30.08.2016 Иммануил Валлерстайн, Рэндалл Коллинз, Майкл Манн, Георгий Дерлугьян и Крэг Калхун. — М.: Издательство Института Гайдара, 2015.
Только рассматривая мир с точки зрения деятельности, «субъективно», ученый в состоянии определить или хотя бы почувствовать ту реальную историческую силу, которая в состоянии в конкретной исторической ситуации решать вставшие перед обществом неразрешимые проблемы. И задача добросовестного ученого состоит в том, чтобы сообразовать свою теорию с реальным движением этой силы, сделать ее необходимым моментом этого движения, а если сама историческая сила эту теорию признает в качестве своей собственной точки зрения - то и программой этого движения. В. Пихорович
30.08.2016 Заметки на полях книги «Есть ли будущее у капитализма?» В. Пихорович
Ч1 Предварительные замечания
Ч2 Кому выгоден капитализм?
Ч3 О методе мирсистемного анализа
Ч4 О содержании учения миросистемного анализа
11.08.2016 Структурный кризис, или Почему капиталисты могут считать капитализм невыгодным. И. Валлерстайн
10.08.2016 Иммануил Валлерстайн. СПРАВКА
___________________________________
Иммануил Валлерстайн — американский социолог, профессор Йельского университета, экс-президент Международной социологической ассоциации, один из основателей мир-системного анализа. См. публикации в «Эксперте»: «Ленин и ленинизм сегодня и послезавтра» № 1 за 2010 год; «История одного падения», № 1 за 2011 год; «Динамика глобального кризиса: тридцать лет спустя», № 35 за 2009 год.
Рэндалл Коллинз — американский социолог, профессор Пенсильванского университета, экс-президент Американской социологической ассоциации. Крупнейший исторический макросоциолог и специалист в области теории революций и государственных распадов.
Майкл Манн — британский социолог, заслуженный профессор Университета Калифорнии (Лос-Анджелес). Крупнейший специалист в области теории власти. Публикации в «Эксперте»: «Некоторые издержки народовластия», № 30 за 2008 год.
Георгий Дерлугьян — американский социолог российского происхождения, профессор Нью-Йоркского университета в Абу Даби. Основные темы исследований последних лет: реинтерпретация траектории СССР в перспективе мир-системного анализа, постсоветские войны на Кавказе, глобальная капиталистическая трансформация наших дней. Публикации в «Эксперте: «Чисто империалистическое самоубийство», № 31–33 за 2014 год; «Внезапны, но иногда предсказуемы», № 28 за 2013 год; «История одного падения» (в соавторстве с И. Валлерстайном), № 1 за 2012 год; «Идейная эволюция столетия крайностей», № 1 за 2011 год; «Модерн и модернизаторы» № 1 за 2010 год; «А был ли нужен Пиночет?», № 1 за 2010 год.
Крэг Калхун — американский социолог и общественный деятель, директор Лондонской школы экономики и политических наук, президент Исследовательского совета по социальным наукам. Один из крупнейших специалистов в области теории национализма.
30.08.2016 Заметки на полях книги «Есть ли будущее у капитализма?»
Ч1 Предварительные замечания
От автора
Год назад в издательстве Института Гайдара появилась в русском переводе книга под названием «Есть ли будущее у капитализма?». Ее авторами являются такие «генералы» от макроисторической социологии как Иммануил Валлерстайн, Рендалл Коллинз, Майкл Манн, Крэг Калхун и Георгий Дерлугьян. Последний был инициатором этой коллективной работы и редактором ее перевода на русский язык. Оригинал книги вышел в издательстве Оксфордского университета, а кроме того, она переведена еще на 13 языков.
Нужно сразу сказать, что реакция на появление русского перевода этого эпохального труда сначала была достаточно вялой. Конечно, были сообщения в прессе о появлении книги. Но если говорить о чем-то, что можно было бы назвать хотя бы рецензиями, то их поначалу было не так уж много. Пожалуй, первой появилась рецензия Константина Бандуровского на английское издание книги[1]. После перевода на русский в основном это были статьи и интервью самого Г.Дерлугьяна, в которых он рассказывал о книге. Кроме того, нужно отметить коротенькую обзорную рецензию в журнале «Эксперт»[2]. Заслуживает также внимания рецензия Кирилла Теллина на сайте «Открытая левая»[3] Но к концу 2015 года волна публикаций начинает нарастать. В ноябре появляется очень интересна рецензия Бориса Кагарлицкого в интернет-журнале «Рабкор.ру»[4], потом статья Василия Колташева в газете «Взгляд»[5]. В декабре 2015 года появилась статья исследователя из Киева Алексея Шестаковского «Неясное будущее капитализма: реферат-рецензия»[6]. Но все равно, мне кажется, что эта книга заслуживает более пристального внимания. Поэтому свои соображения, возникшие по ходу прочтения книги «Есть ли будущее у капитализма?», я постараюсь изложить в небольшой серии статей.
