая, что позволило широко использовать китайские первоисточники. Все это убеждает читателя в точности содержания раскрытой тайны.
При весьма скупом лингвистическом оформлении (весь свод 36 стратагем включает в себя лишь 138 китайских иероглифов, т.е. одна стратагема записана четырьмя, а иногда тремя иероглифами, составляющими идиоматическое выражение)* стратагемы олицетворяют собой квинтэссенцию тысячелетнего опыта народа и дают широкий простор для разнообразных толкований. При этом смысл стратагемы для некитайского читателя обязательно нуждается в пояснении, наглядном примере, иначе тонкие намеки некоторых стратагем-метафор останутся непонятыми.
В своей книге Харро фон Зенгер отмечает: «В этих 36 кратких формулировках китайцы собрали немалую часть своих тысячелетних наблюдений за способами выхода изо всех мыслимых ситуаций и способами поведения с противником. Возможно, что у китайцев имеется еще не один арсенал с другими стратагемами.
Изучение стратагем у европейцев, очевидно, развито слабее, чем у китайцев, несмотря на обоюдоострый совет Иисуса: «Будьте кротки, как голуби, и мудры, как змеи».
«Китайский народ, по-видимому, охотно примет лишь одну часть христианского учения, а именно требование Христа быть кроткими, как голуби, и мудрыми, как змеи», — пишет известный китайский писатель и ученый Линь Юйтан (1895 — 1976).
Так что китайцы нередко склоняются к тому, чтобы анализировать враждебное или непонятное поведение под углом зрения стратагем. Часто такая реакция может оказаться правильной.
Но при контактах с иностранцами, которые незнакомы со стратагемной логикой, она может привести к непониманию. Возможно, здесь зарыт один из корней старого представления о «загадочном Китае».
Знание каталога 36 стратагем, из которых 18 полностью объяснены в этой книге, для западного человека может явиться ключом, который откроет ворота к китайскому стратагемному мышлению. При этом такое знание поможет также более гибко объяснять явления собственной культуры и образа жизни. В китайском искусстве стратагем поведение человека отражается с дурной стороны. Не проявляет ли здесь себя синология, над которой на Западе до сих пор посмеиваются как над экзотической наукой об орхидеях, в качестве выходящей за пределы Китая универсальной культурологии?
Такое обращение со стратагемами согласуется с высказыванием китайского мудреца Хун Цзычэна: «Обладать сердцем, вредящим людям, не следует, но от сердца, остерегающегося людей, трудно отказаться». («Цай гэнь тань» — «Пословицы о диких кореньях», эпоха Мин).
Профессор Зенгер отмечал, что первоначально он собирался публиковать перевод «36 стратагем» с комментариями, но затем пришел к выводу, что интереснее сделать сравнительное исследование о стратагемах на Востоке и на Западе.
Следует отметить, что, например, Стратагема № 20 подтверждает обоснованность вывода о том, что стратагемы существуют у всех народов. Она носит выразительное название «В мутной воде ловить рыбу». Вспомним, что эта идиоматическая метафора существует практически во всех европейских языках (сравни немецкое: im triiben fischen; английское: fish in troubled waters).
Наконец, вполне «общечеловечески» звучит и уже упоминавшееся название последней, 36-й стратагемы: «В абсолютно безнадежной ситуации лучшая стратагема — спастись бегством».
Иллюстрируя применение анализируемых им стратагем, автор приводит более 250 примеров из военной истории Китая, произведений китайской художественной литературы, исторических трактатов разных эпох, а также из современных публикаций. Еще в своей первой статье на эту тему он отмечал, что в период «культурной революции» в Китае чаще всего использовались такие стратагемы, как: «Извлечь нечто из ничего», «Убить чужим ножом», «Указывая на шелковицу, обвинять акацию». Но при этом Харро фон Зенгер не бросает читателя в океане китайской действительности, а постоянно дает ему твердую почву привычных фактов европейской и американской истории и культуры. Поэтому на страницах книги встречаются имена Вольтера и Ги де Мопассана, Франклина Делано Рузвельта и Ли Харви Освальда, В.И. Ленина и Милована Джиласа, И.В. Сталина и М.Н. Тухачевского и многих, многих других представителей «евроатлантической» и евразийской цивилизаций.
Благодаря компаративному характеру исследования усиливается увлекательность в изложении материала. Книга дает многостороннее представление о пока что труднодоступной для понимания европейцев богатейшей духовности китайского народа и своеобразии его психологии.
Познакомившись со стратагемностью, каждый из нас, естественно, начнет припоминать, а не был ли он жертвой какой-либо стратагемы, может быть и не понимая этого. По этому поводу можно сказать, что, например, на межгосударственном уровне отношения нашей страны с Китаем испытали на себе в период 60 — 70-х годов влияние китайской стратагемности. В начале расхождений с СССР Мао Цзэдун, который блестяще владел стратагемными методами, призывал сосредоточить усилия на Советском Союзе, чтобы ликвидировать социалистический лагерь. Девизом китайской дипломатии стали слова Мао Цзэдуна: «Бей по голове, остальное само развалится». Но ведь это — название стратагемы № 18 из «Трактата о 36 стратагемах». Позже шестая стратагема: «На востоке поднимать шум, на западе нападать» — также была использована китайской внешнеполитической пропагандой, которая приписывала этот хитроумный замысел советскому руководству. Дескать, оно только делает вид, что борется с Китаем, а на деле готовит удар против Запада. Так пекинская дипломатия «загоняла» (любимое выражение Бисмарка) европейских союзников в свой лагерь.
Наконец, возникает вопрос: а создает ли в наше время кто-либо новые стратагемы, или мы как-то ограничены рамками 36 стратагем? Разумеется, попытки создания новых стратагем возможны. Так, еще в «Китайско-английском словаре терминов в области политики, военного дела и культуры», подаренном ему австралийским другом, Харро фон Зенгер обнаружил в дополнение к 36 еще 40 стратагем. Но следует сразу же оговориться, что на пути создателей новых стратагем стоит тот факт, что классические стратагемы могут выступать в каких-то сочетаниях своих элементов или частей, давая варианты. Количество таких вариантов будет равно 236, т.е. около 68 миллиардов. Это меньше, чем количество вариантов в шахматах, но тем не менее достаточно для того, чтобы в известной степени ограничивать создание принципиально новых стратагем. Вместе с тем если не считаться с чисто спортивным интересом в попытках стратагемотворчества, то упомянутое количество стратагем и их вариантов вполне достаточно для их использования во всех областях жизни.
«Книга не исчерпывает слов, слова не исчерпывают мыслей», — гласит китайская пословица. Это относится и к представляемой читателю книге, автору которой есть еще что рассказать читателям о любимом предмете его научных занятий. При всей значительности вклада, который Харро фон Зенгер вносит в дело взаимопонимания представителей европейской и китайской цивилизаций, он тем не менее признает, что его монография не может во всей полноте охватить все проблемы, материалы и факты той поистине неистощимой научной и литературной сокровищницы, которая именуется Китайские Стратагемы.
В 1994 г. профессор Харро фон Зенгер опубликовал две книги; «Введение в правовую систему Китая» (в Германии) и в Швейцарии — монографию о международном частном и процедурном праве КНР. Административная должность декана факультета, как он признает, дает возможность на практике следить за стратагемностью поведения окружающих и одновременно обсуждать эту проблему со специалистами по различным дисциплинам. После публикации двух упомянутых книг теперь уже прославленный автор берется за подготовку второго тома «Стратагем». Думаю, что читатели, познакомившиеся с данным изданием труда фон Зенгера, будут с нетерпением ждать его продолжения.
Издание книги Харро фон Зенгера на русском языке имеет свои особенности. Дело в том, что наша страна имеет давнюю китаеведческую традицию, какой не располагают, скажем, Турция или государства Латинской Америки, где уже опубликованы «Стратагемы». Наши китаеведы успели, если перефразировать известные строки Б. Окуджавы, сорок тысяч разных книжек написать. Русский читатель знаком с фундаментальными трудами академиков В.П. Васильева, В.М. Алексеева, Н.И. Конрада, С.Л. Тихвинского, Наряду с этим в русских переводах имеется значительное число произведений китайской классической литературы. Например, широко цитируемый Харро фон Зенгером и наиболее «стратагемный» роман «Троецарствие» выдержал два издания на русском языке. Только что в Иркутске появилось новое русское издание романа «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй». Таким образом, наша читательская аудитория хорошо подготовлена к знакомству со «Стратагемами» Харро фон Зенгера.
Учитывая это при редактировании рукописи, мы стремились дать адекватные уже имеющимся русским переводам названия, имена собственные, понятия. При этом, стараясь избежать двойного перевода, т.е. с китайского на немецкий, а затем с немецкого на русский (еще В.М. Алексеев показал несостоятельность переводов русской литературы на китайский не с оригиналов, а с английских и немецких переводов), использовали готовые фрагменты из уже имеющихся русских изданий. Во всех случаях это оговорено в комментариях. Тот же метод был применен и для передачи цитат из трудов Мао Цзэдуна. Располагая официальным их переводом на русский, выполненным китайскими специалистами, мы отсылали читателя именно к этому изданию. И наконец, чтобы читателю было легче ориентироваться, мы применяли уже ставшие привычными названия произведений. Например, роман «Шуи ху чжуань» имеет адекватное русское название «Речные заводи», поэтому мы сочли возможным отказаться от используемого профессором Зенгером немецкого названия «Разбойники с Ляншаньских болот». (Перевод названия этого романа, например, на английский язык звучит как «All Men Are Brothers» — «Все люди братья».)
В редакционной подготовке рукописи также принимал участие В.П. Руднев. B. Мясников.
Введение (Харро фон Зенгер)
К РУССКОМУ ЧИТАТЕЛЮ
Харро фон Зенгер, Фрейбург, апрель 1993
Китайская цивилизация является одновременно и китайской и общечеловеческой, ибо китайцы, являясь китайцами, в то же время суть просто человеческие существа.
Одна из выдающихся отраслей китаеведческих исследований (которую можно было бы назвать «китаеведческие исследования, объясняющие Китай») сосредоточивает свое внимание на типично китайских чертах китайцев, т.е. на том, что считается специфически характерным для Китая. Этот тип китаеведческих исследований нацелен на то, чтобы мы поняли Китай.
Я же в этой книге подчеркиваю другой аспект китаеведения; существуют китаеведческие исследования, придающие особое значение тем аспектам китайской культуры, которые являются частью культуры всего человечества; китаеведение служит не только для изучения китайского народа, но и для лучшего понимания рода человеческого в целом.
«Воспринимающее китаеведение» ставит своей целью определить приемлемые для остального человечества разделы китайской культуры и знаний, с тем чтобы перенести их в наши страны, и таким образом мы могли бы заполнить пробелы в нашей цивилизации и обогатить наши знания.
Такой подход может быть очень успешно проиллюстрирован изучением китайских стратагем. Стратагемы, т.е. неортодоксальные пути к достижению военных, гражданских, политических, экономических или личных целей, представляются общечеловеческим феноменом. Однако, в связи с некоторыми культурными и религиозными условиями, на Западе почти отсутствуют исследования по этой теме. Понимание стратагемности на Западе развито слабо. Представители Запада — до определенной степени — поражены «стратагемной слепотой», хотя в своей повседневной жизни они постоянно являются жертвами стратагем и часто сами применяют их в зависимости от ситуации, иными словами, без всякой теории и без подлинного предварительного расчета.
С другой стороны, в Китае никогда не налагалось табу на хитроумные планы до такой степени, как это делалось на Западе. Там традиционно существовала большая, чем на Западе, свобода в этой области. Китай, по-видимому, является единственным местом в мире, где стратагемы когда-либо были распределены по категориям и получили собственные названия (в форме каталога 36 стратагем).
Основное намерение автора этой книги — показать возможность универсального применения китайской стратагемности (учения о хитроумных планах) на любом поприще и в любой стране для исследовательских и практических целей. То, что это намерение уже приносит плоды, подтверждает книга «Коварный Иисус», написанная швейцарским протестантским священником, который использовал 36 китайских стратагем для раскрытия хитроумия Иисуса. (М а и с h U. Der Listige Jesus. Theologischer Verlag, Zurich, 1992.)
Пусть русское издание «Стратагем» вдохновит исследование таких проблем, как «хитроумные замыслы в политике», «стратагемная социология», «психология коварных замыслов», «мотив лукавства в литературе», «философия хитрости».
Первым западным деятелем, который когда-либо упомянул, применительно к Китаю, термин «стратагема», был русский дипломат начала ХVIII в. [1] Это — открытие моего дорогого коллеги профессора B.C. Мясникова, кто, таким образом, может считаться пионером китаеведческих стратагемных исследований на Западе. Поэтому я особенно горд и глубоко благодарен профессору B.C. Мясникову за его огромные усилия, направленные на выход в свет русского издания этой книги. [2]
Эта книга стремится преподать Китайское Искусство Хитроумия, но в основе ее лежит дух высказывания китайского мыслителя Хун Цичэна: «Сердце, которое хочет нанести вред другим, не подлежит прощению, но сердце, заботящееся о других, совершенно необходимо».
Я хочу, чтобы эта книга помогла русским читателям быть «простыми, как голуби», но в то же время «мудрыми, как змии» (Иисус). [3]
ВВЕДЕНИЕ
Как было найдено слово
«А что это такое, стратагема?» — спросил меня недавно один университетский профессор, когда я однажды упомянул в разговоре 36 китайских стратагем.
Начиная свой синологический доклад о 36 китайских стратагемах, прочитанный перед слушателями всех факультетов Цюрихского университета, я прежде всего поставил перед аудиторией вопрос: «Кто знает слово "стратагема"?» И в заполненном зале поднял руку лишь один слушатель, причем пожилого возраста.
Слово «стратагема» восходит к древнегреческому strategema, что означает военное дело вообще и в частности военную хитрость. Римский государственный деятель Секст Юлий Фронтин (до 103 н.э.) избрал для своего трактата название strategemata (множественное число от strategema). Этот почти двухтысячелетний трактат вышел в немецком переводе под заголовком «Военные хитрости» («Kriegslisten». Beriin-DDR, 1963; 3-е изд. 1987). В последний раз перед этим книга переводилась на немецкий в 1792 г., последнее английское издание относится к 1925 г. (имеются позднейшие переиздания).
Кажется, что слово «стратагема» в английском языке куда более употребительно, чем в немецком; в The Oxford English Dictionary, Vol. X, Oxford, 1933, ему дается следующее толкование:
1.a. An operation or act of generalship; usually, an artifice or trick designed to outwit or surprise the enemy. (Военная операция или прием, обычно хитрость или уловка, предназначенная, чтобы ввести в заблуждение или застать врасплох врага.)
1.b. In generalized sence: Military artifice. (В обобщенном смысле: военная хитрость.)
2.a. Any artifice or trick; a device or scheme for obtaining an advantage. (Любая хитрость или уловка; прием или интрига с целью достигнуть преимущества.)
2.b. In generalized sence: Skill in devising expedients; artifice, cunning. (B обобщенном смысле: изобретательность в поисках выхода; хитрость, изворотливость.)
Это слово, которое даже в «Немецком словаре» Я. и В. Гриммов (том 1 9 по переизданию 1984 г.) толкуется не более исчерпывающим образом, в пределах англосаксонского мира встречается не только в заглавиях книг по военному делу (см., например: В. W h a I e у, Stratagem — Deception and Surprise in War. Cambridge, Massachusetts, Center for International Studies, 1969, или В a i 1 е у F. G. Stratagems and Spoils: A Social Antropology of Politics, Oxford, 1985), но и, скажем, в книгах психологической ориентации, как в работе А. X. Чэпмена «Put-offs and Come-ons». New York, 1968 (немецкий перевод — Берн, 1969, под заголовком «Приемы против ближних»).
В 1970 г. в Национальном театре в Лондоне шла пятиактная комедия «The Beaux'Stratagem», принадлежащая перу драматурга Жоржа Фаркуара (1678 -— 1707). «Литературно-энциклопедический словарь» Киндлера (Цюрих, 1965) переводит заглавие, опуская слово «стратагема», как «Военная хитрость щеголя», хотя в ней идет речь всего лишь о брачной афере.
Итак, мне представляется, что в английском и французском языках слово stratagem/stratageme определенно прижилось.
Еще один пример: в «Записках тунеядца» (3-е изд. — Цюрих, 1984) И. Р. фон Салис выводит на некоего «человека, притворяющегося слепым», который, «наблюдая доверчивых окружающих из этого самодельного убежища, видит все людские уловки». Во французском издании («Parler au Papier». Lausanne, 1984) эта фраза выглядит как «qui se fait passer pour aveugle et qui, grace u ce stratageme, observe son entourage...» (Который притворяется слепым и который, благодаря этой стратагеме, наблюдает окружающих (фр.)). Таким образом, и во французском тексте употребляется слово «стратагема», отсутствующее в немецком.
Имеется, однако, и обратный пример пренебрежения феноменом стратагемы на не немецкоязычном Западе: издатели монументальной «Новой Британской Энциклопедии» (30 тт., 15-е изд. — 1981) не обнаружили в мире ни одной стратагемы.
Напротив, «Grand Larousse encyclopedique» (10 тт. Париж, 1964) не пропустил словарной статьи «Stratageme».
В немецкоязычном мире слово Strategem влачит жалкое существование Золушки и употребляется в редчайших случаях — например, у Х.-Г. Бека: «И стратагемы, военные хитрости, которыми человек обеспечивает себе выживание, вернее, чем дерзость и мужество» (Byzantinisches Eroticon. Muncheri, 1986, S. 182).
Напрасно будет читатель разыскивать это слово в компактном издании «Большого Брокгауза» (26 томов, 1984), или в Meyers Neue Lexicon (8 томов, 1980), или в «Орфографическом словаре» Дудена (1980).
Однако оно имеется в «Словаре иностранных слов» Дудена с толкованием «военная хитрость, прием, уловка», в «Немецком словаре» Варига с толкованием «военная хитрость, обман врага».
Изредка оно встречается также в научных работах; например, у Шопенгауэра в «Эристической диалектике» перечисляется 36 риторических стратагем, или приемов. Но в повседневной речи, в общепринятом научном словаре, в беллетристике и языке средств массовой информации слово «стратагема» практически отсутствует.
Совершенно иначе обстоит дело в Китае. И в произведениях древнекитайской литературы, относящихся к периодам «Весны и Осени» (VIII — IV вв. до н.э.) или к периоду «Сражающихся царств» (V — III вв. до н.э.) [4], и в современной китайской литературе и периодике, и в докладах Мао Цзэдуна взгляд то и дело останавливается на иероглифах:
и, таким образом, обозначает «считать до десяти», или вообще «считать, учитывать, рассчитывать», а как существительное — «расчет, план».
В зависимости от контекста китайские иероглифы могут выступать в различных значениях. Это касается и слова «цзи», и других, приведенных выше.
Нас в них интересуют выступающие в определенных типах текстов два значения: 1) военная хитрость и 2) хитрость, уловка в политической и частной жизни.
Именно этим двум значениям и соответствует в западных языках слово «стратагема». Так, в вышедших в Пекине в 1970 и 1978 гг. китайско-английских словарях объемом 20 тыс. слов выражение («саньшилю цзи»), используемое в основном в текстах политической и военной тематики, переводится как «36 стратагем».
Я предпочитаю слово «стратагема» слову «хитрость», поскольку у слова «стратагема» отсутствует свойственный слову «хитрость» отрицательный оттенок значения. «Хитрость» (нем. List), как указано в «Этимологическом словаре немецкого языка» Ф. Клюге, производится от германского list — «знать», которое древнее других слов, обозначающих знание. Оно относилось к области воинского искусства (военные хитрости), кузнечного ремесла и культово-магической деятельности, которая христианством была запрещена как колдовская. С этих пор слово list употребляется с оттенком осуждения, а вновь возникающий мир идей обращается к «искусству» (Kunst), «мудрости» (Weisheit), «науке» (Wissenschaft)».
Приведенные выше китайские иероглифы — как и слово List («хитрость») в древние времена — употребляются вполне нейтрально, а то и в положительном смысле. Отметим, что китайский иероглиф с чтением «чжи», который переводится в большинстве западных словарей как «мудрость», «знание» и под., в китайских текстах — как в древних, так и в новых — употребляется в основном в значении «хитрость» или же — нейтрально — «стратагема».
Тридцать шесть стратагем почтенного господина Тана
Первую ссылку на «Тридцать шесть стратагем» находим в «Истории династии Южная Ци» («Нань Ци шу»).
Династия Южная Ци правила в 479 — 502 гг. История династии Южная Ци была составлена Сяо Цзысяном (489 — 537). Эта хроника содержит биографию государственного деятеля Ван Цзинцзэ. Герой биографии однажды упоминает «тридцать шесть стратагем (саньшилю цэ) почтенного господина Тана».
Под «господином Таном» подразумевается знаменитый военачальник Тан Даоцзи (до 436 до н.э.), состоявший на службе династии Южная Сун (420 — 479).
«Жизнеописание Тан Даоцзи» содержится в XV томе «Истории южных династий» («Нань ши»). Там присутствует следующий эпизод: «Во главе войска Тан Даоцзи двинулся на север и пробился к реке Цзи. Он окружил большие силы государства Вэй и взял Хуатай. Больше тридцати сражений дал он войску Вэй и большинство их выиграл. Когда его войско достигло Личэна, прекратился подвоз продовольствия, и он повернул назад.
От перебежчиков врагу стало известно о нехватке провианта в сунской армии и о происходящем от этого недовольстве и упадке боевого духа.
Тогда однажды ночью Тан Даоцзи приказал своим воинам взвешивать песок, громко выкрикивать получившийся вес, а потом просыпать вокруг немногий еще оставшийся у них рис.
На рассвете войска Вэй поверили, что у армии Тан Даоцзи еще достаточно запасов риса, и прекратили преследование. Перебежчиков они сочли лжецами и отрубили им головы. Но среди войск Тан Даоцзи, которые были значительно малочисленней вражеских, а теперь были совершенно изнурены, разразилась паника.
Тогда Тан Даоцзи приказал воинам надеть вооружение. Сам он на боевой колеснице медленно объехал свой лагерь. Когда войска Вэй увидели это, они испугались засады, не решились приближаться и отступили.
Хотя Тан Даоцзи не удалось завладеть областью Желтой реки, он привел на родину войско целым и невредимым. Оттого повсюду разошлась слава о его героизме, и государство Вэй трепетало перед ним».
Эта история показывает, как благодаря использованию различных стратагем Тан Даоцзи удалось уберечь войско от уничтожения. Но был ли в его распоряжении набор из 36 стратагем — об этом полуторатысячелетняя «История династии Южная Ци» умалчивает. Да и вряд ли имелись в виду какие-то конкретные 36 стратагем; китайцы с древних пор питают слабость к численным метафорам, в частности с числом 36, и не всегда используют числительные в буквальном смысле, так что Ван Цзинцзэ вполне мог подразумевать просто «многочисленные стратагемы» — как в современном французском разговорном языке выражение trente-six (36) означает неопределенно большое число.
Число 36 в словосочетании «36 стратагем» старейшего дошедшего до нас трактата о стратагемах (о котором подробнее см. ниже) обосновывается ссылкой на «И цзин» («Книгу перемен») [6] — гадательную книгу, основное содержание которой может быть датировано Х — VIII вв. до н.э. Главная идея «Книги перемен», этого одного из известнейших древнекитайских сочинений, согласно древнейшему (середина I тысячелетия до н.э.) комментарию, — дуализм Инь и Ян, двух противоположных сил, из которых Ян представляет (в частности) солнечную сторону, а Инь — теневую. Но Инь означает также «хитрость», и по «Книге перемен» ее число — 6. Исходя из этого, число 36 является квадратом элементов Инь и, таким образом, вызывает представление о великом множестве хитростей.
В «Книге перемен» нет, однако, списка 36 стратагем, хотя определенные «стратагемные» типы поведения намечаются.
Нет этого списка и в цитированной выше «Истории династии Южная Ци» или в любой другой из 24 историй китайских династий. До последнего времени считалось, что впервые 36 стратагем были сведены в хитроумной таблице, известной под названием «Хунмынь чжэсюэ» («Философия Хунмынь»), принадлежащей тайному обществу Хунмынь, основанному около 1674 г.
Общество Хунмынь преследовало цель освобождения из-под власти чужеземной маньчжурской династии (1644 — 1911) и восстановления коренной династии Мин (1368 — 1644). Составленный им список 36 стратагем может рассматриваться как прообраз бытующих ныне Версий 36 стратагем.
Но в 1941 г. был обнаружен более ранний источник — «Трактат о 36 стратагемах»! относимый к концу династии Мин.
Тысячелетняя кристаллизация
Толковавшееся выше слово «цзи», которое мы будем здесь переводить как «стратагема», в этом значении фигурирует уже в древнейшем в мире руководстве по военному делу — в трактате о воинском искусстве Сунь У (Сунь-цзы) [7], современника Конфуция (551 — 479 до н.э.), непосредственно в заголовке первой главы. В этой главе воинское искусство определяется как искусство введения в заблуждение. В третьей главе, название которой английский синолог Л. Джайлс переводит как «Attack by Stratagem» («Нападение посредством стратагемы»), провозглашается; «Лучше всего победить вражеское войско, не применяя оружия».
Для Сунь-цзы победа в битве стоит лишь на третьей ступени по шкале воинского искусства. Второе место он отдает победе дипломатическими средствами, а первое — победе с помощью стратагемы.
Насколько большое место уделяет Сунь-цзы военной хитрости как косвенному стратагическому методу, показал А.А. Штахель в своем докладе «Клаузевитц и Сунь-цзы: две стратегии».
Трактат Сунь-цзы, внимание к которому привлек Ли Шиюнь в работе «Сунь-цзы бинфа юй цзе гуаньли» («Воинское искусство Сунь-цзы и руководство производством». Нанкин, 1984), вошел в число 20 книг, представляющих китайскую культуру, по «Шэкэ синь шуму» («Каталог новых изданий по общественным наукам», № 139. Пекин, 30 августа 1985).
Из созданных до нашей эры произведений в тот же список входят «Хань Фэй-цзы» [8], «Исторические записки» Сыма Цяня [9] и далее роман «Сон в Красном тереме» (XVIII в.) [10].
Таким образом, в Китае стратагемы с древнейших времен играют важную роль. В течение столетий вновь и вновь возникали идиоматические выражения, образные, метафорические обороты речи для стратагем различного рода. Эти обороты оттачивались народным сознанием и создавались авторами сочинений по военной теории, философии, истории и литературе. Под «стратагемными» метафорами скрываются выражения, относящиеся к историческим событиям, отстоящим от нас на 2.000 лет, и к народным преданиям, повествующим об обстоятельствах, в которых применялась та или иная стратагема. И собрание 36 стратагем с лингвистической точки зрения представляет собой список из 36 речевых оборотов.
Полный список 3 6 стратагем состоит всего из 138 китайских иероглифов. 138 поделить на 36 будет 4, итак, лишь по 4 иероглифа на каждую стратагему. Таким образом, языковой материал для отдельной стратагемы весьма ограничен. Зато эта языковая скупость оставляет большое место для многообразных изложений и толкований. Да, изложения и толкования здесь необходимы. Потому что прямое значение стратагемы, данное в обособленных метафорах, без разъяснения и примера, осталось бы непонятным.
До последнего времени собрание 36 стратагем в целом оставалось в Китае в некотором роде тайным знанием. Отсюда, однако, не следует, что большинство китайцев не было знакомо с отдельными оборотами из этого списка с малых лет. Большую популярность стратагем следует возводить прежде всего к китайской народной литературе. Известные практически каждому китайцу классические новеллы часто представляют собой истории о стратагемах. Первое место тут занимает исторический роман «Сань го янь-и» («Троецарствие»). К нему можно относиться как к учебнику стратагем. В нем описывается масса военных хитростей и даются все подробности их планирования и выполнения. Правду говорит старая китайская пословица: «Кто прочитал повесть о трех царствах, тот умеет применять стратагемы». К тому же и современные средства массовой информации продолжают заботиться о том, чтобы стратагемы не пришли в забвение, вставляют их во внутриполитические репортажи и комментарии к антинародным действиям определенных функционеров или во внешнеполитический анализ событий, осуждаемых Китаем.
Популяризации 36 стратагем служат даже комиксы. Так, в 1981 г. в провинции Цзилинь разошлось издание 6-серийного комикса под заглавием «36 стратагем» в 1.140.930 экземпляров, а в 1982 г. в Гуанси вышло 400.000 экземпляров 12-се-рийного комикса «Собрание 36 стратагем о воинском искусстве». Очевидно, в наши дни 36 стратагем известны каждому школьнику. Так, в первом томе «Чжунсюэшэн байкэ чжиши жи ду» («Ежедневное энциклопедическое чтение для учеников средней школы». Пекин, 1983) на 24 января указан список 36 стратагем.
Расцвет китайской литературы о стратагемах
Область значения «цзи» простирается от ничтожной уловки или совершенно спонтанного сиюминутного действия до целой запланированной системы поведения:
в затруднительной, исключающей прямой образ действий ситуации,
причем
контрагент «проводится» — в широком смысле слова —
в положение, в котором он не ориентируется, инсценированное противной стороной и часто воздействующее своей театральностью или же развивающееся независимо от противной стороны;
с определенной целью, которую лицо, использующее стратагему, воспринимает как хорошую, а контрагент — не обязательно как плохую.
Стратагемы могут относиться к различным категориям, как-то:
- камуфлирование (чем-то правдоподобным);
- введение в заблуждение (чем-то ложным);
- захват добычи;
- блокада;
- получение преимущества;
- соблазнение и бегство.
Кроме того, имеются стратагемы различной степени утонченности, обман на словах и в действиях, специальные военные хитрости и уловки, которые с тем же успехом можно применять в политической и частной жизни.
По своей глубинной концепции стратагемы выводятся из древнего китайского представления (впервые письменно зафиксированного в «Книге перемен») о взаимодействии между двумя противоположными космогоническими принципами, теневым Инь и солнечным Ян. В особенности это представление выражается в упоминавшейся уже игре Видимого, находящегося на свету, и Невидимого, проводимых втайне планов и мероприятий.
Отдельные китайские стратагемы пронизывает даосская концепция недеяния — у вэй; стратагемы частично принадлежат к духовным достижениям «легистов», наиболее выдающимся представителем которой является Хань Фэй (ум. 233 до н.э.), в особенности к «технике власти» (шу), которую «легисты» помещали в сердце властителя рядом с «законным правом» (фа) и сохранением «положения» (ши). Множество примеров применения стратагем проникнуты идущим от «легистов» духом государственной мудрости с его приоритетом государственных интересов над конфуцианскими этическими нормами.
В последние годы в китайскоязычном мире, то есть в КНР, Гонконге, на Тайване, вышло много монографий о 36 стратагемах.
В 1962г. Архив политического института Китайской Народно-освободительной армии опубликовал без комментариев трактат неизвестного происхождения о 36 стратагемах. Этот трактат был случайно найден на мостовой в 1941 г. неким Шу Хэ в главном городе провинции Сычуань Чэнду. Он был выпущен чэндуской типографией «Синьхуа», на титульном листе большими иероглифами стоит надпись «36 стратагем» и ниже мелким шрифтом: «Тайная книга воинского искусства». Книжечка, напечатанная на бумаге ручного изготовления, привлекла к себе внимание. Затем выяснилось, что это издание рукописи, которая тогда же, в 1941 г., была обнаружена в книжной лавке в Биньчжоу, провинция Шаньси.
Обретенный в 1941 г. Шу Хэ экземпляр «Трактата о 36 стратагемах» содержит короткое введение и заключение. Главная часть состоит из 36 главок.
Они озаглавлены как:
ди-и цзи («Первая стратагема»);
диэр цзи («Вторая стратагема») и так далее, до тридцать шестой стратагемы.
После этого заглавия в каждой из 36 главок идет состоящее из трех-четырех иероглифов обозначение стратагемы, затем следует весьма абстрактный, часто со ссылками на «Книгу перемен», комментарий. Заключает каждую главку разъяснение стратагемы. Здесь приводятся примеры, почти исключительно из китайской истории, конкретных применений каждой стратагемы.
Когда в Китае начала развиваться политика открытости, обнаруженный в 1941 г. трактат вышел в 1979 г. в провинции Цзилинь (иллюстрированное переиздание — март 1987). В этом издании дан оригинал трактата на классическом китайском, перевод его на современный китайский язык и комментарий. Предисловие цзилиньского издания содержит также некоторые предположения о происхождении трактата. Многочисленные отсылки на «Книгу перемен» могут указывать на то, что составитель трактата находился под влиянием Чжао Бэньсюэ или кого-то из его учеников.
Чжао Бэньсюэ (1465 — 1557), военный теоретик эпохи Мин (1368 — 1644), впервые систематизировал положения военного дела на основе «Книги перемен», проведя основную идею «Книги перемен» о постоянном взаимодействии Инь и Ян в диалектику военных действий и выявив противоположности типа:
- казаться и быть;
- большинство и меньшинство;
- сила и слабость;
- лобовая атака и засада;
- необычное и общепринятое;
- продвижение вперед и отход.
Похоже, что обнаруженный в 1941 г. трактат является более ранним, чем список 36 стратагем тайного общества Хунмынь, а именно относится к концу минского — началу цинского времени (XVI — XVII вв.).
Следующую монографию о 36 стратагемах выпустило в 1981 г. пекинское Военное издательство (Чжаньши чубаньшэ) под заглавием «36 стратагем в современной обработке». В основе этой книги лежит все тот же старый «Трактат о 36 стратагемах», но, кроме того, приводятся также примеры применения стратагем в новые и новейшие времена, и к тому же не только в Китае. В марте 1991 г. вышло девятое издание этой книги (более 1,5 млн. экземпляров).
На Тайване в 1982 г. вышла монография «Тайная книга 36 стратагем с комментариями», основанная на цзилиньском издании 1979 г.
19 изданий за 9 лет (1976 — 1985) выдержала в Тайбэе брошюра «Хитрость в сражении» с подзаголовком «36 стратагем». По содержанию она вплоть до предисловия аналогична появившейся в 1969 г. на гонконгском рынке книге «36 стратагем с примерами из древнего и нового времени».
В сентябре 1987 г. мне удалось купить в Сеуле три корейские и в Токио пять японских работ о 36 стратагемах. Самая старая из японских публикаций датировалась 1981 г.
Никакие публикации на эту тему в США и Западной Европе мне не известны.
Моя статья о 36 стратагемах, появившаяся в «Frankfurter Allgemeinen Zeitung» 14 января 1977 г., возбудила немалый международный интерес, прежде всего, насколько мне известно, в Советском Союзе. На 27-м европейском синологическом конгрессе в Цюрихе (1981) профессором В.А. Кривцовым из советской Академии наук был сделан доклад о стратагемах в китайской политике. Этот доклад, резко раскритикованный делегатом из КНР, не был опубликован в материалах конференции.
Материалами и стимулами к написанию данной книги я обязан изданиям на китайском языке из КНР, Тайваня и Гонконга.
Мир стратагем
При сравнении китайских изданий возникает впечатление, что в КНР на первый план выводится внешнеполитический и военный аспекты 36 стратагем.
В предисловии к пекинскому изданию книги «36 стратагем в современной обработке» говорится: «Эта публикация обусловлена потребностью знать и применять стратагемы в военном противостоянии. Рядом с марксистской военной теорией это историческое достижение должно занять подобающее место и послужить основой для развития современного военного искусства стратагем».
И далее: «Древняя китайская пословица говорит: на войне не следует пренебрегать хитростью. Теория стратагем составляет важную часть военной теории. Когда командир берет инициативу в свои руки, многое зависит от того, сможет ли он внезапно поставить мат противнику, то есть сумеет ли он победить противника благодаря искусно примененным стратагемам. Это позволит ему сделать плохое положение хорошим и с малым числом войска победить превосходящие силы противника. И возможно, ему удастся поставить противника на колени, вообще не прибегая к военным действиям.
Поскольку лежащие в основе военного искусства стратагем принципы имеют в высшей степени общую природу, они обладают большой жизненной силой в качестве общих оснований военной стратегии и тактики. В этом качестве 36 стратагем тысячи раз были испытаны и остаются применимыми до сих пор.
Благодаря развитию науки и техники возникли новые средства применения стратагем и стратагемы наполнились новым содержанием, но основное содержание стратагем остается стабильным. Поэтому руководящая роль стратагемного планирования и для ведения современной войны остается более важной, чем общие принципы военной стратегии и тактики».
В цзилиньском издании 1979 — 1987 гг. в предисловии также подчеркивается военный характер стратагем: «"Трактат о 36 стратагемах" принадлежит к области так называемого военного дела. Это энциклопедия тех приемов, которые военные теоретики, начиная с Сунь-цзы (VI — V вв. до н. э.), обозначали как Гуй Дао ["Путь введения противника в заблуждение"]».
В китайской литературе появлялись также и критические замечания в адрес 36 стратагем, как, например, в цзилиньском издании 1979 — 1987 гг: «Наблюдается в 36 стратагемах также загнивание реакционно-феодальных отбросов, а именно в тех стратагемах, которые нацелены на завоевание военной добычи. Здесь необходим критический подход».
Тайбэйские и прежде всего гонконгские публикации, напротив, обращают внимание прежде всего на возможность употребления стратагем в частной жизни. Так, в предисловии к 19-му изданию книги «Хитрость в бою — 36 стратагем» (Тайбэй, 1985) подчеркивается: «Стратагемы подобны невидимым ножам, которые спрятаны в человеческом мозгу и сверкают, только когда их вздумаешь применить. Применяют их военные, но также и политики, и купцы, и ученые. Тот, кто умеет применять стратагемы, может мгновенно превратить в хаос упорядоченный мир или упорядочить хаотический мир, может вызвать гром среди ясного неба, превратить бедность в богатство, презрение в почтение и безнадежную ситуацию в выигрышную. Человеческая жизнь — это борьба, а в борьбе нужны стратагемы. Каждый человек стоит на линии фронта. Краткий миг рассеянности — и вот уже что-то, принадлежащее одному человеку, досталось в добычу другому. Но тот, кто умеет применять стратагемы, всегда удержит инициативу в своих руках. Во дворце или в хижине, но стратагема пригодится всегда».
При этом, с китайской точки зрения, стратагемы вовсе не обязательно служат «злому», чтобы перехитрить «доброе». Очень часто возникают ситуации, в которых как раз добрый, но находящийся в более слабой позиции человек может достигнуть в высшей степени достойной цели исключительно с помощью стратагемы. Так было в классическом китайском обществе, в котором законы не служили защитой отдельной личности и никакой независимый суд не был способен помочь человеку в его праве.
В древнем китайском обществе, где отсутствовала юриспруденция, служащая интересам личности, стратагемика (практическое знание уловок, необходимых для выживания в жизненной битве) должна была давать человеку жизненно необходимую опору.
Тем не менее естественным образом возникает вопрос об отношении стратагем к традиционной китайской, и в особенности к конфуцианской, этике.
Публикации, появившиеся в КНР, проходят мимо этой проблемы, в противоположность, например, появившейся в Гонконге в 1969 г. книге «З6 стратагем с примерами из древнего и нового времени».
Издатель, в частности, пишет: «Стратагемы представляют собой полную противоположность конфуцианской человечности и добродетели. Тот, кто человечно и этично поступает с врагом, только вредит себе самому.
Кто не сделает такого вывода из истории о событии, происшедшем в VII в. до н.э., рассказанной в классическом конфуцианском комментарии Цзо?
Князь Сян был владыкой государства Сун. В 638 г. до н.э. он пошел войной на сильное государство Чу.
Войска Сун уже построились в боевые порядки, в то время как чуская армия должна была еще переправиться через реку.
Один из сунских сановников знал, что у Чу большое войско, а у Сун — маленькое. Он предложил воспользоваться моментом и напасть на чуское войско, пока оно еще не все переправилось. Но князь Сян отвечал: "Это недостойный поступок. Благородный человек не может нападать на кого-либо, когда тот в затруднительном положении".
Когда войска Чу переправились через реку, но еще не построились в боевые порядки, сановник вновь предложил напасть на чускую армию. Сян отвечал: "Это недостойный поступок. Благородный человек не нападает на войска, которые не успели построиться".
Только когда чуские войска совершенно приготовились к бою, князь Сян дал приказ к наступлению. В результате государство Сун понесло тяжелое поражение, а сам князь Сян был ранен».
Поведение князя Сяна, над которым насмехался, в частности, Мао Цзэдун в своем докладе «О затяжной войне» в мае 1936 г., откомментировано автором из Гонконга следующим образом: «Речи о человечности и добродетели могут использоваться, чтобы добиться чего-то от других. Но нельзя позволять провести себя с их помощью, по крайней мере не в сражении — физическом или духовном. Как говорится, "жизненный опыт — это вопрос образованности, а здравый смысл в обращении с людьми основывается на махинациях". Наше время провозглашает себя цивилизованным. Но чем цивилизованнее общество, тем больше в нем места занимают ложь и обман. В такой среде 36 стратагем представляют собой средство как защиты, так и нападения. Они несут в себе практическую мудрость, которая значительно ценнее пустых фраз о морали и увещеваний».
В сущности, так полагают не только в Китае. Преподаватель Цюрихского университета эллинист В. Буркерт утверждает в своей книге «Homo necans» («Человек убивающий». Берлин, 1972): «Агрессивность, насилие человека над человеком, проявляющиеся посреди нынешнего прогресса цивилизации и даже, по-видимому, связанные с ним, стали центральной проблемой современности».
Уже в религии древних греков, которых Буркерт берет в качестве представителей человечества, он обнаруживает очевидную тенденцию к агрессии, которую формулирует следующим образом: «Не только в благочестивом образе жизни, в молитве, песнопениях и танцах сильнее всего проявляется божество, но и в смертоносном ударе секиры, в льющейся крови, в сожжении кусков мяса».
Поскольку Буркерт связывает эту, по-видимому, имманентно присущую человечеству склонность к агрессии с многотысячелетним охотничьим образом жизни, кажется вполне реальным предположить, что к тем же временам человека охотящегося (по Буркерту, «hunting ape» — «охотничья обезьяна») относится и изобретение уловок. А возможно, они имеют и более древнее происхождение.
В.Б. Дрешер пишет в своей книге «Формула выживания — как звери справляются с опасностями окружающей среды»: «Самая древняя в истории эволюции форма сообразительности у животных — это сообразительность, относящаяся к врагу и добыче, то есть способность к уловкам, позволяющая избежать врага и настичь добычу. Для многих животных эта способность лежит целиком в „области инстинктивного. Для других оказываются важными приобретенные знания».
В пользу экзистенциальной укорененности хитрости в человеке говорит тот факт, что о ней задумывались с древнейших времен.
Еще в XVIII в. до н.э. ассирийский владыка Шамши-Адад поучал своего сына Ясмах-Адада: «Измышляй уловки [Hibqu], чтобы побить врага и иметь возможность маневра. Но и враг будет изобретать уловки и маневрировать. И так вы, как борцы на арене, будете применять друг против друга уловки».
В Ветхом Завете, в «Книге притч», встречаются фразы вроде: «Хитростью выиграешь ты битву, и победа придет».
Я уже ссылался на собрание стратагем Фронтина, к которому присоединился бы любой политик второй половины II столетия до н.э.
Происходящий из Исландии сборник древней северной поэзии «Эдда» содержит советы типа; «Тому, кто отправляется в путь, нужна сообразительность». Или: «Шутку за шутку должны принимать люди, а обман — за обман».
Немецкие пословицы говорят: «Кто ведет себя как овца, того пожрут волки»; «Хитрость торжествует над силой»; «Чего силой не добьешься, то обманом унесешь».
Древние греки восхищались «хитроумным Одиссеем». Можно уже и не говорить о «Государе» Макиавелли. Или о предназначенном для политиков и придворных «Ораторе» иезуита Балтазара (1601 — 1658). По-видимому, менее известен «индийский Макиавелли» Каутилья (IV в. до н.э.), написавший руководство по искусству управления «Артха-шастра» («Наука о выгоде»). Интересовались этой темой и древние арабы. Еще Магомет (570 — 632) сказал: «Война — это хитрость».
За 100 лет до Макиавелли появилась книга «Raqa'iq al-hilal fi daqa'iq al-hiyal» («Плащ из тончайшей материи искусных хитростей»; которая вышла во французском переводе в 1976 г. в Париже под заглавием «Le livre des ruses — La strategic politique des Arabes» («Книга хитростей — политическая стратегия арабов»)). Еще старше посвященный стратагемам труд Ибн Зафера, сицилийского араба, жившего в XII в., переведенный Майклом Амари под заголовком «Solwan or Waters of Comfort» («Успокоение или Воды Утешения»).
Юридические стратагемы составляют важную часть исламского права и его практического применения. Об этом повествуют такие книги, как «Al-hiyal fi as-islamiyyah» («Хитрости в исламском праве») Мухаммада абд ал-Ваххаба Бухайри (Каир, 1974), «Al-hiyal al-mahzur minha wal-masru» («Дозволенные и недозволенные хитрости») Абд-ас-Салама Дихни (Каир, 1946) и «Al-hiyal fi al-mu'amalat al-maliyyah» («Хитрости в области имущественных отношений») Мухаммада ибн Ибрагима (Тунис — Триполи, 1983). [11]
Устав касательно законов и обычаев наземной войны (Гаагское соглашение о наземной войне) от 1907 г. в статье 24 объявляет военные хитрости допустимыми.
В заключительном протоколе Женевского соглашения от 12 августа 1949 г. «О защите жертв межнационального вооруженного конфликта» (Протокол I), с одной стороны, находим запрет на вероломство (ст. 37, пункт 1), с другой — перечень допустимых военных хитростей, например камуфляж, ложные позиции, отвлекающие операции и ложная информация (ст. 37, пункт 2).
Американский армейский справочник (Field Manual 27-10, «The Law of Land Warfare», 1956) также содержит список «допустимых военных хитростей» (Stratagems permissible). Сюда причисляются неожиданное нападение, ложные наступления, отход или бездействие, введение в заблуждение путем отдачи ложных приказаний, использование радиокодов, паролей и сигналов противника, введение в заблуждение относительно наличия живой силы, техники и оружия, устранение войсковых знаков различия с формы и введение в заблуждение посредством ложных сообщений и пропаганды.
Таким образом, неудивительно, что китайцы черпают демонстрационный материал по применению 36 стратагем не только в китайской истории.
В гонконгской, тайбэйской и пекинской литературе по стратагемам нередко приводятся примеры из жизни стран, находящихся далеко за пределами китайской границы, — от Древнего Рима, начиная с Юлия Брута, противника последнего римского императора Тарквиния, через примеры наполеоновской Франции, воюющих стран Первой и Второй мировых войн.
В китайской культуре, как утверждает профессор антропологического отделения Китайского университета в Гонконге Цяо Чжан, стратагемы представляют собой «в высшей степени разработанную, распространенную и долговечную традицию».
Предлагаемое исследование является первой работой на европейском языке, посвященной 36 китайским стратагемам. Как пишет профессор Цяо Чжан, 36 стратагем обеспечивают инструмент, в высшей степени полезный для понимания сущности китайского общества, а я мог бы добавить, что и для понимания китайской военной и политической мысли и поведения.
При том что границы этой почти неисчерпаемой, на китайский взгляд, темы необычайно широки, настоящая работа, впервые затрагивающая ее в европейской литературе, конечно, не может рассмотреть всех вопросов, материалов и фактов, оставляемых на будущие исследования. Владением китайским и японским языками, а также знаниями по китайской культуре, без которых работа с китайскими первоисточниками и бесчисленные, ведшиеся на китайском и японском устные и письменные обсуждения этой темы оказались бы для меня недоступными, я глубоко обязан прежде всего моим учителям и учительницам, а также сокурсникам и сокурсницам за все шесть лет моего обучения в Тайбэе, Токио и Пекине.
[1] Речь идет о выдающемся русском дипломате С.Л. Владиславиче-Рагузинском, который в 1727 г. писал о китайских сановниках: «И сию вторую стратагемуони чинили, чем бы меня обмануть» (АВПРИ.ф. Сношения России с Китаем, 1727, д. № 9, л. 10) (В.М.)
[2] Смотрите статью "АНТОЛОГИЯ ХИТРОУМНЫХ ПЛАНОВ" (предисловие В.С. Мясникова к книге Харро фон Зенгера "СТРАТАГЕМЫ. О китайском искусстве жить и выживать".
[3] Выражение из Евангелия (Матф., 10, 16). Обращаясь к апостолам Иисус сказал: "Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби" (В.М.).
[4] Термин «Весна и Осень» (по-китайски «Чунь-цю)» употребляется в двух значениях.
Во-первых так названа пятая книга конфуцианского пятикнижия, содержащая летопись княжества Лу;
во-вторых, такое название носит исторический период 722 — 481 гг. до н.э. В те времена страна распалась на множество самостоятельных владений, а власть правившей династии Чжоу (XI — III вв. до н.э.) была лишь номинальной.
Однако постепенно к периоду «Сражающихся царств» («Чжаньго»), который охватывал 403 — 221 гг. до н.э., главными на исторической арене остались семь царств: Чу, Цинь, Чжао, Ци, Вэй, Янь и Хань.
Исторические хроники этого периода носят название «Чжаньго цэ» — «Планы "Сражающихся царств"». Но иероглиф «цэ» имеет значение и "план", и "стратегия". Поэтому речь идет о дипломатических и военных стратагемах, использовавшихся в тот период в борьбе между древнекитайскими царствами. Именно это содержание источника и раскрывалось исследователями. (см.: Васильев К.В. Планы Сражающихся царств. М., 1968; Crump J.I., Jr. Intrigues. Studies of the Chan-kuo Ts'e. Ann Arbor, Univ. of Michigan Press, 1964. Дж. Крамп сделал и полный перевод этой хроники, см.: -Chan-kuo Ts'e. Translated by J.I. Crump, Jr. Clarendon Press, Oxford, 1970)
[5] Основное значение иероглифа янь — «речь», «слово».
Значения «считать» не дают ни китайские, ни европейские словари [В.М.}
[6] «И цзин» (другое название «Чжоу и») — «Книга перемен» или «Канон перемен» — замечательный памятник древнекитайской философской и религиозной мысли. В духовной жизни восточноазиатского цивилизационного комплекса «И цзин» играл особую роль, сравнимую лишь со значением Библии для христианской культуры. Выдающийся вклад в перевод и изучение «И цзина» был сделан петербургским востоковедом Ю.К. Щуцким (1897 — 1938), трагически погибшим в годы необоснованных репрессий. В 1960 г. труд Ю.К. Щуцкого удалось издать небольшим тиражом под редакцией Н.И. Конрада. В 1993 г. вышло новое издание труда Ю.К. Щуцкого. (см.: Щуцкий Ю.К. Китайская классическая «Книга перемен», 2-е изд., исправленное и дополненное. Под ред. А.И. Кобзева. М., 1993)
[7] «Трактат о военном искусстве» долгое время считался произведением древнекитайского полководца Сунь У, который жил в царстве У в период «Весны и Осени». В настоящее время ряд исследователей считают, что авторство трактата принадлежит другому выдающемуся стратегу Древнего Китая, полководцу Сунь Биню.
Сунь Бинь в период «Сражающихся царств» находился на службе в царстве Ци. (см.: Древнекитайская философия. Собрание текстов в 2-х тт. Т. 1. М., 1972, с. 201)
[8] «Хань Фэй-цзы» — философский трактат, излагающий идеи одного из крупнейших теоретиков школы «фа-цзя» — законников, или «легистов», — Хань Фэя (ум. 233 до н.э.). Хань Фэй придерживался взглядов, отражавших стремление к созданию сильной централизованной государственной власти. (см.: Древнекитайская философия. Т. 2. М., 1973, с. 224 — 283)
[9] Сыма Цянь (145 — 86/74) — выдающийся историк Древнего Китая, «китайский Геродот», автор «Ши-цзи» — «Исторических записок», огромной хроники политической жизни Древнего Китая. В настоящее время предпринимается полное русское издание этого труда, который выходит в свет в переводе, под редакцией и со вступительной статьей и комментариями Р.В. Вяткина. (см.: Сыма Цянь. Исторические записки. Т. 1. М., 1972; т. 2. М., 1975; т. 3. М., 1984; т. 4. М., 1986; т. 5. М., 1987; т. 6. М., 1993)
[10] «Сон в Красном тереме» — роман Цао Сюэциня (1719 — 1763). «...Если вы хотите познакомиться с китайской жизнью, до сих пор замкнутой для нас в высших сферах, то только и можете получить сведения из этого романа», — писал знаменитый китаевед XIX в. академик В.П. Васильев (Васильев В.П. Очерк китайской литературы. СПб., 1880, с. 159). Имеется современный перевод романа на русский язык. (см.: Цао Сюэцинь. Сон в Красном тереме / Пер. В. Па-насюка. М., 1958)
[11] При передаче названий арабских книг использована система транслитерации, разработанная академиком И.Ю. Крачковским и
проф. Н.В. Юшмановым и А.А. Ромаскевичем (В.М.).
ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ СТРАТАГЕМ
Сань ши лю цзи
Ред. Чжан Сяомэй. Шанхай, 1990.
Перевод с кит. Малявина В.В.
Шестью шесть — тридцать шесть. (1)
В счете сокрыто воинское искусство,
Воинское искусство заключено в счете.
Сильная и слабая стороны во взаимной связи меняют позиции, (2)
Ключ к победе таится в этих переменах. (3)
Невозможно придумать стратагему заранее,
А придумаешь — все равно толку не будет.
(1) Китайские комментаторы полагают, что в этой фразе зашифрована гексаграмма Кунь 
"Земля", символизирующая предел силы инь (полнота инь соответствует шестерке, а полнота ян — девятке).
Гексаграмма Кунь Эта гексаграмма, соответствующая максимальному покою и уступчивости, выражает, таким образом, высший смысл мудрости тридцати шести стратагем, каковая есть не что иное как бесконечно действенный покой, всеобъемлющая ускользаемость, вездесущее отсутствие. Существовал порядок расположения гексаграмм, в котором гексаграмма Кунь стояла на первом месте.
(2) Данная фраза встречается в древнейшем китайском каноне — “Книге Преданий” (Шу цзин).
В оригинале речь идет о силах инь и ян.
(3) В оригинальном тексте эта строка первоначально читалась так: “Ключ к победе находится в пустоте”. Большинство китайских комментаторов заменяют знак “пустота” кун на знак “середина”, “пребывать в чем-то” чжун. Между тем указание на то, что секрет победы заключается в разрыве внутри структуры, отнюдь не лишено смысла.
Толкование
Считайте и снова считайте и не слишком уповайте на принципы. Эти принципы сами раскроются в ваших расчетах, суть же расчетов поведать нельзя.
Видеть в искусстве войны только искусство и не знать, что это искусство основывается на точных расчетах, — значит не знать, как пользоваться искусством.
Уловки и интриги в искусстве войны всегда проистекают из естественного хода событий и человеческих чувств.
Малейшая неловкость в их применении неминуемо зародит подозрения и повлечет за собой брожение в умах. Тогда нельзя будет применить ни одного приема.
Дополнительные высказывания
В “Каноне войны в ста главах” (XI в.) говорится: “В делах военной стратегии в начале всего лежит счет. Прежде чем начать военные действия, надлежит иметь ясное понимание способностей военачальников, знать сильные и слабые стороны обоих лагерей, численность войск, особенности местности, на которой развертываются боевые действия, а также подкрепления, на которые могут рассчитывать в каждом лагере. После этого можно начинать действовать...”
_________
СТРАТАГЕМА № 1
_________
Обмануть императора, чтобы он переплыл море
Обмануть императора, чтобы он переплыл море, поместив его в дом на берегу, который в действительности был замаскированным кораблем.
Сокрытие цели, сбитие с курса, стратагема «шапки-невидимки».
Стратагема coram publico (лат.) — открытый, прилюдный .
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Тот, кто старается все предвидеть, теряет бдительность.
То, что видишь изо дня в день, не вызывает подозрений.
Ясный день скрывает лучше, чем темная ночь.
Все раскрыть — значит все утаить.
Толкование
Тому, кто что-то замышляет, нет пользы от ночной темноты и потаенных мест. Красть в полночный час, грабить в глухом закоулке — это действия невежд и неучей. Муж, знающий толк в хитростях, так не поступает.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
Словесное пояснение к этой стратагеме отсутствует, однако упоминаемые в тексте состояния "великого ян" (две янские черты) и "великого инь" (две иньские черты) путем добавления к ним одной янской и одной иньской черты позволяют составить гексаграммы № 43 Гуай 
"Выход" и № 15 Цянь 
"Смирение". Начальная, вторая, четвертая и пятая черты в гексаграммах являются взаимообратимыми.
Гуксаграмма Гуай начинается с триграммы Цянь 
"Небо", символизирующей творческий импульс, созидание, за которым следует тенденция к угасанию импульса. Созидание в данном случае требует осторожности, отчего пояснение к гексаграме гласит: "Неблагоприятно браться за оружие". Высшая мудрость заключается в способности примирять и гармонизировать. Сильная пятая черта (пятая дувятка) означает успех для того, кто "действует решительно". Она относится как "великое ян" к верхней иньской черте, символизирующей "великое инь". Относительно слабую третью девятку можно истолковать как фазу покоя в середине пути. Общий смысл гексаграммы Гуай можно понять следующим образом: необходимо решительно вступать в противоборство, но не терять осторожности.
Примеры Харро фон Зенгера
1 В доме над морем [1]
Эта стратагема и ее история восходят ко временам военного похода, предпринятого танским императором Тай Цзуном (626 — 649) [2] за море, против государства Когуре на Корейском полуострове.
Мне известны две версии притчи.
1. Когда император с войском в 300.000 человек дошел до моря, он пал духом. Впереди только вода, вода без края. Когуре в тысячах миль отсюда. Как туда переправиться? Почему он не послушал советников, предостерегавших его от этого похода? В смущении он обратился к своим военачальникам, чтобы узнать их дальнейшие планы. Те попросили время на размышления. Так как военачальники боялись, что император может отменить поход, они обратились в конце концов к хитроумному генералу Сюэ Жэныую.
Он не полез в карман за стратагемой, с помощью которой можно было бы мгновенно перенести императора и его воинов за море. Он заявил, что воспользуется хитростью, для чего вплоть до завтрашнего дня никто не должен глядеть на море, и сказал: «Что, если бы император мог проехать по морю, как посуху?»
Сюэ Жэньгуй все подготовил.
На следующий день офицеры сообщили императору, что богатый крестьянин, живущий прямо на берегу моря, пожелал доставить для войска провиант на время переправы и говорить с императором.
Обрадованный император направился со своей свитой к берегу моря. Самого моря он не увидел, так как 10.000 искусно расположенных одноцветных полотнищ от палаток закрывали все поле зрения. Богатый крестьянин почтительно пригласил императора войти в дом. Повсюду на стенах висели дорогие занавеси, а на полу лежали ковры. Император и его спутники уселись и стали пить вино.
Через некоторое время императору показалось, что со всех четырех сторон слышится свист ветра; удары волн раздавались в его ушах подобно грому. Кубки и светильники дрожали и качались. Удивленный император приказал одному из слуг отдернуть занавесь. Взгляд его упал на безграничную темную морскую поверхность. «Где мы?» — взволнованно вопросил он.
«Вся армия движется в открытом море в направлении Когуре», — пояснил ему один из советников.
Перед свершившимся фактом решимость императора окрепла. Теперь он отважно двигался навстречу восточному берегу.
2. Деревянный город в море
Император немедленно вышел со своей армией в открытое море, не соблазняясь для этого переряженным в дом кораблем. Целое войско в 100.000 воинов, и всадники и кони, погрузились на борт 1.300 кораблей. Император со своими сановниками находился на борту корабля под флагом с императорским драконом. Переправа длилась уже три дня. Вдруг разразилась страшная буря. Морские волны вздымались на много саженей с ревом и шипением и внушали императору такой ужас, что лик его приобрел цвет пыли. Воины и боевые скакуны по всем кораблям в беспорядке валились друг на друга, вскакивали и вновь теряли равновесие. Даже император, Сын Неба, несколько раз грохнулся на пол. Никто из уважаемых сановников не избежал падения и морской болезни. В ужасе император стонал: «Господа, я отказываюсь продолжать этот поход на восток. Хоть бы уж скорее противник атаковал!» [3] Как сказал, так и сделал. Несмотря на возражения некоторых советников, говоривших, что следует объявить о продолжении переправы, поскольку есть угроза нападения корейцев, императорский флот повернул вспять и на всех парусах направился в Дэнчжоу (провинция Шаньдун), где через три дня и причалил.
Император со свитой вступил в приморский город. Там советник Сю Маогун обратился к нему: — Поход против Восточного государства — государственное дело, как же Ваше Величество возвратится в столицу Чанъань? [4] Император ответил: — Буря на море ввергает меня в ужас. Не поплыву больше на корабле, возвращусь вспять, в Чанъань.
Сю Маогун отвечал: — Утешьтесь, Ваше Величество: морская буря, побушевав несколько дней, уляжется. И когда ветры стихнут, мы сможем переплыть море, дабы покорить Восточное государство.
Император Тай Цзун отвечал: — Если все так, как ты говоришь, то мы можем обождать.
Той же ночью Сю Маогун отправился в лагерь военачальников.
— Что привело вас сюда средь ночи? — спросил генерал Цзиндэ. Сю Маогун сказал: — Мне кажется, Его Величество потерял желание продолжать поход на Восточное государство. Только если мы с помощью стратагемы введем императора в заблуждение так, чтобы он переправился через море, мы сможем добиться победы над Восточным государством.
Военачальник Цзиндэ спросил: — Что вы имеете в виду под стратагемой «Обмануть императора, дабы он переплыл море»? Сю Маогун пояснил: — Иди к Чжан Хуаню и добейся, чтобы он предложил стратагему, которая позволила бы нам так обмануть императора, чтобы он переплыл море.
Цзиндэ отправился к Чжан Хуаню и сказал: — Император боится ветра и волн. Он не хочет вновь взойти на корабль и переплыть море. И вот я призываю тебя найти такую стратагему, которой можно было бы так ввести в заблуждение императора, чтобы он переправился через море. Император должен, так и не ощутив мощи морской стихии, спокойно пристать к восточному берегу. — И Цзиндэ пригрозил: — Я прикажу вырыть яму. Если ты к утру не выдумаешь подходящей стратагемы, я прикажу закопать тебя на один чи [5] . Если не сможешь представить стратагему до полудня, прикажу закопать тебя на два чи. Если же и к вечеру стратагема не будет готова, тебя закопают на три чи. Если и тогда ты не измыслишь стратагемы, тебя похоронят живьем.
Вместе со своими друзьями Чжан Хуань изобрел такую стратагему: надо купить много сот громадных бревен и нанять плотников, чтобы они построили деревянный город. С обеих сторон от городской стены следовало соорудить несколько домов. Пол перед домами должен быть покрыт песком и глиной и засажен травой и цветами. Должны быть в городе и улицы. Одно из войсковых подразделений будет играть роль горожан, весьма дисциплинированных. Посреди города будет возведен для императорского местопребывания трехэтажный «Павильон Безветрия». В нем будут возносить молитвы буддийские монахи. Этот деревянный город должен будет сразу же отправиться в плавание. Лишь только поднимется буря, он как бы внезапно покажется из морских просторов и предоставит императору убежище от разбушевавшейся стихии. Император сойдет на берег, отдохнет в «Павильоне Безветрия», не будет больше видеть моря, а также болтаться туда-сюда, а то и падать от качки. Когда ветер уляжется, то окажется вполне реально убедить императора вновь взойти на корабль.
Стратагема Чжан Хуаня была признана достойной и проведена в жизнь. Через три месяца деревянный город был готов к отплытию. Его спустили на воду, и скоро он исчез из виду.
Через три дня Сю Маогун обратился к императору: — Ваше Величество, я гадал о погоде по костям инь-ян [6] . Ветра не будет в течение полугода. Что, если теперь мы поднимемся на корабли и переплывем море?
— Ну, если так... — сказал император и отдал повеление выступать.
Через три дня после отплытия вновь началась заметная качка. Император сказал: — Но это ведь признак надвигающейся бури. Я предпочел бы вновь повернуть вспять, в Шаньдун.
Сю Маогун сказал: — Ваше Величество, оставьте заботу. Впереди по курсу близко лежит место, где корабли могут бросить якорь.
Военачальник Цзиндэ сделал вид, что напряженно всматривается вдаль. Вдруг он сказал: — Ваше Величество, там впереди виднеется город. Мы можем направиться туда и укрыться от бурных волн. Император сказал; — Что это за город? Подвластен ли он мне? Сю Маогун отвечал: — Ваше Величество, я посмотрел по карте. Это крепость, построенная для укрытия от ветра. Она признает ваше владычество. Ваше Величество может сойти на берег и там избежать бури и волн.
— Ну ладно, — соизволил ответить Его Величество.
И так Драконов корабль [7] и весь военный флот бросили якорь у деревянного острова. Император и его спутники сошли на «берег». «Жители» города бросились ниц перед императором, Сыном Неба, и приветствовали его.
Император спросил: — Не найдется ли здесь тихого местечка, где можно отдохнуть?
Хорошо подготовленные жители острова препроводили императора в «Павильон Безветрия». А там его уже поджидала волшебная декорация покоя и отдохновения, благодаря которой ему удалось ото всего забыться.
Так император был, так сказать, «пристратагемирован» к переправе через море.
2 Расторгнутая помолвка
Чжугэ Лян (181 — 234), называемый также Кун Мин, в «Стратагеме (№ 32) открытых городских ворот» сидит на городской стене и, играя на цитре с гнутой декой, отгоняет своими боевыми мелодиями наступающего врага.
В 26 лет Чжугэ Лян еще не был женат. По тем временам это был уже весьма брачный возраст. Каждый день он занимался науками и играл на цитре с гнутой декой. Ему было и так хорошо. Его старший брат и невестка чего только не предпринимали, чтобы наконец ввести к нему, сироте, супругу. Но уже семь раз не воспользовался он случаем жениться. Из-за этого его невестка устроила ему сцену. Чжугэ Лян попытался ее унять: «Я боюсь спать с кем-либо в одной постели и при этом видеть разные сны». Невестка настаивала: «Брак — это небесное установление. Тут нельзя быть таким же разборчивым, как при покупке осла или лошади. В самом деле! Уже семерых подобных феям девушек предложила я тебе. И ото всех ты отказался! Не собираешься ли ты ждать, пока родится на свет единственная, предназначенная тебе?»
Чжугэ Лян знал, как хотели его брат и невестка, чтобы он завел семью. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как сказать; «Пожалуйста, невестушка, поищите еще для меня!» Невестка отвечала: «Я подумываю о восьмой дочери семейства Чжу, что у восточных городских ворот». Чжугэ Лян спросил: «А как обстоят дела с ее совершенствами и талантами?» Невестка подняла его на смех: «Совершенства? Таланты? Необразованность для женщины — добродетель!»
Когда она заметила, как качает головой Чжугэ Лян, она продолжала настаивать: «Я так решила! Никаких отговорок! Я не выйду из этой комнаты, пока ты не скажешь "да"». Чжугэ Лян проговорил: «Если бы только моя невестка не ставила на первое место красивую внешность!»
Невестка продолжала уговоры: «Старая пословица гласит: "Искусный муж, красивая жена"! Ты — человек с большими талантами. Тем более тебе подобает прекрасная супруга. Или ты хотел бы жениться на уродине?» Чжугэ Лян произнес: «Да нет, она не обязательно должна быть уродлива, Однако, когда ты сказала "уродина", мне кое-что пришло на ум».
Невестка тут же захотела узнать, о ком он подумал. Чжугэ Лян пояснил: «У моего учителя Хуан Чэнъяня есть дочь. Ее зовут Хуан Чжэнъин. Я слыхал, что она обладает обширными знаниями и возвышенным умом...»
Невестка прервала его; «Что? Хуан Чжэнъин? Да ведь она прозвана Уродиной. С детских лет она выглядит страшилищем. Кожа у нее темная, как у рыбы вьюна. Уже много лет я ее не видела. С тех пор, наверное, она стала еще безобразнее».
Чжугэ Лян выслушал этот поток слов с улыбкой, но молча. Потом он проговорил: «Пока девушка созреет, это все может еще восемнадцать раз перемениться...»
Невестка снова прервала его: «Чем больше она изменялась, тем уродливее становилась!»
Чжугэ Лян сказал: «Невестушка, ухо не столь достойно доверия, сколь глаз. Я читал ее стихи. Пожалуй, она бы мне подошла. Прошу вас, повидайтесь с ней».
Хуан Чжэнъин и впрямь не была красоткой, но она была умна и прилежна. Помимо повседневных занятий рукоделием, она посвятила себя изучению книг. Ей минуло уже 24 весны, но никто еще не добивался ее руки, что причиняло ее отцу немалое беспокойство. От дочери это не укрылось. Тут неожиданно прибыла невестка Чжугэ Ляна. Фальшиво улыбаясь, она обратилась к отцу Хуан: «Я слышала, что в вашем саду выросли невиданно великолепные цветы. Нельзя ли мне взглянуть на них?»
Прямодушный отец провел ее в сад, где как раз в это время находилась его дочь со своей красивой служанкой. Невестка, увидев их издали, решила, что та из двух девушек, которая красива, и есть дочь, и внутренне порадовалась такому полному изменению внешности. Затем она открыла отцу истинную причину своего посещения. Дочь, слышавшая разговор сквозь заросли, крикнула: «Если ваш деверь вправду хочет меня в жены, пусть явится сам и составит обо мне представление! Чем раньше, тем лучше!»
Так и оставшись при своем заблуждении, невестка Чжугэ Ляна теперь знай поторапливала его, чтобы он как можно скорее отправился из своего жилища в горах Лунчжун к семейству Хуан в Синлян.
Она взялась его сопровождать. По дороге она все подстегивала коней. Они дико неслись вперед и — о ужас — сбили Мын Гунвэя, друга Чжугэ Ляна. Поднявшись на ноги, он спросил о причинах спешки. Услышав правду, он торопливо воскликнул: «Только не на этой девушке! Она на редкость уродлива». Невестка возмущенно одернула его. Тогда он обратился с предупреждениями к Чжугэ Ляну, которому желал в жены лишь прекраснейшую девушку в мире.
Чжугэ Лян спросил, а как обстоит у Хуан Чжэнъин с образованием. Что касается искусности, начитанности и возвышенного ума, друг мог отозваться о девушке только в самых похвальных выражениях. Невестка с удовольствием слушала эти восхваления.
Добравшись до Синляна, они услышали доносившиеся изнутри жилища семейства Хуан звуки игры на цитре — играла хозяйская дочь. Мелодия свидетельствовала о самом возвышенном образе мыслей, неподвластном превратностям судьбы. «Какая прекрасная игра!» — воскликнул Чжугэ Лян.
Отец девушки, узнав голос своего ученика, поспешил навстречу и ввел прибывших в гостиную. Чжугэ Лян пожелал увидеть дочь хозяина дома. За ней послали, но она заставила себя долго ждать. На самом деле она разглядывала Чжугэ Ляна из-за занавеси. Его выразительное лицо и статная фигура произвели на нее впечатление. Чтобы проникнуть в его сущность, она передала ему через свою красивую служанку стихотворение. По дороге служанка попалась на глаза невестке, которая как раз бродила по дому, пытаясь разыскать хозяйскую дочь.
Увидев служанку, она воскликнула: «А, вот ты где». Та, догадавшись о недоразумении, быстро удалилась.
Чжугэ Лян принял стихотворение и прочел его:
Сквозь занавеску увидела я
господина лицо.
Но по лицу не смогла разглядеть,
чтобы он в сердце таит.
Чтобы знакомство ближе свести,
надо бы поговорить.
В храм четырех сокровищ приди,
там тебя буду ждать.
Четыре сокровища означают четыре принадлежности ученого: плитку для растирания туши, тушь, бумагу и кисть. Чжугэ Лян сразу понял, что его приглашают в библиотеку.
Там его встретили две девушки, одна красивая, другая уродливая. Они пригласили его присесть. Сначала красивая спросила о его имени, возрасте и прочем. Затем заговорила уродливая: «Вы слывете человеком больших талантов. Почему же вы, в вашем возрасте, еще не обзавелись семьей?» Чжугэ Лян вежливо ответил: «В наши тревожные времена нелегко завести семью. Я пребываю в постоянных заботах о государственном благе, и мне трудно думать о браке». Некрасивая девушка сказала: «Из вашего ответа я заключаю, что вы стремитесь к высокому».
Эти слова наполнили Чжугэ Ляна удивлением. Откуда она может знать о его далеко идущих планах? Раз это мудрое заключение сделала некрасивая девушка, верно, она-то и есть хозяйская дочь?
«Моя невестка ошиблась», — подумал Чжугэ Лян. И он искренне признался: «Лю Бэй, дядя императора, хочет забрать меня со здешних гор и взять на службу, дабы я сопутствовал ему в защите находящейся в опасности Ханьской династии» (Страт.16.21: Трижды посетить соломенную хижину).
Хуан Чжэнъин спросила: «Вы еще в нерешительности?»
Этот вопрос вновь наполнил Чжугэ Ляна удивлением. Он отвечал: «Да, я хотел бы посоветоваться об этом с вашим отцом, который был прежде моим учителем».
Хуан Чжэнъин спрашивала дальше: «Что же заставляет вас колебаться?» Чжугэ Лян сказал: «Ныне государство раздроблено. Удельные правители разобрали его по частям. Возможно, лучше замкнуться в частной жизни и, возделывая поле, окончить свои дни в тиши и безвестности».
Красивая девушка захлопала в ладоши и воскликнула: «Конечно, следует завести семью и жить себе тихо и скромно, не домогаясь горных вершин!»
Чжугэ Лян обратился к другой и спросил ее мнение. Та отвечала: «Ваши таланты необычайны. И сами вы уже достигли широкой известности. Народ же мечтает о восстановлении Ханьской династии. А Лю Бэй умеет узнавать способных людей. Уже дважды находил он вас в вашей соломенной хижине. Я полагаю, что он явится и в третий раз».
Эта оценка также понравилась Чжугэ Ляпу. Уродливая девушка продолжила: «Вы получили и литературное образование, и военные знания, чтобы спасти народ и государство. Вы должны взять за образец Цзян Тань-гуна (Страт. 17.10: Рыбак выуживает царя), который служил основателю династии Чжоу. Ни в коем случае не следует оставлять сверкающий перл погребенным в темной земле».
Когда Чжугэ Лян услышал эти слова, его восхищение уродливой девушкой необычайно возросло. Им овладело решение спуститься с гор в широкий мир, и он поднялся, чтобы немедленно ехать домой. Служанка остановила его: «Вы же приехали ради сватовства!»
Чжугэ Лян отвечал: «Кто моя невеста, мне уже известно. Ею стала та, что выказала такое благородство, говоря со мной».
Хуан Чжэнъин очень обрадовалась, услышав это, но сказала: «Трижды обдумайте это! Ведь ваша невестка...»
Чжугэ Лян понял, что она имела в виду. Он прервал ее: «Не обращайте внимания. Жена моего брата хочет мне только добра».
«Не пугает ли вас, что скажут люди?» — настаивала она.
«Каждый пользуется своим ртом, как ему угодно. Но устремление моего сердца никто не отклонит от цели!»
Только теперь Хуан Чжэнъин подтвердила свое согласие. Она проговорила растроганно: «Видно, провидению так угодно, чтобы наши сердца отныне соединились».
В этот момент в комнату ворвалась невестка Чжугэ Ляна. Она все еще считала, что красивая служанка и есть Хуан Чжэнъин; поэтому она привлекла девушку к себе и спросила Чжугэ Ляна, решился ли он.
Служанка, смутившись, воскликнула: «Госпожа...» «Что еще за "госпожа"! — прервала ее та. — Зови меня просто "супруга моего брата"!»
Тут она заметила, что уродливая девушка глядит на нее, покраснев. У невестки сразу открылись глаза. В ужасе она спросила: «Принято ли уже решение?» Хуан Чжэнъин молча склонила голову. Невестка взглянула на Хуан Чжэнъин, затем на Чжугэ Ляна. Конечно, они совершенно не подходили друг другу! Тогда она силой подняла Чжугэ Ляна с кресла и вытащила его из библиотеки, по дороге бормоча: «Глупый мой молодой деверь! Глупый мой молодой деверь!»
Возвратившись в Лунчжунские горы, невестка продолжала настаивать, чтобы Чжугэ Лян изменил свое решение. Но тот не отвечал ни да ни нет и только лукаво улыбался, чем поверг невестку в полнейшую панику.
Однажды к ним приехал в гости Мын Гунвэй, и невестка упросила его поговорить с Чжугэ Ляном. Тот, однако, не стал вступать в разговор и тихо сидел, продолжая читать книгу. Невестка прямо кровавым потом обливалась — она боялась за свою добрую славу, ведь люди припишут ее небрежению то, что деверь ее сосватал такую уродливую жену. Поэтому она поставила Чжугэ Ляну ультиматум: «Если ты не расторгнешь помолвку, то я тебе больше не невестка, а ты мне не деверь».
Мэн Гунвэй стал уговаривать Чжугэ Ляна (который был сиротой): «Ведь жена твоего старшего брата тебе все равно что мать. Ты должен ее слушаться».
Что было поделать Чжугэ Ляну? Он не хотел нарушать брачного обещания, но не хотел и причинять горе невестке. И тут ему пришла в голову мысль. Он сразу же взял кисть и составил документ о разрыве помолвки с Хуан Чжэнъин. Эту бумагу он передал Мэн Гунвэю. Тот принял бумагу и прочел следующее стихотворение:
Уродливо твое лицо — как можешь ты быть супругой моей?
Вчера я пожалел тебя, сегодня уж нет к тебе любви.
Прости! Ты видишь — постоянства в текучей этой жизни нет.
Увы, какое обещанье несокрушимо для измены?!
Радостный и удовлетворенный, взял его друг бумагу и спрятал ее в рукав. Обрадовалась невестка. Мын Гунвэй охотно взялся за неприятное поручение и передал известие о разрыве помолвки семье Хуан.
Когда отец Хуан прочел письмо Чжугэ Ляна, его охватила печаль. Тут же послал он за дочерью. Та никак не хотела верить сообщению отца, но глаза ее невольно наполнились слезами,
Мын Гунвэй передал ей собственноручное письмо Чжугэ Ляна. Когда девушка прочла стихотворение, ее слезы высохли. «Отец!» — радостно воскликнула она. Мын Гунвэй взглянул на нее в изумлении: не сошла ли она с ума?
Написав это письмо, Чжугэ Лян стал вести себя так, как будто переродился. Невестка предлагала ему все новых и новых невест, а он внимательно рассматривал ее предложения. Только вот всегда настаивал на том, чтобы без сопровождения посетить семью невесты. И каждый раз, вернувшись, он давал невестке отрицательный ответ, причем весь лучился от радости.
Невестка как на раскаленных углях сидела, но ничего не могла возразить. Как-то она спросила свою служанку, действительно ли ее деверь посещает все эти семейства.
«Да, — отвечала та, — только ни одна девушка ему не понравилась».
Наконец долгое ожидание кончилось. Однажды Чжугэ Лян сообщил невестке, что он нашел себе подходящую жену и через три дня женится. Невестка очень обрадовалась, думая: «Кого бы он там ни выбрал, конечно, она лучше, чем ужасная Хуан».
Начались приготовления к празднеству. Когда в день свадьбы прибыла украшенная цветами повозка с невестой, все выстроились у входа, чтобы поздравить ее. Невесту, скрытую покрывалом, провели в праздничный зал. Она медленно подняла покрывало. И что же? Это оказалась Хуан Чжэнъин! Невестка и Мэн Гунвэй застыли, как пораженные громом.
Затем невестка обратилась к Мэн Гунвэю и спросила прерывающимся голосом: «Так ты не передал сообщения о разрыве помолвки?» В поисках помощи Мэн Гунвэй оглянулся на Чжугэ Ляна.
Тот спросил: «А ты не можешь припомнить стихотворение, бывшее в письме?»
Действительно, Мэн Гунвэй помнил стихотворение наизусть:
Уродливо твое лицо — как можешь ты быть супругой моей?
Вчера я пожалел тебя, сегодня уж нет к тебе любви.
Прости! Ты видишь — постоянства в текучей этой жизни нет.
Увы, какое обещанье несокрушимо для измены?!
Произнеся его, он воскликнул: «Ах, ну и поймал ты меня на удочку!»
Невестка ничего не понимала. Мэн Гунвэй обратился к ней: «Дело в том, что это было "стихотворение сокровенных окончаний"».
«Что это такое?» — спросила невестка.
«Это стихотворение, в котором последние иероглифы каждой строки составляют отдельную строку. Здесь такая фраза: "Моей любви нет измены"».
Теперь оставалось только, чтобы Хуан Чжэнъин успокоила рассерженную невестку. Она почтительно заговорила с ней, указала на свою духовную близость с Чжугэ Ляном и закончила: «Он применил стратагему "Обманув небо, переплыть море". О почтенная невестка! Смиритесь, пожалуйста, с происшедшим и не препятствуйте нам!»
И так, искренними мольбами, Чжугэ Лян и его супруга в конце концов смягчили невестку.
Эту историю я заимствовал из вышедшего в китайском Театральном издательстве альбома «Чжугэ Лян чжао цзинь» («Чжугэ Лян на смотринах». Пекин, 1985). Современный, созданный Чжао Куйхуа текст, конечно, ни в коей мере не свободен от упреков историков. Однако писатель и государственный деятель Тао Цзунъи в своем двадцатитомном труде (основанном на более чем шестистах ныне частично утерянных книгах) «Стена письмен», в разделе «Сообщения о Сянъяне» (ныне округ в провинции Хубэй, на западе которого находятся горы Лунчжун), пишет о помолвке Чжугэ Ляна с дочерью Суана. Уродливость ее Тао Цзунъи описывает, указывая на ее «желтые волосы и темную кожу». Кроме того, он упоминает, что люди насмехались над девушкой и над ее свадьбой с Чжугэ Ляном.
Каким образом Чжугэ Лян применил Стратагему №1 (понимаемую в широком смысле)?
В стихотворении, которое читали все действующие лица, он ухитрился одновременно передать два диаметрально противоположных утверждения: что он разрывает помолвку и что он настаивает на ее сохранении. Только хитроумная невеста поняла второй смысл и начала с того дня вместе с Чжугэ Ляном (который после разрыва помолвки стал часто выезжать из дому — конечно, не только чтобы повидаться с другими кандидатками) готовиться к свадьбе.
В то время как Чжугэ Лян без помехи занимался воплощением своих брачных планов, невестка и друг пребывали в убеждении, что он следует их желаниям. Таким образом, женитьба Чжугэ Ляна на некрасивой девушке, то есть как раз то, чего они хотели избежать, произошла, так и не вызвав заранее никаких подозрений.
И так Чжугэ Лян, «обманув небо» — свое ближайшее окружение, — «преодолел море», то есть без помех переждал критическое время до самой свадьбы. Когда он наконец прибыл к назначенной им самим брачной пристани, невестка перед лицом свершившегося факта не смогла уже не сохранить хорошую мину при нежелательном для нее повороте игры.
3 Упражнения в стрельбе перед городскими воротами
В еще более древние времена произошла следующая история, которая в обеих вышеуказанных публикациях о 36 стратагемах приводится как демонстрирующая применение Стратагемы №1.
Однажды один из находившихся в ведении Кун Жуна (153 — 208) городов осадили враги. Как устоять без помощи извне?
Средство нашел некий Тай Шицы. На следующий же день он в сопровождении еще троих всадников выехал за ворота осажденного города. Расположившиеся лагерем на некотором удалении вражеские воины с удивлением наблюдали за этой прогулкой. Тай Шицы спешился, установил у городской стены мишень и стал вместе со своими людьми упражняться в стрельбе. Когда они расстреляли все стрелы, все четверо сели на коней и вернулись в город.
На следующий день все повторилось. Во вражеском лагере некоторые воины поднялись взглянуть на выезд, но остальные продолжали лежать и даже не повернулись в ту сторону. То же происходило и на третий день, причем уже ни один из вражеских воинов не счел упражнения в стрельбе достойными внимания. Наконец, на четвертый день Тай Шицы посреди этого занятия вдруг вскочил в седло, сильно ударил коня хлыстом и как стрела промчался сквозь кольцо врагов, увозя с собой донесение с просьбой о помощи. Когда враги опомнились и бросились вслед, он был уже за горами.
Эта история, поясняющая Стратагему № 1, приведена в «Саныпилю цзи синь бянь» («36 стратагем в современной обработке», изд. 5-е. Пекин, 1987).
4 Передислокация войск суйским военачальником Хэ Жоби
В 589 г. династия Суй решила захватить лежащий к югу от реки Янцзы город Чэн. Перед выступлением суйский военачальник Хэ Жоби трижды предпринимал перемещения и концентрацию войск. На третий раз чэнцы настолько потеряли бдительность, что внезапная атака суйцев почти не встретила сопротивления и увенчалась полным успехом.
В объяснительной притче «В доме над морем» (имеется в виду первая, более старая, версия) императора уверили, что дорога ведет в дом, в то время как она вела к совершенно иной цели — на борт корабля. В истории «Упражнения в стрельбе перед городскими воротами» перед вражескими воинами разыгрывалась безобидная тренировка, усыпившая их бдительность и позволившая прорваться через окружение, чтобы предупредить союзников.
Если очистить Стратагему №1 от пестрой шелухи ее образного языкового выражения, выходит наружу ее общее значение: маскировка цели, пути или направления. Настоящий путь оказывается совсем другим, в отдельных случаях противоположным предполагаемому.
В свете Стратагемы № 1 в Китае до сих пор принято излагать различные внутри- и внешнеполитические события.
5 Размахивая красным знаменем, выступать против красного знамени
В частности, в сокрытии истинной цели с помощью отвлекающей маскировки обвинялся Линь Бяо в следующей формулировке: «Ни на минуту не выпуская из рук цитатника Мао, постоянно возглашая Мао славу, в глаза он говорит красиво, исподтишка же кует планы убийства».
Когда в середине 70-х годов в немилость впал Дэн Сяопин, ему приписывали использование Стратагемы №1 — затемнения истинного курса.
В тогдашней газетной кампании можно было прочесть, например, такое: «Чтобы воплотить свою ревизионистскую программу, Дэн Сяопин сфабриковал три лживых документа: "Об общей программе совместной работы партии и всего народа", "Некоторые проблемы научной и технической работы" и "Некоторые вопросы ускорения промышленного развития". Общий знаменатель всей этой сорной травы — множество цитат из произведений революционных классиков... Это типичное свойство того рода авторов, которые на словах демонстрируют свое знание марксизма, на деле же отреклись от него».
Согласно китайской прессе, сокрытие истинной цели (а именно политики, служащей удовлетворению личных амбиций) являлось основным приемом в деятельности «банды четырех». Тогдашний председатель Коммунистической партии Китая Хуа Гофэн так охарактеризовал их в правительственном сообщении от 26 февраля 1978 г.: «Банда четырех — это клика... двурушников самого низкого пошиба, которые умеют ловко маскироваться. Они постоянно размахивают красным знаменем в битве против красного знамени, выставляют над собой боевые стяги борьбы с реставрацией капитализма, чтобы реставрировать капитализм, и громко провозглашают антиревизионистские лозунги, чтобы отвлечь внимание от своей ревизионистской деятельности. Их "революционное" поведение должно было скрывать под собой их истинную сущность».
То, что прежде оценивалось как доказательство ревностной преданности Мао, после их падения виделось уже в свете Стратагемы №1. Не вызывавшие некогда никакого сомнения поступки и высказывания теперь казались чистым маневром, направленным на сокрытие настоящей линии, антисоциалистической.
Газеты «Жэньминь жибао» и «Гуанмин жибао» эксплицитно указывали на Стратагему №1. Чаще, однако, китайские средства массовой информации применяли цветистые описания этой стратагемы в современном духе, вроде «Носить красные шапки, но иметь черное сердце» или уже упоминавшегося «Размахивая красным знаменем, выступать против красного знамени».
Анализ под углом зрения Стратагемы №1 часто можно встретить во внешнеполитических комментариях китайской прессы.
Поскольку еще Ленин (соответствующий пассаж доныне цитируется в Китае) обвинял некоего г-на Левицкого в том, что последний отрекается от ревизионизма, чтобы скрыть собственный ревизионизм, многочисленные политические заявления Советского Союза толкуются не в их буквальном смысле, но в прямо противоположном.
Так, например, Советский Союз обвиняли в том, что истинная цель его южноафриканской политики — достижение превосходства стратегических вооружений, а также обеспечение стратегического морского пути вокруг Европы. «Антирасизм» Советского Союза и «поддержка народно-освободительных движений» служили, по мнению китайцев, лишь маскировкой истинных целей.
«Агрессоры, яростно подготавливающие новое наступление, особенно старательно и громогласно трубят о мире и разоружении», — говорится в одном из комментариев о советской политике; в другом месте упоминается о «музыке мира, предназначенной для того, чтобы заглушать грохот пушек».
По мнению китайских обозревателей, Советский Союз достиг к тому времени ощутимого военного превосходства в Центральной Европе, но пытался еще увеличить его под прикрытием фраз о «сохранении равновесия».
Особенно большое значение для этой маскировки и отвлекающих маневров, согласно китайскому анализу, имел советский лозунг «разрядки». С одной стороны, он позволял представить выраженное европейской Конференцией по безопасности признание неприкосновенности послевоенных границ как «огромный успех разрядки», хотя для Советского Союза здесь в первую очередь существенна была неприкосновенность его сферы влияния в Восточной Европе. С другой стороны, он вовсе не полагал необходимым следствием этого признания замораживание социального статус-кво. Советский Союз не видел препятствий для того, чтобы «поддерживать борьбу других народов за свободу и прогресс».
По мнению китайских аналитиков, это означало, что Советский Союз присвоил себе право вмешательства во внутренние дела во всем мире. В результате Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе превратилась в «небезопасную конференцию в Европе», использованную Советским Союзом для достижения перевеса над Западом (китайская пресса, 1978 — 1980).
Но не только политика Советского Союза рассматривалась сквозь призму Стратагемы №1. В 1982 г. обеим сверхдержавам, и Советскому Союзу и США, было предъявлено обвинение в том, что они, размахивая флагом «мирного разоружения», в действительности предпринимают безудержное наращивание военной мощи, а позднее к этому обвинению еще прибавился упрек в том, что «ограниченная разрядка на длительный срок» была возможна между ними благодаря их обусловленным гонкой вооружений чрезмерным экономическим запросам («Жэньминь жибао», 31 декабря 1987).
Наконец, точно таким же образом, по мнению китайской прессы, Вьетнам, прикрываясь вымышленной китайской угрозой, начал агрессию против Камбоджи («Жэньминь жибао», июль 1983).
Насколько глубокие корни пустила Стратагема №1 в образе мыслей китайцев, демонстрируют также внешнеполитические карикатуры.
Обычно Советский Союз представляется на них как кровожадный аллигатор, прикрывающий зубастую пасть платочком с надписью «прирожденный вегетарианец».
На другой карикатуре Советский Союз изображался в виде акулы в очках, широко открытая пасть которой заглатывала одну за другой маленьких рыбок. Выступающая над поверхностью часть ее тела имела форму черного корабля и снабжена была надписью: «Мирное сотрудничество».
На третьей карикатуре советские солдаты в Афганистане из могилы прокапываются в направлении нефтяных стран Ближнего Востока. Это происходит за ширмой, на которой нарисованы два голубя мира («Жэньминь жибао», 1978 — 1982).
На два применения Стратагемы №1 в XX столетии указывает упоминавшаяся книга о 36 стратагемах, вышедшая в 1987г. в пекинском Издательстве Народно-освободительной армии: «Во Второй мировой войне немецкая сторона 29 раз начинала перемещение войск в направлении французской границы; в результате, когда началось решительное наступление, французы не сразу поняли, что происходит.
Сходным образом арабы подготавливали в 1973 году Йом-Кипурское нападение. После «шестидневной войны» 1966 года они ежегодно проводили военные маневры, во время которых войска концентрировались у Суэцкого канала. Под прикрытием очередных маневров они и начали наступление в день Йом-Кипур». (Йом-Кипур — День Жребия, иудейский религиозный праздник. О его происхождении см.: Ветхий Завет, кн. Эсфирь.)
Такая же интерпретация египетского отвлекающего маневра в войне «Йом-Кипур» дается в работе Хаима Герцога «Финал в пустыне — уроки Йом-КипурсЮой войны» (2-е изд. Берлин — Франкфурт-на-Майне, 1985, китайский перевод — Изд-во Народно-освободительной армии, Пекин, 1984).
Закончим главу о Стратагеме №1 фразой из комментария в «Саньшилю цзи» («Мибэнь бинфа») («36 стратагем. Тайная книга военного искусства»): «Весьма часто как раз общеизвестное скрывает под собою глубочайшую тайну».
Комментарии
[1] Синолог-детектив
Изучение китайского языка и исследовательская работа привели меня в 1971 — 1973 гг. в Тайбэй, в 1973 — 1975 гг. в Токио и в 1975 — 1977 гг. в Пекин. Еще в Тайбэе, в самом начале моих занятий Дальним Востоком, я впервые услышал о 36 стратагемах. В Центре языковой подготовки Тайваньского университета о них бегло упоминала мой профессор китайского языка, госпожа Бай Чжэнши. Сама она о них ничего точно не знала, почему я и обратился к моим китайским соученикам. Довольно скоро я получил от них список 36 стратагем. Я с удивлением понял, что и для них самих это явление отчасти загадочно. Мой интерес, естественно, возрос. Отныне стратагемы, так сказать, не шли у меня из ума. Я охотился за смыслом состоящих из трех, максимум из четырех иероглифов названий стратагем. Это было нелегко.
Прежде всего никто из опрошенных профессоров и студентов не смог разъяснить мне скрытый смысл Стратагемы №1. Они все время переводили второй иероглиф как "небо", а не как "император". Согласно этой версии, распространенной ныне и на Тайване, и в Китае, перевод звучит так: «Обманув небо, переплыть море». Только один из профессоров Пекинского университета в 1976 г. указал мне на связанную со Стратагемой № 1 притчу и ее источник: биографию генерала Сюэ Жэньгуя (614 — 683) в «Юн Лэ да дянь» («Энциклопедия времени правления Юн Лэ», 1403 — 1424), старейшем в мире и крупнейшем энциклопедическом труде.