Меньше всего мне хотелось бы, чтобы они воспринимались как «отлуп» авторам рассматриваемой книги. И не только по причине того, что я полностью осознаю разницу в «весовых категориях» и возможность по этой причине оказаться в ситуации Моськи, лающей на Cлона. Эта ситуация была бы тем более глупой, что этот самый «Cлон» (имеется в виду, в первую очередь Иммануил Валлерстайн как ключевая фигура этого проекта) - несомненно, крупнейшая величина во всей западной социологии последних десятилетий - выступает против капитализма[7], и может показаться, что «Моська» именно поэтому на него и лает.
Мне не хочется писать «отлуп» еще и потому, что мне глубоко симпатичны если не сами авторы, то, как минимум, те цели, которые они перед собой ставили в этой книге - дать научную критику капитализма. Притом, как минимум, часть авторов пытаются критиковать капитализм именно «слева».
Я ставлю это слово в кавычки по двум причинам. Во-первых, потому что речь идет не о политической, а о сугубо теоретической позиции, и поэтому это слово употребляется как бы в переносном смысле. Во-вторых, потому, что с помощью этих кавычек я хочу отослать читателя к тому пониманию критики, которое в свое время предложил Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», обращая внимание на то, что одно дело, когда Энгельс критикует Канта за агностицизм, то есть отрицание способности человеческого мышления познать мир, а другое, когда Канта критикуют за то, что он недостаточно последовательный агностик, и поэтому предлагают вернуться от Канта назад к скептицизму Юма и субъективному идеализму епископа Беркли[8]. То есть, речь идет о критике прогрессивной, революционной, и критике реакционной.
Так вот, критики капитализма «справа» сейчас сколько угодно, и устремления ее авторов мне, наоборот, глубоко несимпатичны. Причем мне несимпатичны устремления всех подряд реакционеров, независимо от того, чьим именем они при этом клянутся - Аллаха, Христа, Адама Смита, Гитлера или Сталина. Любые призывы вернуться назад, будь то в Средневековье, будь то на ту стадию капитализма, когда он был еще прогрессивным общественным строем, будь то даже самые успешные на свое время попытки вырваться за пределы капитализма, в самом лучшем случае (потому что обычным случаем для попыток вернуть капиталистический мир назад, скорее всего, будет катастрофа глобального масштаба) приведут к тому, что придется повторить уже пройденный путь движения капитализма к его нынешней стадии. Только жертвы теперь будут гораздо больше, поскольку неизмеримо возросла мощь производительных сил, которые на нисходящей ветке развития капитализма превращаются в силы разрушения. Сказанное отнюдь не значит, что возвратные движения в истории невозможны (вернулись же мы от социализма к капитализму) или по определению вредны, разрушительны (напротив, разрушительным и вредным оказывается бездумный отказ от достижений прошлого - неважно, идет ли речь о «пролеткульте» или о «декоммунизации»). Это значит только то, что гибельными являются попытки копировать старые формы и методы, какими бы успешными и прогрессивными они раньше не были. Нужно уметь брать прошлое с собой в будущее, а не отказываться от будущего во имя прошлого. Или, другими словами, сохранить достояние прошлого, его содержание, можно только одним способом - своевременно меняя формы исторического движения.
Авторы книги «Есть ли будущее у капитализма?» не ищут кумиров в прошлом и не пытаются найти оправдания капитализму в настоящем (по крайней мере, не делают это сознательно, не начинают с этого), и это уже радует.
Другое дело, насколько критика капитализма у них получилась, и насколько она оказалась критикой именно «слева». Вот это обстоятельство мне очень хотелось бы прояснить. И, возможно, не столько для читателей, сколько для себя.
Сам по себе вопрос «Есть ли будущее у капитализма?» даже для сугубо буржуазной науки уже давно является вопросом чисто риторическим. Разумеется, что капитализм уже давно перестал быть прогрессивной общественной системой, и различаются только способы, какими буржуазная социологическая наука фиксировала этот факт - то ли в виде пессимистического «заката Европы», то ли катастрофического «столкновения цивилизаций», то ли придурочно-оптимистического «конца истории». Вопрос только в том, что именно придет ему на смену.