Через несколько лет я получил подтверждение указанию пекинского профессора в цзилиньском издании «Мибэнь бинфа. Саньшилю цзи» («З6 стратагем. Тайная книга военного искусства») и в опубликованном в Тайбэе труде «Саньшилю цзи мибэнь цзицзе» («Тайная книга 36 стратагем с толкованиями»). Все это относится к первой из толковательных притч.
Что касается второй притчи, потребовались длительные исследования, прежде чем было обнаружено первое указание — в одной из статей У Гу в журнале «Шэхой кэсюэ чжаньсянь» («Фронт общественных наук». Чанчунь, 1978). Там цитировалась фраза, включающая формулировку Стратагемы №1, из слегка фантастического исторического романа «Шо Тан» («Рассказы эпохи Тан»). Но я не нашел этой фразы ни в одном доступном тайваньском или китайском издании этого романа — все они основаны на одном и том же обработанном и сокращенном издании XIX в. Не более полезными оказались для меня западные синологические библиотеки. Наконец в 1986 г. в одной из пекинских библиотек я нашел издание романа, датированное 1736 г. И тут мои поиски увенчались успехом: передо мной лежала вторая версия, слегка сокращенный перевод которой приведен выше. Стратагема была названа здесь прямо в заглавии главы романа: «Мань тянь чжи Тай Цзун го хай» («Стратагема обмана императора переправила императора Тай Цзуна через море»). Итак, лишь погрузившись в прошлое Китая, можно расшифровать Стратагему №1.
[2] Второй танский император Тай-цзун — Ли Шиминь продолжил на северо-востоке политику завоеваний, начатую еще предшествующей Суйской династией. Интересы империи в борьбе за морские коммуникации и влияние на племена, обитавшие в Маньчжурии, сталкивались здесь с интересами северокорейского государства Когуре. На Корейском полуострове существовало тогда три государства: Когуре (на севере), Силла (на юго-востоке полуострова) и Пэкче (в северной и юго-западной частях полуострова), которые вели между собой борьбу за объединение страны. Китай решил вмешаться в ход этой борьбы, выступив в поддержку государства Силла. Три крупных похода в Корею в начале VII в. закончились полной неудачей. Из 350-тысячной армии, вторгшейся на полуостров в 612 г., в пределы империи возвратилось лишь около 3 тысяч человек.
Ли Шиминь хорошо помнил этот урок. Поэтому он и не решался пересечь море. Когда же он сделал этот шаг и в 645 г. его войска приблизились к стенам Пхеньяна, им все равно пришлось отступить под натиском корейской армии.
Но стратагемность предполагает не только планы, рассчитанные на конкретный, сиюминутный случай, но и стратегию, определяющую линию поведения, например, государства на десятки, а иногда и более лет. Такой была и «корейская стратагема» Китайской империи.
Преемник Ли Шиминя, император Гао-цзун (650 — 683), продолжал наступление на Корею. В 660 г. его армия, насчитывавшая 100 тысяч воинов, высадилась на юге Корейского полуострова и разгромила войска государства Пэкче. Одновременно китайские армии вторглись и с севера в Когуре, но Пхеньян им опять не удалось взять. Пэкче обратилось за помощью к Японии. Но объединенные силы Танской империи и государства Силла разгромили прибывший на помощь Пэкче японский флот. В 668 г. пал Пхеньян. Правителям Силла, помогавшим империи сокрушить своих соперников на Корейском полуострове, пришлось пережить горькое разочарование во вчерашнем союзнике и признать себя вассалом Китая. Территории Когуре и Пэкче были разделены на 9 военных округов и присоединены к Китаю. Пхеньян стал центром провинции Аньдун (Умиротворенный Восток). Однако через некоторое время Силла возглавило народную борьбу за изгнание китайских войск с полуострова и объединило Корею. Империя временно отступила, перенеся свои административные органы на Ляодунский полуостров.
[3] Здесь следует учитывать два обстоятельства. Во-первых, китайские средневековые суда были плоскодонными и не приспособленными к плаванию в открытом море. Обычно они совершали лишь каботажные вояжи, не удаляясь от берега, чтобы спастись в случае непогоды.
Во-вторых, в походах китайские военачальники пытались предугадать исход своего предприятия, основываясь на благовестных или, наоборот, дурных предзнаменованиях. В данном случае внезапно разразившаяся буря могла расцениваться как неблагоприятное предзнаменование.
[4] В те времена в Китае было уже около 200 крупных и множество мелких городов. В период правления Танской династии они стали средоточием ремесла и торговли. Крупнейшим городом был столица империи Чанъань (совр. Сиань в пров. Шэнси). Город представлял собой в плане почти правильный четырехугольник со сторонами около 10 км с запада на восток и 9 км с юга на север. Он стал образцом «решеточной» планировки многих городов Восточной Азии, а позднее Европы и Америки. В первой половине VIII в. его население достигало миллиона жителей. Остатки окружавших город мощных стен с восемью монументальными воротами сохранились до наших дней.
[5] Харро фон Зенгер употребляет здесь немецкое слово «Klafter», которое обычно переводится как «сажень». Однако очевидно, что речь идет о китайской мере длины «чи», равной 32 см.
[6] Гадание по костям берет начало еще в Древнем Китае. Чаще всего использовались черепашьи панцирные кости. На них наносились либо определенные тексты, либо гадательные символы. В данном случае Сю Маогун дает понять, что он использовал символы — триграммы или гексаграммы — главной гадательной книги, «И цзина», в которых «инь» означает «теневые», отрицательные черты, а «ян» — «световые», положительные. Широко были распространены также гадание на стеблях тысячелистника и множество других способов попытаться угадать судьбу человека и ход событий.
[7] Дракон — символ Китая и символ императорской власти. Императорские одежды были расшиты золотыми драконами. Отсюда и выражение: Драконов, т.е. императорский, корабль.
_________
СТРАТАГЕМА № 2
_________
Спасти государство Чжао,
осадив государство Вэй, войска которого осадили государство Чжао.
Косвенное давление на врага при помощи угрозы, направленной против одного из его уязвимых мест, стратагема удара по слабому месту.
Стратагема ахиллесовой пяты.
_________
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Лучше врагов разделить, чем позволить им быть вместе.
Нападай там, где уступают,
Не нападай там, где дают отпор.
Толкование
Справляться с неприятелем — все равно, что направлять движение вод: там, где противник наступает, отводи в сторону его натиск, как отводят водный поток; там, где противник слаб, заполняй пустоты в его обороне, словно возводишь плотины в стоячей воде.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
Точное указание на стратагему, соответствующую данной стратагеме, отсутствует, однако указание в китайском тексте на приоритет иньской позиции противника над позицией янской в качестве ситуаций, благоприятствующих нападению, позволяет составить гексаграмму № 12 Пи 
"Упадок".
Начальная, нижняя черта - триграмма Кунь 
"Земля", предел инь, верхняя - триграмма Цянь "Небо", предел ян. Гексаграмма символизирует разлад, невозможность реализации.
В этой ситуации благородный муж должен затаиться, дабы не стать жертвой ничтожных людей. Однако пятая и шестая девятки символизируют прекращение упадка и победу Великого человека.
Данная гексаграмма указывает, таким образом, что победу приносит выдержка и отсутствие открытого противоборства.
Примеры Харро фон Зенгера
1 На неохраняемые территории — с войсками
Здесь речь пойдет об одном историческом эпизоде, который знаменитый китайский историк Сыма Цянь (род. ок. 14 5 до н.э.) в своем труде «Ши цзи» («Исторические записки») приписывает первой из двадцати четырех династических историй Китая. Эту историю знает любой китайский ребенок, что показывает рассказ «Сунь Бинь вэй Вэй цзю Чжао» в крупнейшей китайской детской газете «Эртун шидай» («Детство»), №18, вышедшей в Шанхае 16 сентября 1981 г.
Историк Сыма Цянь переносит нас во времена доимперского Китая, в V — III вв. до н.э. В те времена Китай состоял из множества мелких царств, воевавших друг с другом за главенство. Войны были повседневным явлением.
В 354 г. до н.э. царство Вэй напало на царство Чжао и осадило его столицу Ханьдань (соответствует нынешнему городу Ханьдань в провинции Хэбэй). Царство Чжао обратилось за помощью к царству Ци (на юге современной провинции Шаньдун).
В 353 г. до н.э. властитель царства Ци располагал армией в 80.000 человек. Военачальником в ней был Тянь Цзи, а его советником — Сунь Бинь. Куда же следовало двинуться этой армии?
Тянь Цзи собирался двигаться прямо в царство Чжао и там вступить в бой с вэйской армией. Сунь Бинь отверг этот план. Он сказал: «Если кто-то хочет распутать узел, то, конечно, он не должен изо всей силы тянуть и дергать веревку. Если кто-то тренирует боевых петухов, то, конечно, для этого он не стравливает их друг с другом. Если кто-то хочет покончить с осадой, то лучше всего, если он не будет вводить свои войска в место, и так полное войск, а отправит их в место, свободное от войск. Все отборные войска царства Вэй находятся в царстве Чжао. Царство Вэй лишено военной защиты. Поэтому я предлагаю, чтобы мы осадили столицу Вэй, Далян (соответствует нынешнему городу Кайфэн в провинции Хэнань). Тогда вэйская армия сразу прекратит осаду Ханьданя и поспешит назад, на помощь собственной стране».
Тянь Цзи последовал совету Сунь Биня. Как только распространилось известие о нападении циской армии на царство Вэй, вэйская армия сняла осаду и поспешила назад, в Вэй. Армия царства Ци расположилась в заранее выбранном месте, лежавшем на пути армии Вэй, а именно в Гуйлине (на северо-востоке современного города Хэцэ в провинции Шаньдун). Здесь они спокойно ожидали в полной боевой готовности и нанесли полное поражение вэйской армииг значительно более сильной, но изнуренной быстрым маршем. Таким образом царство Чжао было спасено.
Эта притча, переданная мною здесь в несколько вольном переводе, была записана более двух тысяч лет тому назад. Первая фиксация фразеологизма, обозначающего Стратагему №2, при помощи четырех иероглифов: вэй, Вэй, цзю, Чжао («Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао»), — знаменитый роман минского времени «Сань Го янь-и» («Троецарствие») Ло Гуаньчжуна (1330 — 1400).
В тридцатой главе этого романа упоминается стратагема Сунь Биня «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао». Сунь Бинь, который изобрел этот метод ведения военных действий, был одним из потомков Сунь У, уже упомянутого выше создателя древнейшего в Китае и во всем мире военного трактата. Неудивительно, что Сунь Бинь и сам написал военный трактат.
После почти двухтысячелетнего забвения, в апреле 1972 г., археологи откопали 232 бамбуковые таблички с его текстом в провинции Шаньдун; в том же году он был издан под заглавием «Сунь Бинь бин фа» («Военное искусство Сунь Биня»).
2 О полноте и пустоте
Избегать «полного», то есть района, занятого неприятелем, и вместо того проникать в «пустое», то есть район, оставленный противником, —-так звучит слегка обобщенное толкование данной стратагемы.
«Пустота» и «полнота» — два основных термина традиционной китайской военно-теоретической мысли. Их вводит уже Сунь-цзы в древнейшем в мире трактате по военному искусству. В шестой главе, «Пустота и полнота» («Сюй ши пиань»), название которой Лайонел Джайлс приблизительно перевел как «Weak and strong points» («Слабые и сильные точки»), а Сэмюэл Б. Гриффит как «Weakness and strengths» («Слабые и сильные места»), Сунь-цзы замечает между прочим; «В войне следует избегать полного и проникать в пустое. Появляйся в местах, которые враг должен будет оборонять в спешке. Спешно иди туда, где враг не ожидает тебя».
В книге «Цзюныпи чэнъюй» («Воинские поговорки»), вышедшей в 1983 г. в Тайюане, провинция Шаньси, эта стратагема толкуется следующим образом: «В таких случаях не обороняют район, которому угрожает враг, а нападают на опорные пункты во вражеском тылу. Так врага заставляют отвести войска и защищать свой собственный тыл. Вследствие этого угрожаемый район освобождается».
Стратагема №2 рассматривается также в «Чжунго гудай чжэсюэ юйянь гуши сюань» («Избранные философские притчи и рассказы Древнего Китая». Шанхай, 19 80): «Все явления связаны между собой. Так, например, обстоит с противоположными понятиями полного и пустого. Если кто-то воспользуется их связью, он может коренным образом изменить соотношение сил своих и противника, превратить сомнительное положение в выигрышное и одержать победу».
Стратагема №2 упоминается Мао Цзэдуном в докладе «Стратегические проблемы партизанской войны против японской агрессии» (май 19 38): «В случае, если противник прочно обосновался в районе нашей обороны, мы посылаем туда часть наших сил, чтобы взять противника в окружение. Одновременно наши главные силы предпринимают наступление в районе, из которого противник явился. Мы повышаем там свою активность, чтобы побудить засевшего в обороняемом нами районе противника к отходу и нападению на наши главные силы. Это метод "Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао"».
Стратагема №2 упоминается также в одном из сочинений Чжу Дэ [1] о партизанской войне с Японией, датируемом 1938 г. (Чжу Дэ сюань цзи - Избранные труды Чжу Дэ. Пекин, 1983).
3 Из доконфуцианской эпохи
Уже классический конфуцианский труд «Цзо-чжуань» («Комментарий Цзо») [2], одно из старейших китайских исторических сочинений, составленных до начала нашей эры, содержит сведения о применении Стратагемы №2.
Так, в 623 г. до н.э. чуские войска осадили государство Цзян (в нынешней провинции Хэнань). В ответ на это войско государства Цзинь вошло в Чу, чтобы выручить Цзян.
В 622 г. до н.э. государство Чу напало на государство Сун, которое в свою очередь обратилось за помощью к государству Цзинь. Властитель Цзинь, князь Вэнь, был обязан благодарностью властителю Чу, который оказывал ему помощь во время его 19-летнего изгнания, и не мог открыто выступить против Чу. Советник князя Вэня Ху Янь придумал выход.
Государству Цзинь следовало напасть на Цао и Вэй, государства, наследственно и через свойство связанные с Чу, в которых непочтительно обходились с князем Вэнем во время его изгнания. Тогда Чу вынуждено было бы отвести свои войска из Сун, чтобы оборонять Цао и Вэй. Так и случилось.
Эта история была распубликована в 1981 г. в Шанхае в виде комикса тиражом в 1.680.000 экземпляров.
4 Тайпинские повстанцы и войска Дэн Сяопина
Применение Стратагемы №2 в новой китайской истории иллюстрируется захватом города Ханчжоу в 1860 г. войсками повстанцев-тайпинов, которые таким образом хотели принудить к отступлению войска, осаждавшие их столицу Нанкин.
Когда в августе 1947 г. Чан Кайши собирался предпринять большое наступление на район, захваченный Коммунистической партией Китая, Дэн Сяопин и Лю Бочэн со своими войсками форсированным маршем оставили район, где располагались их опорные пункты, и направились за тысячу миль в горы по ту сторону Хуанхэ, в район, занятый чанкайшистами. Под угрозой оказалась сама основа военной силы Чан Кайши. Тот был вынужден защищаться от мощного наступления Красной армии и не смог напасть на красные районы. Так одним штрихом была изменена вся картина военных действий.
Этот случай приводится как пример применения и развития Стратагемы №2 в труде «Сань шилю цзи синь бянь» («Тридцать шесть стратагем в современной обработке». Пекин, 1987).
5 Современный тайваньский анализ Стратагемы №2
В труде «Сань шилю цзи мибэнь цзицзе». («Тайная книга тридцати шести стратагем с комментариями». 3-е изд. — Тайбэй, 1986) в разделе о Стратагеме №2 указаны следующие примеры из современности.
Оказывается, предпринимая наступление на Вьетнам весной 1979 г., КНР не имела в виду ничего, кроме стратагемы «Осадить Вэй, чтобы спасти Чжао».
Китай, вводя войска во Вьетнам, лишь хотел добиться, чтобы вьетнамские войска вышли из Камбоджи ради обороны их собственной страны. Однако в данном случае маневр не удался, поскольку китайская угроза Вьетнаму оказалась слишком слабой. Вот если бы Китай осадил Ханой, Стратагема №2 привела бы к успеху.
Насколько широка пропускная полоса Стратагемы №2 в сознании китайцев, показывают следующие три примера из той же вышедшей в Тайбэе книги.
Согласно издателю книги Шу Ханю, постоянно повергающие свободный мир в панику угоны самолетов террористами также являются примерами применения этой стратагемы.
То же самое касается взятия американских заложников в Тегеране, позволившего Ирану обходиться с сильнейшей страной мира как с шахматной фигуркой на ладони.
Аналогичное толкование дается эмбарго на ввоз зерна в Советский Союз после его нападения на Афганистан
Вновь оцененная в КНР и на Тайване Стратагема №2 сообщает особое значение следующим словам Сунь-цзы: «Война подобна воде. Как и вода, она не имеет постоянной формы. Тот, кто выверяет свою тактику по положению врага и таким образом достигает победы, может считаться достигнувшим божественности».
Комментарии
[1] Чжу Дэ (1886 — 1976) — один из основателей и главнокомандующий Красной армией, до самой своей смерти остававшийся номинальным главой государства КНР в качестве председателя Постоянной комиссии Национального народного конгресса.
[2] «Цзо-чжуань» — одна из канонических конфуцианских книг, комментарий к летописи «Чунь-цю» («Весна и Осень»), Автором «Чунь-цю» считался сам Конфуций, авторство «Цзо-чжуань» приписывалось одному из его учеников, Цзоцю Мину (Цзо Цюмину). Описываемые в «Цзо-чжуань» события касаются 722 — 468 гг. до н.э. и содержат материал о войнах между правителями того периода, религиозных верованиях и обрядах, природных явлениях и поведенческих стереотипах древних китайцев.
_________
СТРАТАГЕМА № 3
_________
Взять взаймы нож, чтобы убить человека.
Убить чужим ножом.
Погубить противника чужими руками.
Стратагема подставного лица.
Вредить косвенным путем, не афишируя себя.
Стратагема алиби, стратагема заместителя.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Воспользовавшись чужим ножом, убить человека
С врагом все ясно, а насчет друга нет уверенности.
Используй друга, чтобы убрать врага,
А сам не применяй силы.
Толкование
Намерения врага уже очевидны, но третья сила вступает в борьбу. Нужно воспользоваться силой этого третьего, чтобы одержать верх над врагом.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Сие проистекает из гексаграммы Сунь".
Гексаграмма № 41 Сунь 
"Убыль" имеет внизу триграмму Дуй 
"Озеро", символизирующую подданных, а в верху - триграмму Гэнь 
"Гора" - символ правителя.
Комментарий гласит: "Тот, кто вверху (правит), приобретет. Тот кто внизу, потеряет". Эта конфигурация черт указывает на покорность подданных и благоприятные условия для действий правителя. Гексаграмма разрешается гармоническим сочетанием пятой иньской ("изначальное счастье") и шестой янской ("приумножение") черт, являющим некий символ семейной гармонии.
Примеры Харро фон Зенгера
К четырем иероглифам этой стратагемы не привязывается никакой объяснительной притчи. Они непосредственно и наглядно описывают, как стратагема осуществляется. Одно из древнейших упоминаний краткой формулировки Стратагемы №3 мы находим в пьесе эпохи Мин (1368 — 1644). Вот перевод соответствующей сцены, впервые выполненный на одном из европейских языков.
1 Коварная отправка на войну
Артист в амплуа злодея, исполняющий роль цензора Хань Ду, выходит на сцену и поет на мотив «Сянлюнян» [1]:
Я — начальник над служащими цензурного ведомства [2] в Западной канцелярии.
Я — начальник над служащими цензурного ведомства в Западной канцелярии.
Ледяная рука моей власти повергает всех в страх и смущение.
Я ношу шапку с одним рогом и езжу на черно-белой пестрой лошади, как следует моему сану.
От меня все отшатываются в почтительном трепете.
Этим я обязан расположению первого министра Люй Ицзяня [978 — 1043, противник реформ, предложенных Фань Чжунянем]. Этим я обязан расположению первого министра Люй Ицзяня.
Я предан ему со всеми потрохами («вплоть до моих легких и кишок»), Выражение его лица и каждое его слово — для меня закон.
Гнев мой обрушивается на этого безмозглого негодяя (имеется в виду Фань Чжунянь [3]). Он не знает, что его ожидает! Мой гнев обрушивается на этого дурака, он не знает, что его ожидает. Он все болтает языком и шлепает губами. Он окружает себя сотрапезниками, скрытными, как лисицы [4].
(Говорит.) Я — всего лишь цензор Хань Ду. Но первый министр Люй — сколь велик он! А этот Фань Чжунянь выступает против него — что за наглость! За известностью закидывает он снасть, хочет поймать славу! Он запрашивает не по чину, бросается дерзкими словами. И еще вовлек в свое клеветническое дело Ю Цзина и Ин Чжу. Все они будут смещены с должности и поставлены на место. А еще этот Оуян Сю. Тебе-то что до этого? Ты насмехаешься над цензором Ся! Ты сам этим вырыл себе яму! К счастью, ты не заботишь меня, ничтожного. Я уже много дней не видел цензора Ся. Пойду-ка, навещу его. (Идет.) О, кто-то показался вдали, это, наверное, он. Отойду-ка я в сторонку и погляжу, куда он направляется.
(Актер в амплуа шута, исполняющий роль цензора Ся, выходит на сцену и поет на ту же мелодию):
Цензурное ведомство — моя епархия, цензурное ведомство — моя епархия.
Характер у меня не подозрительный и не хитрый. В настоящее время я — жертва беспочвенных обвинений. Несправедливость, от которой я страдаю, возбуждает во мне гнев.
Виновный в этом (Фань Чжунянь) переведен в отдаленную область.
Виновный переведен в отдаленную область. Я хочу его окончательно уничтожить.
Если ты хочешь избавиться от сорняка, ты должен выбросить его корни с поля. Горе тебе, если ты только отбросишь его в сторону, ибо он позже вернется и разрастется вновь!
(Актер-злодей выступает вперед и говорит): О почтенный господин Ся!
(Актер-шут изображает испуг.)
(Актер-злодей говорит): Куда путь держите?
(Актер-шут поет):
На восток к моему благодетелю, чтобы поговорить с ним. На восток к моему благодетелю, чтобы поговорить с ним.
Если мой план удастся, мы сможем вновь, спать спокойно.
(Актер-злодей говорит): Я, ваш младший брат, придерживаюсь того же мнения. Давайте воспользуемся тем обстоятельством, что первый министр еще не являлся на аудиенцию ко двору. Отправимся скорее к нему, скорее! (Оба отходят в сторону.)
(Выходит актер с раскрашенным лицом, исполняющий роль первого министра Люй Ицзяня, но в повседневной одежде. За ним следует актер-слуга. Актер с раскрашенным лицом поет на мотив «Шэнчацзы»):
По своему положению и важности я вхожу в число трех высочайших государственных советников во главе империи. Я всего лишь на расстояние в несколько дюймов удален от драконоподобного лика императора. Я властвую над жизнью и смертью. Все взирают на меня в почтительном страхе. (Говорит.) Все чиновники склоняются передо мною, первым министром, до земли. Меня украшают нефритовый пояс и красный плащ. Я — краеугольный камень священной династии. Никто не решится посягнуть на мой приказ. Я поражен наглостью одного пустоголового негодяя. Он решается таскать тигра за усы (посягает на мой авторитет)! Секретарь! Сразу же дай мне знать, когда придут оба цензора, Хань и Ся!
(Актер-слута): Будет исполнено!
(Актер-злодей и актер-шут входят и говорят): Вот мы и прибыли! О, жилище первого министра — оно подобно обиталищу богов. Обратимся же к секретарю и попросим доложить о нас.
(Актер-слуга): Отец наш как раз спрашивал о вас обоих. Входите, пожалуйста, поскорее.
(При виде первого министра оба пришельца преклоняют колени и говорят): Ваши последователи, Ся и Хань, явились к вам на аудиенцию.
(Актер с раскрашенным лицом говорит): Поднимитесь, вы оба!
(Актер-злодей и актер-шут встают, складывают руки у груди в приветственном жесте, кланяются, вновь выпрямляются и ждут.)
(Актер с раскрашенным лицом говорит): На днях слышал я поношения от этого негодяя. Фань Чжунянь и его приятели, конечно, уже получили свое, но гнев мой еще не улегся. У вас, господа, уж конечно, найдется какая-нибудь стратагема для меня.
(Актер-злодей говорит): Я, Хань Ду, день и ночь страдал от обиды за вас, благородного первого министра, не мог ни есть, ни спать. Однако стратагемы у меня нет.
(Актер с раскрашенным лицом говорит): Вот уж, действительно, можно сказать, «сопровождать в огонь и в воду»! Спасибо вам! Спасибо!
(Актер-шут говорит): Я, ничтожный, придумал стратагему. Я за тем и явился, чтобы доложить о ней.
(Актер с раскрашенным лицом говорит): Говори же! Говори!
(Актер-шут): Ю Цзин, Ин Чжу и Оуян Сю сами по себе не враги благородному первому министру. Если они с недавних пор не держат языка за зубами, так это потому, что их подстрекает Фань Чжунянь. Если не умертвить Фань Чжуняня, корень зла не будет истреблен.
(Актер с раскрашенным лицом): Убить Фань Чжуняня было бы нетрудно. Но я боюсь, что придворные будут недовольны.
(Актер-шут): Я, ничтожный, подумал об этом. Сейчас как раз поднял бунт Чжао Юаньхао. Вокруг него собираются все новые силы. Двор должен назначить военачальника, который поведет против него войско. Вы, благородный министр, завтра утром должны подать императору представление. По этому представлению Фань Чжунянь (будучи штатским чиновником и ученым без военного опыта) получит военное назначение и будет отправлен для подавления бунта Чжао Юаньхао. Это называется «убить чужим ножом». К тому же вы покажете этим, благородный министр, будто сменили гнев на милость! Как вам нравится такая стратагема?
(Актер с раскрашенным лицом громко восклицает): Замечательно, замечательно! Я в ближайшее же время издам приказ о переводе тебя в более высокий ранг. Непременно сдержу свое слово.
(Актер-злодей): Фань Чжуняня убьют, но остается еще множество его последователей. Не будете ли вы столь любезны, чтобы составить их список и распространить его при дворе, чтобы они остерегались превышать свои полномочия словом или делом?
(Актер с раскрашенным лицом): Как это верно! Как верно!
(Актер-шут): В этом списке на первых местах должны стоять Цай Сян и Ши Цзиэ.
(Актер-шут): Вот это называется поставить общественную службу на пользу личной мести!
(Актер с раскрашенным лицом поет на мотив «Сочуанхань»): О, государственные дела! Лишь мне одному доверены они. Подчиненные, мне служащие, должны уважать меня, великого первого министра. Фань Чжунянь и его клика не держались в рамках своих полномочий. Он играл с огнем, и пламя охватило его. В дикие области отправят его, за тысячи миль от столицы. И это наказание еще не удовлетворит моего гнева. Лишь когда Фань Чжунянь будет убит и тело его разрублено на мелкие кусочки, я вздохну свободно.
(Хором): Назначим его военачальником! Если его убьют по ту сторону границы, кто сможет вновь вызвать к жизни его душу?
(Актер-шут поет на тот же мотив): Мне отвратительна вся эта банда бессовестных выскочек. Императорской кистью подписан указ об их отстранении и назначении в отдаленные области. Там в Новый год снег так глубок, что они не могут шагнуть ни назад, ни вперед. Так тяжела там жизнь. Страшно далеки они от родной земли. И письму оттуда не дойти. Горько должны они теперь раскаиваться в том, что так неразумно распускали языки.
(Хором): Мы ручаемся, что Фань Чжуняню не найти пути назад. Если его убьют в битве с бунтовщиками, кто сможет вновь вызвать к жизни его душу?
(Актер с раскрашенным лицом поет на тот же мотив): Следует подумать о том, что Фань Чжунянь и его клика пытались обмануть императора. Уже несколько лет он протаскивал своих людей на важные должностные места. Его сила еще сохраняется. Ему придется только слегка раздуть пламя, а наше совсем угасло. Поэтому с его товарищами нужно покончить сразу, без промедления, чтобы они не смогли оказать ему тайную поддержку или нанести нам ответный удар.
(Хором): Сегодня выйдет приказ, чтобы эти негодяи до конца своих дней были отстранены от государственной службы. Кто вернет им вновь их должности и почет?
(Актер с раскрашенным лицом): Я под корень изведу всю эту банду, пользуясь вашей чудесной стратагемой.
(Актер-злодей и актер-шут): Не человек (то есть первый министр Люй Ицзянь и оба цензора) хочет смерти тигра (то есть Фань Чжуняня), но тигр желает погибели человека.
(Выходят.)
В этой сцене из драмы «Три причины пожеланий счастья», переведенной с насчитывающей несколько столетий рукописи из столичной Пекинской библиотеки, враги Фань Чжуняня планируют убрать его с дороги, отправив военачальником в битву. Они не сомневаются, что собравший большие военные силы бунтовщик Чжао Юаньхао погубит их не искушенного в военном деле врага. Чжао Юаньхао — это «нож», предназначенный для убийства Фань Чжуняня.
Но эта цель завуалирована, внешне они желают Фань Чжуняню добра, повышая его в чине. В этой драме эпохи Мин (1368 — 1644), написанной Ван Тиннэ, я вижу существенный признак «интриги», как его определяет Арнульф Дитерле в своей диссертации «Структурные элементы интриги в греко-римской комедии»: «Интриган пытается достигнуть своей цели не прямым путем, но хитростью, подтасовкой реальных фактов».
Остается добавить еще, что в действительности Фань Чжунянь умер не на поле битвы, а от болезни. Но замышляемая в пьесе отправка на войну также могла бы достигнуть желаемых результатов, что показывает следующая история.
2 Мечом аммонитян
В «Семейной библии — извлечениях из Священного Писания для домашнего чтения и воспитания юношества». Гларус, 1887, читаем: «Через год, в то время когда выходят цари в походы, Давид послал Иоава и слуг своих с ним, и всех израильтян, и они поразили аммонитян и осадили Равву. Давид же оставался в Иерусалиме. И случилось так, что Давид под вечер, встав со своей постели, прогуливался по кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина. И сказали ему: это Вирсавия, жена Урии-хеттеянина.
Тогда Давид написал письмо Иоаву и послал его с Урией. В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер. Посему когда Иоав осаждал город, то поставил он Урию на таком месте, о котором знал, что там храбрые люди. И вышли люди из города, и сразились с Иоавом, и пало несколько из народа, из слуг Давидовых; был убит также и Урия-хеттеянин. И послал Иоав донести Давиду о всем ходе сражения.
Когда услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, стала она плакать о муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал и взял ее в дом свой, и она сделалась его женой и родила ему сына».
Примечательно в этом отрывке из Ветхого Завета, что Бог осуждает и наказывает за применение Стратагемы №3: «И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа». Господь посылает Нафана, который, в. частности, упрекает Давида: «Урию-хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жены, а его ты убил мечом аммонитян». И затем следует объявление наказания с обоснованием причин: «Как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын!» И ребенок действительно умер.
Идея божественного возмездия за предосудительное применение стратагемы чужда китайской культуре, хотя даже в произведениях китайской литературы герои, применяющие стратагемы с дурными намерениями, часто кончают плохо. Нередко также настигает их осуждение потомков, выражаемое в произведениях литературы или изобразительного искусства — одно из страшнейших наказаний для китайцев прошлого (Страт. 7.18: Выдуманное преступление Юэ Фэя, и 18.12: Прославление кистью и тушью).
3 Стрела Локи на тетиве Хедура
«Фригга, мать Бальдура, отправилась бродить по свету, чтобы с каждого существа и с каждой вещи взять клятву, что они не нанесут вреда ее сыну. Дальнее это было странствие — но все существа и вещи дали ей эту клятву: огонь и вода, железо и медь, камни и земля, травы и деревья, звери, птицы, яды и болезни.
Боги возрадовались и устроили большой праздник, чтобы почтить Бальдура. И там предстал он между своими братьями. Они воздавали ему почести так: посылали в него свои стрелы, бросали камни и замахивались мечами. И это казалось им чудесным, ибо ничто не могло повредить Бальдуру.
Лишь один из всех с завистью смотрел на игры. Это был Локи. Ему радость богов всегда была что соринка в глазу.
Он принял облик старухи и явился перед Фриггой. "Как радостны, — сказал он, — игры асов на Идском поле! И как, ничто не может повредить Бальдуру?" — "Ему не может повредить ничто на свете, — отвечала Фригга, — ибо никто не отказал мне в клятве". "Но уверена ли ты, что всех о ней просила?"
Тут Фригга вспомнила, что к западу от Валгаллы встретила растение: омелу, которое показалось ей слишком молодым, чтобы вынести тяжелую клятву.
Теперь "старуха" узнала все, что ей требовалось. И Локи, не медля, нашел омелу и вырезал из нее стрелу. С этой стрелой явился он на игрище богов.
Хедур стоял немного поодаль от веселой толпы, К нему, слепому брату Бальдура, и приблизился Локи. "Почему ты не воздаешь, подобно другим, почестей твоему брату?" — спросил он. "Потому, что я его не вижу", — отвечал Хедур.
Тут вызвался Локи помочь ему прицелиться, чтобы и Хедур мог воздать почесть Бальдуру. "Вот, возьми стрелу и положи ее на тетиву, — сказал он, — Мой глаз да послужит твоей руке!" Тогда Хедур взял стрелу из рук Локи и выстрелил.
И тут произошло несчастье, равного которому не было на свете. Ибо стрела пронзила Бальдура. Мертвым упал светлый бог на землю».
(Цит, по: Рок богов и судьба людей, пересказано из «Эдды» Даном Линхольмом. Раштатт, 1981.)
4 Два персика убивают трех воинов
В эпоху «Весны и Осени» служили князю Цзину (ум. 490 до н.э.) из княжества Ци (на севере нынешней провинции Шаньдун) три храбрых воина: Гунсунь Цзе, Тянь Кайцзян и Гу Ецзы. Их отваге никто не мог противиться. Их сила была столь велика, что даже голыми руками хватка их была подобна тигриной.
Однажды Янь Цзы, первый министр княжества Ци, повстречался с этими тремя воинами. Ни один не встал почтительно со своего сиденья. Этот проступок против вежливости разгневал Янь Цзы. Он обратился к князю и сообщил ему об этом случае, который оценил как представляющий опасность для государства. «Эти трое пренебрегают этикетом по отношению к высшим. Можно ли положиться на них, если понадобится подавлять мятеж внутри государства или выступить против внешних врагов? Нет! Потому я предлагаю: чем раньше их устранить, тем лучше!»
Князь Цзин озабоченно вздохнул: «Эти трое — великие воины. Вряд ли удастся их взять в плен или убить. Что же делать?»
Янь Цзы призадумался. Потом он сказал: «У меня есть одна мысль. Пошлите к ним вестника с двумя персиками и со словами: "Пусть возьмет себе персик тот, чьи заслуги выше"».
Князь Цзин так и поступил. Три воина стали мериться своими подвигами. Первым заговорил Гунсунь Цзе: «Однажды я голыми руками победил дикого кабана, а в другой раз — молодого тигра. По моим деяниям мне полагается персик». И он взял себе персик.
Тянь Кайцзян заговорил вторым: «Дважды обращал я в бегство лишь с холодным оружием в руках целое войско. По моим деяниям я также достоин персика». И он также взял себе персик.
Когда Гу Ецзы увидел, что ему персика не досталось, он со злобой сказал: «Когда я однажды в свите нашего господина переправлялся через Хуанхэ, огромная водяная черепаха схватила мою лошадь и исчезла с нею в бурном потоке. Я нырнул под воду и пробежал по дну сто шагов вверх по течению и девять миль вниз по течению. Наконец я нашел черепаху, убил ее и спас мою лошадь. Когда я вынырнул с конским хвостом по левую сторону и черепашьей головой по правую, люди на берегу приняли меня за речное божество. Это деяние еще более достойно персика. Ну что, никто из вас не отдаст мне персик?» С этими словами он вынул свой меч из ножен и поднял его.
Когда Гунсунь Цзе и Тянь Кайцзян увидели, сколь разгневан их товарищ, заговорила в них совесть, и они сказали: «Безусловно, наша храбрость не сравняется с твоей и наши деяния не могут меряться с твоими. Тем, что мы оба сразу схватили себе по персику и не оставили тебе, мы показали лишь свою алчность. Если мы не искупим этого позора смертью, проявим еще и малодушие». Тут они оба отдали свои персики, обнажили мечи и перерезали себе горло.
Когда Гу Ецзы увидел два трупа, ощутил он свою вину и сказал: «Бесчеловечно, что оба моих боевых товарища умерли, а я живу. Недостойно стыдить других словами и прославлять себя самого. Малодушно было бы совершить такое дело и не умереть. К тому же, если бы оба моих товарища поделили между собой один персик, оба получили бы достойную их долю. Я же тогда мог бы взять себе оставшийся персик».
И тут он уронил свои персики на землю и также перерезал себе горло. Вестник сообщил князю: «Все трое уже мертвы». И князь приказал похоронить их по установленному для воинов ритуалу.Я вышел через городские ворота Ци
И увидел в отдалении Тан-иньли
И посредине три кургана,
Друг подле друга, как близнецы.
Я спросил: «Чьи это могилы?»
Ответ был: там покоятся Гунсунь Цзе, Тянь Кайцзян и Гу Ецзы!
Сила их могла сдвинуть горы,
А благородство не имело себе равных.
Но однажды их настигло предательство.
Тогда два персика убили трех воинов.
Кто способен был на такую стратагему?
Это Янь Цзы — первый министр Ци.
Приведенный текст взят из «Янь Цзы Чунь цю» («Весна и Осень Янь Цзы»). Янь Цзы (ум. 500 до н.э.) служил при трех властителях княжества Ци. В цитированном произведении, собрании анекдотов о Янь Цзы, содержится масса стихов, частично из наследия китайского философа Мо Цзы (ок. 468 — 376 до н.э.).
Это стихотворение сочинил Чжугэ Лян (181 — 234), первый министр Шу-Хань, сам бывший выдающимся знатоком стратагем. Он прославляет погибших и клеймит позором Янь Цзы за применение Стратагемы №3. Тот не рискнул приговаривать непочтительных воинов к смертной казни. Воспользовавшись тем обстоятельством, что «героические личности часто бывают слишком вспыльчивы и обращают непомерное внимание на свою честь, гордость и собственную особу», он посеял меж ними разлад, вследствие которого они сами наложили на себя руки.
5 Храбрый портняжка и великаны
«...А портняжка двинулся дальше куда глаза глядят. Долго он странствовал и вот пришел наконец во двор королевского дворца и, почувствовав усталость, прилег на траве и уснул. В то время как он лежал, пришли люди, стали его со всех сторон разглядывать и прочли у него на поясе надпись: "Побил семерых одним махом".
— Ох, — сказали они, — чего же хочет этот знатный герой здесь в мирное время? Это, должно быть, какой-нибудь важный человек.
Они пошли и объявили об этом королю, полагая, что на случай войны он будет здесь человеком важным и нужным и что отпускать его ни в коем случае не следует. Этот совет королю понравился, и он послал к портняжке одного из своих придворных, который должен был ему предложить, когда тот проснется, поступить к королю на военную службу.
Посланец подошел к спящему, подождал, пока тот начал потягиваться и открыл глаза, и только тогда изложил ему королевское поручение.
— Я затем сюда и явился, — ответил портной. — Что ж, я готов поступить к королю на службу.
Его приняли с почестями и отвели ему особое помещение. Но королевские воины отнеслись к портняжке недружелюбно и хотели его сбыть куда-нибудь подальше. "Что оно из этого выйдет? — говорили они между собой. — Если мы с ним поссоримся, то он, чего доброго, на нас набросится и побьет семерых одним махом. Уж тут никто из нас против него не устоит". И вот они порешили отправиться всем вместе к королю и просить у него отставку.
— Где уж нам устоять, — сказали они, — рядом с таким человеком, который побивает семерых одним махом?
Опечалился король, что придется ему из-за одного потерять всех своих верных слуг, и захотелось ему поскорей от портного избавиться, чтоб больше его на глаза не пускать. Но король не решился дать ему отставку: он боялся, что тот убьет его, а заодно и придворных, а сам сядет на его трон. Долго он думал-раздумывал и наконец порешил сделать так. Он послал к портняжке и велел ему объявить, что он хочет ему, как великому военному герою, сделать некоторое предложение.
В одном из лесов его королевства поселились два великана, они своими грабежами и разбоями, поджогами и пожарами великий вред учиняют; и никто не осмеливается к ним приблизиться, не подвергаясь смертельной опасности. Так вот, если он этих двух великанов одолеет и убьет, то отдаст он ему свою единственную дочь в жены, а в приданое полкоролевства, а поедут с ним сто всадников на подмогу.
"Это было б неплохо для такого, как я, — подумал портняжка, — заполучить себе в жены красавицу королевну да еще полкоролевства в придачу, такое не каждый день выпадает на долю".
— О да! — сказал он в ответ. — Великанов этих я одолею, и сотни всадников мне для этого не надо; кто одним махом семерых побивает, тому двоих бояться нечего.
И вот пустился портняжка в поход, и ехала следом за ним сотня всадников. Подъехав к лесной опушке, он сказал своим провожатым:
— Вы оставайтесь здесь, а я уж расправлюсь с великанами один на один. — И он шмыгнул в лес, поглядывая по сторонам.
Вскоре он увидел двух великанов. Они лежали под деревом и спали, и при этом храпели вовсю, так что даже ветки на деревьях качались.
Портняжка, не будь ленив, набил себе оба кармана камнями и взобрался на дерево. Он долез до половины дерева, взобрался на ветку, уселся как раз над спящими великанами и стал сбрасывать одному из них на грудь камень за камнем. Великан долгое время ничего не замечал, но наконец проснулся, толкнул своего приятеля в бок и говорит: — Ты чего меня бьешь? — Да это тебе приснилось, — ответил ему тот, — я тебя вовсе не бью. — И они опять улеглись спать. А портной вынул камень и бросил его на второго великана.
— Что это? — воскликнул второй. — Ты чем в меня бросаешь? — Я ничем в тебя не бросаю, — ответил первый и начал ворчать.
Так ссорились великаны некоторое время, и, когда оба от этого устали, они помирились и опять уснули. А портняжка снова начал свою игру, выбрал камень побольше и кинул его изо всей силы в грудь первому великану.
— Это уж чересчур, — закричал тот, вскочил как безумный и как толкнет своего приятеля об дерево — так оно все и задрожало. Второй отплатил ему той же монетой, и они так разъярились, что стали вырывать ногами с корнем деревья и бить ими друг друга, пока наконец оба не упали замертво наземь».
(Братья Гримм. Сказки. Пер. с нем. Г. Петникова. Минск, 1983, с. 88 — 91. Прим. перед.)
В этой сказке братьев Гримм о храбром и хитром портняжке Стратагемой № 3 сначала пытается воспользоваться король. Он хотел бы избавиться от портняжки, но не решается прямо действовать против нежелательного пришельца. Тогда он надеется сжить портняжку со свету руками великанов. Свои коварные намерения король преподносит в виде почетного поручения, за выполнением которого последует королевская награда.
Портняжка в свою очередь пользуется Стратагемой № 3. Бросая камни, добивается он ссоры между сонливыми великанами, так что они со зла убивают друг друга. Таким образом, для умерщвления великанов портняжка воспользовался их собственными силами.
Зарытый документ князя Хуаня
Князь Хуань (806 — 771 до н.э.) из государства Чжэн стремился к тому, чтобы захватить государство Куай. Прежде всего он приказал вызнать, как зовут всех искусных министров и военачальников государства Куай, и написал бумагу, в которой говорилось следующее: после падения государства Куай все перечисленные министры и военачальники государства Куай получат столь же высокие должности в государстве Чжэн. Кроме того, все земли государства Куай будут поделены между ними. Затем князь Хуань воздвиг за городскими стенами большой алтарь и зарыл под ним бумагу. После этого он приказал заклать кур и свиней и дал Небу торжественную клятву, что не нарушит заключенного с сановниками из Куай договора.
Когда князь государства Куай узнал об этом событии, он заподозрил в измене весь свой главный штаб и государственный совет и всех их, разгневавшись, повелел казнить.
Таким образом князь государства Чжэн не только избавился от элиты государства Куай, но еще и использовал для этого самого властителя Куай. Теперь князь Чжэн без труда мог одолеть государство Куай.
Этот пример применения Стратагемы № 3 приведен в книге Хань Фэя (ок. 280 — 233 до н.э.).
Уже цитировавшийся в разделе о Стратагеме № 2 классический конфуцианский труд «Цзо-чжуань» соотносит этот случай 514 году до н.э.
Комментарии
[1] В китайском классическом театре некоторые вокальные партии исполнялись на мотив уже известных напевов. Для их обозначения В.Ф. Сорокин ввел термин «романс» в качестве условного эквивалента китайскому понятию «цы», переводившемуся ранее как «мелодии», «песни» (см.: Сорокин В.Ф. Китайская классическая драма XIII — XIV вв. М., 1979, с. 31). Название мелодии (в данном случае «сянлюнян») обычно не связано с содержанием «романса» и, как правило, не переводится.
[2] В императорском Китае существовала система Цензората. Наряду с Императорским секретариатом и главными министерствами — Военным, Общественных работ, Церемоний, Чинов, Наказаний и др. — действовала система Цензората. Она как бы уравновешивала приоритет военного ведомства в структуре государственных органов и давала значительные права гражданским чиновникам. При династиях Мин (1368 — 1644) и Цин (1644 — 1911) наряду со столичной Палатой цензоров (Дучаюань) существовала сеть провинциальных цензорских учреждений. Их главной функцией был контроль за местной бюрократией, борьба с коррупцией и иными злоупотреблениями властью. В соответствии со Сводом законов империи Цензорат наблюдал за правильным исполнением всеми правительственными учреждениями и должностными лицами своих обязанностей, следил за деятельностью последних и их поведением в частной жизни, а также за народом, нравственностью. Кроме официальных чиновничьих званий чиновники Цензората назывались еще «эрму гуань» — «глаза и уши», через которые верховная власть следит за жизнью всего государства во всех ее проявлениях. Цензоры были наделены правом прямого обращения к императору, поэтому их еще называли «янь-гуань» — «чиновники слова», т.е. должностными лицами, обладавшие свободой слова. Активную роль Цензорат играл и при организации и приеме экзаменов на ученые степени, дававших право получившим их занимать соответствующие чиновничьи должности.
Фань Чжунянь (989 — 1052), ученый и политик, известный тем, что мог держать речь, не заглядывая в бумажку; в 1040 г. участвовал в битве против армии династии Западная Ся (с территории, ныне принадлежащей к автономной области Нинся, населенной народностью хуэй); в 1043 — 1045 гг. был вице-министром империи, пытался провести ряд реформ, однако потерпел неудачу из-за противостояния консерваторов.
Оуян Сю (1007 — 1072), ученый и высокопоставленный чиновник, поддерживал Фань Чжуняня.
Ся (имеется в виду Ся Сун, (985 — 1051); когда он в 1043 г. должен был быть назначен тайным государственным советником, бывшие тогда у власти реформисты объединились против него вокруг Фань Чжуняня, вследствие чего он получил менее важную должность; за это он обвинил реформистов в заговоре.
Чжао Юаньхао (1003 — 1048), основатель империи Западное Ся, в течение семи лет вел войну против династии Северная Сун (960 — 1126).
Цай Сян (1012 — 1069); помимо своей служебной карьеры, считался одним, из четырех величайших каллиграфов династии Северная Сун.
Ши Цзиэ (1005 — 1045); чиновник и ученый, убежденный конфуцианец.
[3] Лисица — один из важнейших персонажей китайского фольклора и основанной на нем художественной литературы. Например, выдающийся китайский новеллист Пу Сунлин (1622 — 1715) часто использовал в своем творчестве образ лисицы-оборотня, превращающейся в прекрасную девушку, пленяющую «лисьими чарами» грешных селян, студентов, чиновников. Как правило, обман раскрывался и оборотень исчезал (см.: Пу Сунлин (Ляо Чжай). Монахи-волшебники. Рассказы о людях необычайных / Пер. академика В.М. Алексеева. М.,1957).
_________
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИМЕРОВ СТРАТАГЕМЫ № 3
_________
Убить чужим ножом
Примеры Харро фон Зенгера
7 Подарок Си Юаня
Высокопоставленный чиновник Си Юань из государства Чу был справедливым и миролюбивым человеком. Но его коллега Фэй Уцзи и военный комендант Янь Цзянши завидовали его успехам и ненавидели его.
Первый министр Цзи Чан любил получать подарки и с готовностью склонял свое ухо к клеветническим наговорам. Фэй Уцзи, который хотел уничтожить Си Юаня, сказал первому министру, что Си Юань хочет пригласить его на пир. Затем Фэй Уцзи пошел к Си Юаню и сообщил ему, что первый министр хотел бы получить от него приглашение. Си Юань возразил, что по своему низкому чину он недостоин посещения первого министра. Однако если тот будет настаивать на визите, то он, Си Юань, изъявляет всяческую готовность его принять. Каким подарком он мог бы почтить первого министра? Фэй Уцзи отвечал: «Первый министр питает страсть к доспехам и оружию. Покажи мне, что у тебя есть из этого, и я помогу тебе выбрать». Фэй Уцзи остановил свой выбор на пяти доспехах и пяти предметах вооружения и посоветовал Си Юаню: «Поставь их у входа. Когда первый министр увидит их, ты сможешь их ему подарить».
В день пира Си Юань поставил шатер слева от ворот и там расставил подарки. А коварный Фэй Уцзи нашептал первому министру, что Си Юань поставил у входа вооруженных людей, по-видимому замышляя что-то дурное, и дал совет не принимать приглашения. А кроме того, во время короткого похода против государства У Си Юань якобы был подкуплен и, вместо того чтобы, как ему было поручено, захватить государство У, отступил против воли своих военачальников.
Первый министр послал гонца к дому Си Юаня, и тот издали увидел выставленное там оружие и доспехи. Тогда первый министр вызвал к себе Янь Цзянши, чтобы разузнать подробнее о происшедшем. Тот давно уже был предупрежден Фэй Уцзи. После аудиенции у первого министра Янь Цзянши приказал напасть на дом Си Юаня. Когда тот узнал о готовящемся нападении, он покончил с собой.
Таким образом, злодеи Фэй Уцзи и Янь Цзянши погубили своего врага также чужими руками.
Сам Конфуций (551 — 479 до н.э.) однажды вынужден был прибегнуть к Стратагеме № 3. Это случилось в год, когда могущественное государство Ци решило напасть на слабое в военном отношении родное государство Конфуция Лу. Чтобы спасти Лу, Конфуций отправил своего искусного в красноречии ученика Цзы Гуна (род. 520 до н.э.) по соседним государствам. Тот прежде всего убедил военачальника Ци напасть вместо государства Лу на государство У. Затем Цзы Гун отправился в государство У и убедил тамошнего царя напасть на государство Цы, чтобы помочь Лу. После того как между Цы и У разгорелась война, Цзы Гун поспешил в государство Цзинь и подвигнул его князя на войну против государства У, В результате началась война между Цзинь и У. Таким образом Конфуцию удалось спасти свое родное государство Лу.
Здесь три государства играют роль одолженного «ножа», которым ликвидируется опасность.
8 Битва у Красных стен
Подобным же образом в 208 г. советнику Лю Бэя (161 — 223), тогда двадцатисемилетнему Чжугэ Ляну (181 — 234), за хитрость и изворотливость почитаемому в Китае народным героем классической древности, удалось убедить двадцатишестилетнего Сунь Цюаня, в то время основного противника властвовавшего в Северном Китае Цао Цао (155 — 220), заключить союз со значительно более слабым Лю Бэем против располагавшего могучим войском Цао Цао [4].
Победа над Цао Цао в битве у Красных стен [5] была в первую очередь заслугой Сунь Цюаня, которого Чжугэ Лян применил в качестве «чужого ножа» против Цао Цао. Но, благодаря руководству Чжугэ Ляна, Лю Бэй извлек из этой военной победы значительно больший политический выигрыш, чем Сунь Цюань.
9 Старый военачальник Лянь По и вспыльчивый Чжао Ко
После победы над государством Хань в 260 г. до н.э. государство Цинь (которое впоследствии, в 221 г. до н.э., объединило весь Китай) решило напасть на государство Чжао. Царь Чжао поручил оборону старому военачальнику Лянь По. Лянь По, искусный воин, занял оборону в Чанпине. Войска Цинь неоднократно штурмовали столицу, но Лянь По удавалось удержать ее. Он не решался на открытое сражение с более сильной циньской армией.
В государстве Чжао жил некий Чжао Ко, сын одного покойного военачальника. Теоретически он хорошо знал военное дело, но не имел практического опыта. При этом он достиг определенного положения в армии Чжао. Ему не нравилась оборонительная тактика Лянь По, и он перед царем Чжао обвинил его в малодушии. Тогда царь Чжао приказал военачальнику Лянь По наконец выступить против циньской армии. Но тот продолжал колебаться.
Циньские шпионы узнали о разногласиях между царем Чжао, Чжао Ко и Лянь По. Агенты Цинь подкупили жителей столицы и распустили с их помощью слух, что Цинь боится, что Чжао Ко будет назначен военачальником. С Лянь По якобы будет легко иметь дело, так как он собирается сдать город.
Этот слух достиг ушей царя Чжао. Он отстранил Лянь По и его преемником назначил Чжао Ко. Тот воспользовался первой возможностью для прямого выступления против превосходящих сил циньской армии, которая взяла армию Чжао в котел и полностью уничтожила. Среди убитых оказался также новый военачальник Чжао Ко. Это было началом конца государства Чжао. В 228 г. до н.э. оно было присоединено к государству Цинь.
10 Убийственная песнь Вэй Сяокуаня
В эпоху раздробленности Китая (III — VI вв.) династия Восточная Вэй располагала блестящим стратегом в лице Ху Люйгуана (взрослое имя Мин Юэ, «Светлая луна»).
Вэй Сяокуань, высокопоставленный чиновник и военный деятель враждебной Вэй династии Северная Чжоу, боялся растущей мощи этого противника. Властитель династии Восточная Вэй был еще молод и легковерен. К тому же министры при дворе династии Восточная Вэй заботились только о своей личной выгоде и потеряли всякое чувство ответственности за судьбу государства. Этим положением и воспользовался Вэй Сяокуань. Он сочинил песню и разослал агентов в область династии Восточная Вэй. В этой песне имелись стихи вроде: «Светлая луна светит над Шаньанем» (Шаньань был главным городом династии Восточная Вэй) — и подобные, все намекающие на то, что Ху Люйгуан собирается совершить государственный переворот. В результате царь династии Восточная Вэй приказал казнить Ху Люйгуана.
11 Сталин как «одолженный нож» немцев и наоборот
Вышедшая в 1987 г. в Китае книга о стратагемах причисляет к пользователям Стратагемы № 3 немцев, которым в 1936 г. удалось передать русской разведке сфальсифицированные документы, в глазах Сталина выставляющие маршала Тухачевского (1893 — 1937) в роли предателя. Таким образом, Сталин сыграл роль «одолженного ножа» и казнил Тухачевского.
На Западе участие немецкой секретной службы в ликвидации Тухачевского посредством передачи фальсифицированных материалов считается спорным и доныне не доказанным. Китайская интерпретация тем не менее в целом подтверждается Виктором Александровым в его историческом репортаже «L'affaire Toukhatchevsky» (Вервье, Бельгия, 1978). Как очевидный факт рассматривает немецкое участие в казни Тухачевского также Густав Адольф Пуррой в своей книге «Das Prinzip Intrige» (Zurich Osnabriick, 1986).
В свою очередь, согласно гонконгской работе о стратагемах, Сталин также с непревзойденной хитростью использовал Стратагему №3.
В 1944 г. польская подпольная армия, состоявшая из более чем 40.000 человек, хотела использовать тяжелое положение немцев после Сталинграда и высадки союзников в Нормандии, чтобы предотвратить превращение Варшавы в поле битвы между русскими и немцами. По их плану 31 июля 1944 г. советский танковый авангард должен был занять пригороды Варшавы и этот момент представлялся удачным для нападения подпольной армии на немцев в Варшаве. Выступление было назначено на 1 августа.
Как раз когда население Варшавы с оружием в руках выступило против немецкой армии, советское наступление внезапно остановилось. Войска даже немного отошли. Немцы поняли, что им не угрожает никакой опасности с советской стороны, и бросили все силы на подавление польских подпольных организаций в Варшаве. Рузвельт и Черчилль несколько раз телеграфировали Сталину, прося его продолжить наступление и спасти Варшаву, но Сталин отказался и даже протестовал против английской и американской поддержки Варшавы с воздуха под предлогом того, что она затронула бы русское воздушное пространство.
Только 10 сентября 1944 г., на шестую неделю варшавского восстания, Советский Союз начал военные операции. При поддержке Красной Армии войска коммунистической армии Польши вошли в пригород Варшавы. 15 сентября Красная Армия вновь остановила наступление. Немцы покончили со всеми очагами сопротивления и превратили Варшаву в руины. Только когда польская подпольная армия была полностью уничтожена, советская армия нашла момент подходящим для входа в Варшаву.
Как пишет гонконгская книга о стратагемах, составленная Ма Сэньляном и Чжан Лайпином, это пример применения Стратагемы № 3 для того, чтобы уничтожить польскую подпольную организацию в Варшаве как возможного противника захвата власти коммунистами. Для этого Сталин воспользовался силами немецкой армии.
12 Ван Сифэн и две наложницы
В романе «Хун-лоу мэн» («Сон в Красном тереме») Цао Сюэциня (ум. ок. 1763), одном из известнейших произведений классической китайской литературы, шестьдесят девятая глава называется так: «Пригласила в дом наложницу и утонченным способом совершила убийство "чужим ножом"».
Цзя Ляню, женатому на Ван Сифэн, уже давно наскучила его жена, не только потому, что она так и не подарила ему наследника, но и оттого, что последнее время она часто болела. Он влюбился в прекрасную госпожу Ю, взял ее тайно второй женой и поселил в домике поблизости от родового дворца.
Ван Сифэн от одного из слуг узнала о том, что ее супруг завел себе наложницу. Когда муж ее уехал по делам, она, изображая добрые чувства, отыскала госпожу Ю и пригласила ее переехать во дворец. При переезде Ван Сифэн лишила ее прежней прислуги и приставила новых служанок, особым образом проинструктированных. С этих пор она неустанно интриговала против госпожи Ю. Однако внешне Ван Сифэн, заходя раз в неделю к госпоже Ю, была само дружелюбие и любезность. Госпожа Ю и не подозревала, что Ван Сифэн за ее спиной предпринимает все, чтобы испортить ей жизнь. Наконец Цзя Лянь вернулся из путешествия. Его отец дал ему в подарок 17-летнюю Цю Тун. Цзя Лянь ни днем ни ночью не отходил от юной наложницы.
Ван Сифэн возненавидела ее, конечно, не меньше, чем госпожу Ю, но при этом она рассчитывала найти в ней средство устранения госпожи Ю. Она могла теперь воспользоваться стратагемой «Убить чужим ножом», а сама сидеть высоко на горе и оттуда наблюдать, как соперницы уничтожают друг друга [6].Если бы удалось с помощью семнадцатилетней погубить госпожу Ю, избавиться потом от семнадцатилетней для нее не представило бы труда. Вот какую роль выбрала она для себя.
Итак, Ван Сифэн начала неустанно настраивать Цю Тун против госпожи Ю. «Ты молода и неопытна и не видишь опасности, которая тебя подстерегает, — нашептывала она Цю Тун. — Его сердце целиком принадлежит ей. Даже я вынуждена уступать ей и покоряться. Ты погибнешь, если будешь с ней соперничать». «Ну нет, я уж не покорюсь ей! — возмутилась Цю Тун. — Глядя, как пропадает ваш авторитет, видно, к чему ведет ваша уступчивость и осмотрительность. Уж я-то быстро управлюсь с этой девкой! Узнает она у меня!» Эти слова она намеренно произнесла так громко, что госпожа Ю должна была их услышать.
Госпожа Ю была просто потрясена такой ненавистью, целый день плакала, и кусок не лез ей в горло. Затем Ван Сифэн еще более разожгла злобу семнадцатилетней против госпожи Ю с помощью подкупленного предсказателя, так что юная наложница посмела, проходя под окнами павильона, в котором находилась госпожа Ю, разразиться громкими ругательствами и проклятиями. Несчастная окончательно пала духом и в ту же ночь покончила с собой, вдохнув золотые чешуйки.
Эта история завладела китайской театральной сценой, будучи взята за сюжет пекинской оперы «Ван Сифэн данао Нингофу» («Большой скандал из-за Ван Сифэн во дворце Нинго»). Эта опера была относительно благосклонно оценена в «Пекинской вечерней газете» в июне 1981 г. Последняя фраза критической статьи на эту тему — «Массы в целом охотно приняли эту постановку».
В шестнадцатисерийном комиксе по «Сну в Красном тереме», вышедшем в Шанхае в 1984 г., эта история также изложена соответствующим образом.
13 Победа Жун Готуаня в настольном теннисе
Жун Готуань (1937 — 1968) в 1957 г. переехал из Гонконга в Китай. В 1959 г. он, первый участник из Китая, выиграл чемпионат мира по настольному теннису и стал чемпионом мира. Во время «культурной революции» (1966 — 1976) он подвергся преследованиям и в 1968 г. был казнен, однако был посмертно реабилитирован в июле 1978г.
В комиксе о Жун Готуане, выпущенном в г. Шицзячжуане (провинция Хэбэй) в 1980 г., Стратагема № 3 применялась в спортивном контексте. Жун Готуань родился в бедной семье в Гонконге. Его отец был матросом. В 13 лет Жун Готуань бросил школу и начал зарабатывать себе на хлеб. Его отец был членом профсоюза, и в их профсоюзном клубе Жун Готуань научился играть в настоящий теннис. Там же на него оказали влияние патриотические настроения. 1 октября 1954 г., в день национального праздника КНР, Жун Готуань принял участие в турнире по настольному теннису, который в честь праздника был устроен профсоюзом. Из-за этого турнира работодатель Жун Готуаня выгнал его. К счастью, Жун Готуань смог найти новую работу в профсоюзе. Здесь он много времени посвящал тренировкам.
В 1956 г. японская команда по настольному теннису посетила проводившийся в Гонконге 23-й чемпионат мира по настольному теннису и приняла участие в дружеском турнире. Против новоиспеченного японского чемпиона мира должен был выступать Жун Готуань. Он точно знал, что его матч с японским чемпионом мира подстроен враждебными ему и всем симпатизирующим КНР членам профсоюза людьми в оргкомитете, которые как раз собирались «убить его чужим ножом», чтобы тем погасить его восходящую звезду и унизить профсоюз. Немудрено, что Жун Готуань сражался, не щадя сил. Он победил, и радио и пресса распространили весть об этом блестящем успехе по всему городу. Стратагема врагов, пытавшихся использовать японского чемпиона мира как «нож», чтобы устранить Жун Готуаня и выставить на посмешище профсоюз, провалилась.
14 Угроза конкуренции
Даже после продолжительных партнерских отношений китайская сторона может обиняком довести до сведения западного делового партнера, что ей поступали также предложения других фирм и не исключено, что другая фирма получит больше шансов. Возможно, что эта информация соответствует действительности и китайская сторона отдает предпочтение конкуренту из материальных интересов. Но возможно также, что это — тактика переговоров, вдохновленная Стратагемой № 3.
Конкурирующая фирма, которая в этом случае лишь на словах получила предпочтение китайцев, служит оружием, с помощью которого ранее предпочитаемому партнеру навязываются желательные для китайцев условия, на которые он соглашается, чтобы избежать конкуренции.
15 Ярость до упаду
Какой-то человек, возбужденно жестикулируя, ругает стоящего перед ним господина. На втором рисунке из четырехчастной истории в картинках «Холодная ванна» известного китайского карикатуриста Ван Лэтяня он в ярости подпрыгивает и продолжает рвать и метать. На третьей картинке он чуть не лопается от гнева, его лицо закрашено яркокрасным цветом, волосы стоят дыбом, руки сжаты в кулаки. Из последних сил он рявкает на своего противника и затем, совершенно ослабевший, опускается на пол и сидит на корточках, тяжело дыша.
Его противник все это время, дружески улыбаясь, слушает его вопли и стоит спокойно, не произнося ни единого слова. Без всякого активного действия он одерживает верх над «нападающим» с помощью Стратагемы № 3; «одолженный» им «нож» — это израсходованные напрасно из-за его равнодушия силы ругающегося, а «убито» этим «ножом» переполнявшее того возбуждение.
Многочисленные китайско-японские виды спортивной борьбы, как, например, дзюдо, «мягкий путь» самообороны, рассчитаны на то, чтобы отвести натиск противника так, чтобы он уходил в пустоту или обращался против самого нападающего. В некоторой степени это верно также для бокса, фехтования и борьбы.
Похоже, что любой человек сам на себе неосознанно применяет Стратагему № 3 в те моменты, когда он, вместо того чтобы прямо противостоять нежелательным движениям чувств, пытается их, не вмешиваясь, холодно зафиксировать и позволить им умереть самим по себе.
16 О «банде четырех»
В 1974 г. Мао начал всенародное движение критики ревизионизма. Весь народ должен был изучать литературу о диктатуре пролетариата. Согласно Мао, ревизионизм проявляется двояко: во-первых, в догматизме, то есть в бездумном преклонении перед марксистскими фразами без оглядки на действительность, и, во-вторых, в эмпиризме, а именно в слепом ориентировании на боевую революционную практику без учета теории. «Банда четырех» обвинялась в том, что она в течение некоторого времени пыталась нацелить революционное движение односторонне на критику эмпиризма. Таким образом они хотели дискредитировать старые кадры во главе с Чжоу Эньлаем, дав понять народу, что старые кадры уже не могут обходиться своим опытом и должны быть заменены новыми силами. Этот маневр газета «Жэньминь жибао» («Народная газета») в ноябре 1976 г. отнесла к применению Стратагемы № 3. Эмпиризм должен был быть «ножом», с помощью которого «банда четырех» устраняла заслуженные старые кадры.
Ба Цзинь, председатель китайского Союза писателей и самый известный из ныне живых китайских писателей, в письме от 18 мая 1977 г., обвиняя «банду четырех», в частности, пишет: «Некоторые вещи, которые мы раньше знали только из древних преданий, теперь мы испытали на себе... умерщвление свидетелей, "убийство одолженным ножом" и так далее».
17 Пример из Дюрренматта
Одно из любимых произведений современной швейцарской литературы, распространенных в Китае, — это роман Дюрренматта «Судья и его палач». Комикс по нему выдержал миллионные издания. Возможно, популярность этого произведения связана также и с возможностью ассоциаций со Стратагемой № 3.
Краткий пересказ содержания, вышедший в провинции Гуйчжоу, гласит: «Старый швейцарский комиссар Берлах — справедливый и неподкупный человек. Однако в капиталистическом государстве он может применять закон только к повседневным мелким преступлениям. Ему не удается наказать такого закоренелого преступника, как Гастман, у которого лежит на совести множество различных злодейств. Тем не менее он собирает улики против Гастмана. Но, поскольку Гастман находится под покровительством политической власти крупных капиталистов, клики иностранных господ, выставить против него юридически аргументированное обвинение является сложной задачей. Поэтому Берлах вынужден отказаться от судебного преследования. Вместо этого он использует убийцу, который хочет приписать свое злодеяние Гастману, и, таким образом, умерщвляет Гастмана рукою убийцы».
18 Опасная похвала для киносценария
Бывает, что Стратагему № 3 применяет при анализе китайская литературная критика. Газета «Бэйцзин жибао» («Пекинская газета») от 15 сентября 1981 г. упоминает комментарий в «Вэньи бао» («Журнал по литературе и искусству»). Там некоторым литературным критикам предъявлено обвинение в том, что они пользовались стратагемой «Убить чужим ножом», а именно: они использовали тайваньские похвалы некоторым современным китайским киносценариям в качестве ножа против их авторов.
19 Марионетка марионетки
На карикатуре в «Жэньминь жибао» начала января 1979 г. изображен Брежнев, высоко поднимающий марионетку — Вьетнам, который, в свою очередь, держит провьетнамскую камбоджийскую марионетку. В статье под карикатурой, в частности, говорится, что Советский Союз использовал стремление Вьетнама к гегемонии над регионом с целью распространить свое влияние на всю Восточную Азию и контролировать коммуникации между Индийским и Тихим океанами. «Советский Союз использует Вьетнам как нож в спину Китая», — пишет Тан Шань в той же газете в ноябре 1983 г.
20 Барабанщик эпохи Хань
В конце эпохи Хань (206 до н.э.—— 220 н.э.) жил некий Ми Хэн (173 — 198)[7]. Красноречивый, хороший каллиграф, он разбирался не только в стихосложении, но также и в музыке, в частности в игре на барабане. Характер у него был твердый и горделивый.
Политик, военачальник, ученый, военный теоретик и основатель династии Вэй (220 — 255, одного из трех царств, о котором идет речь в романе «Саньго», («Троецарствие»)) Цао Цао однажды захотел с ним познакомиться. Ми Хэн уклонился от знакомства. Тогда Цао Цао назначил его барабанщиком в свое войско.
Через некоторое время Цао Цао устроил празднество на острове, находившемся поблизости от нынешнего острова Ухань на реке Янцзы, Там он собирался выставить Ми Хэна на посмешище перед всеми гостями. Но Ми Хэну удалось, наоборот, выставить на посмешище Цао Цао в стихотворении о попугаях, которых гости подарили Цао Цао [8]. С тех пор этот остров назывался Попугаевым.
После этого Цао Цао сказал Кун Жуну: «Ми Хэну удалось меня опозорить. Однако это очень искусный и широко известный человек. Если я его убью, то меня обвинят в отсутствии великодушия. Но вот военачальник Лю Бяо злобен и вспыльчив по натуре. Я прикомандирую Ми Хэна к нему. Лю Бяо определенно не сможет его вынести и вскоре уничтожит». И Цао Цао позаботился о том, чтобы Ми Хэн был переведен на службу к Лю Бяо. И действительно, вскоре один из офицеров Лю Бяо, Хуан Цзу, убил Ми Хэна [9].
Смерть двадцатипятилетнего Ми Хэна, жертвы Стратагемы № 3, оплакивалась в Китае; даже через 1.500 лет после этого события поэт Сун Сян (1756 — 1826) написал стихотворение о посещении могилы Ми Хэна на Попугаевом острове, а где находятся могилы Цао Цао и Хуан Цзу, никто не знает:
Два дня уже стоит корабль на якоре у Попугаева острова.
День за днем катятся волны над погрузившимися в реку зданиями.
Ветер доносит рокот барабана Ми Хэна,
А душистая трава на могиле печально шепчет стихотворение о попугаях.
Я отыскал твою могилу осенью и не пожалел простого жертвенного вина.
Но кто знает, где погребены Цао и Хуан, и кто помянет их?
Согласно книге о стратагемах, вышедшей в Пекине в 1987 г., Стратагема № 3 в древности то и дело использовалась в борьбе внутри насквозь прогнившей феодальной бюрократии Древнего Китая и потому заслуживает осуждения.
С другой стороны, что касается военного дела, следует уметь иногда применять силу третьих лиц. Для этого следует использовать споры и разногласия во вражеском лагере, которые и применяются как «нож». При этом «одалживание» может иметь разнообразное содержание: предметом заимствования могут служить силы врага, причем врага заставляют их напрасно расходовать, в результате чего добиваются превосходства над ним (см. также Страт.4). Затем, объектом заимствования могут быть вражеские военачальники, между которыми возбуждаются противоречия, так что они нападают друг на друга. Наконец, это могут быть вражеские стратагемы, которые надо, изучив, отводить так, чтобы они действовали против врага.
Согласно тайваньской книге о стратагемах, древнекитайские военные теоретики придерживались того мнения, что опора на помощь союзников лишена блеска. Высшая школа военного искусства состоит в том, чтобы использовать для подавления врага его же военную, экономическую и интеллектуальную мощь. Как сказано в китайском трактате «Бинфа юаньцзи» («Основы военного искусства»): «Если у тебя ограничены собственные силы, воспользуйся силами врага. Если невозможно самому обезвредить силы врага, воспользуйся ножом врага. Если у тебя нет военачальников, используй военачальников врага. В этом случае можно самому удержаться от действия и лишь наблюдать в покое. Если не можешь сам, дотянись рукой врага».
Комментарии
[4] Дипломатия Чжугэ Ляна раскрывается в 44-й главе «Троецарствия». Почти убедив Сунь Цюаня в возможности победы над Цао Цао, Чжугэ Лян встретился с Чжао Юем, главным полководцем царства У, которому предложил не вступать в войну с Цао Цао, а подарить ему двух известных красавиц сестер Цяо, о которых давно мечтает престарелый владетель царства Вэй, специально построивший для утех с ними башню Бронзового воробья. Но старшая из них была женой полководца Сунь Цэ, а младшая — самого Чжао Юя. Чжао Юй пришел в ярость и преисполнился решимости сражаться с Цао Цао. Когда шло заседание совета, его слово и повлияло на принятие Сунь Цюанем окончательного решения вступить в войну с царством Вэй(см.: Троецарствие. М., 1984, с. 269 — 276).
[5] Битва у Красных стен — сражение войск Цао Цао и Чжао Юя у Саньцзякоу на реке Янцзы (см. там же, с. 277 — 285). Сражение произошло зимой 208 г. Река Янцзы в этом месте протекает в ущелье среди высоких берегов из красного песчаника, которые и именовались Красными стенами.
[6] Это парафраз известного китайского выражения: «Сидеть на горе и наблюдать за борьбой тигров в долине». В роли «сидящего на горе» не раз выступал Сунь Укун, Царь обезьян, популярнейший герой знаменитого романа У Чэньэня (1500 — 1582) «Си ю цзи» («Путешествие на Запад»). На русском языке роман был издан в переводе А.П. Рогачева (см.: У Чэнъэнь. Путешествие на Запад. Т. I — IV., 1959).
[7] Здесь Харро фон Зенгер допускает неточность: речь идет не о Ми, а о Ни Хэне, известной исторической личности и одном из героев романа «Троецарствие». В 24 года Ни Хэн был известным ученым, блиставшим многими талантами; хотя он действительно обладал трудным характером, главным мотивом его действий в отношении Цао Цао было то, что он считал последнего узурпатором. Ни Хэн переживал за законного императора, представителя династии Хань. Сначала он даже готов был совершить террористический акт, но не преуспел в этом (см.: Алексеев В.М. Китайская литература. Избранные труды. М., 1978, с. 359 — 361).
[8] В 23-й главе «Троецарствия», так же как и в «Жизнеописании Ни Хэна», этот эпизод излагается несколько по-иному. Придя к Цао Цао, Ни Хэн дал резко негативные характеристики лицам из его окружения. Цао Цао не решился его казнить, так как ученый был слишком популярен, и назначил его барабанщиком в своей свите. В день, когда был назначен пир, Ни Хэн не надел наряд, предложенный ему Цао Цао, и, когда начал свое выступление, с поразительной экспрессией заиграл на барабане пьесу об узурпаторе и, приблизившись к трону, сбросил с себя одежды и остался нагим. Когда же Цао Цао попытался обвинить его в непристойном поведении, Ни Хэн произнес обличительную речь, направленную против узурпатора.
— Стыда у тебя нет! — закричал Цао Цао. — Не забывай, что ты в императорском храме предков!
— Обманывать Сына Неба и высших — вот бесстыдство, — невозмутимо отвечал Ни Хэн. — Я обнажил формы, данные мне отцом и матерью, и хочу показать свое чистое тело!
— Это ты-то чист? — съязвил Цао Цао. — А кто же, по-твоему, грязен?
— Ты не отличаешь мудрости от глупости, значит, у тебя грязные глаза. Ты не читаешь книг и стихов, значит, грязен твой рот. Ты не выносишь правдивых слов, значит, грязны твои уши. Ты не отличаешь старого от нового, значит, ты грязен телом. Ты мечтаешь о захвате власти, значит, ты грязен душой. Я — самый знаменитый ученый в Поднебесной, а ты сделал меня барабанщиком...»
(там же, с. 360; здесь дан перевод «Жизнеописания Ни Хэна»; Ло Гуаньчжун. Троецарствие. Т. 1, М., 1954, с. 295 — 300).
[9] В действительности Лю Бяо был соперником Цао Цао, и к нему вэйский правитель решил направить Ни Хэна послом. Он заявил своему приближенному Кун Жуну, одному из друзей Ни Хэна, который рекомендовал его Цао Цао: «Послушай, этого твоего свинопаса Ни Хэна я убью, как воробья или мышь; только вот что этот человек пользуется (вздорною, между прочим) славой, и со всех сторон могут быть нарекания на меня, что я, мол, не мог его вынести. Я пошлю его к моему сопернику Лю Бяо. Посмотрим, как ему там придется». Конечно, Ни Хэн не ужился ни с Лю Бяо, ни с другим губернатором, Хуан Цзу, который поручил ему написать «Оду попугаю» по случаю принесенной во дворец редкостной птицы, переданной поэту глумившимся над ним сыном губернатора. Эта ода и обессмертила имя Ни Хэна. В ней есть и такие строки: Ах, этот твой язык: вот лестница ко злу! Попробуй не сдержись — налезешь на рожон...
Перевод оды выполнен академиком В.М. Алексеевым (см.: Алексеев В.М. Указ. соч., с. 361).
________
СТРАТАГЕМА № 4
_________
В покое (недеянии) ожидать утомленного (врага).
Стратагема изматывания противника.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Спокойно ждать, когда враг утомится.
Силы, связывающие врага,
Проистекают не из открытого противоборства.
Толкование
Сия хитрость заключается в том, чтобы поставить противника в невыгодное для него положение.
Смысл сего приема заключается не в том, чтобы завлекать врага в неблагоприятное для него место и там поджидать его, а в том, чтобы:
- простым действием добиться контроля над сложной обстановкой;
- отсутствием маневра отвечать на маневры неприятеля;
- малыми переменами отвечать на большие перемены в действиях неприятеля;
- неподвижностью отвечать на движения неприятеля;
- маленьким движением отвечать на большие движения неприятеля.
Одним словом, быть по отношению к противнику осью, которая управляет колесом.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Сильный теряет, слабый приумножает".
Здесь цитируется афоризм из комментария все к той же гексаграме № 41 Сунь "Убыль". Внизу две девятки завершаются шестеркой, что означает потерю силы. Вверху две шестерки завершаются девяткой: приращение слабости. Так мягкость и уступчивость в конечном счете - т.е. в завершающей фазе - приводят к победе.
Примеры Харро фон Зенгера
Впервые краткая формулировка Стратагемы № 4 появляется в трактате Сунь-цзы о военном искусстве (VI — V вв. до н.э.): «Поблизости от поля битвы ждать идущего издалека врага; отдохнув, ожидать усталого; насытившись, ожидать голодного...» (VII глава, «Цзюнь чжэн» — «Борьба армий») [1].
«Тот, кто первым достиг поля битвы и ожидает противника, к моменту битвы отдохнет. Кто придет .на поле битвы вторым и сразу вступит в сражение, тот будет уже усталым. Поэтому тот, кто понимает что-то в военном искусстве, тот направляет врага и не позволяет ему направлять себя» (VI глава, «Сю ши» — «Пустота и полнота») [2].
Развитие некоторого события, в особенности на войне, создает все новые ситуации. Соответственно, часто невозможно их проанализировать с помощью какой-либо одной стратагемы; последовательность событий требует применения двух-трех одновременно.
1 Событие при Гуйлине
Когда Сунь Бинь спасал Чжао, окружив Вэй (Страт, 2.1: На неохраняемые территории — с войсками), то сначала он воспользовался Стратагемой № 2, а затем, устроив засаду поблизости от Гуйлина, отдохнув, разбил вэйскую армию, утомленную маршем из Чжоу.
Ожидание, таким образом, следует рассматривать не как пассивный процесс, а как активную подготовку. Часто оно помогает вымотать противника, нужным образом направить его, «заманить в глубину собственной территории» («ю ди шэньжу») и выбрать благоприятную обстановку для битвы.
В этом случае речь идет о том, чтобы провести противника и самому не оказаться в его ловушке.
2 Засада при Малине
В 342 г. до н.э., через двенадцать лет после спасения Чжао путем осады Вэй, Вэй напало на государство Хань. Хань призвало на помощь государство Ци. Тянь Цзи и Сунь Бинь взяли на себя командование циской армией и повели ее сразу же на столицу государства Вэй. Когда Пан Цзюань, командовавший войском Вэй, узнал об этом, он немедленно вывел войско из Хань.
Сунь Бинь знал о высокомерии Пан Цзюаня и недооценке им сил циской армии. Когда армия Вэй подошла, он изобразил отступление. При этом в первый день его армия оставила 100.000 кострищ, во второй 50.000, а в третий только 30.000. Надеявшийся на легкую победу над армией Ци Пан Цзюань решил, что она ослаблена массовым дезертирством. Поэтому он оставил тяжеловооруженную пехоту и отправился в преследование с легковооруженными отрядами.
За один день он сделал два дневных перехода. Сунь Бинь рассчитал, что Пан Цзюань к вечерней заре окажется у Малина. Там он и поставил засаду и, как и замышлял, смог уничтожить вэйские отряды. Сам военачальник Пан Цзюань покончил с собой на поле битвы [3].
Цинь Шихуан, который в 221 г. до н.э. основал первую централизованную империю, в 223 г. до н.э. смог с помощью Стратагемы № 4 смести с пути объединения Китая последнего еще остававшегося соперника — государство Чу. За это Цинь Шихуан прославлялся в КНР во время «культурной революции» (1966 — 1976).
3 Падение Чан Кайши
В тайбэйском, пекинском и гонконгском изданиях, посвященных стратагемам, Красной армии, созданной Компартией Китая, единодушно — хотя и с разной оценкой — приписывается сознательное применение Стратагемы № 4.
Общий смысл состоит в следующем: основные силы Красной армии устраивали засаду в подходящем месте внутри области, занятой красными, где затем захватывали врасплох главные силы измотанного противника.
Когда Чан Кайши в конце 1930 — начале 1931 г. провел во главе 100.000 человек первые пять походов против красных районов на юге провинции Цзянси, Мао Цзэдун и Чжу Дэ, располагавшие лишь 40.000 человек, заманили его главные силы под руководством генерала Чжан Хунцзаня в удобный для них район Лунгана, где были сконцентрированы силы коммунистов.
Таким образом на этом театре сражения создался численный перевес красных войск, которые уничтожили при атаке 9.000 человек противника и взяли генерала Чжан Хунцзаня в плен. Так во время этого похода было предрешено падение Чан Кайши.
При помощи Стратагемы № 4, в частности, 8 мая 1932 г. при Суцзяпу одержал победу над Чан Кайши военачальник коммунистов Сюй Сянцянь. Об этом вспомнила (с подчеркиванием роли Стратагемы № 4) газета «Жэньминь жибао» в мае 1982 г.
4 Шестнадцать иероглифов Мао: формула партизанской войны
В работе «Вопросы стратегии революционной войны в Китае» (декабрь 1936 г.) [4] Мао писал: «Если наступающий противник намного превосходит нашу армию по численности и силе, то добиться изменения в соотношении сил можно лишь только тогда, когда он углубится на территорию опорных баз и сполна хлебнет там лиха, как это произошло с ним в третьем "карательном походе", во время которого начальник штаба одной из бригад Чан Кайши заявил: "Толстых затаскали до худобы, а худых затаскали до смерти", а командующий гоминьдановской армией западного направления Чэнь Миншу говорил: "Национальная армия везде как в потемках, а для Красной армии повсюду светло". Вот в таких условиях, даже если противник силен, силы его резко падают, войска изматываются, их моральное состояние понижается и многие его слабые места становятся очевидными. Красная же армия, хоть она и слаба, в отличие от противника накапливает силы и, находясь в прекрасном состоянии, поджидает измотавшегося противника. При таком положении часто создается некоторое равновесие сил или же абсолютное превосходство противника превращается в относительное превосходство, а наша абсолютная слабость — в относительную слабость; бывает даже, что противник становится слабее нас и мы получаем над ним перевес». (Там же, с. 275 — 276.)
В телеграмме от апреля 1947 г. относительно хода операций на северо-западном театре сражений Мао подчеркивает: «Наш курс состоит в том, чтобы, действуя прежним методом, заставить противника еще некоторое время (примерно месяц) покрутиться и помыкаться в данном районе, с тем чтобы он вконец измотался и стал испытывать острый недостаток в продовольствии, а затем, в подходящий момент, уничтожить его.
Главные силы наших войск не должны спешить на север для наступления на Юйлинь или на юг для нанесения удара по противнику с тыла. Следует разъяснять командирам, бойцам и народным массам, что применяемый нашей армией метод есть необходимый путь, ведущий к окончательной победе над противником. Если не измотать противника полностью и не довести его до крайнего голода, то невозможно будет добиться окончательной победы. Этот метод можно назвать "тактикой изматывания" — противника изматывают до полного истощения сил, а потом уничтожают». (Мао Цзэдун. Избр. произ. Т. IV. Пекин, 1969, с. 160.)
В сжатой форме Мао выразил содержание Стратагемы № 4 в стихотворений из 1 6 иероглифов, заключающем в себе формулу партизанской войны:
Враг наступает — мы отступаем,
Враг остановился — мы тревожим,
Враг утомился — мы бьем,
Враг отступает — мы преследуем.
(Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. I, 270.
5 Эпизод в войне «Йрм-Кипур»
В качестве примера современного успешного применения Стратагемы № 4 пекинское издание о стратагемах (1987) указывает на прием, примененный египтянами в начале четвертой израильско-арабской войны (6 — 22/25 октября 1973 г.) в сражении пехоты против танкового подразделения.
Египетская армия прорвала линию обороны Бар-Лева и навела мост через Суэцкий канал. Для разрушения моста израильская армия вызвала по радио танковую бригаду. Египетское наступление должно было остановиться.
Египтяне сумели дешифровать радиопереговоры. Тут же вторая египетская пехотная дивизия получила приказ поставить линию обороны на направление израильского танкового удара и оставаться в засаде. Одновременно египетский передовой отряд был послан на строительство второго моста через Суэц, поблизости от первого, чтобы убедить израильтян, что планируется мощная переправа. Так египтяне завели израильтян в нужном направлении. Те, по словам китайского издания, ослепленные самодовольством и низко оценивая военное искусство противника, бросились на штурм.
Египтяне послали авангардный отряд, чтобы он противостоял противнику, но вовремя отошел и таким образом завлек израильтян в засаду, где они были бы уничтожены. Так благодаря Стратагеме № 4 ожидающая в засаде пехота смогла победить танковое подразделение.
6 Ожидать стоя
Применение Стратагемы № 4 встречается и в частной жизни. Гонконгская и тайваньская книги о стратагемах пишут об этом так; человек устраивает так, чтобы противник ждал стоя и благодаря этому обессилел бы и потерял стойкость; тут человек улучает момент для нападения и одним ударом валит противника с ног.
Как сказано в «Трактате о 36 стратагемах», «сильного врага следует ослаблять усталостью».
Комментарии
[1] Зенгер переводит название этой главы как «Kampf der Armeen» — «Борьба армий». Академик Н.И. Конрад, давший классический перевод и анализ трактата Сунь-цзы, вкладывает несколько иной смысл в название этой главы («Цзюнь чжэн»): «Борьба на войне». В этой главе Сунь-цзы говорит о правилах ведения войны. Под № 15 мы обнаруживаем и приводимый Зенгером отрывок: «Находясь близко, ждут далеких; пребывая в полной силе, ждут утомленных; будучи сытыми, ждут голодных; это и есть управление силой» (Конрад Н.И. Указ. соч., с. 33 — 34.)
[2] Это самое начало главы VI, «Полнота и пустота», трактата Сунь-цзы: «Сунь-цзы сказал: кто является на поле сражения первым и ждет противника, Тот исполнен сил; кто потом является на поле сражения с запозданием и бросается в бой, тот уже утомлен. Поэтому тот, кто хорошо сражается, управляет противником и не дает ему управлять собой» (там же, с. 31).
[3] У этой истории есть и еще одна сторона. Дело в том, что в молодости Сунь Бинь и Пан Цзюань вместе учились у одного из главных «стратагемщиков» Древнего Китая, диалектика-релятивиста Гуй Гу-цзы (философа из Долины демонов). Затем пути их не просто разошлись: Пан Цзюань из зависти к талантам Сунь Биня и его уму оклеветал его. Сунь Биню отрубили ноги и бросили в тюрьму. Однако с помощью циского посла Сунь Биню удалось бежать в царство Ци, где он стал военным советником. Он и посоветовал цискому полководцу Тянь Цзи при вступлении в земли царства Вэй ввести противника в заблууждение - в первый день развести сто тысяч очагов для варки пищи, во второй — уменьшить их до пятидесяти, а в третий — до тридцати тысяч. Пань Цзюань и попался на этот прием дезориентации противника; решив, что армия Ци разбегается, он бросился в погоню с небольшим отрядом. Попав в засаду и поняв свою ошибку, он не мог снести позора и, воскликнув: «Пусть торжествует этот мальчишка Сунь Бинь», пронзил себя мечом.
[4] Эта работа была подготовлена на основе курса лекций, которые Мао Цзэдун читал в Академии Красной армии в северной части провинции Шэньси. Автор считал свою работу незаконченой: ему не удалось изложить свои взгляды по проблемам стратегического наступления, политической работы в армии и др. Работа обобщает опыт Второй гражданской войны в Китае (1928 — 1936). Важно и то, что она была подготовлена после известного совещания Политбюро ЦК КПК в Цзунъи (январь 1935), на котором Мао Цзэдун и его сторонники утвердились в руководстве КПК и Красной армии.
Говоря о необходимости глубоко изучать законы ведения войны, Мао Цзэдун ссылается на известное положение Сунь-цзы: «Знай противника и знай себя, и ты будешь непобедим» (название работы и цитаты из нее, как и из других произведений Мао Цзэдуна, мы приводим по официальному китайскому изданию: Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. I. Пекин, 1967, с. 242).
_________
СТРАТАГЕМА № 5
_________
Извлекать выгоду из нужды, трудностей, кризисного положения другого;
нападать на поверженного в хаос противника.
Стратагема стервятника.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Если враг понес большой урон,
Воспользуйся случаем — извлеки пользу для себя.
Толкование
Если враг повержен внутри, захватывай его земли.
Если враг повержен вовне, завладей его народом.
Если поражение внутри и снаружи, то забирай все государство.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Сильный навязывает закон слабому".
Данной стратагеме соответствует гексаграмма № 43 Гуай "Выход".
Внизу - триграмма Цянь "Творчество", вверху - триграмма Дуй "Озеро". Пять янских черт подавляют единственную иньскую черту. Гексаграмма описывает ситуацию решительного действия и символизирует победу благородного мужа над ничтожными людьми. Вместе с тем присутствие в завершающей стадии гуксаграммы сильной (ибо находящийся на шестой позиции) иньской черты напоминает о том, что устранение тайного сопротивления требует необычайной воли и выдержки. Сама по себе эта шестая черта как бы перевертывает всю ситуацию в гексаграмме и потому воплощает некое несчастье.
Китайская история иногда дает странные подтверждения науке гексаграмм: в 705 г. пять сановников (воплощение янских черт) составили заговор и низложили императрицу У Цзэтянь, узурпировавшую власть. Однако при дворе остался племянник низложенной императрицы (воплощения сильной иньской черты), который со временем сумел отстранить от власти пятерых заговорщиков и сделать своего сына наследником престола.
Примеры Харро фон Зенгера
Главная мысль Стратагемы № 5 прослеживается уже в трактате Сунь-цзы по военному искусству (VI — V вв. до н.э.): «Когда враг повержен в хаос, пришло время восторжествовать над ним».
Я перевожу это изречение Сунь-цзы, опираясь на комментарий государственного деятеля, ученого, поэта и военного теоретика Ду My (803 — ок. 852), жившего в эпоху Тан.
Одно из древнейших упоминаний краткой формулировки этой стратагемы содержится в фантастическом романе «Си ю цзи» («Путешествие на Запад»), принадлежащем перу У Чэнъэня (ок. 1500 — ок. 1582).
1 Солнечно-прекрасное одеяние
Во время путешествия на Запад из Танской империи в поисках рукописей Будды монах Трипитака [1] и его спутник, Царь обезьян [2], пришли к некоему монастырю, в коем имелось более 70 залов и более 200 монахов, и попросились переночевать.
Во время изысканной чайной церемонии настоятель монастыря спросил у Трипитаки, нет ли у него с собой какого-либо сокровища, чтобы на него подивиться. Царь обезьян напомнил Трипитаке об одном одеянии, бывшем среди их поклажи. Монахи рассмеялись на эти слова, так как они обладали сотнями одеяний из тончайшего шелка с прекраснейшей вышивкой.
Настоятель показал эти одеяния гостям. Но на Царя обезьян они не произвели особенного впечатления, и он пожелал все же показать монахам принесенное одеяние. Пока он вынимал одеяние, завернутое в два слоя промасленной бумаги, сквозь нее пробивались сверкающие лучи. Когда же Царь обезьян взмахнул одеянием, комнату наполнили алый свет и чудесный аромат.
О, что за потрясающе прекрасное одеяние! - подумал настоятель и тут к нему пришли дурные мысли. Он склонился перед Трипитакой и, рыдая, сказал, что слаб глазами и не может как следует разглядеть одеяние и потому хотел бы взять его на ночь в свою келью. Ему дали одеяние. Ночью он держал совет со своими монахами, как бы им присвоить это одеяние. И вот один молодой монах по имени Великая Стратагема предложил подпалить зал Цзэн и сжечь спящих там гостей.
Монахи быстро стали обкладывать зал Цзэн хворостом. Но Царь обезьян вовсе не спал, а с полузакрытыми глазами выполнял дыхательные упражнения. Вдруг он услышал за стеной какую-то беготню и шелест хвороста на ветру. В гневе он поднялся, чтобы не будить спящего Трипитаку, превратился в пчелу, вылетел наружу и увидел вокруг связки хвороста. Тут он решил, что монахи попадут в вырытую ими же яму.