Другими словами, настоящая критика капитализма «слева» возможна только как положительная критика. Критика капитализма справа по форме может быть как отрицательной, то есть чисто деструктивной, так и положительной, когда авторы противопоставляют критикуемой точке зрения свою собственную точку зрения и предлагают альтернативы капитализму. Но даже в последнем случае это будет только видимость положительности. По той причине, что все эти «альтернативы» на самом деле не являются альтернативами, поскольку они являются всего-навсего идеализацией более ранних этапов самого же капитализма (например, капитализма эпохи свободной конкуренции), докапиталистических формаций (различного рода общинные социализмы, мода на которые не проходит как в теории[9], так и в практике[10]) или их смесью (национал-социализм, который соединяет идеализацию докапиталистических форм социальной жизни и господства капиталистических монополий в экономике).
Критика же капитализма «слева» вообще невозможна как отрицательная критика, поскольку она тем самым перестает быть критикой и немедленно превращается или в фактическую апологетику капитализма, или в критику «справа». Капиталисты даже поощряют такую критику как будто бы слева, поскольку, будучи не опасной для существующего строя, она не только создает иллюзию свободы критики, но и, не предполагая альтернатив капитализму, тем самым утверждает его безальтернативность. Мало того, такая критика позволяет капитализму устранять мелкие недостатки и тем самым укрепляться, насколько это возможно. Иногда это делают сами критики, которых буржуазия до того не боится, что охотно допускает их к власти, особенно, когда капитализм находится в кризисе и нужно «спустить пар» и произвести «текущий ремонт» системы.
Настоящая критика - это не просто «зряшное отрицание», а «отрицание отрицания», то есть отрицание с удержанием всего положительного, накопленного в рамках критикуемой формы. Под положительным здесь меньше всего имеется что-то такое, что может быть признано положительным с точки зрения самой этой формы, в данном случае - с точки зрения капитализма, выработанной им морали, религии, права, эстетического чувства и даже философии и науки. Как раз для того, чтобы сохранить положительное содержание, существующая форма обязательно должна быть преодолена. И вся трудность состоит в том, что преодолена она должна быть не потом, когда явится новое содержание, а именно сейчас, в процессе критики. Притом во многом даже раньше того, как начнется настоящая критика капитализма, каковой, по мнению Маркса, может быть только «критика оружием»[11]. Ведь «критика оружием» сама по себе, без ясного осознания, «куда стрелять», опасна разве что для самих стреляющих[12].
«Ясность цели» (в данном случае слово «цель» употребляется не только в переносном, но и в прямом смысле) в деле критики капитализма очень зависит от того, с каких позиций его будут критиковать. Ведь будущее не приходит само по себе. Оно, как правильно заметили авторы рассматриваемой книги, «может оказаться разным в зависимости от наших коллективных действий»[13]. А вот успешность этих действий очень зависит от того, какие положительные цели будут поставлены.
Получается «круг в определении». Разорвать этот круг можно только одним способом - когда будет выяснен субъект этих самых коллективных действий. Но цели исторического субъекта не есть субъективное дело. Они содержатся в самом его историческом движении. Они не ставятся - они становятся вместе со становлением самого субъекта исторического действия в самом этом его действии.
Скажем наперед, что вопрос о том, кто является субъектом исторического действия в нынешнюю эпоху, не является сильным местом рассматриваемой нами книги. Но мы полностью отдаем себе отчет в том, что это не столько вина авторов, сколько беда нашей эпохи. Даже самые умные ученые не в состоянии «назначить» кого-то на место субъекта исторического действия. Мало того, всякие попытки такого рода свидетельствовали бы скорее о не слишком высоком уме тех, кто их предпринимает. Максимум, на что могут претендовать ученые (правда, заодно это и минимум, ниже которого ученый автоматически, то есть независимо от своих намерений, превращается в апологета существующего строя) - это попытаться избежать главной ошибки домарксовского материализма, которая, как известно, состояла в том, что «предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»[14]. Особенно это касается социальной действительности. Только рассматривая мир с точки зрения деятельности, «субъективно»[15], ученый в состоянии определить или хотя бы почувствовать ту реальную историческую силу, которая в состоянии в конкретной исторической ситуации решать вставшие перед обществом неразрешимые проблемы. И задача добросовестного ученого состоит в том, чтобы сообразовать свою теорию с реальным движением этой силы, сделать ее необходимым моментом этого движения, а если сама историческая сила эту теорию признает в качестве своей собственной точки зрения - то и программой этого движения.
Что же касается данной серии статей, то, хотя здесь разумеется, будет очень много критики той критики капитализма, которая содержится в книге «Есть ли будущее у капитализма?», но критика здесь вовсе не является основной целью. Основной целью является, как уже говорилось, уяснение поднятых в книге вопросов для себя и приглашение читателя присоединиться к этой работе.