Быстро полетел он, все время оглядываясь назад, к Южным вратам небес и попросил у ясноглазого царя небес Дэвараджи покрывало, защищающее от огня. С покрывалом он прилетел верхом на облаке на крышу зала Цзэн и прикрыл им Трипитаку, дабы тот оставался в безопасности. Затем он пронаблюдал с конька крыши, как монахи подожгли хворост. Произнеся заклинание, он глубоко вздохнул — и тут поднялся сильный ветер, раздувший огонь так, что пламя охватило весь монастырь. Остался нетронутым только зал Цзэн со спящим Трипитакой.
Теперь монахи прокляли тот час, когда покусились на своих гостей.
Проснулись все звери и демоны в окрестных горах. Пробудился и горный дракон, что жил в пещере Черного ветра, в двадцати милях от монастыря.
Чтобы помочь монахам, он подлетел туда на облаке и увидел, что залы перед ним и за ним пусты, а в коридорах с обеих сторон пылает огонь. Он вбежал в зал и заметил в комнате настоятеля сверток в голубой обертке, из которого выходили многоцветные лучи. Развернув сверток, дракон обнаружил в нем драгоценное одеяние, редкостное буддийское сокровище. Забыв все свои добрые намерения, он схватил одеяние, совершив тем самым грабеж во время пожара, и тут же улетел на черном облаке в свою пещеру вместе с ворованным добром... [3]
2 Терпение Гоу Цзяня
В период «Весны и Осени» (770 — 476 до н.э.) китайское государство было раздроблено на более чем 170 царств. Между этими царствами то и дело возникали конфликты. Однажды началась война между царствами У, и Юэ, и царь Юэ, Гоу Цзянь [4], потерпел поражение.
Много лет он ждал побежденный реванша. Наконец погиб знаменитый военачальник, бывший полководцем царства У. К тому же там началась страшная засуха. Даже раки в водоемах высохли, и рис завял на корню. В довершение всего властитель У уехал из страны в гости к другому князю.
Гоу Цзянь незамедлительно использовал это затруднительное положение: напав на У со всеми своими силами, он захватил его врасплох и уничтожил [5].
3 Оставшиеся вне игры
К началу эпохи «Сражающихся царств» (475 — 221 до н.э.) китайская территория была разделена уже только приблизительно на 20 государств. Среди них были государства Чу, Хань, Ци, Цинь, Вэй, Янь и Чжао.
Ци и Хань были союзниками и намеревались покорить Янь. Но из страха перед Чжао и Чу они не решались этого делать.
И вот на Хань напали Цинь и союзное ему Вэй. Царь Ци хотел поспешить на помощь своему союзнику, но его советник Тянь Чэньсы предупредил его: «Если Хань будет разрушено, под угрозой окажутся Чжао и Чу. Поэтому оба они незамедлительно выступят на помощь Хань». И Ци не вступило в военные действия на стороне Хань. А Чжао и Чу повели себя именно так, как предсказывал Тянь Чэньсы. Таким образом, Цинь, Вэй, Чжао и Чу оказались одновременно вовлечены в войну за Хань.
Момент, когда вокруг везде пылали военные факелы, государство Ци использовало для неожиданного нападения на государство Янь, также оказавшееся вне этой игры, и в 270 г. до н.э. захватило его.
4 При успехе — в цари, при неудаче — в разбойники
«Какой основатель одной из китайских императорских династий заложил основы своей империи, опираясь на Стратагему № 5?» — задается вопрос в тайбэйском (1985) издании о стратагемах. Кто удачно ограбит терпящего пожар ближнего, станет царем или императором, кто, в таких условиях, останется в дураках — будет «разбойником» или «бунтовщиком»?
Отсюда идет китайская пословица «Чэн ван бай коу» («Успех делает царем, неудача — разбойником»).
В качестве примера можно указать на воцарение с помощью чужеземцев-маньчжур последней китайской императорской династии Цин (1644 — 1911), которая смогла воспользоваться хаотическим состоянием внутриполитической ситуации в Китае, вызванным крестьянскими волнениями [6].
5 Захват территорий
В китайской новой истории многие чужеземные силы пытались воспользоваться отсталостью и тяжелым положением Китая и применить Стратагему № 5.
Так, подобно жестокому пожару, отразилась на состоянии Китая первая проигранная им Опиумная война (1840 — 1842). Англия и США получили от этого немалую выгоду, заключив благоприятные для себя так называемые неравноправные договоры.
У французской буржуазии, так сказать, потекли слюнки, и, чтобы совершить «разбой во время пожара», французское правительство, которое до Опиумной войны практически не поддерживало отношений со Срединной империей, в августе 1844 г. отправило в Китай посла Мари Мелыпиора Жозефа Теодора де Лагрене (1800 — 1862) со специальной миссией,. Уже через несколько недель ему без труда удалось заключить Хуанпуский договор на условиях, более чем выгодных для Франции.
Так излагается эта история в брошюре Гу Юня «Чжунго цзиньдай ши шан ды бупиндэн тяоюэ» («Неравноправные договоры в новой истории Китая». Пекин, 1973).
«Царская Россия воспользовалась пожаром для грабежа, отхватив кусок нашей территории» — так была озаглавлена заметка исторического содержания в «Бэйцзин жибао» («Пекинской газете») от 14 ноября 1981 г. Столь длинные заголовки типичны для китайской журналистики. Часто они как бы в зародыше содержат пересказ всей статьи. Газета напоминает о заключенном в Пекине за 120 лет до того русско-китайском договоре. Когда в 1860 г. Пекин наводнили британские и французские колониальные войска, захватившие и поджегшие, кроме всего прочего, императорский летний дворец, царская Россия воспользовалась сложным положением Китая и вынудила его на договор, по которому ей достались «около 400.000 кв. км китайской территории к востоку от р. Уссури» [7].
6 Афганистан, декабрь 1979 г.
Как пример применения Стратагемы № 5 рассматривалось также нападение Советского Союза на Афганистан в декабре 1979 г. Эта точка зрения высказана в книге о стратагемах, вышедшей в 1987 г. в Пекине.
«Пожар», который был использован СССР, — это нестабильное положение в Афганистане вследствие путча Тараки плюс хаотическая ситуация в Иране и паралич действий США в результате драматической истории с заложниками в Тегеране.
Согласно озаглавленному по названию Стратагемы № 5 комментарию в «Жэньминь жибао», в буквальном смысле воспользовались пожаром четыре советских дипломата, которые в ноябре 1979 г. проникли в подвергшееся пожару здание американского посольства в Пакистане, чтобы порыться в дымящихся углях, однако были прогнаны пакистанской охраной.
7 Изнеможение Исава
«И сварил Иаков кушанье; а Исав пришел с поля усталый. И сказал Исав Иакову: дай мне поесть красного, красного этого; ибо я устал. Но Иаков сказал: продай мне теперь же свое первородство. Исав сказал: вот, я умираю; что мне в этом первородстве? Иаков сказал: поклянись мне теперь же. Он поклялся ему и продал первородство свое Иакову. И дал Иаков Исаву хлеба и кушанья из чечевицы: и он ел, и пил, и встал, и пошел».
За этим в Библии следует еще одна фраза: «И пренебрег Исав свое первородство». С точки зрения китайских стратагем не хватает обоснования поведения Иакова. Его можно было бы сформулировать так: Иаков находчиво воспользовался утомленным состоянием своего брата Исава и вынудил того продать право первородства за чечевичную похлебку.
8 Неграмотный кореец
Корея, приблизительно 1930 г.
Крестьянин Хо Тар Су — усердный и справедливый, почитающий родителей и заботливый по отношению к супруге — целыми днями трудится на своем поле. Одна забота гложет его: единственное его дитя, дочь по имени Феникс, отправилась в Северо-Восточный Китай искать своего мужа, угнанного японскими захватчиками. Прошло уже много месяцев, а вестей от нее все нет. Наконец странствующий от деревни к деревне торговец керосином привозит письмо. Он не нашел самого Хо Тар Су и, поскольку торопился, положил письмо у входа в дом и ушел. Крестьянин, будучи неграмотным, принял письмо за выброшенный торговцем листок бумаги. Он оторвал полоску и свернул себе цигарку, а остатком заклеил дыру в окне.
Через несколько дней распространилось известие о наводнении в том районе Китая, куда отправилась его дочь. Семью крестьянина Хо охватило беспокойство. Они решили, что мать отправится на поиски дочери, а деньги на путешествие они займут у местного крупного землевладельца. Мать как раз собиралась в путь, когда вновь объявился керосинщик. Он спросил Хо Тар Су, получил ли тот письмо от дочери. Тогда-то Хо вспомнил об использованной на заклейку окна «бросовой бумажке». С сохранившейся половинкой письма бегали добрые супруги по всей деревне, но не нашли никого, кто мог бы прочесть им листок. Уже почти отчаявшись, они встретили молодого человека, который вроде бы умел читать. Когда парень со смущенным видом уставился на бумажку, они решили, что с дочерью случилось несчастье.
В тот вечер семья проплакала все глаза. Наконец крестьянин нашел грамотного человека в лице своей племянницы. Она привела к ним в дом своего учителя. В остатке письма сообщалось, что у дочери все в порядке, более того, она произвела на свет внука. Слезы печали превратились в слезы радости.
Однако тут же последовал удар: от обоих грамотных Хо Тар Су узнал содержание долговой расписки (она была составлена им давно, а прочитали ему ее только теперь), под которой крупный землевладелец заставил его поставить отпечаток пальца. Оказывается, крестьянин за каких-то 20 вон продал свою племянницу!"
Приблизительно так развивается действие постановки труппы северокорейского Национального театра «Письмо дочери» (весна 1987 г.).
Согласно пекинской газете «Гуанмин жибао», речь идет о новой постановке пьесы, которую «лично сочинил товарищ Ким Ир Сен во время освободительной войны с Японией в китайской провинции Цзилинь и в свое время участвовал в ее исполнении». Ким Ир Сен, вождь Северной Кореи, посетил 4 апреля 1987 г. представление своей пьесы, «о котором отозвался с большой похвалой».
Основная идея этого произведения, по мнению китайского театрального критика Чжу Кэчуаня, «знание — сила». Каждый зритель уйдет с представления убежденным, что «отсталое воззрение, что образованность и грамотность бесполезны для крестьянина, обрабатывающего поле, в высшей степени вредоносно».
Весьма показательно, что пьесе с подобной тенденцией в современной Северной Корее уделяется столько внимания. Но мы не будем этого обсуждать. Для нас более важно образующее кульминацию пьесы поведение крупного землевладельца по отношению к попавшему в беду крестьянину. Он использует эту беду, «пожар», для «грабежа» — за ничтожную сумму покупает его племянницу, причем крестьянин об этом даже не подозревает.
9 Корзины из лозы, унесенные рекой
Китайская пресса самокритично бичует также применение Стратагемы № 5 в самом Китае — во внутренней политике (так, «банда четырех» обвинялась в том, что использовала царивший в стране хаос «культурной революции», чтобы прийти к власти) и в частной жизни.
Например, когда 14 января 1980 г. в провинции Цзянсу опрокинулась повозка продовольственного отряда, 158 корзин из лозы, стоимостью около 1580 юаней, которые направлялись в Шанхай, были унесены водой. Крестьяне выловили их и, несмотря на вмешательство полиции, частично присвоили.
Вариант краткой формулировки Стратагемы № 5, в котором второй иероглиф, «хо» («пожар»), заменен на «фу» («богатство»), появился как подпись к карикатуре в «Жэньминь жибао» в июле 1983 г. Карикатура высмеивает гастролирующие в сельской местности «культурные отряды», которые пытаются использовать благосостояние многих крестьянских общин, достигнутое благодаря политике реформ, для получения завышенного жалованья. Как видно, в современном Китае стратагемы интерпретируются весьма упрощенно.
(В данном случае можно говорить и наоборот: о творческом подходе китайцев к толкованию и применению стратагем - galactic.org.ua))
Комментарии
[1] «Трипитака» — санскритское слово, означающее «три корзины», — каноническое собрание буддийских текстов (Хинаяны и Махаяны)Главные герои романа У Чэньэня «Путешествие на Запад» (см. ком. 6 к Страт.3) — буддийский монах Сюань Цзан и его спутник Сунь Укун — так определяют цели своего паломничества: «Они по высочайшему повелению направляются в западные края поклониться Будде и вымолить священные книги».
В основе сюжета романа лежит состоявшееся за девять столетий до создания этого литературного шедевра реальное путешествие в Индию знаменитого китайского ученого, богослова, философа, лингвиста и археолога Сюань Цзана (602 — 664), который доставил в Китай буддийские книги, способствовал широкому внедрению буддизм в стране, изучению санскрита.
В романе Сюань Цзан выступает под разными именами: Танский монах, монах, принесенный рекой, Цзинь-чан, Законоучитель, Аскет, и, наконец, Трипиака. Очевидно, У Чэньэнь имел в виду человека, ищущего именно эти священные тексты. Вместе с тем заметим, что сами иероглифы имени Сюань Цзана уже могут вызывать аллюзии: «сюань» в сочетании с иероглифом «ши» озна-чает — учитель, знаток буддизма, наставник в делах веры. Цзан является омонимом иероглифа «цзан», имеющего одним из значений санскритское pitaka — буддийский канон — и входящего в выражение «фоцзяо саньцзан» — трипитака, единственный буддийский канон.
[2] Расторгнутая помолвка
Персонаж - Царь обезьян — Сунь Укун — также называется то Царем обезьян, то Великим мудрецом, равным небу, то Странствующим монахом, то Небесным конюхом (Бимавэнь). Иногда он выступает в романе У Чэньэня и под именем Кудесник, так как он наделен чудодейственной силой, необычайными способностями к превращениям, является обладателем волшебного жезла, который он, уменьшив до размеров иглы, хранил в ухе.
[3] Роман «Путешествие на Запад» состоит из 100 глав, полных необычайных приключений. Данный эпизод относится к 16-й главе. Необычайная ряса — буддийское сокровище — была похищена, как сказано в русском переводе, не драконом, а волшебником, жившим на горе Черного ветра (см.: У Чэньэнь. Указ. соч., Т. 1, с. 304).
[4] Гоу Цзянь — Гоу Цзянь-ван (475 — 465) был последним из «пяти гегемонов» («у ба»). Так в китайской историографии выделяется период древней истории с начала VII по начало VI в. до н.э., когда одному из пяти наиболее сильных царств удавалось подчинить своей политике остальные. Первым «гегемоном», т.е. главой союза князей и председателем общекняжеских съездов, провозгласил себя в 678 г. владетель княжества Ци — Хуань-гун. После его смерти (643) Ци утратило положение гегемона из-за междуусобиц среди сыновей Хуань-гуна. Гегемоном стал сунский князь Сян-гун (650 — 637), но в 639 г. он был разбит войсками княжества Чу, однако цзиньский Вэнь-гун (636 — 628) в свою очередь сумел нанести княжеству Чу сильное поражение и стал гегемоном. Но после его смерти его преемник утратил положение гегемона, и оно перешло к Чжуан-гуну (613 — 590) — правителю княжества Чу, который первым присвоил себе титул «ван» — «царь». Когда же в княжестве У к власти пришел Хо-люй (514 — 495), гегемония перешла к этому княжеству.
В приводимом эпизоде отражена борьба юэского Гоу Цзянь-вана с уским Хо-люем (514 — 495).
[5] Этот эпизод приводится Сунь-цзы как образец военных действий на чужой территории. Гоу Цзянь-ван, вторгнувшись в пределы царства У, направил свои фланговые колонны для удара по флангам уской армии. Увидав наступающего с двух сторон противника, военачальник царства У разделил свои силы на две части, чтобы отразить нападение. Именно тогда Гоу Цзянь-ван и нанес решающий удар в центре и наголову разбил войска царства У.
[6] В 1644 г. на пекинском троне воцарилась маньчжурская династия Цин. Маньчжуры до этого неоднократно вторгались на территорию китайской империи Мин. Но, когда большая часть страны была охвачена крестьянской войной под водительством Ли Цзычэна, китайские феодалы во главе с У Саньгуем пропустили маньчжурские войска в пределы Великой стены, надеясь с их помощью справиться с повстанцами.
Однако маньчжуры, овладев Пекином, сделали его столицей собственной империи, завершив к началу 80-х годов XVII столетия подавление очагов сопротивления на юге Китая.
[7] По русско-китайскому Айгуньскому договору (1858) граница между Россией и Китаем была установлена по р. Амур, а Уссурийский край, ранее не принадлежавший ни той ни другой стороне, был объявлен совместным владением — кондоминиумом. Пекинский договор 1860 г. определил границей двух государств р. Уссури и далее по оз. Ханка и р. Сунгача до р. Туманган. Состояние неразграниченности территорий в Приморье было ликвидировано.
_________
СТРАТАГЕМА № 6
_________
Изображать наступление на востоке, но вести его на западе;
проводить ложный маневр на востоке, а наступать на западе;
обманный маневр для сокрытия истинного направления атаки.
Стратагема ложного маневра.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Дух неприятеля и его ряды пришли в замешательство.
Вот благоприятный момент для внезапного нападения.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Внизу -Земля, вверху - Озеро".
Эта стратагема определяется гексаграммой № 45 Цуй 
"Воссоединение". Гексаграмма являет образ водоема, возникшего в глубине земли. "Правитель должен держать оружие наготове, чтобы побороть волнующуюся стихию". Здесь четвертая и особенно сильная пятая янская черты одерживают верх над иньской стихией (врагом в состоянии замешательства). Однако ситуация воссоединения отчасти исчерпывает себя в верхней иньской черте, которая, согласно разъяснению, несет "жалобы и стоны". Тем не менее общая благоприятная ситуация позволяет трактовать "жалобы и стоны", соответствующие верхней черте, и как уловку, помогающую еще больше сбить с толку противника.
Примеры Харро фон Зенгера
Краткая формулировка восходит к произведению государственного деятеля и историка Ду Ю (735 — 812) «Тундянь» («Общая история учреждений») [1]. В главе о военном деле название одного из разделов — «Изображает нападение на востоке, чтобы в действительности напасть на западе».
Главную идею Стратагемы № 6 сформулировал еще Сунь-цзы (VI — V вв. до н.э.): «Удар наносят там, где враг его не ожидает».
В произведении «Хуайнань-цзы», изданном под именем князя Лю Аня из Хуайнаня (179—122) [2], говорится: «Птица, которая хочет клюнуть, наклоняет голову и прячет свой клюв... тигр и леопард не показывают своих когтей... итак, военное искусство состоит в том, чтобы показывать себя мягким и слабым, но при нападении встретить врага твердостью и силой и, заняв круговую оборону, затем во мгновение ока вылететь подобно рою».
Современная книга о стратагемах (Пекин, 1991) так объясняет Стратагему № 6: «Целью является сокрытие истинного направления удара. Посредством быстрых операций следует появляться то на западе, то на востоке, наносить внезапный удар, чтобы столь же внезапно отступить, изображать подготовку к наступлению, которого затем не проводить, разыгрывать мирные намерения, хотя в действительности собираешься напасть, проводить цепочку действий, из которой с необходимостью следует определенное поведение, а затем давать отбой, делать вид, что что-то произошло совершенно случайно, хотя это не так, представляться готовым к действиям, когда совершенно не способен к ним, и наоборот. Противник легковерно будет извлекать из происходящего слишком торопливые заключения и принимать неверные меры и подвергнется нападению и будет побежден там, где он об этом вовсе не думал».
1 Опасность от подневольного труда
Князь Кан из государства Цинь (620—609 до н.э.) в течение трех лет заставлял население принудительно работать на постройке башни. В это время в государстве Цзин, находящемся на юго-востоке от Цинь, готовилось нападение на Ци.
Жэнь Ван сказал князю Кану: «Все, что ослабляет государство, помогает врагу: голод, мор, гражданская война и принудительные работы. В течение трех лет вы заставляли народ строить башню. Теперь, когда в Цзин собирается армия, я боюсь, что нападение на Ци является прикрытием, а в действительности нацелено на нашу страну. Остерегайтесь этого».
Цинь выслало войска на защиту своей восточной границы, и Цзин действительно прекратило свои военные приготовления.
Этот случай рассказан в книге Хань Фэй-цзы (ок. 280—233 до н.э.), знаменитого представителя фацзя («легистов»).
2 Ложный союз
В эпоху «Сражающихся царств» (475—221 до н.э.) государства Ци, Хань и Вэй напали втроем на государство Янь.
Чтобы помочь Янь, военачальник Цзин Ян повел армию государства Чу сначала на север, но затем совершенно неожиданно напал на крупный вэйский город и захватил его. Ци, Хань и Вэй прекратили наступление на Янь. Чуская армия достигла своей цели спасти Янь и собиралась уйти из захваченного вэйского города. Но тут западная сторона города оказалась обложена ханьской армией, а восточная — циской. Таким образом, чуская армия оказалась в ловушке. Что было делать?
Цзин Ян решил открыть западные ворота; целыми днями через них въезжали и выезжали боевые колесницы и всадники, а по ночам там горели факелы. Так он изобразил активное сообщение между чуской и ханьской армиями.
В циской армии поднялся ропот. Говорили, что Хань и Чу могут объединиться для нападения на Ци. В конце концов циская армия отошла. Оставшаяся в одиночестве ханьская армия опасалась теперь нападения значительно более сильной чуской армии. Выбрав одну бурную и темную ночь, она тоже отступила.
После этого чуская армия могла спокойно отправляться домой.
3 Переправа в тумане
Лю Бан (род. между 256 и 247 до н.э., ум. 195 до н.э.), который в 206 г. до н.э. уничтожил первую централизованную китайскую императорскую династию Цинь и основал наиболее продолжительную по времени правления императорскую династию Хань (206 до н.э. — 220 н.э.), до 202 г. до н.э. вынужден был бороться с местными властителями, которые вошли в силу при гибели династии Цинь [3].
Одним из его противников был царь Бао из государства Вэй (ум. 204 до н.э.). Обороняясь от наступления ханьской армии, царь Бао приказал своему военачальнику Бо Чжи окопаться вместе со всей вэйской армией на восточном берегу Хуанхэ, под Пубанем (западная часть округа Юнцзи в современной провинции Шаньси). Бо Чжи блокировал переправу через Хуанхэ, прекратил всякую лодочную связь, уничтожил все лодки местных крестьян и поставил мобильный отряд постоянно патрулировать берег. Поскольку он был уверен, что никакой возможности переправиться через Желтую реку, кроме как под Пубанем, у ханьской армии нет, он удовольствовался этими мерами.
Хань Синь (ум. 196 до н.э.), главнокомандующий ханьской армией, понял, что прямое наступление у Пубаня вряд ли удастся. Тем не менее он разбил главный лагерь ханьской армии напротив стана вэйской армии под Пубанем, расставил вокруг лагеря множество знамен и свел в это место все корабли, которые у него были. Целыми днями ханьские войска били в барабаны и шумели, а по ночам везде в лагере горели факелы и шла усердная деятельность. Все создавало впечатление, что ханьская армия готовится к переправе. И Бо Чжи не обращал никакого внимания на то, что делается выше по Хуанхэ.
Между тем Хань Синь тайно повел основные силы на север, где и переправился через Хуанхэ у Сяяна (на юге современного округа Ханьчэн в провинции Шаньси). Это решило дело: царь Вэй Бао потерпел полный разгром.
Это историческое событие описано (причем эксплицитно упоминается Стратагема № 6) в книге для юношества «Чжунго гудай чжаньчжэн гуши» («Истории о войнах Древнего Китая». Пекин, 1978).
4 Обманутые «Желтые повязки»
В конце династии Восточная Хань (25 — 220) Чжу Цзюнь (ум. 195 н.э») осадил город Юань, в котором засел отряд восставших «Желтых повязок» [4]. Чтобы получше ознакомиться с расположением противника, он повелел насыпать перед городскими стенами земляной вал. Затем он приказал бить в боевые барабаны и произвел ложное наступление с западной стороны города.
Как только Чжу Цзюнь увидел с земляного вала, что «Желтые повязки» поспешили на оборону западной стены, он молниеносно напал с основными силами на северо-восточную часть города. Так он смог войти в Юань без особых усилий.
5 Иерихонские трубы
«Иерихон заперся и был заперт от сынов Израилевых; Никто не выходил из него, и никто не входил», — сообщает книга Иисуса Навина.
По божественному повелению Иисус Навин сообщил народу свой план. В Библии сказано: «Как скоро Иисус сказал народу, семь священников, несших семь труб юбилейных пред Господом, пошли и затрубили трубами, и ковчег завета Господня шел за ними... Вооруженные же шли впереди их, а идущие позади следовали за ковчегом завета Господня и, идучи, трубили трубами... Таким образом ковчег завета Господня пошел вокруг города и обошел однажды; и пришли в стан и ночевали в стане... И делали это шесть дней. В седьмый день встали рано, при появлении зари, и обошли таким же образом вокруг города семь раз... Когда в седьмый раз священники трубили трубами, Иисус сказал народу: воскликните, ибо Господь предал вам город... Как скоро услышал народ голос трубы, воскликнул народ громким голосом; и обрушилась стена города до своего основания, и народ пошел в город, каждый с своей стороны, и взяли город».
Современный военный теоретик комментирует: «В течение шести дней трубачи Иисуса обходили Иерихон. На седьмой обвалилась часть стены, и израильтяне атаковали город через этот пролом. Очевидно, звуки труб должны были заглушать шум, производимый саперами, которые подкапывались под городские укрепления. Когда фундамент был подкопан, стена обрушилась».
Таким образом, по цитированному отрывку из Даниэля Райхеля («Beweglicheit und UngewiBheit», Studien und Dokumente, Heft V. Bern, 1986), «концерт» иерихонских трубачей является типичным обманным маневром в смысле Стратагемы № 6.
6 Дальновидный военачальник Чжоу Яфу
При ханьском императоре Цзине (157 — 141 до н.э.) семеро феодалов подняли восстание и напали на верного императору военачальника Чжоу Яфу (ум. 143 до н.э.); он вынужден был укрыться в городе. Когда войска восставших напали на юго-восточный угол города, Чжоу Яфу приказал усилить оборону северо-западного угла. Вскоре действительно основной отряд противника направился к северо-западному углу города, но там ничего не добился.
7 Наполеон против Ирландии
Когда в 1798 г. Наполеон планировал египетскую кампанию, англичане должны были поддерживаться в убеждении, что Франция собирается отправить флот в Ирландию, чтобы захватить ее. Поэтому адмирал Нельсон закрыл Гибралтар. Тут для Наполеона пришел момент быстро вывести свой флот по направлению к Египту.
Эти данные автор обнаружил в работе: David G. Chandler. The Campains of Napoleon. New York, 1966, p. 214 — 215.
8 Неожиданный удар Чжу Дэ
1 августа 1927 г. размещенные в Наньчане (провинция Цзянси) войска восстали против гоминьдановского режима (учрежденного Чан Кайши 18 апреля 1927 г. в Нанкине); эти войска образовали ядро Красной армии.
Часть восставших соединений под давлением гоминьдановских войск отошла в Южный Китай. Там, в горах Цзинганшань (провинция Цзянси), они образовали к 1930 г. одиннадцать революционных опорных пунктов, в частности в городе Юнсине.
Когда гоминьдановские войска атаковали их, Чжу Дэ (1886 — 1976), тогда командующий 4-й Революционной крестьянской армией, напал на Гаолун (провинция Хунань), чтобы создать впечатление наступления в Хунани. Затем половина сил Красной армии внезапно отступила от Гаолуна и форсированным маршем прошла 130 миль, уничтожила в Цаоши вражеский полк и заняла город Юнсинь.
Как провозглашает «Жэньминь жибао» от 2 августа 1982 г., это деяние Чжу Дэ имеет в основе искусное применение стратагемы «На востоке поднимать шум, на западе нападать».
9 Четырежды Мао
Мао Цзэдун не менее четырех раз приводит Стратагему № 6 в 1-м и 2-м томах Избранных произведений. Так, в работе «О затяжной войне» (1938) он пишет: «Когда симпатии народных масс принадлежат нам в такой мере, что возможность просачивания сведений в лагерь противника исключена, мы, используя различные способы дезориентирования противника, будем в состоянии с успехом ставить его в тяжелое положение, попав в которое он будет принимать ошибочные решения, совершать ошибочные действия и вследствие этого лишится своего превосходства и инициативы. Одним из способов дезориентирования противника является метод: "Поднять шум на востоке, а нанести удар на западе"». (Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. 2. Пекин, 1969, с. 209.)
И в другом месте той же работы: «Все сказанное относится к ошибкам, допущенным самим противником, а не навязанным ему нами. Однако мы можем сознательно вынуждать противника совершать ошибочные действия, то есть путем разумных и эффективных мероприятий и при поддержке организованных народных масс дезориентировать противника и заставлять его действовать так, как хотим мы; например, можно использовать такой метод, как "Поднять шум на востоке, а нанести удар на западе"». (Там же, с. 229.)
В статье «Вопросы стратегии партизанской войны против японской агрессии» (1938) Мао учит: «...При этом необходимо постоянно прибегать к различным уловкам для обмана противника, заманивая его в ловушки и дезориентирования, например, поднимать шум на востоке, а наносить удар на западе». (Там же, с. 103.)
И наконец, четвертое указание Мао на Стратагему № 6 встречаем в его докладе «Вопросы стратегии революционной войны в Китае» (1936): «Нужно помнить, что, каким бы искусным ни было командование противника, оно не может действовать совершенно безошибочно на протяжении более или менее длительного периода, поэтому возможности использования нами промахов противника существуют всегда. Противник может совершить ошибку точно так же, как мы иногда ошибаемся и даем противнику возможность воспользоваться нашим промахом. Мы можем вызывать промахи противника и искусственно, путем того, что Сунь-цзы называл "созданием видимости" (создать видимость на востоке, а удар нанести на западе, то есть применить так называемый ложный маневр)». (Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. 1. Пекин, 1967, с. 276.)
10 Речь Цяо Гуаньхуа в ООН
На пленарном заседании 30-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН от 26.9.1975 г. глава делегации КНР, тогдашний министр иностранных дел КНР Цяо Гуаньхуа, сказал, имея в виду, очевидно, стоявшую тогда в центре всеобщего интереса советско-китайскую пограничную напряженность: «Обе сверхдержавы, США и Советский Союз, спорят друг с другом за весь земной шар. Они усиливают соперничество в Европе, на Средиземном море, на Ближнем Востоке, в Персидском заливе, Индийском океане, Тихом океане, Атлантике, Азии, Африке и Латинской Америке. Стратегический центр тяжести их соперничества лежит в Европе. Социал-империализм [Советский Союз] изображает наступление на востоке, но в действительности оно направлено против Запада».
В той же речи Цяо Гуаньхуа говорит: «Предложение Советского Союза о запрете размещения оружия нового типа, которое, предположительно, является еще более ужасным, чем ядерное оружие, имеет целью не что иное, как отвлечение внимания людей от насущных проблем на отдаленные, не относящиеся к делу вопросы».
Эта аргументация опять же вызывает в памяти Стратагему № 6, здесь в виде риторической фигуры: «внимание делового партнера отвлекается от насущной главной проблемы путем подсовывания ему другой проблемы, по видимости более важной, но в действительности ирреальной».
11 Камбоджа вместо Китая
«На севере шумят, на западе нападают» — так выглядел сформулированный в подражание Стратагеме № 6 заголовок в «Жэньминь жибао» от 26 октября 1978 г.
Согласно статье, Вьетнам долго расписывал северную угрозу со стороны Китая и якобы стоящую у порога войну Китая против Вьетнама, в действительности пытаясь отвлечь внимание вьетнамского народа от недовольства, связанного с трудностями, которые вызвало вооружение вьетнамской армии, а также направить в другое русло интерес мировой общественности к предстоящему походу Вьетнама против Камбоджи.
12 Охота на Чао Гая
В знаменитом романе, восходящем к концу юаньского — началу минского периода (XIII — XIV вв.), под названием «Шуи ху чжуань», которое переводят то как «Разбойники с Ляншаньских болот», то как «На побережье» [5].
Чтобы поймать Чао Гая - вожака банды, было послано сто человек под руководством Чжу Туна и Лэй Хэна. Перед крестьянским домом, в котором жили разбойники, Чжу Тун сказал Лэй Хэну; «К дому ведут два пути, один спереди, другой сзади. Давай разделимся. Я буду следить за задним выходом, а ты за передним. Затем мы начнем "шуметь на востоке, а нападать на западе". Таким образом, они все выйдут с одной стороны, и мы сможем их схватить».
13 Шум на востоке, шум на западе
В другом эпизоде романа шум то на востоке, то на западе преследует цель вымотать противника. Здесь Стратагема № 6, так сказать, смыкается со Стратагемой № 4.
«Вершина горы Свежего ветра служила убежищем шайке разбойников. К ним, однако, присоединялись и вполне достойные мужи, которые из-за несовершенной правовой системы Древнего Китая оказались жертвами несправедливых обвинений и вынуждены были бежать от властей.
Вспыльчивый военачальник Цинь Мин получил приказ уничтожить разбойничье гнездо.
...Цинь Мин выругался во всю глотку, приказал бить барабанам и гонгам и скомандовал: «Вперед! Надо найти путь к вершине!» С грозным боевым кличем штурмовали воины гору, впереди шла пехота. На пути открывались крутые ущелья, опасные выступы скал. Наконец первые солдаты достигли гребня и заглянули вверх. Тут со скал на них покатились с громоподобным шумом громадные бревна и камни, потекли целые ручьи негашеной извести вперемешку с горячими и вонючими нечистотами, о бегстве нечего было и думать. Они вжались в землю и лежали беспомощные. Те, что шли следом, быстро повернули назад и попытались найти укрытие.
Вне себя от гнева, Цинь Мин собрал тех, кому удалось отступить, и повел их в восточном направлении вдоль подножия горы, чтобы найти другое направление для подъема.
Тут на западном склоне загремели барабаны, из густого леса вырвалась шайка разбойников с красными знаменами. Спеша изо всех сил, повел Цинь Мин пехоту и конницу на запад, но тут барабаны смолкли, и больше не было видно ни единого красного знамени. Когда он, подойдя поближе, разглядел дорогу, по которой спускались и затем исчезли разбойники, ему пришлось убедиться, что это была не настоящая дорога, а узенькая тропинка, которую, по-видимому, протоптали сборщики хвороста; к тому же она была завалена сучьями и совершенно непроходима.
Солдаты как раз намеревались прочесать окрестные кусты, как вдруг лазутчик доложил, что на восточном склоне слышны барабаны и видны красные знамена. Как подхваченный ветром, поспешил Цинь Мин с пехотой и конницей на восток. Когда они приблизились, барабан замолк, не сверкали красные знамена. Немногие ведущие наверх тропы были загорожены упавшими наземь деревьями и кустами.
Вновь прибежал лазутчик. Он слышал на западном склоне гром барабанов и видел красные знамена. Цинь Мин поспешил назад: тот же обман!
Он заскрежетал зубами от ярости, как если бы хотел раздробить их в пыль. Вокруг стояли утомленные воины. Вдруг — чу! С востока вновь отчетливо доносятся барабаны. Туда, обратно... ничего не видно и не слышно...» [6]
Таким образом силы военачальника Цинь Мина были истощены и поражение стало неизбежным.
14 Фокусничество
Фокусники часто используют во время своих представлений метод «На востоке шуметь, на западе нападать». Так они отвлекают взгляд зрителей в другом направлении. Там же, куда публика в этот момент не смотрит, быстро и незаметно проделывается фокус (Шанхай, 1985).
15 Пинг-понговый мяч в вышине
В 1977 г. китайские игроки в настольный теннис применяли Стратагему № 6 следующим образом: они очень высоко подбрасывали мяч, так что соперник следил за ним взглядом и отвлекался и не видел, как китайский игрок готовится к подаче. Здесь речь идет не о востоке и западе, а о верхе и низе, так что отношение восток — запад в краткой формулировке Стратагемы № 6 следут понимать скорее фигурально.
Китайские спортивные карикатуристы то и дело обращаются к Стратагеме № 6. Например, защитник смотрит налево, отвлеченный несущимся к нему башмаком нападающего, в то время как справа в ворота беспрепятственно влетает мяч («Синь Хуа юэбао» — ежемесячный журнал «Новый Китай», 1989, № 9).
Карикатура Сунь Цзеляна в «Тяньцзинь жибао» показывает, как эта стратагема, будучи уже почти лишенной смысла, может рассматриваться с намеком: игрок в бадминтон размахивается, чтобы отбить летящий на него волан, и с шумом попадает по голове прогуливавшегося сзади него старика. Лаконичная подпись под картинкой гласит: «На востоке шуметь, на западе нападать».
Комментарии
[1] Ду Ю — известный историк эпохи Тан — назвал свое произведение «Тундянь», что в переводе на русский означает «Энциклопедия». По своему содержанию этот труд относится к энциклопедии обычаев и нравов, социально-политической истории. Этот труд входит в «Три свода» («Сань тун» — три исторические энциклопедии), охватывающие историю («Тунчжи», XII в.), политическую жизнь («Тундянь», VII в.) и историко-литературную сферу («Вэньсянь тункао», XIII в.). Ду Ю раскрывал социально-экономическую историю Древнего и средневекового Китая с позиций «легистов» — законников (см. ком. 5 к Введению). Зенгер переводит название «Тундянь» как «Allgemeine Geschichte der Institutionen», что буквально означает «Общая история учреждений», но в данном случае «Institutionen» скорее имеет тот смысл, который Дж.К. Фэрбенк вложил в термин «Institutions», давая одной из выпущенных под его редакцией книг название «Chinese Thought Institutions» (The University of Chicago Press, 1957), т.е. «Идеология и социально-политическое устройство Китая».
В «Военном отделе» своей «Энциклопедии» Ду Ю обильно цитирует трактат Сунь-цзы, давая комментарии к тем или иным его положениям.
[2] Лю Ань был владетельным князем, носил высший титул «ван»; он приходился внуком Лю Бану — основателю Ханьской династии, и был дядей могущественного императора Гао-цзу.
Очень живой портрет Лю Аня воссоздан академиком Н.И. Конрадом: «Рассказывают, что он собирал у себя целые толпы "даосов", т.е. кудесников, магов, так сказать, бытового плана: это могли быть отшельники, спасающиеся где-нибудь в глуши гор и занимающиеся там колдовскими опытами; это могли быть искатели всяких волшебных средств, прежде всего — лекарства, приносящего долголетие и даже бессмертие; это могли быть и просто знахари, но оперирующие волшебными средствами. Впрочем, сам Хуайнаньский ван все-таки стремился оставаться на "уровне" Лао-цзы и Чжуан-цзы (великих философов — В.М.), т.е. мыслить как философ. Так, он вполне в духе Лао-цзы решал вопрос о существе человеческой природы: "Человек рождается и пребывает в покое — в этом состоит его небесная (т.е. естественная) природа". Из этого же следует, что человек должен сохранять прирожденную чистоту, простоту, душевную невозмутимость. Только этим путем он достигнет познания "Пути", т.е. истины» (Конрад Н.И. Указ. соч., с. 511 — 512).
Написанное при дворе Лю Аня произведение «Хуайнань-цзы» («Философы из Хуайнани») — памятник даосской философской мысли. Лю Ань и сам принимал участие в написании отдельных глав. Академик В.М. Алексеев называл их «мистическими главами», «развивающими даосское мечтание, неудержимое, как лавина» (Алексеев В.М. Указ. соч., с. 62). Перевод отдельных глав памятника на русский яз. см.: Древнекитайская философия. Эпоха Хань. М., 1990, с. 36 — 90.
[3] Выходец из среды общинников, Лю Бан пришел к власти на волне антициньских восстаний. Ряд крупных аристократов, поддержавших антициньскую борьбу, получили право взимания налогов с определенных территорий, что явилось существенной уступкой центра. Кроме того, свыше 20 руководителей повстанческих отрядов получили аристократические титулы и наследственные владения, причем значительная часть их занимала огромные территории. Некоторые из них начали даже отливку собственной монеты и занялись добычей соли, подрывая монополию государства. Когда же Лю Бан попытался ограничить местных «царьков», то его же собственный племянник Лю Пи возглавил мятеж семи виднейших аристократов.
[4] В Китае уже в древности существовали тайные общества. Одно из них — даосская секта «Тайпин дао» («Путь Великого спокойствия») — организовало в 184 г. антиправительственное восстание. Сторонники секты повязывали головы желтыми платками, отсюда и их движение получило в исторических источниках название «Желтые повязки».
[5] На русском языке роман одного из классиков китайской литературы, Ши Найаня, опубликован благодаря тому, что два замечательных китаеведа объединили свои усилия. Перевод был выполнен профессором А.П. Рогачевым, а общую его редакцию осуществил профессор B.C. Колоколов. Название романа в русском издании звучит как «Речные заводи» (тт. 1 — 2. М., 1955). Действие романа связано с крестьянским восстанием периода династии Сун (960 — 1279); в соответствии с официальной имперской традицией повстанцы именуются «разбойниками». Их главный лагерь находился на стыке провинций Шаньдун, Хэнань и Хубэй, в местности Ляншаньбо. Чао Гай — один из основных героев, в романе ему присвоен титул Небесный князь. Он являлся одним из ближайших сподвижников главы повстанцев — Сун Цзяна.
[6] Полностью этот эпизод выглядит гораздо занятнее и красочней. Хитроумный план был придуман Хуа Юном, одним из бывших подчиненных Цинь Мина. Он и научил повстанцев появляться то с востока, то с запада. Он же приказал устроить на горных тропинках множество ловушек и кроме того запрудить две горные речки; когда солдаты Цинь Мина проходили по их руслам, повстанцы пустили воду. Но главное, что учел Хуа Юн, — это характер противника. Цинь Мин за вспыльчивый характер был прозван «Громовержцем», он отличался такой храбростью, что его, как пишется в романе, «не одолело бы войско даже в десять тысяч солдат». При подходе отряда Цинь Мина повстанцы были сначала даже напуганы, но затем, приняв в качестве плана стратагему Хуа Юна, они уничтожили отряд Цинь Мина, а самого его взяли в плен. Более того, Хуа Юну с помощью еще одной стратагемы удалось убедить Цинь Мина перейти на сторону повстанцев (см. там же. Т. 2, с. 3 — 18).
_________
СТРАТАГЕМА № 7
_________
Из недр небытия возникает бытие; из ничто возникает нечто.
Извлечь из ничего нечто.
Стратагема № 7 может работать на трех различных уровнях:
а) Следует так инсценировать угрозу, чтобы противник смог заметить обман; тогда его бдительность ослабеет, при виде настоящей угрозы он примет ее также за ложную и в результате падет ее жертвой.
б) Выигрыш перевеса, достижение перемены в воззрениях или каких-то реальных изменений с помощью инсценировки.
в) Достать что-либо из воздуха; представить выдумку реальностью; распускать слухи; устраивать лживые, клеветнические кампании.
Тактика диффамации.
Делать из мухи слона.
Маневр раздувания.
Стратагема мистификатора.
Краткая формулировка восходит к 40-й главе книги «Дао дэ цзин», написанной китайским философом Лао-цзы (предп. VI — V вв. до н.э.). Текст гласит: «В мире все вещи рождаются в бытии, а бытие рождается в небытии» [1].
Это значит: каждая вещь, прежде чем возникнуть, не существовала. Следовательно, она возникла из ничего.
Здесь не место вдаваться в дальнейшее толкование этой фразы и погружаться в глубь даосской философии. Следует только отметить, что труд «Дао дэ цзин», который на Западе толкуется в основном глубоко философски, в Китае с эпохи Тан (618 — 907) вплоть до нашего времени то и дело рассматривался как трактат по военному делу на том основании, что по меньшей мере 20 из 81 главы в завуалированной философской форме обсуждают военные вопросы, а остальные главы также содержат свидетельства стратегической и тактической мысли, насыщенной важным опытом.
Памятник «Дао дэ цзин» — «это военный трактат, который объединяет в себе военные познания времен эпохи "Весны и Осени эпохи "Сражающихся царств"... Он переносит военную философию на все явления природы и общества». Такое пояснение — само по себе не бесспорное — дается в китайском издании Лао-цзы (Шанхай, 1977).
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Искусство обмана состоит в том, чтобы сначала обмануть, а потом не обманывать.
Когда не-обман кажется обманом — это обман истинный.
Сначала маленький обман, потом большой обман,
потом настоящий выпад. [2]
Толкование
Когда нет ничего, а показываешь, что как-будто обладаешь чем-то —
это и есть обман.
Однако же всякий обман не держится долго и легко распознается.
Поэтому несущее не может все время быть несущим.
Если же из ничего сотворить что-то, тогда обман станет действительностью, пустое станет содержательным.
Посредством несуществующего нельзя победить врага. Сотвори из него нечто сущее — и враг будет повержен.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
В оригинале соответствующая гексаграмма не указана, но комбинация "малого инь, великого инь и великого ян" дает гексаграмму № 42 И 
"Приумножение", которая означает: "Благоприятно иметь, куда выступить. Благоприятен брод через великую реку". Внизу - триграмма Чжень 
"Гром", вверху - зеркально подобная ей триграмма Сюнь 
"Ветер". Первоначальный импульс (первая девятка) после ряда метаморфоз находит завершение в двух верхних янских чертах, из которых пятая черта символизирует само "Небо", высшую точку подъема.
Взаимообратимость черт в обеих триграммах - знак высшей гармонии. В терминах военного искусства гексаграмма знаменует следующий процесс: первичное, ложное движение противник принимает за подлинное и расслабляется (чему символ - три подряд иньские черты), после чего наносится решительный удар.
Дополнительные высказывания
«Сунь-цзы»: «Искусство полководца — это искусство обманывать».
Янь Биншан (XVI в.) говорит в своем трактате о воинском искусстве:
«Нет ничего важнее, чем знать, как обмануть неприятеля:
обмануть его своими приемами;
заставить его обмануться в его собственным приемах;
обмануть его, потому что он честен;
обмануть его, потому что он жаден;
обмануть его, потворствуя его невежеству;
обмануть его, потворствуя его хитроумию.
Можно предпринять ложную атаку, а потом нанести настоящий удар, заставив противника осознать свой промах, после чего обмануть его еще раз...»
Примеры Харро фон Зенгера
1 Соломенные куклы вместо воинов
В эпоху Тан, в 756 г. н.э., в районе современного Пекина взбунтовался военный правитель Ань Лушань (ум. 757 н.э.) [3]. К восставшим присоединился также военачальник Лин Хучао. Он осадил город Юнцю.
Оборонявший город с малым числом воинов и оружия военачальник Чжан Сюнь (709 — 757) [4], верный императору, приказал своему отряду сделать 1.000 соломенных кукол в человеческий рост, одеть их в черные одежды, прикрепить к веревкам и с наступлением ночи спускать их наружу вниз по городским стенам.
Окружавшие город воины решили, что это спускаются вниз по стенам защитники города. На соломенных кукол посыпался град стрел. Чжан Сюнь приказал поднять кукол и таким образом добыл много тысяч стрел.
Несколько позже Чжан Сюнь приказал настоящим воинам спускаться вниз по стенам. Лин Хучао и его люди решили, что противник хочет набрать еще стрел с помощью соломенных кукол. На это они отреагировали злорадным смехом и не предприняли никаких приготовлений к битве.
Отряд добровольцев в 500 человек, таким образом вышедший из города, молниеносно наводнил лагерь Лин Хучао, поджег палатки, убил часть осаждающих, а остатки разогнал в разные стороны.
2 Из истории корейской войны
Изданная в Пекине в 1987 г. книга о стратагемах приводит на Стратагему № 7 такой пример: во время корейской войны 8 октября — 2 5 ноября 1952 г. разгорелась битва на горе Сангамрионг. США высадили на площади в 3,5 кв. км около 60 тыс. человек и сбросили много тысяч бомб, из-за чего высота горы уменьшилась на 2 м. Наконец китайские солдаты, удерживавшие вершину горы, вынуждены были отступить в катакомбы. Противник попытался выкурить их оттуда и уничтожить.
Однажды ночью некий китайский отряд воспользовался усталостью американцев. В направлении намеченной вылазки они бросали пустые консервные банки и другие производящие громкий шум предметы. Сначала противник очень чутко реагировал на каждый звук и стрелял по местам, откуда слышался шум. Китайцы произвели эти действия три раза подряд. Наконец бдительность американцев ослабла. Тут маленький китайский ударный отряд быстро вышел из катакомб и взорвал два вражеских бункера, находившихся в 20 м от входа. Когда американцы поняли, в чем дело, китайский отряд уже опять спрятался в катакомбах.
С военной точки зрения Стратагема № 7 учит тому, чтобы соединять фикцию и реальность и внезапно превращать фикцию в реальность. «Ничто» — это в данном случае фантом, который должен обмануть врага, «нечто» — истинное явление, которое замаскировано фантомом и внезапно выступает из-за него в момент, когда противник еще полагает, что перед ним фантом. Таким образом в некотором смысле из «ничего» возникает «нечто».
По другому толкованию Стратагемы № 7, из «ничего» — фантома — непосредственно выводится «нечто». Сюда относятся следующие два примера.
3 «Гигантская армия» цюришанок
Летом 1292 г. габсбургский герцог Альбрехт осадил Цюрих, после чего ощутимо побил цюрихцев при Винтертуре. Дело шло об установлении власти Габсбургов в сопротивляющейся Швейцарии. После устрашающего штурма Этенбахского бастиона сдача города стала лишь вопросом времени. Тогда на помощь пришли жительницы Цюриха.
«С барабанами и трубами» они, вооружившись, вышли на Линденхоф и построились так, «будто их были тысячи». Альбрехт, надеявшийся на легкую победу над сильно уменьшившимися в числе цюрихцами, дал себя обмануть и снял осаду.
Искусным построением на Линденхоф цюришанки смогли инсценировать высокую боеспособность Цюриха. Из ничего, из миража, они создали «нечто» — отступление противника.
Вероятно, эта история слишком хороша, чтобы быть правдивой, так полагает знаток истории Цюриха Вальтер Бауманн («Zurich auf dem Lindenhof, Turicum». Zurich, 1982). Она впервые рассказана в 1340 г. монахом-проповедником Иоганнесом из Винтертура. Весьма многословно он описывает дальнейший поход Альбрехта, который от Цюриха повел войска во внутреннюю Швейцарию. Но большая часть хроники представляет собой пересказ Библии с замененными именами. Глава о мерах, принятых швейцарцами против приближающегося войска, прямо списана с 4-й главы Книги Юдифи: народ Израиля ожидает нападения ассирийского военачальника Олоферна. Очень возможно, что эпизод с воинственными цюришанками найден Иоганнесом в еще каком-нибудь древнем источнике. Seроре vero, e ben trovato! (Если и неправда, то хорошо придумано (шпал,). — Прим. перев.)
4 Бычья армия Ганнибала
Когда в 217 г. до н.э. римлянин Фабий Кунктатор заманил Ганнибала с его войском в глубокую долину и закрыл выход, тот освободился при помощи свежей стратагемы. Он собрал 2.000 волов, привязал им на рога связки хвороста и, когда наступила ночь, поджег хворост и погнал волов на римлян. Те решили, что на них идет целое войско карфагенян, и спаслись бегством. Ганнибал же вывел своих воинов из западни. (см: G. S h a d I i с h. Kriegslist gestern und heute. 2. Aufl. Herford — Bonn, 1979).
Через более чем 2.000 лет, во время Второй мировой войны, при одном из военных столкновений в Северной Африке фельдмаршал Роммель ввел в заблуждение противника, замаскировав «фольксвагены» под танки и с помощью туч пыли, поднятых немногими идущими по пустыне машинами, разыграв передвижение массы войск (см. там же).
Большое искусство в применении военных хитростей проявил герой Гражданской войны в России В.И. Чапаев. Вот один из характерных примеров.
Однажды Чапаев отправился на разведку с кавалерийским эскадроном. Следовало выяснить, не занята ли соседняя деревня белогвардейцами. Оказалось, что деревня свободна, но белогвардейские дозоры находятся в непосредственной близости от нее. Путь чапаевского эскадрона лежал через небольшой холм, под которым стояла деревня. Когда эскадрон показался на вершине холма, белогвардейцы заметили его и обстреляли. На спуске к деревне эскадрон скрылся от белогвардейских наблюдателей. Чапаев понял, что просматривается лишь малая часть дороги, и приказал эскадрону объехать холм и еще раз проскакать через него. Белогвардейцы подумали, что проехал второй эскадрон. Чапаев приказал еще несколько раз появиться на виду у противника. В то время как один и тот же эскадрон вновь и вновь проезжал по холму, белогвардейцы решили, что готовится к наступлению целый кавалерийский дивизион, и ушли без боя. (см.: Kriegslist und Findigkeit. Berlin DDR, 1956).
Во время Второй мировой войны однажды «саперное подразделение под командованием старшины Гоцеридзе получило приказ быстро заминировать дорогу, по которой двигалась крупная группировка противника. В батальоне к тому времени почти не осталось мин, а ждать получения следующей партии означало не выполнить приказ вовремя.
Гоцеридзе приказал приготовить щиты с немецкой надписью "Achtung, Minen!" ("Осторожно, мины!"). Ночью советские минеры проползли через линию обороны противника и поставили на дороге эти щиты. Утром советские наблюдатели увидели, как фашисты останавливают свои машины, внимательно и опасливо читают надписи на щитах и явно не решаются ехать дальше. Движение было прервано. На дороге скопилось множество вражеских машин с различными грузами. Советские артиллеристы, с которыми Гоцеридзе заранее договорился, накрыли фашистские войска массированным огневым ударом и нанесли противнику большие потери». (там же).
Под Старой Руссой передний край советской обороны проходил по опушке леса. Чтобы наблюдать за противником, советские солдаты должны были карабкаться на сосны. Сосны под тяжестью человеческого тела начинали раскачиваться, что немедленно становилось заметно на фоне неподвижных деревьев. Противник понял, что происходит, и открыл огонь по качающимся соснам. Советские солдаты попытались прекратить раскачивание, но это оказалось практически невозможно. Тогда командир взвода лейтенант Лебедев решил обмануть противника. Он приказал солдатам привязать к вершинам сосен тросы и протянуть их в окопы. Все это было проделано ночью. Утром солдаты стали дергать за тросы и раскачивать сосны. Фашистские солдаты открыли автоматный огонь по качающимся соснам. Как только автоматы замолкли, советские солдаты опять стали раскачивать сосны, и противник опять открыл огонь. Так продолжалось до полудня. Только тогда фашистские солдаты поняли, что их дурачат, и прекратили стрелять. Теперь советские наблюдатели спокойно могли использовать сосны как наблюдательные пункты, потому что фашистские солдаты более не пытались их обстреливать. (там же)
5 Сила благодаря суеверию
Чэнь Шэн (в 208 до н.э.), участник крестьянского восстания в конце эпохи Цинь (221 — 206 до н.э.), попытался с помощью потусторонних сил поднять моральный дух своих последователей. Он приказал незаметно подложить платочек с надписью «царь Чэнь Шэн» в брюхо рыбы. Платочек должен был быть найден во время трапезы и принят за небесное знамение. Затем он послал переодетых в призраков людей выкрикивать в полночь: «Чэнь Шэн станет царем!»
Это побудило некоторых суеверных людей присоединиться к его армии [5].
6 Белый небесный император
Сыма Цянь (род. ок. 145 до н.э.) сообщает о Лю Бане (род. ок. 250 — 195 до н.э.), основателе династии Хань (206 до н.э. — 220 н.э.), что еще в то время, когда он был всего лишь деревенским старостой, он убил змею, перегородившую ему дорогу. Позже прохожие видели там плачущую старуху. Она жаловалась, что кто-то убил ее сына, а сын ее — сын Белого небесного императора. Он якобы превратился в змею, которая загораживала тут дорогу. Затем старуха внезапно исчезала.
Белый небесный император — божество, которое почиталось в то время еще правившей Циньской династией.
В гонконгской и тайбэйской книгах о стратагемах эта история разъясняется с точки зрения Стратагемы № 7: Лю Бан использовал рассказ, с современной точки зрения являющийся суеверной чепухой, для того, чтобы обосновать свое появление в роли грядущего победителя Циньской династии и основателя новой династии.
Действительно, Лю Бан вошел в историю как первый император династии Хань.
В принципе можно предположить также следующий вариант этого древнекитайского политического жульничества. Некий точно установленный и принятый некоторой группировкой проект обнародуется с помощью управляемого «пророка». Затем, когда действительно возникает заранее спланированный результат, все воспринимают его как божественное повеление, каковое и принимается всей душой без дальнейшего сопротивления.
7 Вьетнамские деревья-листовки
Сигналом к началу десятилетнего Вьетнамского сопротивления (1418 — 1428) диктату китайской династии Мин (1368 — 1644) явилось восстание в Ламь-Суне (в нынешней центральной вьетнамской провинции Тхань-Хоа) под руководством Ле Лоя (ум. 1433), богатого крестьянина [6]. Его важнейшим советником был Нгуен Трай (1380 — 1442), «ученый, писатель, стратег, государственный человек» (Пьер Ришар феррей). Его призывающее к битве произведение «Бин Нго дай-цао» («Большая прокламация о борьбе с Нго» [презрительное обозначение китайцев]) выказывает его выдающимся знатоком древнекитайского военного и стратагемного искусства. «Завоевание сердца» вьетнамского народа виделось ему столь же важным, сколь и военная «победа над вражеской цитаделью». Поэтому он придавал большое значение пропаганде и агитации. Как рассказывают, он пользовался для этого, в частности, Стратагемой № 7. На листьях дерева он велел написать тончайшими штрихами пророчество: «Ле Лой станет царем, а Нгуен Трай — его министром».
Чтобы передать этот смысл, достаточно было лишь нескольких употребительных во Вьетнаме китайских иероглифов. Они были, однако, написаны не тушью, а свиным салом. Муравьи выели жирные места, так что надпись оказалась выгравированной на листьях, которые потоки воды разнесли повсюду. Вьетнамцы приняли несущиеся по воде листочки с выцарапанным пророчеством за обещающее победу небесное знамение и еще воодушевленнее сражались против иноземных захватчиков, каковых окончательно выдворили в 1428 г.
Еще один пример взят из книги «Чжань го цэ» («Планы Сражающихся царств»), крупнейшего собрания рассказов об известных личностях, притч, исторических анекдотов из доханьского периода (до 206 до н.э.).
8 Путешествие в Цзинь
В эпоху «Сражающихся царств» (475 — 221 до н.э.) было множество странствующих политиков. Они переезжали из государства в государство, чтобы прославить свою мудрость и наняться на службу к какому-нибудь властителю. Одним из странствующих политиков был Чжан И (ум. 3 10 до н.э.) из государства Вэй. Он получил известность прежде всего как первый министр Цинь [7].
Однажды во время своих странствий он попал в государство Чу. Здесь он жил в величайшей бедности. Его свита обиделась и хотела от него уйти. Чжан И утешил их: «Подождите, пока я не поговорю с царем».
Царь предоставил ему аудиенцию, однако выказал мало благосклонности.
По высказанному Чжан И желанию царь разрешил ему дальнейшее путешествие в Цзинь. Чжан И спросил: «Не хочет ли властитель что-нибудь получить из Цзинь?» «Золота, жемчуга и слоновой кости достаточно и в Чу. У меня нет никаких пожеланий». «Не желал бы царь получить красивых женщин?» «Чего ради?» «Потому что там женщины прекрасны, как богини». «Чу — удаленная страна. Еще никогда не видел я красивых женщин оттуда. Почему бы мне и не заинтересоваться?» С просьбой доставить ему красивых женщин царь подарил Чжан И жемчуга и нефрита.
Обе любимые жены царя узнали об этом (согласно гонконгской книге о стратагемах, не без содействия Чжан И), испугались и передали ему 1.500 цзиней [8] золота, надеясь избежать того позора, что их вытеснят чужеземные женщины.
Перед отъездом Чжан И попросил царя, чтобы тот еще раз выпил с ним на прощание. Царь согласился и протянул ему кубок. Через некоторое время Чжан И попросил царя призвать всех, с кем тот обычно пировал, чтобы он мог выпить и с ними. Тогда царь призвал обеих своих любимых жен. Когда Чжан И увидел их, он бросился перед царем ниц. «Я солгал вам и заслуживаю смерти», — воскликнул он. «Почему это?» — спросил царь. «Я проехал через все государство, но нигде не встречал столь прекрасных женщин, как эти. Когда я обещал привезти вам самых красивых женщин, таким образом я солгал». «Это простительно, — сказал царь. — Я-то ведь все время пребывал в убеждении, что эти две женщины — самые красивые в Поднебесной» [9].
Обсуждаемое путешествие в Цзинь и обещание достать там небесно прекрасных женщин — это пустые обещания, «ничто». А подаренные золото и драгоценности — это «нечто», которое выводится из этого «ничего».
В следующем примере «ничто» — это фальшивое убийство, а «нечто» — честь объявленного вне закона брата.
9 Убийство собаки послужило вразумлением супругу
Так называется пьеса эпохи Юань (1271 — 1368). Вот вкратце ее содержание.
Советника Сунь Хуа два его собутыльника настолько настраивают против младшего брата — Сунь Жуна, человека достойного, живущего своими учеными занятиями, что он выгоняет того из дома.
Младший брат находит приют в хижине с холодным, развалившимся очагом и вынужден кормиться подаянием.
Все старания жены советника и старого верного слуги не могут переубедить Сунь Хуа, что брат его невинен и оклеветан его собутыльниками.
Наконец жена советника решила воспользоваться Стратагемой № 7. Она уговорила соседку, арендовавшую у советника клочок земли, убить свою дворовую собаку. Кровоточащий труп они завернули в человеческую одежду и положили в сумерки у ворот дома советника. Когда советник вернулся домой с попойки и наткнулся в темноте на окровавленный труп, он перепугался, что его могут обвинить в убийстве. Тут же он бросился искать обоих своих собутыльников, перед тем поклявшихся быть ему опорой во всех случаях жизни, и умолял их помочь ему унести и зарыть труп. Но собутыльники отговорились, один сердечной болезнью, другой прострелом, и захлопнули двери своих домов прямо перед носом советника.
Когда советник вернулся домой, жена убедила его искать помощи у младшего брата. Супруги отправились вместе. Брат согласился; он вытащил труп из города и зарыл его в речном песке. Советник наконец увидел своих друзей в истинном свете. Он помирился с братом и взял его в дом. Когда собутыльники вновь пришли, чтобы раскинуть свои сети, он отказался иметь с ними дело, отговорившись одному больным сердцем, а другому прострелом.
Разозлившись, бывшие друзья донесли на советника и его брата, что те совершили убийство и скрыли труп. На суде жена советника выступила как свидетельница защиты. Мнимого покойника вырыли из песка, и тем была доказана невиновность обвиняемых. Оба собутыльника были наказаны. Случай этот достиг ушей двора. Двор постановил наказать доносчиков заключением в колодки и изгнанием. Брат же советника за свою братскую верность получил государственный пост [10
Комментарии
[1] В данном случае мы пользуемся понятийным аппаратом, выработанным при переводе «Дао дэ цзина» на русский язык известным специалистом в области древнекитайской философии, доктором философских наук Ян Хиншуном, проработавшим над этим памятником около 30 лет (см.: Древнекитайская философия. Т. 1, с. 114 — 115, 127).
[2] В тексте буквально: “Малое инь, великое инь, великое ян”. Инь в данном случае означает иллюзию, а ян — действительность.
[3] В 733 г. в Танской империи была произведена децентрализация власти. Военные наместники получили огромные права распоряжаться не только армейскими частями, но и казной, обрели власть над народом. Когда же двор попытался ограничить всевластие этих наместников, один из них, тюрок по национальности, Ань Лушань, которому подчинялись значительные территории (в современной Внутренней Монголии, провинциях Шэньси и Хэбэй), поднял мятеж. Призвав на помощь войска соседнего государства киданей, Ань Лушань захватил обе столицы империи — Лоян и Чанань. Император Сюань-цзун бежал в провинцию Сычуань. Однако против провозгласившего себя императором Ань Лушаня выступили другие военачальники-наместники. В междуусобной борьбе Ань Лушань был в 757 г. убит, а мятеж через некоторое время подавлен.
[4] Чжан Сюнь стал одним из героев китайской истории, он символизировал преданность императору, верность своему долгу. С ним связана одна из легенд: во время ожесточенной битвы у города Суйяна Чжан Сюнь от ярости так заскрежетал зубами, что они у него выкрошились. Поэт и генерал XIII в. Вэнь Тяньсян (1236 — 1282), храбро сражавшийся с вторгшимися в Китай монголами и отвергнувший их предложения по примеру других военачальников перейти им на службу, воспевая патриотизм в поэме «Песнь духу прямоты [т.е. чести. — В.М.]», говорит, что этот дух «был и зубами Чжана при битве в Суйяне». Академик В.М. Алексеев перевел эту поэму в сентябре 1941 г. и написал статью о китайском патриоте Вэнь Тяньсяне (см.: Алексеев В.М. Указ. соч., с. 379 — 385).
[5] В 209 г. до н.э. на юге Китая, в провинции Аньхой, подняли восстание крестьяне, которых гнали на работы на север. Во главе восставших встали выходцы из беднейших слоев Чэнь Шэн и У Гуан. Повстанцев поддержали конфуцианские ученые и потомки самого Конфуция, подвергавшиеся в то время гонениям. Позже к восставшим примкнули и представители имперской аристократии. Однако между вождями восстания началась борьба, в ходе которой Чэнь Шэн в 208 г. был убит. В 202 г. Лю Бан основал новую династию — Хань.
[6] Цзинь — китайская мера веса. Современный цзинь равен 596,16 г. В большинстве «Сражающихся царств» цзинь составлял около 256 г. Зенгер употребляет здесь термин «Kattis; в немецком языке нет такого слова, это транскрипция малайского слова «catty», употребляемого и в английском языке и означающего китайские и индийские меры веса. Для китайской системы веса "кэтти" эквививалентен цзиню.
[7] Существовавшие в средневековом Индокитае государства Аннам и Тямпа, объединившись, отразили натиск покоривших Китай монголов. Однако в XIV в. между этими государствами разгорелась борьба. В ходе ее одна из сторон обратилась за помощью к Китаю. Император династии Мин послал войско, которое в 1407 г. заняло Ханой. Китайские войска силой навязывали вьетнамцам свой язык и свои обычаи, что вызвало резкое недовольство народа. Сопротивление возглавил Ле Лой, феодал из провинции Тханьхоа, который начал в 1418 г. партизанскую борьбу против китайских войск. В 1427 г. он осадил Ханой, посланная на помощь китайская армия была им разбита, и в 1428 г. Ханой капитулировал. Ле Лой провозгласил себя королем Аннама, став основателем династии Ле. Он немедленно направил посольство в Пекин в знак признания сюзеренитета Китая. Минское правительство рассудило, что это достаточно хороший выход из сложившейся ситуации, и признало легитимность правления Ле Лоя.
[8] Чжан И был одним из основателей дипломатической школы «цзун хэн» — «построения союзов по вертикали и горизонтали». Его современник Су Цинь организовал вертикальный (с юга на север) союз для борьбы с находившимся на западе Китая царством Цинь. В свою очередь Чжан И в 311 г. до н.э. создал из шести царств горизонтальную (с запада на восток) коалицию для противодействия южному царству Чу. Для реализации своих стратегических планов оба дипломата направлялись к удельным владетелям и произносили обращенные к ним речи, стремясь убедить царей примкнуть к той или иной системе. Занятно, что Су Цинь первоначально предлагал свою идею циньскому правителю, но был отвергнут, а Чжан И был готов служить царству Чу, но также не преуспел. Затем они как бы поменялись местами, причем Су Цинем руководило стремление отомстить царству Цинь за пренебрежение его талантом. В практической дипломатии речи Чжан И были как бы антитезой выступлениям Су Циня (см.: Васильев К.В. «Планы "Сражающихся царств"». М., 1968, с. 56 — 60).
В конечном счете стратегия Чжан И оказалась эффективней: после длительных войн царство Цинь подчинило себе остальные уделы и создало единую империю. В 221 г. до н.э. циньский царь Ин Чжэн был провозглашен первым цинским императором — Цинь Шихуанди.
[9] Этот эпизод описан в 192-й главе, находящейся в разделе «Книга царства Чу» в «Планах "Сражающихся царств"» («Чжаньго цэ»). Глава эта носит название: «Чжан И восстанавливает свое богатство, льстя женщинам».
[10] олное название этой пьесы анонимного автора — «Госпожа Ян убивает собаку, чтобы образумить мужа». Более детально ее содержание см.: Сорокин В.Ф. Указ. соч., с. 193 — 194.
_________
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРИМЕРОВ СТРАТАГЕМЫ № 7
_________
На востоке поднимать шум, на западе нападать
Примеры Харро фон Зенгера
10 Убийство матери послужило вразумлением супруге
«Куан ци цзи» — «Стратагема для обмана супруги» — так называется в оригинале история Ю Хэнсяна из сборника рассказов «Ибай гэ чэнсинь» — «Сто удовольствий» (Шанхай, 1983), которую мы здесь кратко пересказываем.
В бригаде Циншань [10] была семья из четырех человек: мамаша Ван, ее сын господин Ван, его жена Коричный Цветок и их сыночек.
Господин Ван работал на окружном заводе сельскохозяйственной техники. Отношения между мамашей Ван и ее невесткой Коричный Цветок напоминали отношения между противоположно заряженными тучами в небесах. Едва они сталкивались, сверкали молнии, грохотал гром и лился дождь как из ведра. Постоянные скандалы и ссоры прекратить могла бы только смерть.
Однажды сыночек упал и начал орать. Бабушка Ван протянула было руки поднять его, да передумала: она вспомнила, как в такой же ситуации ее обвинили в том, что она балует ребенка. Пока она металась, не зная, что предпринять, вошла Коричный Цветок и стала браниться: «Ребенок так сильно упал, а ты ему не помогаешь. Ты, наверное, была бы рада, если бы он вообще разбился до смерти».
Стоило невестке открыть рот, свекровь тоже показала себя не с самой скромной стороны. Случилось, что и должно было случиться. Губы превратились в ружья, а языки в мечи, вспомнили все, и увядшую капусту, и сгнившую репу.
Как раз в этот момент господин Ван вернулся из города. Обычно он редко приезжал домой. Сейчас он походил на мышь, попавшую внутрь кузнечного меха: ветер дует с обеих сторон. Когда мать и жена заметили его, это еще подлило масла в огонь. Обе женщины побежали к нему.
Бабушка Ван сказала со слезами, шмыгая носом: «Ты мой сын. Я хочу услышать от тебя только одно: жить мне дальше или умереть».
Коричный Цветок также обратилась к нему со слезами на глазах: «Ты сын твоей матери, а я здесь чужая, пятое колесо в телеге. Наверно, лучше было бы, если бы ты развелся со мной».
Господин Ван сжал крепко губы и ничего не сказал. Он понимал, что в такой обстановке, что бы он ни сказал, все будет только хуже. Сюда подходит изречение: «Мало лучше, чем много, ничего лучше, чем мало». Так что он, недолго думая, изобразил немого.
Ссора между обеими женщинами продолжалась весь день. Только вечером бабушка Ван, которую уговорили собравшиеся соседи, всхлипывая, ушла в свою комнату. Тут Коричный Цветок подумала про себя: «Теперь-то я добьюсь своего. Если только муж один раз уступит мне, у старухи больше ничего не выйдет».
Как только соседи ушли, она снова начала рыдать, воздевая руки к небу, и биться головой об землю. Она сделала все, чтобы заставить мужа высказаться, но он сидел и не произносил ни единого слова. Наконец, скрипнув зубами, он сказал: «Ну ладно, не плачь больше. Я решил окончательно разрешить дело». «Но как?» Он отвечал как бы вскользь: «Обдумал я все и справа, и слева. Остается только один путь. Моя мать уже не молоденькая. Хотел бы я избавиться от нее и покончить с бесконечной сварой».
Когда Коричный Цветок услышала это, у нее мурашки по спине побежали и глаза вылезли на лоб, как электрические лампочки. Господин Ван сказал: «Правда, я обдумывал это уже много раз. Наше семейное согласие можно спасти только так».
Когда Коричный Цветок поняла, что муж ее не шутит, она подумала: «Действительно, чем раньше старуха умрет, тем лучше». Мысль о том, чтобы избавиться от нее таким образом, уже не показалась ей столь ужасной. И она спросила мужа: «А если это дело откроется, что тогда?» Господин Ван кивнул и ответил: «Правильно, сейчас все знают, как ты с ней обращаешься. Теперь, если мы от нее избавимся, на нас непременно падет подозрение. Если мы хотим незаметно обойти и богов, и духов, придется сделать вот что». И он сказал Коричному Цветку, что завтра она должна с самого утра пойти к матери и извиниться перед ней; что, во-вторых, она весь день должна с ней сердечно обходиться и всячески ублажать; что, в-третьих, она с утра до вечера должна подавлять в зародыше каждый возникающий намек на ссору.
Коричный Цветок не отвечала ни слова. Наконец, он сказал еще, что в таком случае утром впервые за много дней в доме будет тихо. Он надеется, что она учтет его слова. Она должна продержаться по крайней мере до его возвращения. Только когда пройдет определенный промежуток времени, удастся создать у соседей впечатление, что они с матерью живут в мире. А когда он приедет, он уж тогда потихоньку от нее избавится. Никто ничего и не заподозрит.
Что касается мамаши Ван, то она в этот вечер долго ворочалась без сна в своей постели. Только начало светать и она собралась вставать, дверь в комнату открылась и кто-то вошел. Когда она вгляделась, она сжалась от ужаса. Это была Коричный Цветок. Что ей тут было нужно? Мамаша Ван покрылась с головы до ног гусиной кожей.
Тут она услышала обращение «мама». Коричный Цветок приблизилась к ее кровати и сказала: «Вчера я была не права и обидела тебя. Муж устроил мне головомойку. И вот я пришла, чтобы признать свою ошибку и извиниться. И еще я принесла тебе чашку куриного бульона. Я его только что сварила. Ешь его скорее, пока он еще теплый. Он поможет тебе переменить гнев на милость. А попозже я принесу тебе завтрак, мама».
С этими словами она вышла из комнаты. Как тяжело дался ей первый выход в этой пьесе! Сердце у нее колотилось как бешеное, лицо пылало огнем, по всему телу выступил холодный пот, а ноги так ослабели, что она с трудом вышла.
Мамаша Ван решила, что ей это приснилось. Во второй раз за восемь лет, прошедшие со свадьбы ее сына, она услышала слово «мама» из уст Коричного Цветка. «Старая баба» да «мерзкая старуха» — таковы были ее обычные обращения. Да к тому же еще принесла ей лакомый кусочек! Вчера — как ведьма, сегодня — как Гуаньинь, буддийская богиня добросердечия. Может быть, она лишь губы помазала медом, а в сердце затаила мышьяк? Может, она отравила бульон, чтобы убить свекровь? Мамаша Ван в первый момент испытала побуждение отдать бульон собаке. Но потом она сказала себе: «Мне уже шестьдесят шесть лет. Лучше умереть сразу, чем дальше терпеть такую жизнь». И она одним глотком выпила бульон. Затем она в своих лучших одеждах улеглась в постель и стала ждать болей в желудке и смерти. Она ждала напрасно. Против ожидания, она чувствовала себя все лучше и лучше. А потом пришла Коричный Цветок, опять тепло обратилась к ней «мама» и подала ей чашку слизистого рисового отвара.
Без колебаний госпожа Ван села, взяла еду, съела ее и опять улеглась. Так она полдня лежала, не испытывая ни болей, ни приступов головокружения. Напротив того, ее сознание становилось все яснее. Только теперь она начала удивляться по-настоящему.
В полдень мамаша Ван поднялась и вышла на кухню. Там она с удивлением заметила, что исчезла ее маленькая плитка. На столе дымились рис и только что сваренные овощи. Тут подошла Коричный Цветок: «Мама, до сих пор я плохо с тобой обращалась и все время тебя обижала. С сегодняшнего дня мы будем в хороших отношениях». Сказав это, она усадила мамашу Ван за накрытый на двоих стол.
Отныне от Коричного Цветка, бывало, только и слышалось: «мама» да «мама». Речи ее были сладки, а руки так и летали, чтобы ублажить мамашу Ван, у которой скоро потеплело на сердце. Для Коричного Цветка это было только игрой, но мамаша Ван приняла ее всерьез. Она решила: «Если невестка со мной хорошо обращается, буду-ка и я к ней добра».
Теперь, когда Коричный Цветок возвращалась с поля, еда стояла уже готовая, сыночек был ухожен и даже свиньи были накормлены. Коричный Цветок должна была каждое утро вставать в половине пятого, но из-за множества домашних обязанностей не всегда могла вовремя прийти на работу в бригаду. Мамаша Ван забрала единственный будильник в доме из комнаты Коричного Цветка и тайком поставила его в свою комнату. Когда Коричный Цветок проснулась на следующее утро, небо было гораздо светлее, чем обычно, а на кухне ее ждал приготовленный завтрак. Теперь у невестки потеплело на сердце и выступили слезы на глазах. Теперь, когда она сказала «мама», это обращение было искренним.
Однажды ночью у Коричного Цветка вдруг подскочила температура. Мамаша Ван услышала ее стоны и поспешила к ней. Прежде всего она забрала внука и устроила его в своей комнате. Затем позаботилась о невестке и наутро, как только рассвело, вызвала врача. Благодаря заботам мамаши Ван Коричный Цветок скоро выздоровела, но она все еще чувствовала себя очень слабой. Тогда мамаша Ван достала фунт плодов личжи, которые ей кто-то подарил на Новый год, и отдала их Коричному Цветку. Та решительно отказалась их есть и все повторяла: «Я же никогда не покупала тебе никакой еды. С каким лицом я буду есть твои плоды?» Мамаша Ван отвечала: «Что значит "мое" и "твое"? Мы же одна семья. Ешь плоды, это придаст тебе сил». Она присела к невестке на кровать и стала чистить плоды и совать их Коричному Цветку в рот. Пока Коричный Цветок ела плоды, в ее сердце разыгрывались всевозможные чувства, то сладкие, то кислые, то горькие, то острые. Невольно у нее выступили на глазах слезы. Как только силы к ней окончательно вернулись, она купила мамаше Ван килограмм личжи, и дала ей сверх того рисовых талонов на пять килограммов и еще пять юаней, и просила ее покупать себе все, что она пожелает. Теперь мамаша Ван была так растрогана, что расплакалась. Она вытерла слезы краешком подола.
И так свекровь и невестка зажили в самых сердечных отношениях. Через два месяца господин Ван опять явился домой. Поскольку он уловил ситуацию, он не тратил дальнейших слов. После ужина он вынул из кармана бутылочку, высыпал содержимое в стакан, налил туда воды и отнес к матери в комнату. Коричный Цветок, которая в это время вязала, едва заметила это его действие. Когда господин Ван вернулся, она спросила его: «Что это ты отнес матери в комнату?» Он спокойно ответил: «Яд».
Коричный Цветок громко вскрикнула и задрожала всем телом. Вязание упало на пол. Господин Ван зажал ей рот: «Ты с ума сошла? Прекрати шуметь».
Едва он отпустил жену, она попыталась выбежать из комнаты, чтобы позвать врача, но господин Ван преградил ей путь. «Что мы решили два месяца назад? По дороге домой я услышал от соседей, что ты хорошо обращаешься с моей матерью. Ты правильно разыграла свою роль. Теперь можно и отравить мою мать. Никто нас не заподозрит». Когда Коричный Цветок услышала это, она зарыдала, упала на колени перед мужем и стала его умолять: «Пожалуйста, пожалуйста, позови скорее врача. Твоя мать не должна умереть. Я была не права. Твоя мать — хороший человек». Господин Ван спросил: «Почему же раньше было не так?» «Раньше она была упрямая, и я была упрямая. И обе мы старались друг друга переупрямить. Потом я стала изображать доброту, и она стала доброй. И все шло лучше и лучше. Наконец, я уж не знаю, что со мной случилось, меня вдруг озарило. Теперь я понимаю: старый человек в доме — это драгоценность».
Когда господин Ван услышал это, он помог жене встать с пола и начал смеяться. Только теперь он доверил Коричному Цветку, что на самом деле он отнес матери лекарство. Его убийственные планы были, оказывается, отвлекающим маневром. Он придумал стратагему, чтобы добиться изменения в отношениях между женой и матерью. Он надеялся, что если она будет хорошо обращаться с его матерью, то мать тоже будет к ней добра и фальшивая доброта Коричного Цветка переродится в настоящую.
Коричный Цветок пришла в себя. Она похлопала мужа по плечам: «Ты... ты... молодец. Здорово ты сыграл со мной шутку». «Не шутку я с тобой сыграл, а прочитал лекцию. Только метод был несколько необычный».
В этом примере фальшивый план убийства матери — «ничто», из которого возникает «нечто», а именно хорошие отношения между матерью и невесткой.
11 Только бегство спасло месье Пурсоньяка
Жюли влюблена. Но ее отец Поронт сговорил ее за месье де Пурсоньяка из Лиможа.
«Ну что, вам пришло что-нибудь в голову касательно нашего дела? — спрашивает Жюли своего возлюбленного и продолжает: — Как вы думаете, Эраст, возможно ли избежать этого ужасного брака, который мой отец вбил себе в голову?»
Эрасту удается успокоить Жюли: «Достаточно сказать, что у нас имеется множество стратагем, готовых к применению».
Итак, чтобы расстроить свадьбу, Эраст с помощью неаполитанца Сбригани использует множество стратагем. Когда Пурсоньяк приезжает, они с помощью двух врачей объявляют его больным и помешанным. Врачи лечат его кровопусканием и клизмами, так что Пурсоньяк действительно заболевает. Отцу один из врачей объявляет, что у пациента сифилис.
Является голландский купец (переодетый Сбригани). Он обвиняет Пурсоньяка в том, что тот остался должен десяти — двенадцати голландским купцам. Пурсоньяк перестает понимать, на каком он свете. Он не подозревал ни о болезни, ни о долгах.
Аронта, отца Жюли, извещают, что его предполагаемый зять весь в долгах.
Сбригани рассказывает Пурсоньяку, что Жюли — обычная девушка, довольно легкого поведения.
Наконец, Аронт и Пурсоньяк встречаются. Отец уже гораздо менее одушевлен этим браком. Является Жюли и внезапно набрасывается на Пурсоньяка с объятиями и поцелуями, то есть ведет себя действительно как девица легкого поведения, так что Пурсоньяк тоже гораздо меньше воодушевлен.
Наконец, отец прогоняет Жюли. Тут входит переодетая женщина и заявляет, что Пурсоньяк — ее супруг, которого она нашла после долгих поисков. Вскоре появляется вторая женщина и утверждает то же самое, причем показывает троих детей, о которых утверждается, что это — дети Пурсоньяка.
Аронт наконец решает, что не выдаст Жюли за этого человека.
Приходит юрист и обвиняет Пурсоньяка в многоженстве. Адвокат объясняет, что это преступление карается повешением. Пурсоньяку остается только бежать, переодевшись в женское платье.
Эраст обращается к Аронту, который благодарен ему за разоблачение месье де Пурсоньяка и предлагает ему в награду руку своей дочери.
В этой комедии Мольера (1622 — 1673) «Господин де Пурсоньяк», впервые поставленной в 1669 г., одно гротескное применение Стратагемы № 7 следует за другим. И до сих пор еще пьеса доставляет наслаждение зрителям, как, например, во время постановки 4 октября 1987 г. в Большом амфитеатре Высшей школы искусств в Париже.
12 Опасные стихотворения
Литературная инквизиция имелась в Китае столько же времени, сколько Стратагема № 7. Так утверждает в статье, посвященной Стратагеме № 7, межрегиональная пекинская газета «Гуанмин жибао», указывая, в частности, на известного поэта, государственного деятеля, каллиграфа и художника Су Ши (1037 — 1101) [11], который однажды был брошен в тюрьму на том основании, что некоторые строки его стихотворений оскорбляли императорский двор.
Подобный же случай описывается в романе «Разбойники с Ляншаньских болот». «Из ничего извлек ты нечто» — это было одно из обвинений, которые бросили мстители в лицо Хуан Вэньбину, прежде чем замучить его до смерти. Что же он сделал?
Сун Цзян, известный своими добродетелями мелкий чиновник в ямыне (магистрате) округа Юньчэн, дал денег одной проезжей женщине, госпоже Янь, чтобы она могла похоронить мужа, который умер от холеры. Позднее госпожа Янь выдала за Сун Цзяна свою восемнадцатилетнюю дочь По Си. Поскольку он не мог удовлетворить желания своей молодой жены, она вступила в связь с другим мужчиной. Однажды она попыталась шантажировать Сун Цзяна, и он в состоянии аффекта прикончил ее. Сун Цзян бежал и через некоторое время присоединился к мятежникам. Его отец заманил его с помощью Стратагемы № 7 в дом. Там его схватили и отправили в Цзянчжоу. Отец строгонастрого приказал ему никогда больше не связываться с мятежниками с Ляншаньских болот, что Сун Цзян, как почтительный сын, и обещал.
В Цзянчжоу Сун Цзян жил в тюрьме, но мог свободно входить в нее и выходить. Однажды он вышел на прогулку из городка и пришел к некоей харчевне. Там он заказал вина и еды и сам не заметил, как напился. Вдруг на него нашло грустное настроение. Ему было уже больше тридцати лет, а он был заклеймен как преступник и сидел в тюрьме, далеко от отца и брата. Он начал плакать. Тут он заметил, что выбеленная стена помещения испещрена надписями, и ему пришла в голову мысль, что и он может что-нибудь здесь оставить на память, чтобы потом, когда он вновь достигнет высокого положения, мог бы вернуться в это место и вспомнить об охватившей его печали. Итак, он написал на стене стихотворение и подписал его своим именем. Потом он выпил еще несколько стаканчиков вина, заплатил и тихонько поплелся домой. Там опустился на кровать и сразу заснул. На следующий день он не вспомнил о своем стихотворении.
Случайно вскоре в эту гостиницу прибыл Хуан Вэньбин, чиновник, служивший по соседству, известный своим низкопоклонством и тем, что он разорял народ до нитки. Он прочитал стихотворение на стене. Стихотворение ему не понравилось. Он посчитал его крамольным и записал. Потом он посетил префекта Цзянчжоу. Тот только что получил письмо от столичного астролога. Согласно письму, в их местности как раз появился человек, который планировал мятеж. Кроме того, префекту докладывали о загадочной и зловещей песенке, которую распространяли уличные мальчишки. Тут Хуан Вэньбин показал стихотворение Сун Цзяна. Префект сразу приказал схватить Сун Цзяна. Его должны были казнить, но в последний момент его спасли Чжао Гай и его люди, которые захватили также Хуан Вэньбина и отомстили ему за Сун Цзяна.
В этом рассказе «ничто» — это написанное в пьяном виде стихотворение, а «нечто» — предположительно извлекаемые из него опасные мятежнические взгляды, распространителя которых следует казнить. Здесь проявляется пагубное воздействие Стратагемы № 7 в смысле «извлечь что-либо из воздуха», или «высосать что-либо из пальца».
Обвинения в таком применении Стратагемы № 7 звучат в Китае особенно часто. В 1955 г. Мао Цзэдун осудил применение этой стратагемы «представителями всех эксплуататорских классов». Во времена так называемой «банды четырех» по официальному китайскому сообщению такое же обвинение было возложено на Линь Бяо, в сентябре 1971 г. безвинно погибшего бывшего министра обороны и официального преемника Мао. В книге, вышедшей в 1982 г., под названием «Синьфасюэ» — «Уголовное право» — «банда четырех» в свою очередь обвинялась в том, что она подтасовывала факты, высасывала из пальца преступления, короче, «извлекала из ничего нечто».
13 Матерчатые тапочки Дэн Сяопина для босоногих врачей
В качестве одного из пострадавших позже указывался Дэн Сяопин. «Извлекая из ничего нечто», «банда четырех» сконструировала вопиющую к небесам лживую историю.
В октябре 1974 г. Дэн Сяопину случилось в беседе с членом медицинской делегации одной из стран «третьего мира» говорить о китайских «босоногих врачах». Он поддержал это движение, но сказал: «босоногие врачи» отчасти занимаются трудом, отчасти исцеляют болезни. Поначалу у них было мало медицинских знаний. Они могли исцелять только некоторые простые болезни. Но через несколько лет они уже могли приобрести себе соломенные сандалии (то есть их профессиональное мастерство возросло). А еще через несколько лет они, вероятно, смогут носить матерчатые. Вот и все, что сказал Дэн Сяопин.
Но годом позже, еще при «культурной революции», на него сплели из этого веревку. Его обвинили в желании, чтобы «босоногие врачи» больше не ходили босиком, а носили бы соломенные сандалии или матерчатые тапочки. В антидэновском памфлете говорилось: «Неисправимый последователь капиталистического пути во всю глотку выступал за то, чтобы босоногие врачи "носили соломенные сандалии", "носили матерчатые тапочки". Это означает не что иное, как то, что они должны идти по ревизионистской дороге в капиталистических башмаках. Столь нервозная, направленная на разрушение, сбивчивая речь — характерный признак сторонника реставрации».
Посткультурно-революционный комментарий: здесь Дэн Сяопин говорил о соломенных сандалиях и матерчатых тапочках в смысле образного сравнения уровней знаний.
Понятно, что в стране с централизованными средствами массовой информации Молва, которую Вергилий представил в четвертой книге своей «Энеиды» как мифическое чудовище, будучи выпущена на свободу, может произвести разрушительное действие. «Черный» материал (полуправдивые, вырванные из контекста или просто выдуманные цитаты из разговоров, заметок и речей) на неугодных членов Центрального Комитета Коммунистической партии Китая и высокопоставленных должностных лиц в региональном руководстве собирался «бандой четырех», а затем распространялся, как утверждает «Жэньминь жибао» от 25 декабря 1976 г.. эксплицитно упоминая при этом Стратагему № 7.
14 Заклеймен как преступник в Юньнани
Итак, согласно более поздним китайским разоблачениям, во время «культурной революции» из «ничего» то и дело извлекались довольно суровые последствия. Этому найден был соответствующий «черный зачинщик». Во всех областях господствовала диктатура «черной линии», по которой любой партийный деятель мог без всякой причины оказаться заклейменным как ренегат, шпион, последователь капиталистического пути или контрреволюционер.
В январе 1968 г. в провинции Юньнань дошло до вооруженного противостояния масс. Были убитые и раненые. Одна из разделившихся на враждебные лагеря групп была названа одним из последователей Линь Бяо в этой провинции «западноюньнаньской штурмовой бригадой», обвинена в различных преступлениях, заклеймена как контрреволюционная и безжалостно преследовалась. Попав в окружение, 1.100 членов группы были убиты.
Благодаря этой акции сторонники Линь Бяо в Юньнани добились определенного преимущества, которое использовали для того, чтобы преследовать так называемых «сторонников западноюньнаньской штурмовой бригады» в 54 округах провинции.
Сюда же относится еще один высосанный из пальца случай. В январе 1968 г. Цзян Цин, супруга Мао Цзэдуна, сказала партийному секретарю провинции Юньнань: «Я читала план агентурной сети гоминьдана в Юньнани и разглядела все твои козни. Это ты выполняешь этот гоминьдановский план». Это высказывание Цзян Цин представитель Линь Бяо в Юньнани использовал как основание для того, чтобы ославить юньнаньского партсекретаря как ренегата, шпиона и «исполнителя плана юньнаньской гоминьдановской агентурной сети» и отдать его под огонь «боевой критики». Все те, кто поддерживал этого партсекретаря, также были представлены «исполнителями плана юньнаньской гоминьдановской агентурной сети» и жестоко преследовались.
После «культурной революции» этот случай подвергся расследованию. Согласно «Жэньминь жибао» от 26 сентября 1978 г., так называемой «западноюньнаньской штурмовой бригады» никогда не существовало. «План юньнаньской гоминьдановской агентурной сети» оказался целиком «ничем, извлеченным из ничего». Партсекретарь не был ни ренегатом, ни шпионом. Эти характеристики были извлечены из процитированного высказывания Цзян Цин и пущены в оборот.
15 Отсутствующие профессии
Пропагандисту и теоретику Яо Вэньюаню, приговоренному в 1982 г. к тюремному заключению, между прочими предъявлялось обвинение в том, что он использовал Стратагему № 7, предавая осуждению бывшего высокого военачальника, вице-министра, члена Центрального Комитета Коммунистической партии Китая и начальника Отдела пропаганды ЦК Тао Чжу (1908 — 1969).
Вот соответствующая цитата из Яо Вэньюаня: «В работе Тао Чжу "Священные идеалы" то и дело говорится о профессии мореплавателя, летчика, ученого, писателя, инженера, учителя... и никогда речь не идет о рабочих, крестьянах и солдатах».
«Отсутствие упоминания о рабочих, крестьянах и солдатах и было его преступлением», — пишет Ма Ци в пекинской газете «Гуанмин жибао» (15 декабря 1978 г.).
Но и после «культурной революции» в китайской прессе не прекратились обвинения в применении Стратагемы № 7.
16 Вооруженное восстание в округе Пу
Так, на следующий год после падения «банды четырех» в уезде Линьфэнь провинции Шаньси было извлечено из «ничего» «нечто» и сфабриковано тяжелое обвинение, по которому было оклеветано более двухсот человек и приговорен к смерти секретарь окружного парткомитета. Случай этот получил известность как «вооруженное выступление контрреволюционеров в округе Пу». Что же представляло собой то «ничто», из которого было выстроено «нечто» (обвинение)?
Ответственные лица из уезда Линьфэнь позаимствовали для охоты амуницию у местного армейского подразделения. Так произошла «кража армейского оружия». Далее, в округе Пу проходили конференции функционеров из уезда Линьфэнь. Кроме того, у различных работников уезда там имелись всякие служебные дела. Это было вменено им в вину как «завязывание контрреволюционных контактов».
В октябре 1980 г. пекинская газета «Гуанмин жибао» сообщила, что все эти обвинения высосаны из пальца. При этом упоминалась Стратагема № 7.
Предупреждают против применения Стратагемы № 7 и в более узких рамках.