***
Вместо введения
В монографиях, диссертациях и научных статьях по гуманитарным вопросам принято предварять изложение результатов исследования введением, в котором, кроме всего прочего, обосновывается актуальность избранной темы, степень ее разработанности и перечисляются методы, которыми пользовался автор
Я постараюсь совместить все эти задачи. Хотя бы по причине того, что тему в данном случае избирал не я, а авторы той книги, которую я собираюсь рассматривать. А поскольку авторы более чем авторитетные, то тот факт, что их интерес совпал с моим собственным, сам по себе для меня является вполне достаточным обоснованием актуальности темы. Это же касается и метода исследования, в качестве какового авторы избрали научную критику капитализма, в чем, как уже говорилось выше, я им полностью сочувствую.
А если кого-то это не убеждает, то позволю себе заметить, что сложно найти более или менее заметных социологов, которые не критиковали бы капитализм. Пожалуй, самым бесспорным среди них будет Макс Вебер. На постсоветском пространстве его рекламируют исключительно как апологета капитализма. Но с действительностью это имеет не так уж много общего. Достаточно указать на тот факт, что одним из лучших учеников Вебера был Дьердь Лукач, а сам Вебер во время ноябрьской революции 1918 года входил в состав Гейдельбергского Совета рабочих и солдатских депутатов. Да и «Протестантская этика и дух капитализма» меньше всего мыслилась автором как апология капитализма. Совсем наоборот, Вебер был уверен, что применительно к «последним людям» эволюции капитализма «обретут истинность следующие слова: «Бездушные профессионалы, бессердечные сластолюбцы - и эти ничтожества полагают, что они достигли ни для кого ранее недоступной ступени человеческого развития»»[16]. Вебер старается избегать такого рода «оценочных суждений» только потому, что считает свой труд «чисто историческим исследованием».
Один из основоположников американской теоретической социологии Питирим Сорокин начинал как член Российской партии социалистов-революционеров, закончил же как проповедник конвергенции капитализма и социализма. Разумеется, что его идеи «творческого альтруизма» являются довольно наивными и отнюдь не социалистическими, но капитализм он не переставал критиковать никогда.
Не скрывали своих социалистических симпатий Э. Дюркгейм, К. Леви-Стросс, П. Бурдье, К. Поланьи, К. Мангейм. К неомарксистам относил себя А. Лефевр. Сложно представить себе западную социологию без Франкфуртской школы, которая заложила основы так называемого западного марксизма. Не так уж много социологов могут соревноваться по уровню влияния на западную социологическую мысль с «фрейдо-марксистами» Эрихом Фроммом или Гербертом Маркузе. «Cоциалистом в экономике, либералом в политике и консерватором в культуре» называл себя создатель теории постиндустриального общества Д. Бэлл. Его «постиндустриальный» собрат Э. Тоффлер социалистом себя не называет, но капитализм критикует и строит «революционные» технократические утопии общества без денег. Известен своей резкой критикой либерализма в экономике и политике и почтительным отношением к возможностям плановой экономики еще один сторонник технократических утопий и конвергенции капитализма и социализма Дж. Гелбрейт.
Что же касается ныне живущих «классиков», то они становятся явно радикальнее своих предшественников. Марксистами считают себя Фредрик Джеймисон и Дэвид Харви, к радикальным социалистам относит себя Ноам Хомски. К прямым действиям недвузначно призывает Наоми Кляйн.
Но и те известные социологи, которые не относят себя к левым, к капитализму относятся весьма критически. Да что там социологи и экономисты! Если даже Дж. Сорос написал книгу «Кризис мирового капитализма».
Пожалуй, лучше всего эту ситуацию в свое время описала знаменитая последовательница Кейнса, научная руководительница и вдохновительница сразу двух лауреатов Нобелевской премии по экономике Джоан Робинсон:
«Вклад Маркса в науку был настолько важным и имел такое влияние на способ мышления как его противников, так и сторонников, что в наше время найти среди историков и социологов чистого немарксиста так же сложно, как среди географов - защитников теории плоскости Земли. В этом отношении все мы - марксисты».
Джоан Робинсон, конечно, несколько преувеличила влияние Маркса на западных историков и социологов. Оно было, разумеется огромным. В том смысле, что отрицать правоту Маркса в отношении «устройства» капиталистического общества действительно было так же сложно, как если бы географам пришлось защищать мнение, что Земля плоская. Но точно так же, как знание того, что Земля шарообразна, само по себе не превращает любого обладающего им географа в ученого масштаба Коперника, так и знакомство с идеями Маркса, и даже согласие с этими идеями, еще не превращает историка и социолога в марксиста. Марксист - не тот, кто читал Маркса и соглашается с ним, а тот, кто овладел методом Маркса. Увы, таких историков и социологов на Западе оказалось не так уж и много.