Члены партии, составляя свои внутренние отчеты вышестоящим лицам, должны остерегаться, как бы не наговорить в них на невинных третьих лиц. В 1983 г. в Пекине вышла брошюра о методах мышления и работы, в которой, в частности, дано двенадцать правил, которые следует соблюдать в критике. Вторым стоит совет делать все утверждения на основании тщательного расследования и никогда не извлекать из ничего нечто. Особенно недоброжелательное отношение вызывают нередко обнаруживающиеся в различных областях китайской экономики фальшивые сообщения об успехах, также сделанные с применением Стратагемы № 7.
Зачастую китайская пресса пользуется этой стратагемой для объяснения событий за рубежом.
17 Китай и пакистанская атомная бомба
«В особенности Советский Союз не упускает малейшей возможности извлечь из ничего нечто и обратить это против Китая» («Жэньминь жибао»). Вот примеры высосанных из пальца советских обвинений:
— Китай планирует совместно с Пакистаном военную интервенцию в Афганистан.
— Китай совместно с Пакистаном разрабатывает ядерное оружие.
— В китайском Синьцзяне размещены лагеря афганских мятежников.
— Китайские вертолеты вторглись в индийское воздушное пространство.
— Два израильских должностных лица посетили Китай, очевидно, с целью заключения китайско-израильского союза.
— Убийца Кеннеди Освальд поддерживал связи с Китаем.
— Китай поддерживает контакты с итальянскими «красными бригадами».
Упреки в адрес Советского Союза почерпнуты из «Жэньминь жибао» за 1978 — 1984 гг.
Однажды использование Стратагемы № 7 было приписано индийской газете, в которой сообщалось, что в Бангкоке вдруг объявились тысячи китайцев;
однажды — Вьетнаму, утверждавшему весной 1979 г., что Китай планирует нападение на Лаос.
18 Выдуманное преступление Юэ Фэя
Лишь немногие герои китайского прошлого могут сравниться в популярности с военачальником Юэ Фэем (1103 — 1142). Приводят в пример его верность империи, сюжетом многочисленных притч являются его низкое происхождение, прямой нрав, дисциплина в его войске и забота о простом народе. Ему посвящены один роман, множество пьес и опер, и он возведен в ранг даосского божества.
В особенности известен Юэ Фэй благодаря умелой обороне территории династии Южная Сун (1127 — 1279). Но бессмертным сделала его гибель, навлеченная на него тем самым императорским двором, который он защищал.
Тунгусские племена нюйжэнь (чжурчжэни) с далекого Севера напали на китайские земли севернее Янцзы, и армия основанной ими династии Цзинь (1115 — 1234) проникала все дальше в Южный Китай, куда бежал китайский император.
Юэ Фэй, который в это время служил у одного помещика в личной охране, добровольно поступил в армию и быстро продвинулся в качестве талантливого офицера. Он создал крестьянскую армию, прославленную своей дисциплиной. Известно изречение Юэ Фэя: «Не разбирайте на дрова ни единого дома, даже если вы замерзаете, и не грабьте народ, даже если страдаете от голода».
Китайская армия быстро освободила от чжурчжэней большой район, и осенью 1140 г. армия Юэ Фэя нанесла войскам династии Цзинь тяжелое поражение в провинции Хэнань. Теперь следовало оттеснить чжурчжэней в их земли на Северо-Востоке. И тут пришел приказ императора, отзывающий Юэ Фэя и других военачальников, намеревавшихся способствовать дальнейшему освобождению страны.
По наиболее распространенной в современном Китае версии, причиной, приведшей Юэ Фэя к гибели, было то, что властитель династии Цзинь добивался отстранения Юэ Фэя, пугавшего его в качестве прямо-таки непобедимого противника, для усиления при китайском дворе влияния кругов, выступавших за политику уступок и мира. Он передал первому министру Цинь Гую (1090 — 1 155) [12] письмо, в котором настаивал на отстранении Юэ Фэя как необходимом предварительном условии мирных переговоров. Цинь Гуй принадлежал к богатейшим помещикам своего времени. Его владения лежали поблизости от Нанкина, то есть как раз в районе развертывания войск, где была сосредоточена большая часть живой силы для обороны. Он хотел спешного заключения мира и пошел на предложенное врагами дело — с помощью Стратагемы № 7.
Прежде всего он сфабриковал обвинение против подчиненного Юэ Фэю военачальника Чжан Сяня. Тот якобы намеревался поднять мятеж против императорского двора. Затем он начал утверждать, что Юэ Фэй и его сын Юэ Юнь писали Чжан Сяню возмутительные письма. На основании этих лживых обвинений Цинь Гуй приказал заключить Чжан Сяня и Юэ Юня в тюрьму. После этого он вызвал Юэ Фэя в тогдашнюю столицу Линьань (современный Ханчжоу, провинция Чжэцзян) под предлогом намерения задать ему несколько вопросов. Юэ Фэй беспрекословно выполнил приказ и по приезде в столицу был немедленно схвачен и брошен в темницу.
Цинь Гуй настаивал на своем утверждении, что Юэ Фэй, Юэ Юнь и Чжан Сянь готовили мятеж. Согласно официальной «Истории династии Сун», составленной в 1343 — 1345 гг., ответственный за борьбу с чжурчжэнями военачальник Хань Шичжун (1089 — 1151) потребовал у него объяснений, Цинь Гуй дал подлый ответ: письма, по всей видимости, были сожжены, почему теперь невозможно проверить их содержание, но преступное деяние как таковое «предположительно, налицо» («мо ею ю»).
Выражение «мо ею ю» («предположительно, налицо») часто употребляется в китайской прессе, когда описывается применение Стратагемы № 7 клеветниками, пытающимися обвинить невинного в абсолютно выдуманном злодействе.
После построенного на фальшивом обвинении судебного разбирательства Юэ Фэй и оба его подельника были казнены в павильоне Фэнбо в Ханчжоу в канун китайского Нового, 1142 года. Юэ Фэю было только 3 9 лет.
Деяния Юэ Фэя воодушевили народ, а его судьба возбудила по всей стране волну негодования. Через 20 лет на трон династии Сун появился новый претендент. Чтобы добиться признания общественности, он приказал выкопать тела казненных и устроить торжественное сожжение трупов Юэ Фэя и Юэ Юня на берегу озера Сиху в Ханчжоу. В 1221 г. на этом месте был построен посвященный им храм, существующий и поныне. Разрушенная во время «культурной революции» могила Юэ Фэя теперь восстановлена и украшена статуей Юэ Фэя.
На могиле установлено также четыре бронзовые фигуры, преклоняющие колени перед Юэ Фэем, как бы прося у него прощения. Одна из фигур представляет собой первого министра Цинь Гуя, остальные — его супругу и еще двух участников заговора против Юэ Фэя. Статуи и поныне отмечены печатью презрения к их злодеянию.
В Ханчжоу специально поставлена статуя Цинь Гуя, чтобы каждый китаец мог плюнуть в лицо предателю своей страны.
19 Три человека создают одного тигра
В эпоху «Сражающихся царств» государства Вэй и Чжао заключили как-то договор о дружбе с тем условием, что царевич Вэй будет отослан в Чжао как заложник. Царь Вэй доверил эскорт царевича своему ближайшему советнику, министру Пан Цуну. Пан Цун предвидел, что после его отъезда некоторые придворные попытаются очернить его в глазах царя. Перед тем как попрощаться с царем, он спросил: «Если кто-нибудь сообщит вам, что по улицам столицы бродит тигр, вы поверите?» «Нет. Разве такое возможно?» «А если второй человек придет, говоря то же самое?» «Нет, даже двое не смогут меня убедить». «Но если явится третий и тоже скажет, что видел на улице тигра, будет ли ему вера?» «Конечно, я поверю ему. Если три человека утверждают одно и то же, наверное, это правда».
На это Пан Цун сказал: «Я буду сопровождать царевича в далекое государство Чжао. Конечно, более трех людей попытаются оклеветать меня во время моего отсутствия. Надеюсь, что вы все тщательно обдумаете, прежде чем прийти к заключению».
Царь кивнул и проговорил: «Я знаю, что вы имеете в виду, теперь идите!»
Действительно, многие придворные попытались оклеветать Пан Цуна. Поначалу царь не обращал на них внимания. Но чем больше голосов проклинало Пан Цуна, тем более усиливались в сердце царя подозрения, и наконец он оказался убежден в дурных свойствах Пан Цуна.
Возвратившись, Пан Цун понял, что он потерял благоволение царя. И все это случилось из-за сплетен, которые, будучи часто повторяемы, приобрели облик правды.
Часто случается так, что человек, который работает изо всех сил, слывет карьеристом, а о том, кто выступает против несправедливости и коррупции, распространяется мнение как о чистоплюе. Так отстреливают каждую вырывающуюся в вожаки стаи птицу. Уже Лу Синь (1881 — 1936), популярнейший писатель XX в. в КНР, отметил: «В Китае часто пускают стрелы в спину, так что любой богатырь, который смело двинется вперед, легко теряет жизнь» (цит. по; «Наньфан жибао», 9 апреля 1982 г.).
20 Четырехступенчатые слухи
Чэнь Сяочуань насчитывает четыре ступени эскалации слухов, направленных против лица, которое намереваются опорочить. Если этот человек безупречен с профессиональной стороны, на него прежде всего предпринимаются политические нападки. Если он неуязвим политически, его обвиняют в деловой недобросовестности. В случае неудачи на прицел берется его личная жизнь. Когда и этот выстрел оказывается мимо цели, придираются к его характеру, например упрекают в излишней гордости. Обычно цель навредить достигается, как только начальник поверит слуху.
«Слухи имеют большое значение для устрашения, — указывает гонконгское издание по стратагемам 1969 г. — С помощью немногих слов можно устроить так, чтобы герой сложил оружие и даже чтобы человек покончил с собой. К тому же совершенно не обязательно должно пройти какое-то время. Как только сплетня становится известной, она неминуемо производит свое действие».
По тем же причинам Чэнь Сяочуань в январе 1985 г. называет фабрикантов слухов самыми мерзкими и достойными ненависти людьми. И требует распространить наказание, предусмотренное в статье 38-й китайского уголовного кодекса на всякого, кто распространяет о ком-либо порочащие сведения, полученные от третьих лиц.
21 Конец сплетни
Цзы Чжан спросил Конфуция о сущности проницательности. Учитель сказал: «На кого не оказывает влияния долго распространявшаяся клевета, того люди могут назвать проницательным».
В книге философа Сюнь-цзы (ок. 313 — 238 до н.э.) написано буквально следующее: «Катящийся шар перестает катиться, попав в яму. Бродящая среди людей сплетня перестает распространяться, попав на умного человека»
Комментарии
[10] Речь идет о сельскохозяйственной производственной бригаде. В ходе «большого скачка» в 1958 г. в сельской местности стали создаваться сельские народные коммуны. Производственная бригада была следующим уровнем организации в сельскохозяйственном производстве. Их роль особенно возросла в 70-е годы. К 1974 г. в КНР насчитывалось 750.000 сельских производственных бригад, число коммун в это время было около 50.000. Бригады имели самостоятельные партийные ячейки, они занимались не только производственными вопросами, но и проблемами здравоохранения и просвещения. Особенно известной стала Дачжайская производственна бригада из провинции Шаньси. Осенью 1975 и в декабре 1976 г. прошли всекитайские конференции по изучению опыта Дачжая. Ставилась задача превратить к 1980 г. треть уездов Китая в «уезды дачжайского типа». Но 11-й пленум ЦК КПК осенью 1978 г. перевел реформы в русло строительства рыночной экономики. Преобладающей производственной единицей на селе стала семья.
[11] Су Ши (Су Цзычжань, Су Дунпо; 1037 — 1101) — величайший поэт, художник, каллиграф, эссеист, конфуцианский мыслитель эпохи Сун. Су Ши был известен своими историческими рассуждениями. Он видел разрыв между конфуцианскими постулатами и реальной ситуацией, не выдерживавшей никаких моральных или морализирующих постулатов. Выход Су Ши видел «в определенном разграничении силы и права не по месту (трону), а по личности, на троне сидящей. Династ есть факт, с которым надо считаться (с точки зрения конфуцианства это почти ересь), но, обязываясь его признать как такового, я отнюдь не обязан считать злодея, сидящего на троне, порядочным человеком» (Алексеев В.М. Указ. соч., с. 138).
Прославился Су Ши и своими обличениями правителей, развязывающих войны (см. там же, с. 368).
[12] Борьба династии Южная Сун против чжурчжэней носила затяжной характер. Наряду с героями сопротивления военачальником Хань Шичжуном и руководителем народного ополчения Юэ Фэем появились и антигерои. Главным из них стал Цинь Гуй. Он в свое время был схвачен чжурчжэнями как агент сунского правительства. Но его соответствующим образом одарили и отправили обратно, инсценировав побег. Сунь-цзы называл таких людей «внутренними шпионами». Действительно, вернувшись на родину, Цинь Гуй вновь попал на государственную службу и, будучи человеком исключительно способным, достиг высшего поста в имперской бюрократии — канцлера. Таким образом государственная машина империи оказалась в руках чжурчжэньского агента.
Действуя в интересах чжурчжэньского двора и по согласованному с ним плану, Цинь Гуй фактически парализовал все работы по восстановлению обороноспособности южносунского государства. В его план входило и устранение наиболее способных военачальников империи, поэтому Юэ Фэй и его сподвижники пали от рук палача. В результате дипломатической капитулянтской деятельности Цинь Гуя Китай оказался расколотым на два царства — Южное и Северное.
_________
СТРАТАГЕМА № 8
_________
Для вида чинить деревянные мостки, тайно выступить в Чэньцан.
Для вида чинить сожженные деревянные мостки через ущелье, ведущие из Ханьчжуна в Гуаньчжун, однако втайне, не окончив починки, двигаться кружным путем через Чэньцан в Гуаньчжун.
а) Стратагема сокрытия истинного направления. Стратагема кружного пути.
б) Укрывать изысканное намерение за ординарными действиями; прятать за нормальным (обычным) ортодоксальным (общепринятым нечто ненормальное) необычное (неортодоксальное) не общепринятое. Стратагема нормальности.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Сначала выкажи наступательные действия.
Когда же противник, уверенный в своем превосходстве, ничего не предпримет в ответ, воспользуйся его пассивностью.
Толкование
На войне необычные действия должны прикрываться действиями, которые были бы обычными (в данной обстановке). Не предпринимая обычных действий, невозможно извлечь пользу и из необычных действий.
Не настилая для вида деревянные мостки, нельзя втайне выступить в Чэньцан.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Легкое движение - и триграмма ветер".
Данной стратагеме тоже соответствует гексаграмма № 42 И "Приумножение". Триграмма Чжень "Гром"символизирует быстрое движение, триграмма Сюнь "Ветер" - движение мягкое и откликающееся первичному импульсу. Первое соответствует собственным действиям, второе - действиям противника. Быстрый и гибкий маневр обеспечивает успех предприятия, пока противник находится в замешательстве и заблуждении. Взаимное соответствие всех шести черт знаменует подлинный смысл Перемен: вещи, достигая своего предела, переходят в свою противоположность. Между третьей и четвертой чертами, в самом средоточии гексаграммы, присутствует точка покоя и пустоты и и одновременно точка предельного обмана.
Примеры Харро фон Зенгера
Краткая формулировка восходит к историческим событиям, описанным Сыма Цянем в «Исторических записках».
1 Сожженные мостки
В 207 г. до н.э. в битве при Цзюлу Сян Юй одержал решающую победу над династией Цинь. Теперь началась жестокая борьба между ним и другими вожаками повстанческих войск, в особенности Лю Баном (ок. 250 — 195 до н.э.), прозванным также Пэй Гуном [1]. В 206 г. Сян Юй с войском более чем в 400.000 человек продвинулся в Гуаньчжун, плодородную и хорошо защищенную стратегически центральную область династии Цинь (с центром в срединной части старой провинции Шаньси), с тем чтобы напасть на ее столицу Сяньян. Здесь он узнал, что Лю Бан уже захватил город со 100.000 воинов и принял титул царя Гуаньчжуна. Это соответствовало воле царя Чу Хуая (см. 14.2), который в недавнем прошлом признавался, хотя бы только номинально, высшим авторитетом среди наиболее влиятельных вождей восстания. Он обещал титул царя Гуаньчжуна тому, кто первый займет Сяньян.
Удача Лю Бана раздразнила Сян Юя. Сян Юй вошел в Гуаньчжун, разбил лагерь под Хунмынем (восточное нынешнего Линьтуна в провинции Шаньси) и объявил, что уничтожит Лю Бана. Значительно более слабый в военном отношении Лю Бан не смог бы к этому моменту оказать Сян Юю существенного сопротивления. Он поспешил в Хунмынь, чтобы утихомирить того.
Сян Юй пригласил Лю Бана на пир. Фань Чжэн, советник Сян Юя, приказал брату Сян Юя, Сян Чжуану, протанцевать во время пира перед Лю Баном танец с мечом, чтобы убить его. По мнению Фань Чжэна, в будущем Лю Бан мог бы представлять для Сян Юя серьезную опасность.
Но Лю Бану с помощью его советника Чжан Ляна и военачальника Фань Куая удалось, под предлогом необходимости отлучиться по нужде, покинуть лагерь Сян Юя до конца пира.
Все образованные китайцы знают выражение «Хунмынь янь» — «Хунмыньский пир», а также «Сян Чжуан у цзянь и цзай Пэй Гун» — «Сян Чжуан танцует с мечом, но мысли и взгляды его направлены на Пэй Гуна».
Затем Лю Бан уступил Сяньян и область Гуаньчжун Сян Юю. Последний в 206 г. до н.э. провозгласил себя «гегемоном Западного Чу». К своим владениям он добавил части нынешних провинций Цзянсу, Аньхуй, Шаньдун и Хэнань со столицей в Пэнчэне (нынешний Сюйчжоу в провинции Цзянсу). По всему Китаю он посадил восемнадцать удельных князей.
Лю Бана следовало держать как можно дальше. Поэтому ему назначили удел в Ханьчжуне с областями на востоке и западе нынешней провинции Сычуань, а также на юге и западе нынешних провинций Шаньси и Хубэй. Кроме того, Сян Юй пожаловал Лю Бану титул царя Хань. Отсюда идут название и год установления основанной Лю Баном династии Хань. Чтобы указать Лю Бану его место, Сян Юй разделил граничащий с Ханьчжуном Гуаньчжун на три области, которые отдал в удельное владение троим перебежавшим к нему военачальникам разбитой династии Цинь. Непосредственным соседом Лю Бана оказался бывший циньский военачальник Чжан Дань.
Таким образом, Лю Бан был вынужден оставить Гуаньчжун. При отходе из Гуаньчжуна в Ханьчжун он сжигал за собой на всем протяжении пути пройденные деревянные мостки через горные ущелья. С помощью этого он намеревался защититься от внезапного нападения из Гуаньчжуна, в особенности со стороны Чжан Даня. С другой стороны, этим он показывал, что не сохранил никаких намерений вернуться на восток.
Когда немного позже, все еще в 206 г. до н.э., Тянь Жун, которому Сян Юй не пожаловал никакого удела, поднял восстание против Сян Юя в районе древнего государства Ци, Лю Бан приказал своему военачальнику Хань Синю (ум. 196 до н.э.) готовиться к походу на восток. Чтобы обмануть противника, Хань Синь отправил нескольких воинов чинить сожженные мостки. Военачальник Чжан Дань при этом известии только засмеялся и решил, что пройдут еще многие годы, прежде чем разрушенные мостки опять будут пригодны к использованию.
Военачальник Хань Синь в действительности, однако, не собирался прокладывать путь по деревянным мосткам. Вскоре после начала ремонтных работ он тайно повел основные силы Лю Бана по другому пути — по Гудаоской дороге в Чэньцан.
Чжан Дань был захвачен врасплох, потерпел поражение и покончил с собой. Поход в Чэньцан стал для Лю Бана началом победоносного похода против Сян Юя. Этот поход окончился в 202 г. до н.э. окончательным установлением династии Хань.
Популярность этого эпизода явствует из наличия пьесы эпохи Юань (1271 — 1368) «Высокий император Хань моет себе ноги и тем раздражает военачальника Ин Бу» [2]. В прологе Лю Бан, ханьский император, декламирует (с эксплицитным упоминанием Стратагемы № 8): «По фамилии зовусь я Лю, по имени Бан, а взрослое мое имя Ли. Родом я из Пэй [в нынешней провинции Ганьсу]. После смерти первого императора Цинь поднялись, объединившись, ленные князья и уничтожили Цинь. Тогда состояли мы с Сян Юем [который был аристократом из государства Чу] на службе у царя Чу Хуая. Царь Хуай сделал меня правителем Пэй, а Сяна правителем Лу. Мы оба вместе с удельными князьями прошли через перевал Ханыу. Царь Хуай обещал, что тот, кто первым проникнет в область западнее перевала Ханьгу, станет царем Гуаньчжуна. Первым оказался я, и я должен был стать царем. Но Сян Юй со своим высокомерием и военной силой отказался считать царя Хуая законным императором. Он присвоил титул "гегемона Западного Чу". Он раздал князьям новые уделы и назвал их царями этих областей. Меня же он послал в Ханьчжун и дал титул царя Хань. Своей столицей я сделал Наньчжун. Вскоре после этого царь Сян приказал Ин Бу тайно убить законного императора в Чэне. Все князья, объединившись, поднялись против Сян Юя. Я воспользовался стратагемой Хань Синя "Для вида чинить деревянные мостки, втайне выступить в Чэньцан", захватил области трех мятежных военачальников династии Цинь и, наконец, занял Пэнчэн, столицу Сян Юя».
Еще одна пьеса эпохи Мин (1368 — 1644) называется «Верховный главнокомандующий Хань тайно выступает в Чэньцан».
Следующий пример относится к периоду Троецарствия (220 — 280). Три соперничавших тогда на китайской территории царства носили названия Вэй, У и Шу.
2 Изменнический лагерь
Дэн Ай (197 — 264), военачальник государства Вэй, разбил лагерь на северном берегу Белой реки (на северо-востоке нынешнего округа Сунпань в провинции Сычуань). Через три дня военачальник Цзян Вэй (202 — 264) из государства Шу приказал своему подчиненному Ляо Хуа вести войско на южный берег той же самой реки и поставить его напротив лагеря Дэн Ая.
Военачальник Дэн Ай сказал своему коменданту: «Если бы Цзян Вэй собирался на нас внезапно напасть, то он осадил бы нас, при том что мы гораздо слабее его, по обычным правилам военного искусства. Он бы сразу же переправился через реку и напал на нас. Однако мы не видим с его стороны никакого движения. Я думаю, что Цзян Вэй собирается отрезать нас с тыла и поставил Ляо Хуа, только чтобы удержать нас здесь. Цзян Вэй наверняка направился сейчас с большой армией на восток, чтобы захватить наш опорный пункт, город Таочэн» (современный Таоянчэн в провинции Ганьсу). И той же ночью Дэн Ай приказал своему войску направиться в Таочэн по маленькой тропинке.
Действительно, Цзян Вэй как раз собирался переправиться там через реку, чтобы занять город. Но Дэн Ай подоспел раньше. Так что Таочэн остался в руках Дэн Ая.
Это пример неудачного применения Стратагемы № 8, поскольку Дэн Ай сумел ее разгадать. Отклонение Цзян Вэя от обычных военных действий — переправы через реку и нападения на значительно более слабое войско Дэн Ая — было слишком очевидно и навело Дэн Ая на подозрения [3].
3 Болезнь Люй Мына
Тогда же, в эпоху Троецарствия, Сунь Цюань (182 — 252), император У, хотел отвоевать у Лю Бэя (161 — 223) Цзинчжоу (территория нынешних провинций Хубэй, Хунань, частично Хэнань, Гуйчжоу, Гуандун и Гуанси). Эту задачу Сунь Цюань поручил своему военачальнику Люй Мыну (178 — 219). Последний узнал, что Гуань Юй, командующий Цзинчжоу, внезапно усилил деятельность по созданию обороны, увеличил войско и воздвиг на реке целую террасу для сторожевых костров.
Тогда Люй Мын распространил слух о своей болезни и оставил свой пост, назначив преемником молодого Лу Суня. Он отступил, таким образом, на задний план и оттуда раскинул свои сети. Сообщение об отставке Люй Мына было выгодно Гуань Юю. Он позволил ввести себя в заблуждение. В своей гордыне он посчитал нового командующего Лу Суня молодым и неопытным и увел свои оборонительные войска на север для наступления на Цао Цао, императора Вэй.
Теперь пришел час Люй Мына. Он снарядил речной флот, погрузил в трюмы часть своих воинов, а остальным приказал надеть белые одежды, изображая торговцев. Корабли отправились в Цзянлин (современный Цзянлин, провинция Хубэй), столицу Цзинчжоу. Сторожевые посты пропустили флот. Приблизившись к цели, воины вышли из корабельного чрева и захватили Цзянлин. Командующий Гуань Юй пал в бою.
Для Гуань Юя была вполне естественна отставка его противника в связи с болезнью и замена его молокососом. Вся история была настолько же нормальна, насколько починка деревянных мостков. При этом втайне происходила дальнейшая военная кампания Люй Мына против Гуань Юя. Как Чжан Дан был захвачен врасплох тем, что Хань Синь двинулся не через мостки, а по другой дороге, так Гуань Юй был захвачен врасплох «внезапно выздоровевшим» Люй Мыном и его «торговыми» кораблями [4].
4 Десятидневный отдых Ди Цина
Ди Цин (1008 — 1057), крупный военачальник династии Северная Сун (960 — 1127), изрядно начитанный в древнекитайских военных трактатах, в 1152 г. применил Стратагему № 8 против восставшего Нун Чжигао.
Во время похода Ди Цин однажды отдал приказ разбить лагерь, чтобы предаться отдыху в течение 10 дней. Вражеские лазутчики донесли об этом восставшим. Те поверили, что внезапное наступление Ди Цина в ближайшее время исключается, и оставили всякую предосторожность. Против ожидаемого, однако, на следующий день Ди Цин отдал приказ свертывать лагерь и совершил марш-бросок на захваченного врасплох противника, полностью уничтожив его.
Здесь десятидневный отдых, предписанный Ди Цином, показался столь естественным, что Нун Чжигао поверил соответствующим сообщениям своих лазутчиков. Тем более ошеломило его внезапное нападение.
5 Нормандия вместо Кале
Согласно пекинской книге о стратагемах, высадка союзников в Нормандии в июне 1944 г. может рассматриваться как «тайное выступление в Чэньцан» с применением новейшей военной техники XX столетия.
С точки зрения географии высадка с юго-востока Англии в район Кале была бы естественнее и последовательнее (учитывая возможность обеспечения транспортом и поддержки с воздуха), чем высадка с юга Англии в Нормандию. Очевидно, немцы придерживались такого же взгляда. Они верили, что союзники предпочтут ближний путь дальнему, Поэтому они сконцентрировали главные силы своей обороны в районе Кале. Благодаря различным обманным маневрам союзники еще усилили уверенность немцев. Например, распространялись слухи о наличии на востоке Англии первой американской группы войск, в качестве главнокомандующего которой назывался генерал Паттон. Затем в гаванях на юго-востоке Англии и в устье Темзы были поставлены муляжи десантного флота. Затем союзники усилили бомбардировки в районе Кале, в то время как Нормандию бомбили не более, чем другие районы. Таким образом, немцы утвердились в предположении, что высадка союзников произойдет в Кале.
Высадка в Нормандии полностью захватила их врасплох.
Эта китайская интерпретация подтверждается рядом западных сообщений о Второй мировой войне. Например, в труде «Большой атлас Второй мировой войны» сказано: «Все предприятие было соединено с одним из наиболее совершенных ложных маневров этой войны. Союзники предприняли все, чтобы убедить немцев в том, что высадка на французский берег планируется по Дуврской дороге. На каждый вылет в область западнее Гавра приходилось два вылета дальше на север, на каждую тонну бомб, сброшенных в Нормандии, добавлялось две тонны бомб, сброшенных к северу от Гавра. В британском Кенте, возможном исходном пункте наступления по Дуврской дороге, были построены муляжи штаб-квартир и железнодорожных объектов».
Относительно китайской интерпретации воздействия этого ложного маневра мне написал бывший натовский генерал: «Совершенно верно, что союзники проводили планомерные маскировочные операции FORTITUDE на севере и на юге, с помощью которых должны были изображаться намерения высадки в Норвегии и в Па-де-Кале. С помощью радиоигры и перераспределения сил было сфальсифицировано наличие лишней армейской группы. Однако весьма сомнительно, чтобы немецкое руководство было этим обмануто или, во всяком случае, чтобы это повлияло на немецкую подготовку к обороне. Воздушно-десантные операции 82-й (США), 101-й (США) и 6-й (Британия) парашютных дивизий ни в коем случае не были маскировочными, а представляли собой интегральную составную часть самой операции по высадке, при том что в отдельных местах действительно были сделаны отвлекающие тактические маневры».
6 Из истории китайско-вьетнамской войны 1979 г.
Уже в древнейшем военном трактате, написанном Сунь-цзы, говорится: «Что делает непобедимой армию при нападении врага, так это связь обычного с необычайным. Вообще в войне обычное используется в придачу, а победы достигают через ненормальное».
И далее Сунь-цзы пишет: «Кто умеет пользоваться ненормальным, в той же степени безгранично способен к изменениям, как небо и земля, и неисчерпаем, как реки и потоки» [5].
Согласно Стратагеме № 8, внешне должны приниматься совершенно обычные военные мероприятия, в то время как втайне проводятся какие-то необычные меры. Если бы Хань Синь не занимался на глазах у всех починкой деревянных мостков, тайное движение на Чэньцан не удалось бы. В делийском издании о стратагемах постоянно противопоставляется нормальное, ортодоксальное в военном отношении ненормальному и неортодоксальному. Без нормального ненормальное существовать не может. Согласно пекинской книге о стратагемах, выражения «для вида» и «втайне» в краткой формулировке Стратагемы № 8 заменимы на «ортодоксальные» и «неортодоксальные», «ненормальные» военные средства. Исходный момент каждого неожиданного нападения и взятия врасплох — это совершенно нормальная военная деятельность. Только когда противник уже подведен к тому, чтобы расценивать действия и намерения врага с точки зрения ведения нормальной войны, необычное действие может привести к успеху. Если ты собрался «втайне выступать в Чэньцан», нужно отвлечь внимание противника нормальной деятельностью — починкой моста.
Согласно пекинскому изданию, «нормальное» и «ненормальное» могут пониматься по-разному. Например, если превентивный удар — нормальное действие, то уступать врагу первый удар, а затем перехватывать инициативу кажется ненормальным. Если регулярное ведение войны нормально, партизанская война ненормальна; открытая война нормальна, тайное нападение ненормально; прямое фронтальное наступление нормально, обход с флангов ненормален. Нормальное и ненормальное противопоставлены и при этом связаны между собой. При определенных условиях они могут переходить друг в друга. В качестве примера приводится эпизод из китайско-вьетнамской войны начала 1979 г.
Китайцы выяснили, что вьетнамцы, учитывая обычный китайский маневр обходить противника с флангов и нападать сзади, втайне снабдили фланги своей обороны усиленной огневой мощью и минными полями. Непосредственно противостоящие китайцам вьетнамские позиции были защищены относительно слабо. Тогда китайцы вместо фланговой внезапно предприняли фронтальную атаку, что привело вьетнамцев в полное замешательство.
В данном случае нападение китайцев с флангов было в какой-то мере «нормальным», а внезапная фронтальная атака оказалась «ненормальной» («тайный поход на Чэньцан»).
Стратагема № 8, по китайским представлениям, применима и в частной жизни, например в любовных делах. Гонконгские и тайбэйские издания в главе «Тайно двигаться на Чэньцан» указывают на знаменитый китайский эротический роман минской эпохи (1368 — 1644) «Цветы сливы в золотой вазе или Цзинь, Пин, Мэй» [6] — и на столь же старый роман «Разбойники с Ляншаньских болот» [7].
7 Помощь для тетушки Ван.
В 4-й главе романа «Цветы сливы в золотой вазе» Пань Цзиньлянь (Золотой Лотос), супруга Большого У, встречается со своим возлюбленным Симынь Цином в доме старой тетушки Ван.
Своему мужу Золотой Лотос объяснила, что она готовит для старой Ван платье и обувь. Помощь старой женщине — совершенно нормальное и, очевидно, заслуживающее доверия дело. Скрывается за этим ненормальное для древних китайцев дело — свидание замужней женщины с любовником.
Помощи тетушке Ван соответствует в следующем примере священная реликвия, которую следует предъявить.
Известно, что в эпоху Тан (619 — 807) в Китае действительно существовало почитание некоей кости в качестве кости Сакьямуни (Шакъямуни), основателя буддизма. Против торжественного вноса этой кости в императорский дворец протестовал в получившем широкую известность произведении ученый Хань Юй (768 — 824), что чуть не стоило ему головы [8]. В июне 1987 г. китайская пресса сообщила, что четыре фаланги пальцев Сакьямуни обнаружены в подземном помещении построенного 1.700 лет назад Фамыньского храма в ста километрах к западу от Сианя (провинция Шаньси). Они хранились в четырех раковинах из различных материалов: железа, золота, серебра, хрусталя, нефрита и сандалового дерева. Тело Будды после его смерти (ок. 477 до н.э.) должно было быть разделено между храмами всего мира.
8 Зуб Булды
В романе «Речные заводи» жрец Хай Гун из храма Благодарности понимает, что он неравнодушен к Пань Цзяоюнь, супруге начальника тюрьмы в Цзичжоу.
Однажды Пань Цзяоюнь отправилась в сопровождении отца в храм, чтобы помянуть покойную мать. После выполнения церемонии Хай Гун пригласил отца и дочь в свою келью. Подали чай. В дополнение к лакомой еде жрец произнес массу комплиментов своим гостям. Для старого отца он припас особенно крепкое вино. Вскоре старик совершенно опьянел. Жрец приказал отнести его в соседнюю комнату и там уложить в постель, пока он не проспится.
Дочь также выпила вина и была в приподнятом настроении. «Почему вы настаиваете, чтобы я без остановки пила?» — спросила она. Монах, улыбаясь, прошептал: «Потому что я вас обожаю». «Я больше не могу», — сказала она. «Прошу вас, разрешите мне показать вам зуб Будды, который я храню в другой комнате». Женщина отвечала: «Пожалуй, я как раз хотела бы посмотреть на зуб Будды».
Комната на верхнем этаже была спальней жреца. Красиво убранное ложе прямо-таки призывало лечь на него. «Какая чудная комнатка, и какая чистая», — сказала Пань Цзяоюнь восхищенно. Монах отвечал улыбаясь: «Не хватает только молодой женщины». Она шутливо возразила: «А что же вы ее себе не найдете?» Монах отвечал: «Где тот покровитель, который нашел бы мне ее?» Женщина сказала: «Вы же хотели показать мне зуб Будды». «Отошлите сначала вашу служанку Инъэр, тогда я его достану».
Женщина приказала: «Инъэр, спустись и погляди, не проснулся ли отец». Инъэр покинула комнату, и монах запер за ней дверь кельи.
9 Брачное посредничество
В рассказе «О храброй деве», который сочинил маньчжур Вэнь Кан в первой половине XX в., молодой ученый Ань Цзи предпринимает путешествие в 3.000 миль, чтобы быть со своим отцом, который из-за интриг недоброжелателей лишился поста смотрителя дамбы в южной богатой речной области Китая и приговорен к уплате значительной суммы денег.
По пути Ань Цзи приезжает в монастырь, монахи которого в действительности — переодетые бандиты. Героиня романа — сестрица Тринадцать — спасает его в последнюю минуту от смертельного удара настоятеля и убивает как самого настоятеля, так и остальных обитателей монастыря. При этом она заодно освобождает пожилую пару Чжан и их семнадцатилетнюю дочь Цзиньфэн (Золотой Феникс). Семейство Чжан во время засухи решило оставить родину и отправиться к старшему брату отца Чжана в Пекин. По пути семья заехала в этот монастырь и попала в плен к бандитам. Когда после всего пережитого родители Чжан и молодой Ань Цзи готовят еду на монастырской кухне, сестрица Тринадцать отводит Цзиньфэн в сторонку и осведомляется прежде всего о ее гражданском состоянии. Когда сестрица Тринадцать узнает, что Золотой Феникс еще не обручена, она предлагает ей свои услуги в качестве свахи. При этом она думает о господине Ань Цзи. Золотой Феникс в глубине души не имеет ничего против такого брачного союза, но чувствует некоторое беспокойство и сомнение. Ведь сестрица Тринадцать для нее малознакомая, случайная попутчица. Конечно, она благородно помогла ей в нужде, спасла ее из тяжелого положения и даже от смерти, а теперь хочет обеспечить ей семейное счастье с этим симпатичным молодым человеком Ань Цзи. При этом она говорит об этом очень горячо и настойчиво, согласно своему характеру, пытаясь вытянуть из Цзиньфэн короткое и ясное «юаньи» («да»).
Это против всякой нормы. Какую цель она преследует этим благородным, но совершенно непрошеным посредничеством? Что-то за этим кроется, говорит рассудок деревенской девушки Золотой Феникс. И в ее головке происходит дальнейшая работа. Она ведь такая же девушка, как я, говорит она себе. И так похожа на меня внешностью и возрастом. Тогда она подвержена тем же человеческим правилам и природным законам, что и я. Почему же тогда она отходит сама в сторону и предлагает мне такой прекрасный союз? Почему она обеими руками предлагает мне этот подарок, мне, совершенно ей чужой? Нет ли у нее чего на уме? Конечно, она надеется на такой же союз для себя. Поскольку она не может предложить его сама, она выбрала обходной путь через меня. Для вида она «чинит деревянные мостки», втайне же «направляется в Чэньцан».
Здесь Золотой Феникс рассматривает предлагаемое сватовство — по китайским понятиям, само по себе совершенно нормальное — как выставляемую напоказ «починку деревянных мостков» и подозревает, что сестрица Тринадцать втайне планирует «поход на Чэньцан», то есть собственный брак с Ань Цзи с помощью обходного пути через брак его же с Цзиньфэн. Известно, что в Китае было возможно многоженство.
Действительно, любой, кому предложат неожиданную помощь, прежде всего спросит: почему? Примечателен в этом примере тот факт, что Золотой Феникс делает еще один шаг и находит ответ в стратагеме, которую приписывает сестрице Тринадцать. Золотой Феникс полагает, что сестрица Тринадцать помогает ей выйти замуж только затем, чтобы впоследствии Золотой Феникс и ее родители помогли ей стать женой того же человека.
Здесь может проявляться определенная оригинальность менталитета, характерная не только для Цзиньфэн: сами по себе нормальные, неизвращенные отношения прощупываются в соответствии с определенными стратагемами, которые, предположительно, лишь маскируются нормальностью.
Примечателен способ, каким Золотой Феникс пытается обосновать свои подозрения, что сестрица Тринадцать преследует на свой манер исключительно собственные интересы, а именно собственный брак с Ань Цзи.
Золотой Феникс думает дальше: почему бы мне не согласиться на эту любовь втроем? Я бы ничего не имела против. Я бы таким образом выразила благодарность ей за все, что она для меня сделала, и могла бы показать ей, как искренне я ей преданна. Но как мне узнать, действительно ли она этого хочет?
Наконец, после усиленных раздумий, она решает пойти по менее щекотливому литературному пути. «Сестрица, я несколько лет усердно изучала литературу и знаю немало историй из древних и новых времен, но кое-что в одном древнем тексте остается мне до сих пор непонятным. Не будешь ли ты столь добра, чтобы разъяснить мне это темное место?»
Сестрица Тринадцать сразу же догадалась, что за этими словами скрывается что-то иное. «Я — вся слух», — дружелюбно отвечала она девушке. «Я припоминаю одно место в Махаяна-сутре, где речь идет о Будде-человеке, как жил он в горной глуши и трудился над самосовершенствованием, пока не превратился в Будду-божество, Там говорилось, что однажды он встретил голодного тигра и, пожалев его, отрезал кусок собственной плоти и скормил ему. А другой раз встретил он голодного стервятника и насытил его куском собственных внутренностей. Так проявилось сочувствие Будды-человека к хищной птице и дикому зверю и зашло столь далеко, что он не пожалел собственной плоти и собственных внутренностей. Разбираешься ли ты в таком самопожертвовании?»
Проницательный ум сестрицы Тринадцать не уступал по утонченности той тончайшей булавке, которая была спрятана в этом вопросе и никогда не была бы доступна для обычного женского рассудка. С коротким довольным смешком и долгим вздохом сказала она серьезным и даже мрачным тоном: «Сестричка, мы так хорошо понимаем друг друга, но на дно моей души ты заглянуть не можешь. Это я должна сохранить в себе. Короче говоря, о том, о чем идет речь, о счастливом брачном союзе, для меня говорить нечего. В том, что люди этого мира зовут счастливым выбором супруга, для меня в этой жизни доли нет».
Золотой Феникс своим притчеобразным вопросом, по-видимому, отреагировала на уровне той самой Стратагемы № 8, которую подозревала у сестрицы Тринадцать. Прямым вопросом относительно самопожертвования Будды она прикрыла косвенный вопрос о мотивах самопожертвования сестрицы Тринадцать.
10 Критики эклектики
В рамках культурно-революционной критики конфуцианства Ло Сыдин обнажает шпагу против эклектики — «как-бы-тоже-философии».
Ло Сыдин — это контролировавшийся «бандой четырех» авторский коллектив в Шанхае. Эклектика представляет собой для бескомпромиссной коммунистической идеологии как бы соринку в глазу, поскольку ей свойственно вместо борьбы искать мирного уравновешивания позитивных аспектов той и другой стороны. Уже после «культурной революции» Шэнь Таошэн (в «Жэньминь жибао») высказывает предположение, что во времена Конфуция любая клика, которая в этот период рассвета феодализма стремилась реставрировать исторически отсталое рабство, выступала с эклектических позиций. Так что сама по себе критика эклектики у Ло Сыдина была совершенно справедливой.
Однако, если внимательнее прочесть обвинения Ло Сыдина в адрес эклектики, оказывается, что в эклектичности всегда обвиняется какой-нибудь древнекитайский первый министр. Эта особенность обнаруживается в такой формулировке, как эклектичный первый министр династии Хань стремился прежде всего к сглаживанию отношений и потому никогда не занимал четкой позиции. Все эти формулировки явно направлены прямо на одного первого министра — Чжоу Эньлая.
Итак, нормальная сама по себе критика эклектики (указывает «Жэньминь жибао») представляет собой как бы «починку мостков», за которой скрывается атака на Чжоу Эньлая — «поход на Чэньцан».
Подобным же образом, следуя пассажу в комментарии к гексаграмме И («умножение») в классической китайской «Книге перемен», пекинская книга о стратагемах извлекает из более высоких сфер сравнение с движением ветра, который неожиданно врывается в образовавшуюся пустоту.
Эта пустота, по интерпретации Стратагемы № 8 в книге о наиболее употребительных китайских поговорках, вышедшей во Внутренней Монголии в 1978 г., возникает за счет того, что при проведении отвлекающего действия направление зрения и слуха человека отклоняется в сторону, откуда возникает свободное пространство для воплощения совершенно другого намерения
Комментарии
[1] Сян Юй, аристократ, происходивший из правившего дома царства Чу, первоначально овладел огромными территориями. Он одержал ряд побед над войсками Лю Бана, выходца из низов, сумевшего собрать значительную армию. Но известному полководцу Хань Синю, сражавшемуся на стороне Лю Бана, удалось реализовать стратегию постепенного лишения Сян Юя поддержки. Первоначально он разгромил трех циньских князей, пришедших на службу Сян Юю и получивших от него земли в управление. Затем он разбил княжества Вэй и Чжао, нанес поражение Янь и Ци, поддерживавшим Сян Юя. После этого в битве при Гайси (202 до н.э.) Сян Юй потерпел окончательное поражение.
Определенную роль в победе Лю Бана сыграло и то, что его опорной базой была территория центрального бассейна р. Хань — Ханьчжун (откуда он и взял название для своей империи — Хань), район формирования китайского этноса. Тогда как Чу — опорный край Сян Юя — было далеким окраинным царством, в известном смысле периферией китайской цивилизации.
Само по себе возвышение империи Цинь и ее падение долго занимали умы китайских стратегов, философов, политических деятелей, литераторов. Блестящий писатель-эссеист Ханьской эпохи Цзя И, отправленный за вольнодумство в ссылку императором Вэнь-ди, написал специальный трактат «Об ошибке Цинь». Нарушение высшими лицами империи моральных норм — вот что, по мнению Цзя И, было главной причиной падения всех династий. «Что же привело к тому, что один человек (восставший против Цинь Чуский ван Сян Юй) принес беду, — вопрошал он, — и семь мавзолеев (воздвигнутых в память семи царей — создателей могущества Циньского царства) рухнули, а сам он (сын Ши-хуанди, "Второй император") пал от руки этого человека (т.е. Сян Юя) и стал посмешищем для Поднебесной? То, что он не следовал принципам "человеческого и должного", не понял различия между "захватом и сохранением"» (Конрад Н.И. Указ. соч., с. 500).
Эта формула Цзя И на многие века стала традиционной для китайской историографии.
[2] Содержание этой пьесы анонимного автора см.: Сорокин В.Ф. Указ. соч., с. 236 — 237.
Следует отметить, что, посещая классический театр, который был очень популярен в народе, китайский зритель сопереживал многим героям, применявшим стратагемную дипломатию и в большой политике, и в быту. Так, в пьесе «В холодном зале Чжан И применяет хитрость» главными героями выступали уже упоминавшиеся нами (см. ком. 6 к Стратагеме № 7) теоретики системы «вертикальных и горизонтальных союзов» Су Цинь и Чжан И. А в пьесе «Пан Цзюань ночью едет по дороге на Малин» была представлена горестная судьба самого Сунь Биня. Правда, в пьесе наставником Сунь Биня и Пан Цзюаня в искусстве составления стратагем выступает не философ Гуйгу-цзы (см. ком. 3 к Стратагеме № 4), а даос-волшебник Ван Чань, местом обитания которого также была Долина демонов
[3] Этот эпизод относится к заключительной стадии борьбы «Трех царств». Война между Шу и Вэй, целью которой было утверждение господства над Серединной равниной, т.е. над районом наиболее развитого земледелия, шла с переменным успехом, но Цзян Вэю все же удалось нанести решающее поражение Дэн Аю. В ходе войны оба полководца демонстрировали глубокое знание стратегии, опираясь на указания Сунь-цзы, расставляли друг другу многочисленные ловушки. Однако армия царства Шу, созданная и обученная Чжугэ Ляном, превосходила по своей подготовке войска Вэй, которые по сути были народным ополчением.
[4] Эта стратагема была задумана не самим Люй Мыном, а советником Сунь Цюаня Лу Сунем.
[5] Академик Н.И. Конрад несколько по-иному переводит это место из V главы трактата Сунь-цзы: «То, что делает армию при встрече с противником непобедимой, — это правильный бой и маневр. ...Вообще в бою схватываются с противником правильным боем, побеждают же маневром. Поэтому тот, кто хорошо пускает в ход маневр, безграничен подобно небу и земле, неисчерпаем подобно Хуанхэ и Янцзыцзяну» (Конрад Н.И. Указ. соч., с. 30 — 31).
[6] Русское издание этого романа вышло под заглавием «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй». Тт. 1 — 2 / Пер. с кит. В. Манухина. М., 1977.
[7] Т.е. «Речные заводи» (см. ком. 5 к Стратагеме № 6). Дело в том, что главный герой эротического романа «Цветы сливы в золотой вазе» — Симынь Цин — упоминается и в «Речных заводях». Анонимный автор «Цзинь, Пин, Мэй» развил и продолжил историю похождений Симынь Цина, отличавшегося необычайным распутством. Таким путем, как предполагают исследователи средневековой китайской литературы, Ван Шичжэнь — известный поэт и эссеист XVI в. — отомстил за своего казненного по ложному доносу отца виновнику этого злодеяния чиновнику Янь Шифаню, дом которого был у Западных ворот (Симынь), а детское имя звучало Цин.
Существуют и другие легенды, связанные с написанием этого замечательного произведения.
[8] Хань Юй (768 — 824) — крупнейший конфуцианский мыслитель, историк, философ, литератор эпохи Тан. Автор трудов «О пути», «Письмо министру Лю», «Вопросы о Юэ». Резко выступал против канонизации определенных формул буддизма и даосизма.
_________
СТРАТАГЕМА № 9
_________
Наблюдать за пожаром на противоположном берегу, якобы не имея к нему отношения.
Якобы безучастно наблюдать за тем, как противник оказался в кризисной ситуации, в тяжелом положении.
Бездействие: никакой помощи, никакого спешного вмешательства или преждевременного действия, пока тенденции не разовьются в твою пользу, и лишь тогда можно действовать и пожинать плоды.
Стратагема невмешательства.
Стратагема выжидания, задержки.
Другая формулировка Стратагемы № 9.
Сидя на горе, наблюдать за борьбой тигров
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Пусть стане врага назревает разлад и растет неотступно смута.
Нужно держаться от этого вдалеке и ждать, когда наступит крах [1].
Взаимные распри и взгляды, полные ненависти,
Верный знак того, что враг сам себя погубит.
Толкование
Когда дух разлада воцарился во вражеском стане,
Легкого нажима достаточно для того, чтобы повергнуть врага.
Отойти назад и держаться в стороне — значит дать смуте разрастись самой.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Претворяй следование, чтобы придти к деянию".
Эта фраза взята взята из комментария к гексаграмме № 16 Юй 
"Вольность", которая означает: "Благоприятно воздействие князей и движение войск".
Внизу - триграмма Кунь "Земля" (покой, потенция, мягкость), вверху - триграмма Чжень "Гром".
Гексаграмма Юй (сильный первичный импульс, распространение без усилий). Земля как предел покоя, не будучи способной к самостоятельным действиям, приуготавливает сильный импульс, который распространяется совершенно вольно, не зная преград. Свободное самораскрытие проистекает из уединения и сокрытости. Главным качеством мудрого и здесь предстает терпение и настойчивость. Иньские черты здесь обозначают деятельную пассивность мудрого, умеющего выжидать "благоприятный момент для возведения князей" и не принимающего суетных действий. Единственная янская черта организует вокруг себя все пять иньских черт.
В воинском искусстве Китая эта гексаграмма, как считалась, обозначала принцип "атаки посредством огня".
Примеры Харро фон Зенгера
"Наблюдать за огнем с противоположного берега" вызывает в воображении сцену из знаменитого романа «Троецарствие»: Лю Бэй, впоследствии основатель одного из трех царств, и его советник Чжугэ Лян наблюдают с горы Фанькоу за озаренной пожаром битвой у Красных стен.
1 Победители-наблюдатели
В 208 г. н.э. Чжугэ Ляну удалось заполучить в коалицию против Цао Цао, властителя Северного Китая, располагавшего более чем 200.000-ным войском, Сунь Цюаня, правителя У.
Цао Цао расположился лагерем на северном берегу Янцзы, уский военачальник Чжоу Юй (175 — 210) со своей армией — на южном. В том месте вздымалась высокая гора. Там, где она отходила от берега, на ней были вырублены два иероглифа: «Красные стены». Отсюда битва между Чжоу Юем и Цао Цао получила название «Битва у Красных стен».
Чжоу Юю удалось хитростью склонить неопытного в сражениях на воде Цао Цао последовательно сцепить свои корабли для переправы через Янцзы. Таким образом пехота Цао Цао должна была пересечь реку, как посуху. Чжоу Юй же рассчитывал с помощью юго-восточного ветра сжечь весь флот Цао Цао, скрепленный вместе.
Непосредственно перед началом битвы Чжугэ Лян, который и сопровождал Чжоу Юя в походе, и давал ему советы, вернулся к своему господину Лю Бэю, с которым направился на гору Фанькоу, чтобы оттуда наблюдать за пожаром и битвой на другом берегу. Таким образом, Лю Бэй оказался в выгодном положении, из которого мог, во-первых, рассматривать бой своего союзника Сунь Цюаня со своим заклятым врагом Цао Цао издали и, во-вторых, для собственного усиления воспользоваться победой Сунь Цюаня.
Ни в одной из вышедших в КНР, Гонконге и Тайване книг о стратагемах не приводится примера о Стратагеме № 9, в котором действительно шла бы речь о пожаре на противоположном берегу. Приведенная сцена из «Троецарствия» в этой связи в китайской литературе о стратагемах не упоминается.
Краткая формулировка стратагемы легко поддается толкованию. «Огонь» символизирует кризисную ситуацию, «другой берег» выступает для обозначения попавшей в кризисную ситуацию противной стороны, а «наблюдение» относится к третьему лицу, которое по виду не участвует в кризисе, но собирается извлечь из него выгоду. Поэтому неудивительно, что в процессе многократного применения Стратагемы № 9 образные выражения в краткой формулировке совершенно скрылись за абстрактным смыслом и перестали ощущаться как ссылка на «Троецарствие».
2 Бегство в смерть
Юань Шан и Юань Си были единственными оставшимися в живых сыновьями Юань Шао (ум. 202 н.э.), бывшего при жизни соперником Цао Цао. Будучи преследуемы Цао Цао, братья решили с несколькими тысячами человек бежать в Ляодун (Южная Маньчжурия), хотя правитель Ляодуна Гунсунь Кан был противником их отца. Отец неоднократно пытался захватить Ляодун, но, поскольку Ляодун находился далеко от театра сражений между Цао Цао и Юань Шао, Гунсунь Кан не сражался также и на стороне Цао Цао. Поэтому братья надеялись найти у Гунсунь Кана убежище. Они рассчитывали, если подвернется случай, его убить, чтобы затем из Ляодуна покончить с Цао Цао. Последний в это время был близок к тому, чтобы установить свое господство над Северным Китаем.
Что было естественнее для Цао Цао, чем преследовать этих опасных братьев во время их бегства в Ляодун? Но Цао Цао прислушался к совету своего доверенного лица Го Цзя (170 — 207), согласно которому Гунсунь Кана и братьев лучше всего было оставить в покое. Тогда вскоре Гунсунь Кан убьет их. И действительно, довольно скоро Гунсунь Кан передал головы обоих братьев Цао Цао.
Военачальники Цао Цао спросили его: «Каким образом произошло устранение братьев?» Согласно древнейшему «Трактату о 36 стратагемах», Цао Цао объяснил происшедшее так: «С одной стороны, Гунсунь Кан опасался стремления братьев к захватам. То, что они скрывались в Ляодуне, должно было пробудить в нем подозрение. С другой стороны, Гунсунь Кан опасался моего нападения на Ляодун. Если бы я стал преследовать братьев по пятам, то Гунсунь Кан объединился бы с ними против меня. Но я отпустил поводья и отказался от похода на Ляодун. Моя пассивность привела к тому, что Гунсунь Кан и братья схватились друг с другом».
Так Цао Цао устранил двух своих врагов тем, что, ввиду смертельного антагонизма между ними и Гунсунь Каном, взял на себя роль наблюдателя.
3 Взятие Чанчуня в 1948 г.
Во время гражданской войны в Китае (1945 — 1949) в июне 1948 г. Красная армия начала осаду Чанчуня (ныне столица провинции Цзилинь). Город, оборудованный мощными укреплениями, обороняло около 100.000 солдат гоминьдановских войск Чан Кайши. Однако съестные припасы в Чанчуне подходили к концу. Наконец начались вооруженные столкновения среди гоминьдановских солдат за продовольствие, которое доставлялось только по воздуху.
Красная армия не снимала осаду, но и не пыталась напасть на город. Таким образом она позволяла «созреть» внутренним, раздиравшим противника «противоречиям». «Противоречия» в КНР — обычное обозначение для оппозиции, разлада, ссор и трудностей любого порядка.
Преждевременное военное нападение на Чанчунь объединило бы гоминьдановские войска и задушило бы в корне их противоречия. В это время пришло известие о больших успехах Красной армии в Цзиньчжоу. Под военным и политическим давлением Красной армии Цзэн Цзэшэн, командующий юньнаньскими войсками Чанчуньского гарнизона, отказался выполнять приказ Чан Кайши о прорыве окружения Чанчуня. 17 октября 1948 г. части Цзэн Цзэшэна взбунтовались. За этим последовала капитуляция остальных гоминьдановских войск в Чанчуне.
Не пролив ни единой капли крови и без единой военной акции (согласно пекинской книге о стратагемах), Красная армия овладела Чанчунем.
4 Наблюдать скрестивши руки
В органе китайского комсомола «Чжунго циннянь бао» («Китайская молодежная газета») от 18 апреля 1981 г, Чжу Цзяньго во внешнеполитическом разделе, анализируя реакцию Советского Союза на ирано-иракскую войну, приходит к выводу, что Советский Союз удовлетворится тем, что будет «наблюдать пожар с противоположного берега».
Здесь краткая формулировка приведена не в качестве стратагемы, а лишь для описания предположительного поведения Советского Союза ввиду ирано-иракского конфликта. Если бы Советский Союз открыто поддержал Ирак, то, скорее всего, он этим подтолкнул бы Иран в объятия США. Если же, напротив, Советский Союз поддержал бы Иран, то должен был бы ожидать вражды со стороны большинства арабских государств. Поэтому Советский Союз мог только «наблюдать за пожаром на противоположном берегу», но не «таскать никаких каштанов из огня».
Подобным же образом, так сказать, нестратагемно, ту же краткую формулу применил Лу Синь (1881 — 1936), один из самых признанных в КНР китайских писателей XX столетия. В докладе от 21.12.1927 г. он сказал, что китайская литература и искусство раньше «наблюдали за огнем с противоположного берега», то есть служили в основном для времяпрепровождения и удовольствия и не касались волнующих каждого жизненно важных вопросов.
В интервью издателю «Театра», приложения к шанхайской газете «Чжунхуа», 14 ноября 1934 г. он отмечает, что приписывание разоблачительных историй к каким-нибудь действительно существующим местностям приводит лишь к тому, что читатели из этих местностей в порыве местного патриотизма обращают свою ненависть на автора, а читатели из других местностей безучастно «наблюдают за пожаром с противоположного берега» (то есть за ссорой упомянутой местности с писателем), не принимая саму историю и ее мораль близко к сердцу. Чтобы иметь своим адресатом возможно большее число читателей, Лу Синь поэтому лишь в некоторых своих рассказах указывал место действия.
В КНР критиковалось также «наблюдение за пожаром с противоположного берега» в смысле поверхностного, проведенного не на месте события, анализа проблемы — например, в появившемся в 1983 г. в провинции Цзилинь 5-м издании «Философских принципов марксизма».
В другой связи «наблюдение за пожаром с противоположного берега» бичуется как выражение чисто эгоистического стремления оставаться вне любого события, которое непосредственно тебя не касается, и не пытаться применить свои знания и умения на пользу человечества. Эта самовлюбленная позиция часто обозначается также выражением Фэн Мыньлуна (1574 — 164 б): «Каждый отгребает снег только от собственной двери и не заботится о льде на крыше соседа».
Но как в каждом отдельном случае отличить действительно равнодушного наблюдателя от притворяющегося равнодушным? Так, в романе «Троецарствие» Лу Су, советник Чжоу Юя, перед походом на Цао Цао спрашивает Чжугэ Ляна, почему тот в полном бездействии со скрещенными на груди руками наблюдал, как верного Хуан Гая наказали пятьюдесятью ударами и тяжко поранили.
Чжугэ Лян, улыбаясь, ответил: «Вы огорчаете меня. Разве вы не заметили, что эта сцена избиения была не чем иным, как проведенной по предварительному договору между всеми участниками стратагемой для обмана Цао Цао? Как же я мог бы в нее вмешаться?»
5 Сидя на горе, наблюдать за борьбой тигров
Эта формулировка Стратагемы № 9 восходит к описанию события из времен циньского царя Хоя (337 — 311 до н.э.) в «Исторических записках» Сыма Цяня.
Государства Хань и Вэй воевали друг с другом. Царь Хой из Цинь хотел также вступить в войну и стал советоваться об этом намерении со своими министрами. Одни одобрили его план, другие отклонили. Царь был в нерешительности. Наконец он обратился к Чэнь Чжэню. Тот после долгого раздумья сказал: «Знаете ли вы историю о том, как Бянь Чжуанцзы охотился на тигра? Однажды Бянь Чжуанцзы увидел двух тигров, которые пожирали бычью тушу. Он уже вытащил из ножен свой меч и хотел напасть на тигров, но тут его спутник, Гуань Чжуцзы, схватил его за руку и сказал: "Эти два тигра еще только начали есть. Погоди, пока алчность пробудится в них по-настоящему. Тогда они обязательно нападут друг на друга. Большой тигр, конечно, загрызет маленького, но и сам будет ранен в битве. Дождись этого момента, и ты сможешь без особого труда уложить двух тигров". Бянь Чжуанцзы последовал этому совету, спрятался за камнем и стал наблюдать за тиграми. Через некоторое время они действительно подрались. Маленький тигр был убит, большой ранен. Теперь Бянь Чжуанцзы выскочил из-за камня, обнажил меч и прикончил раненого тигра. Так он без труда добыл двух тигров.
Теперь сражаются государства Хань и Вэй. Война длится уже целый год. Вступать в нее бесполезно. В конце концов могучее государство Вэй покорит маленькое Хань, но и само жестоко пострадает в войне. Тогда вам и надо будет воспользоваться обстоятельствами и таким образом присоединить оба государства к вашему».
И действительно, так и случилось.
Мао Цзэдун неоднократно обосновывал внутри — и внешнеполитические события с помощью этой краткой формулировки Стратагемы № 9. Так, 30 июня 1939 г. Мао обвинил зарубежные круги в том, что «они попустительствуют агрессии Японии против Китая, а сами "следят с горы за борьбой тигров", дожидаясь благоприятного момента, чтобы устроить так называемую Тихоокеанскую конференцию по мирному урегулированию и оказаться в выгодном положении "третьего радующегося"» [2].
11 марта 1940 г. Мао в статье «Актуальные проблемы тактики в антияпонском объединенном фронте» утверждал, что США опять же проводят политику «сидя на горе, наблюдать за битвой тигров» [3].
24 апреля 1945 г. Мао обвинил гоминьдановское правительство Чан Кайши в пассивном ведении войны против Японии, это «перевалило всю тяжесть войны на фронт освобожденных областей — районов, принадлежащих Коммунистической партии Китая, — и облегчило японским захватчикам проведение широко задуманных наступательных планов против Освобожденных районов, в то время как сами гоминьдановцы, сидя на горе, наблюдают за битвой тигров» [4].
Относительно европейского театра военных действий 1 сентября 1939 г. Мао заметил: «В последние годы международная реакционная буржуазия, и прежде всего реакционная буржуазия Англии и Франции, неизменно проводила по отношению к германской, итальянской и японской фашистской агрессии реакционную политику так называемого "невмешательства". Эту политику она проводила с той целью, чтобы, попустительствуя агрессивной войне, извлекать из нее выгоды для себя. Поэтому Англия и Франция категорически отвергали неоднократные предложения СССР об организации подлинного фронта борьбы против агрессии, заняли позицию "невмешательства" и, попустительствуя германской, итальянской и японской агрессии, ограничивались ролью сторонних наблюдателей. Они ставили себе целью дать воюющим сторонам истощить друг друга, чтобы потом выступить на сцену и вмешаться... Политика "невмешательства", которую проводила международная, и прежде всего англо-французская, реакция, — это политика "следить с горы за борьбой тигров", это в чистейшем виде империалистическая политика поживы на чужой счет» [5].
28 сентября 1939 г. Мао сообщил: «Правительства Англии, США и Франции вовсе не имели искреннего намерения предотвратить войну, — напротив, они способствовали ее возникновению. Своим отказом от соглашения с Советским Союзом, отказом от заключения с ним действенного соглашения о взаимной помощи на основах равноправия и взаимности они показали, что хотели не мира, а войны. Общеизвестно, что в нынешней международной обстановке отвергнуть Советский Союз — значит отвергнуть мир. Это известно даже такому представителю английской буржуазии, как Ллойд Джордж.
В этой обстановке Германия выразила готовность прекратить антисоветские действия, отказаться от "антикоминтерновского пакта" и признать неприкосновенность советских границ; вот тогда-то между СССР и Германией и был заключен договор о ненападении.
Англия, США и Франция рассчитывали толкнуть Германию на войну с Советским Союзом, а сами хотели "следить с горы за борьбой тигров": пусть-де Советский Союз и Германия истощат друг друга вконец, а тогда мы выступим на сцену и наведем порядок. Этот заговор был расстроен заключением советско-германского договора о ненападении...
Когда речь шла об Испании, о Китае, об Австрии и Чехословакии, эти заговорщики не только не имели ни малейшего намерения пресечь агрессию, но, наоборот, попустительствовали агрессии и разжигали войну, стремясь втравить других в драку, чтобы самим на их счет поживиться. Благозвучия ради это именовалось "невмешательством", в действительности же это означало "следить с горы за борьбой тигров"» [6].
В 1981 г, Чжан Цзянь с экономического факультета Уханьского университета пошел по стопам Мао в своем анализе советской внешнеполитической стратегии. Этот анализ был опубликован в «Китайской молодежной газете» от 24 января 1981 г. Согласно Чжан Цзяню, определенные западные крути исходят из ошибочного положения, что советское вторжение в Афганистан служит в первую очередь цели блокирования Китая. На основании этого предположения эти круги впадают в иллюзию, будто противоречия между Китаем и Советским Союзом могут от этого обостриться и именно Китай должен будет нести основной груз сдерживания советской экспансионистской политики. И тогда Запад сможет, «сидя на горе, наблюдать за битвой тигров». Согласно Чжан Цзяню, однако, нападение Советского Союза на Афганистан может быть удовлетворительно обосновано только в рамках общей стратегии советской мировой политики, нацеленной на достижение мировой гегемонии.
Ядерная проблема для достижения мировой гегемонии — контроль над Западной Европой. Для этого необходима стратегическая блокада Западной Европы. Два направленных против Западной Европы кольца блокады Советским Союзом протянулись от Ледовитого океана до Черного моря и от Черного моря до Тихого океана. Афганистан, по-видимому, является пунктом пересечения обоих этих колец и плацдармом не только для действий против Западного Китая, но также и в направлении против арабских нефтяных государств и портов Индийского океана.
Пекинская книга о стратагемах рассуждает: «Если в лагере противника ежедневно проявляются противоречия и внутренние трения, тогда следует "следить с горы за борьбой тигров". В этом случае было бы неправильно извлекать пользу из нужды другого и пытаться "использовать пожар для грабежа". Торопливое нападение быстро заставит враждующие стороны вновь объединиться и увеличит опасность ответного удара. Так что лучше здесь отойти в сторону и ждать, пока противоречия между противниками не разовьются настолько, чтобы противники вступили в схватку и покончили друг с другом».
Стратагема № 9, таким образом, не заключается в простом ожидании. Когда приспеет время, ожидание должно перейти в заранее подготовленные действия.
Стратагема № 9 находится под знаком ожидания, попустительства и предусмотрительности, которые советует уже Сунь-цзы в 12-й главе своего трактата о военном искусстве.
Перефразируя мысль Лао-цзы, можно было бы сказать: Кажущееся бездействие — это высшая форма действия.
6 Далеко от красной пыли
Пекинский языковед Лю Цзесю видит связь между словами Стратагемы № 9 и стихотворением монаха Цянь Кана, относящимся к танской эпохе (VII — Х вв. н.э.). Это стихотворение описывает, однако, не применение стратагемы, а отрешенность буддийского мудреца от мира.
Там, на другом берегу реки, в красной пыли
Суетные люди, вспыльчивые, как пламя.
Здесь, у порога кельи, лишь зеленые вершины гор
Вздымаются, прохладные, как безмолвный лед.
«Красная пыль» — это буддийское описание преходящего земного бытия; образ «зеленых вершин гор, прохладных, как лед» отражает спокойствие и отрешенность отшельника.
Комментарии
[1] Данное изречение буквально гласит: “Ян усугубляет расстройство, инь позволяет дождаться открытого бунта”.
[2] Речь идет о работе Мао Цзэдуна «Против капитулянтства» (см.: Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. 2, с. 313 — 319).
[3] 11 марта 1940 г. Мао Цзэдун выступил на совещании высших руководящих партийных работников в Яньани с тезисами «Нынешняя тактика в едином антияпонском фронте», в которых отметил, что «США продолжают держаться выжидательной политики, "следя с горы за борьбой тигров"» (там же, с. 539).
[4] Это высказывание было сделано Мао Цзэдуном на VII съезде КПК в докладе «О коалиционном правительстве» (см.: Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. 3. Пекин, 1969, с. 275 — 276).
[5] Такую оценку Мао Цзэдун дал в его «Беседе с корреспондентом "Синьхуа жибао" о современной международной обстановке» (см.: Мао Цзэдун. Избр. произв. Т. 2, с. 328 — 329).
[6] Анализ причин советско-германского пакта о ненападении был дан Мао Цзэдуном не только в упомянутой беседе с корреспондентом «Синьхуа жибао», но и в цитируемой Зенгером специальной статье «Единство интересов Советского Союза и всего человечества», подготовленной по просьбе Китайско-советского культурного общества к 22-й годовщине Октябрьской революции (см. там же, с. 345 — 356).
_________
СТРАТАГЕМА № 10
_________
Ублажать словами, в сердце же вынашивать зло.
Прикрывать дурные намерения внешним дружелюбием и красивыми словами.
Стратагема двуличия.
Стратагема Янусовой головы.
Стратагема усыпления внимания.
Стратагема поцелуя Иуды.
Малявин, перевод трактата "Сань ши лю цзи"
Добивайся доверия противника и внушай ему спокойствие;
тогда осуществляй свои скрытые планы.
Подготовив все, как подобает, нападай без колебаний
И не давай врагу опомниться.
Толкование
В книге «Сунь-цзы» сказано: «Если противник держится робко, но ведет приготовления, значит последует нападение. Если он предлагает заключить мир без предварительной договоренности значит он определенно задумал подвох».
Поистине, льстивые речи и обходительные манеры врага суть внешние признаки замыслов, сулящих гибель.
Смысл стратагемы по "КНИГЕ ПЕРЕМЕН"
"Жесткий внутри, мягкий снаружи".
"Мягкое снаружи и жесткое внутри" - это обозначение триграммы "Вода". Две триграммы "Вода" составляют гексаграмму № 29 Си Кань 
, что на русский язык переводится как "Двойная бездна" или "Повторная опасность". Пояснение к гексаграмме гласит: "Обладателю правды - свершение в сердце. Будет одобрение".
Две триграммы Кань "Вода" одна над другой символизируют двойную опасность. Можно сказать, что перед нами образ благородного мужа, попавшего в окружение низких людей. Однако общая ситуация благоприятна для действия.
Вторая и пятая девятки указывают на присутствие твердости в мягкости. Из этой твердости характера рождается неисчерпаемая добродетель. Мудрость же поведения в данной обстановке означала бы отвлечение внимания противника на какой-либо отвлекающий маневр. Речь идет, однако, лишь о подготовке действительного удара, который находится за рамками описываемой ситуации.
Примеры Харро фон Зенгера
1 Ли Ифу и Ли Линьфу
Первую формулировку использовал один из знаменитейших поэтов эпохи Тан, Бо Цзюйи (772 — 846) [1], для характеристики Ли Ифу (614 — 666).
В стихотворении «Тянь кэ до» («Небо доступно познанию») он пишет, что типы, подобные Ли Ифу, «скрывают за улыбкой кинжал, которым убивают людей». Косвенно метит по этим, подобным Ли Ифу, людям стихотворение того же автора, входящее в цикл о преимуществах винопития, со следующим предупреждением:
Перестань острить кинжал, прикрываясь улыбкой.
Гораздо лучше пить вино и, тихо
Свалившись с ног, лежать, напившись.
Кто же был Ли Ифу? Согласно историческим сведениям, он попал в случай при танском императоре Гао-цзуне и своим подхалимством и лестью добился положения важного сановника при дворе.
Согласно «Истории Поздней Тан», составленной около 940 г. н.э., «[Ли] Ифу представлялся кротким и скромным; говоря с кем-либо, он всегда лучисто улыбался. Однако в глубине души он был коварен и лукав. Кто противостоял ему хотя бы в малой степени, того он стремился погубить. Современники говорили о нем: Ифу прячет за своей улыбкой кинжал».
В «Истории Ранней Тан», составленной Оуян Сю (1007 — 1072), Ли Ифу описан таким же образом.
Принадлежащая лирику Бо Цзюйи формулировка стратагемы вошла и в повествовательную литературу, например в такие известные классические романы, как «Речные заводи» и «Сон в Красном тереме», а также во многие пьесы.
Ее можно, например, найти в исторической драме Гуань Ханьцина (ХШ в.) «Гуань даван дуфу даньдао хой» («Великий царь Гуань является на пир, вооруженный лишь кинжалом») [2].
Вторую формулировку передает Сыма Гуан (1019 — 1086) [3]. В труде «Цзы чжи тун цзянь» («Всеобщее зерцало, правлению помогающее») он сообщает о Ли Линьфу (ум. 752 н.э.), первом министре императора Сюань Цзуна (712 — 756): «Наиболее отвратительны для него были ученые. Наружно он поощрял их и приваживал сладкими речами, но втайне вредил им. Современники говорили о Ли Линьфу: "Во рту у него мед, а за пазухой — меч"» [4].
Мао 2О сентября 1939 г. сравнил империалистов с Ли Линьфу, а 28 сентября 1939 г. — тогдашнего британского премьер-министра Чемберлена — с Ли Ифу.
В другом месте Мао в отношении китайской внутренней политики призывал к борьбе с воплощенным в образах Ли Ифу и Ли Линьфу поведением, которое он описал так: «В открытую объединяться, втайне противостоять, устами соглашаться, сердцем отрицать, в лицо говорить красивые слова, за спиной устраивать склоки — в этом выражается двуличие».
В этой же связи имеет смысл упомянуть «пули в сахарной оболочке», принадлежащие «буржуазии», которые Мао рассматривал как основную опасность для «пролетариата» после «победы китайской народно-демократической революции».
Та же формула «во рту — мед, а за пазухой — меч» имеется в китайском издании Собрания сочинений Ленина. Она переводит название одной из работ Ленина 1907 г. [5] как «Мед на устах и желчь в сердце».
После смерти Мао 12 сентября 1976 г. члены «банды четырех» в прессе КНР то и дело изображались как потомки Ли Линьфу.
Что касается Советского Союза, то в гонконгской книге о стратагемах в качестве примера человека, похожего на Ли Ифу и Ли Линьфу, приводился Хрущев. При жизни Сталина он изображал его верного ученика, а потом, на XX съезде КПСС, предал его. Согласно этой интерпретации, именно благодаря предательству Хрущев достиг власти.
В Китае Стратагема № 10 весьма распространена, судя хотя бы по наличию многочисленных вариантов обеих ее кратких формулировок, как, например:
мянь дай чжунхоу, нэй цан цзяньчжа
(На лице — верность и доброта, в душе же скрыты лукавство и фальшь).
цзуй шан фан митан, синь ли цан бишуан
(Губы помазать медом, а в сердце скрыть мышьяк).
Но, надо думать, двуличие свойственно не только жителям Китая; например, в «Эдде» [6] можно найти следующее изречение:
Если ты другому
Доверять не хочешь,
Выгоды же хочешь
От него добиться,
Говори учтиво,
Замышляя лихо.
За обман коварством
Следует платить.
Китайские формулировки типа «Скрывать за улыбкой кинжал» не нуждаются ни в каких дальнейших разъяснениях. Но, по-видимому, некоторые примеры из китайских изданий, посвященных стратагемам, могут пояснить неожиданные ракурсы Стратагемы № 10.
Первый такой пример обнаруживается в труде Хань Фэя (ум. 233 до н.э.) (см. комментарий 5 к Введению), известнейшего представителя так называемых «сторонников закона» («легистов»).
2 Опасное свойство
В эпоху «Весны и Осени» князь У (770 — 744 до н.э.) из государства Чжэн (в сердце современной провинции Хэнань, к югу от Хуанхэ) намеревался захватить княжество Ху (в современной провинции Хэнань). Но в военном отношении его возможности были ограниченны, и он не решился предпринять прямое нападение на Ху. Взамен он воспользовался Стратагемой № 10.
Он предложил тогдашнему князю Ху в жены свою прекрасную дочь. Тот согласился и таким образом породнился с князем У. Мало того, чтобы окончательно охмурить князя Ху, князь Чжэн собрал своих министров и сказал: «Я подумываю захватить какое-нибудь государство. Кто скажет мне: захват какой страны легче всего увенчается успехом?» Министр Гуань Цисы предположил, что успешнее всего было бы напасть на Ху. В притворном гневе князь У вскричал: «Как, вы предлагаете воевать против княжества Ху, которое связано с нами родственными узами?» И он приказал обезглавить министра.
Об этом узнал князь Ху. Последние его сомнения в искренности дружбы с Чжэн испарились, и отныне он отложил попечение о границах с государством Чжэн.
Неожиданно князь Чжэн коварно напал на Ху и уничтожил его. Долгое время после того Чжэн оставалось весьма могущественным княжеством. Только в 375 г. до н.э. оно было уничтожено Хань.
Вот какой комментарий дается к описанию этого случая в книге о китайских военных пословицах, вышедшей в 1983 г. в Тайюане, провинция Шаньси: «Это типичный пример применения Стратагемы № 10 в военных целях. Князь Чжэн не моргнув глазом принес в жертву собственную плоть и кровь и безвинно умертвил одного из своих министров. И все это проделывалось, чтобы разыграть дружелюбие и тем усыпить подозрения противника. Итак, противник должен увериться в твоих дружеских или мирных намерениях, и тогда он потеряет бдительность. Втайне же при этом. планируется нападение на противника при удобном случае, причем проводится соответствующая подготовка, о которой противник не догадывается».
3 Царь-конюх
В эпоху «Весны и Осени» царь государства Юэ (в нынешней южнокитайской провинции Чжэцзян), Гоу Цзянь (ум. 465 до н.э.), потерпел поражение в битве при озере Тайху от властителя государства У Фу Чая (ум. 473 до н.э.; согласно сообщениям китайской прессы, в 1984 г. при раскопках был найден его меч).
Сначала Гоу Цзянь собирался бежать на чужбину вместе с 5.000 воинов, но его наперсник Вэнь Чжун посоветовал сдаться Фу Чаю и с помощью политики уступок сделать возможным отмщение в будущем.
Итак, Гоу Цзянь послал Вэнь Чжуна к Фу Чаю и предложил тому отборнейшие сокровища государства Юэ. Затем он заявил о своей готовности навечно стать слугой Фу Чая. Фу Чай, не вняв советам собственных военачальников, попался на удочку. Гоу Цзянь надел одноцветные одежды и вместе с наперсником, супругой и 300 воинами явился в государство У. Там он преклонил колени перед Фу Чаем и в самых униженных выражениях поблагодарил того за великую милость, что его оставили в живых.
Фу Чай поставил Гоу Цзяня конюхом. Когда Фу Чай выезжал верхом, Гоу Цзянь сам подводил ему коня и всякий раз говорил, как он благодарен властителю У за то, что он сохранил ему жизнь. Если Фу Чай был болен, Гоу Цзянь больше всех печалился о нем, даже рассматривал его испражнения.
Гоу Цзянь выказал себя столь почтительным, что Фу Чай решил, что он и впрямь стал верным слугой. Через три года он разрешил Гоу Цзяню вернуться на родину. Там Гоу Цзянь стал спать на соломе и хворосте, чтобы помнить о мести. С той же целью, чтобы постоянно подогревать в себе жажду отмщения, он съедал каждый день за обедом кусок желчного пузыря. Одновременно он всеми силами готовился к реваншу. Наконец, однажды звезды послали Гоу Цзяню победоносный поход против У (см. 5.2).
Сразу за этой историей в тайбэйском издании (1986) следует рассказ о Лугии Юнии Бруте (VI в. до н.э.) под заголовком:
4 Притвориться свиньей, чтобы убить тигра
- Когда последний царь Рима Тарквиний Гордый [7] убил отца и старших братьев Брута, по легенде, Брут вынужден был, чтобы спастись, притворяться безумным. Он так хорошо изображал безумие, что царь держал его при дворе в качестве безобидного шута для своих сыновей [8]. После самопожертвования Лукреции, погибшей за чистоту и свободу [9], Брут скинул маску. Он побудил супруга и отца Лукреции поклясться, что они успокоятся не раньше, чем будет изгнан ненавистный тиран со своими развратными сыновьями, а сам поспешил с телом Лукреции в Рим, где пламенной речью убедил народ свергнуть и изгнать царя. После этого образовалась Римская республика, в первый Консулат которой были избраны Брут и его верный товарищ Коллатин.
Заголовок, данный этой истории, представляет собой распространенную в Китае пословицу. Согласно гонконгской книге о стратагемах, она ведет начало от рассказов об охотниках, которые притворяются свиньей, чтобы подманить тигра и неожиданно напасть на него. Та же книга цитирует приписываемое легендарному основателю даосизма Лао-цзы изречение: «Мудрость — за глупость [выдать]» [10], а также изречение поэта Су Ши (1037 — 1101): «Мудрейший выдает себя за дурачка».
Далее в гонконгской книге следует рассуждение: «Прием "Притвориться свиньей, чтобы убить тигра" применяется против сильного врага. От него скрывают клинок меча, представляются глупыми, как свинья, поддаются во всем, изображают дружескую улыбку и прислуживают подобно рабам. Но как только представляется случай, раб превращается в палача».
5 Предложение о капитуляции
В III в. до н.э. княжество Янь напало на княжество Ци и захватило 17 городов. Держались еще только два города, один из них — Цзимо. После того как военачальник, руководивший обороной Цзимо, пал на поле брани, его место занял Тянь Дань.
После применения Стратагемы № 34 и дальнейших фланкирующих мер Тянь Дань отправил старых и слабых жителей города, а также женщин на городские стены и послал в яньскую армию вестников, которые сообщали о капитуляции города. Воины яньской армии разразились торжествующими криками. Жители города передали Тянь Даню больше 1.000 золотых монет, которые он вместе с письмом от богатых жителей Цзимо отослал яньскому военачальнику. В письме говорилось: «Цзимо скоро сдастся. Наше единственное желание — чтобы наши домочадцы, жены и наложницы не попали в плен». Яньский военачальник ответил согласием, и бдительность яньской армии еще понизилась.
Теперь пришло время для Тянь Даня сделать вылазку из города. Во время этой вылазки яньская армия потерпела жестокое поражение.
Неудивительно, что еще Конфуций предостерегал: «Честные речи и любезный вид редко сочетаются в людях», «Тот, кто говорит красно, редко бывает человечен».
Его современник Сунь-цзы в «Трактате о военном искусстве» вообще считает униженные речи противника признаком опасности и предупреждает: «Если враг без предварительной договоренности внезапно попытается заключить перемирие, здесь определенно скрывается подвох» [11].
В 1977 г. в 5-м издании этого трактата в Тайбэе эта фраза была осовременена с помощью формулировки, примененной к внутриполитическому противнику: «Если враг нападает, мы начинаем переговоры; если враг начинает переговоры, мы нападаем».
6 Смена коменданта в Лукоу
Пекинская книга о стратагемах приводит в главе, посвященной Стратагеме № 10, случай, происшедший в 219 г. н.э., который описан также в народном романе «Троецарствие».
Главный герой событий — Люй Мын (178 — 219), стратег на службе Сунь Цюаня (182 — 252), властителя У (в современном Юго-Восточном Китае), одного из трех царств. Люй Мын узнал, что Гуань Юй (ум. 219), военачальник царства Шу (в районе нынешней провинции Сычуань), который в это время был комендантом важного для контроля над рекой Янцзы города Цзянлин (совр. Цзянлин, провинция Хубэй), готовит нападение на Фаньчэн (близ нынешнего Сянфаня, провинция Хубэй) на юге царства Вэй.
Этот момент показался Люй Мыну подходящим для захвата Цзянлина. Сунь Цюань дал «добро» его планам. Однако, когда Люй Мын вошел в Лукоу (на западе нынешнего Цзяю, провинция Хубэй), он узнал, что вдоль реки на коротком расстоянии друг от друга сооружены сигнальные башни и обороняющая Цзянлин армия вооружена наилучшим образом. Люй Мын понял, что нападение на Цзянлин обречено на неудачу. Тогда он остановился в Лукоу и распространил известие о своей болезни.
Тогда Сунь Цюань послал в Лукоу в ту пору еще малоизвестного стратега Лу Сюня (183 — 245). Тот предложил Люй Мыну сделать еще один шаг и уйти в отставку с поста командующего. Ибо Люй Мын был единственным, кого принимал всерьез Гуань Юй, слишком высоко ставившего собственное геройство. Преемник Люй Мына должен был униженно засвидетельствовать свое почтение Гуань Юю, после чего тот должен был в своем высокомерии увести войска из Цзянлина воевать против Фаньчэна.
Сунь Цюань был согласен с этим планом; после отставки Люй Мына он назначил Лу Сюня новым верховным главнокомандующим и поручил ему охрану Лукоу. Лу Сюнь вел двойную тактику, прикрывая дружескими жестами готовящийся поход. Он послал Гуань Юю полное лести письмо, отборных лошадей, тончайшие шелковые ткани и дорогие яства и напитки. Посланец Лу Сюня присовокупил к письму на словах, что Лу Сюнь надеется на добрые отношения с Гуань Юем.
Действительно, Гуань Юй почувствовал себя в безопасности с этой стороны. Посланные Лу Сюнем шпионы донесли, что половина Цзянлинского гарнизона ушла на захват Фаньчэна. Царство У начало тайные переговоры с царством Вэй, чтобы избежать войны на два фронта.
Когда Гуань Юй полностью перестал обращать внимание на царство У и полностью сосредоточился на захвате Фаньчэна, Люй Мын вновь выступил на сцену; спустившись вместе с военным флотом, замаскированным под торговый, по Янцзы, он без особого труда внезапно захватил Цзянлин (см. также 8.3).
7 Советская и вьетнамская дружба
По пекинской книге о стратагемах (1987), Советский Союз рассматривает политико-дипломатические ухищрения как непременное условие для подготовки внезапных военных действий. Это применимо как будто к событиям, предшествовавшим вводу советских войск в Афганистан в конце 1979 г.
В течение года СССР изображал «мирное сотрудничество», оказывая так называемую экономическую помощь, готовя военных специалистов и посылая военных советников. Так он постепенно получил в руки контроль над афганской армией и создал предпосылки для оккупации Афганистана.
Так же якобы и Вьетнам: перед нападением на Камбоджу «ради усыпления внимания стран Юго-Восточной Азии» говорил о «региональном сотрудничестве», что китайской прессой было отнесено на счет Стратагемы № 10.
Анализу вьетнамской политики, выполненному Пэн Ди, в «Жэньминь жибао» от 16 августа 1979 г. был предпослан заголовок: «Дипломатия улыбки — за улыбкой скрыт кинжал»
Комментарии
[1] При переводах на русский язык фамильный знак великого танского поэта читается как «бо» (см.: Бо Цзюйи. Четверостишия. Пер. с кит. Л. Эйдлина. М., 1951).
[2] Великий князь Гуань — это один из героев «Троецарствия», прославленный полководец Гуань Юй.
В пьесе сановник Лу Су приглашает Гуань Юя на пир в стремлении силой вынудить его уступить территорию Цзинчжоу. Коварству Лу Су Гуань Юй противопоставляет проницательность и храбрость. Эта фабула отражена и в полном названии драмы Гуань Ханьцина: «Лу Цзыцзин (Су) устраивает пир в надежде вернуть Цзинчжоу; великий ван Гуань с одним мечом идет на пир» (см.: Сорокин В.Ф. Указ. соч., с. 256 — 257).
[3] Сыма Гуан (1019 — 1086) был однофамильцем основоположника китайской историографии Сыма Цяня. Он являлся крупным государственным деятелем Сунской эпохи и создателем уникального исторического труда «Цзы чжи тун цзянь», состоящего из 294 книг и охватывающего историю Китая с 403 г. до н.э. (т.е. от периода «Сражающихся царств») по 960 г. н.э. — начало правления династии Сун. Авторский замысел, отраженный и в названии работы, заключался в том, чтобы не только воссоздать факты истории в их взаимосвязи, но и научить своих современников осмысливать их, извлекая уроки.
В XII в. труд Сыма Гуана был переработан Чжу Си в духе неоконфуцианства и стал называться «Цзы чжи тун цзян ган му», в XVIII столетии его перевели на маньчжурский язык, бывший тогда официальном языком Цинской империи. По «горячим следам» он был переведен с маньчжурского одним из французских миссионеров (Joseph-Francois de Mailla, Histoire generale de la Chine. Paris, 1777 — 1785). В первой половине XIX в. великий русский китаевед Никита Яковлевич Бичурин (Иакинф), находясь во главе Русской духовной миссии в Пекине, перевел эту грандиозную работу с китайского языка, причем перевод был сделан «для собственного употребления при справках». К 1825 г., уже в ссылке в Валаамском монастыре, Н.Я. Бичурин завершил работу над переводом, рукопись которого в настоящее время хранится в Архиве Петербургского отделения Института востоковедения РАН (см.: Скачков П.Е. Очерки истории русского китаеведения. М., 1977, с. 94, 312, 410).
[4] На совести Ли Линьфу и судьба одного из талантливейших поэтов Танской эпохи — Чжан Цзюлина, который служил при дворе в министерском чине. Поэт отличился тем, что в день тезоименитства императора преподнес ему не редкие драгоценности, как иные придворные, а книгу об основах управления, определявших возвышение и процветание династии или ее упадок. Государь изобразил восторг. Но вскоре назначил министром Ли Линьфу, спросив поэта мнение о нем. Чжан Цзюлин ответил: «Боюсь, что он будет для государства опасен». Тем не менее назначение состоялось, и Ли Линьфу начал протежировать другим выскочкам и проходимцам, в частности Ню Сянькэ. Чжан Цзюлин вновь пытался отсоветовать императору продвигать таких временщиков, но это навлекло на него лишь высочайшую немилость (см.: Алексеев В.М. Указ. соч., с. 146).
[5] Имеется в виду статья «Памяти графа Гейдена» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 16, с. 37 — 45).
[6] «Эдда» («Edda») — собрание древнеисландских мифологических и героических песен. Автором является поэт-скальд Снорри Стурлусон (Snorri Sturluson) (1178 —1241). Его сочинение носит название «Младшая Эдда», или «Снорриева Эдда». Этот труд, подготовленный в 1222 — 1225 гг., содержит обзор и поэтическое переложение древних скандинавских саг. «Старшая Эдда» («Эдда Сэмунда», «Песенная Эдда»), датируемая XIII столетием, также является сборником древнеисландских эпических произведений, основанных на устной традиции германских народов. В современом немецком языке песни «Эдды» обозначаются термином «Eddalieder».
[7] Цари правили Римом 244 года: от основания города и до учреждения власти выборных консулов. Луций Тарквиний Гордый, захвативший власть в результате коварного убийства Сервия Туллия, царствовал в течение 25 лет.
Тарквиний и сам пользовался стратагемами. В ходе войны с городом Габии после неудачных попыток взять город приступом или осадой Тарквиний, «совсем не по-римски, принялся действовать хитростью и обманом». Он сделал вид, что занят закладкой храма и другими работами у себя в городе. Одновременно младший из его трех сыновей, Секст, перебежал, договорившись с отцом, в Габии. Здесь он приложил немало красноречия и усилий, чтобы добиться доверия габийцев. Он преуспел в этом, став одним из военачальников, и «пользовался такой любовью, что Тарквиний-отец был в Риме не могущественнее, чем сын в Габиях». Пользуясь своим положением, Секст по указанию отца (Тарквиний не доверил присланному гонцу свой план, он лишь молча ходил по саду, сбивая палкой головки самых высоких маков, но Секст понял намек) истребил лучших из габийских старейшин. «Осиротевшее, лишившееся совета и поддержки габийское государство было без всякого сопротивления предано в руки римского царя» (Тит Ливии. История от основания Рима. — В сб.: Историки Рима. М., 1969, с. 190 — 191).
[8] Как пишет Тит Ливии, в доме Тарквиния «явилось страшное знаменье: из деревянной колонны выползла змея». Встревоженный Тарквиний решил направить доверенных лиц в Дельфы, к прославленному оракулу. Эту миссию он поручил своим сыновьям Титу и Аррунту. «В спутники им был дан Луций Юний Брут, сын царской сестры Тарквиний, юноша, скрывавший природный ум под приятною личиной. В свое время, услыхав, что виднейшие граждане, и среди них его брат, убиты дядею, он решил: пусть его нрав ничем царя не страшит, имущество — не соблазняет; презираемый в безопасности, когда в праве нету защиты. С твердо обдуманным намерением он стал изображать глупца, предоставляя распоряжаться собой и своим имуществом царскому произволу и даже принял прозвище Брут — Тупица, — чтобы под прикрытием этого прозвища сильный духом освободитель римского народа мог выжидать своего времени» (там же, с. 193).
[9] Секст Тарквиний, явившись в дом как гость, силой и гнусным шантажом обесчестил Лукрецию — жену Тарквиния Коллатина, сына Эгерия, славившуюся в Риме нравственной чистотой. Раскрыв своим близким злодеяние Секста, Лукреция покончила с собой.
[10] Лао-цзы (Лао Дань) в своем ответе Конфуцию на вопрос о «дао» — пути совершенного человека — отвечает, что «много знающий человек не обязательно обладает истинным знанием, а искусный в споре не обязательно обладает настоящим умом. Поэтому настоящий совершенномудрый отбрасывает эти качества» (см.: Древнекитайская философия. Т. 1, с. 281).
Существуют несколько иные переводы этого отрывка, например в работе Л.Д. Позднеевой «Атеисты, материалисты, диалектики Древнего Китая» (М., 19 67): «Держаться вне всей тьмы вещей, вмещая их неистощимую способность к движению, — таково учение благородного мужа» (с. 248 — 249).
[11] Н.И. Конрад вкладывает другой смысл в эту фразу: «Если он [противник. — В.М.], не будучи ослаблен, просит мира, значит, у него тайные замыслы». Причем к термину «ослаблен» Н.И. Конрад сделал специальное примечание: «Слово "юэ", употребленное здесь Сунь-цзы, малопонятно, что открывает простор различным догадкам. Из всех предложенных комментаторами толкований выбираю толкование Чэнь Хао, объясняющее это слово через выражение "цюй жо" — "быть надломленным", "быть обессиленным"» (см.: Конрад Н.И. Указ. соч., с. 37, 300).