Ответ на вопрос о том, было ли их меньше, чем в СССР, не так уж очевиден, как кажется на первый взгляд. Ведь после того, как марксизм в СССР лишился государственной поддержки, «в сухом остатке» на этой территории оказалось совсем мало марксистов. Особенно среди университетских профессоров. В любом случае, намного меньше, чем на Западе. В любом случае, отнести слова Джоан Робинсон к современной России никак нельзя.
Такое впечатление, что в на постсоветском пространстве марксизм, как и критика капитализма в целом, снова становится «импортным продуктом». В этом случае тем более имеет смысл присмотреться к тому, насколько этот продукт качественный, и насколько он способен принести пользу «стране-импортеру». К слову сказать, именно «мирсистемщики», которые инициировали книгу «Есть ли будущее у капитализма?», уже не первый год представляют западный марксизм для русскоязычной публики. Их самым успешным «промоутером» долгое время был Б.Ю. Кагарлицкий. Названия таких его книг как «Периферийная империя: Россия и миросистема», «Периферийная империя: циклы русской истории», «От империй - к империализму» говорят сами за себя. Кроме того, Б.Ю. Кагарлицкий также был редактором нескольких русскоязычных переводов книг И. Валлерстайна. Правда, нужно учесть, что редактором одного из переводов[17] Валлерстайна на русский язык был и В.Л. Иноземцев, который относится к теории мирсистемного анализа весьма критически.
Определенное влияние имеет И. Валлерстайн и его школа на группу теоретиков, возглавляемую А.В. Бузгалиным. Они не только, вслед за Валлерстайном, называют себя «неомарксистами», но и тесно сотрудничают с «мирсистемщиками». Так, например, И. Валлерстайн принимал участие в организованном по инициативе А.В. Бузгалина Московском экономическом форуме 2013 года[18].
Нужно сказать, что Московский экономический форум представлял собой по-своему эпохальное событие. Центральной идеей его была идея критики экономического мэйнстрима», или, как выразились организаторы форума, «рыночного фундаментализма», и реабилитации политической экономии. Конечно, куда лучше было бы, если бы организаторы форума высказали эти идеи лет тридцать назад[19]. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Куда печальнее другое, что Московский экономический форум, который был заявлен как плацдарм борьбы против «рыночноцентризма», очень плавно трансформировался в собрание вполне добропорядочных российских патриотов, которые теперь с благословения и при мощной поддержке власти[20] решают тот же самый сокровенный вопрос, который когда-то решал Солженицын - «как нам обустроить Россию».
И тем, кому это сравнение покажется слишком резким, пусть не спешит. На самом деле все намного сложнее, чем кажется. Нельзя забывать, что Солженицын тоже начинал как очень ортодоксальный марксист. Он был репрессирован за то, что в личных письмах с фронта критиковал Сталина в том числе и за «за искажение ленинизма». Да и после отсидки он оставался «верным ленинцем». И если выдвижение его на Ленинскую премию можно пробовать объяснять антисталинской конъюнктурой того времени (хотя это объяснение будет крайне наивным - кто-кто, а те, кто выдвигал тогда писателей на Ленинские премии, очень тщательно проверяли политическую благонадежность их протеже, ведь за его поведение потом придется отвечать), то очень сложно объяснить конъюнктурой, например, тот факт, что, по свидетельству Л. Науменко, одно время портрет Солженицына стоял на книжной полке у самого, пожалуй, глубокого советского философа-марксиста Э.В. Ильенкова[21], а очень положительную рецензию на «Один день Ивана Денисовича» (хотя и весьма критическую в деталях, но одобрительную в целом) на роман «В круге первом» писал Мих. А. Лифшиц[22], которого тот же Солженицын окрестил «ископаемым марксистом».
Диалектика предательства
Да и вообще, всегда нужно помнить, что национал-социализм, сионизм, современная социал-демократия - это ведь тоже социалистические течения. И в этих явлениях ничего нельзя понять, если думать, что они не имеют ничего общего с «настоящим социализмом», или объяснять их политику предательством интересов дела социализма.
Разумеется, это предательство, но нельзя забывать, что это предательство именно дела социализма, то есть, что все это есть именно социалистические по своей природе течения. Тот, кто этого не поймет, сам обречен на такого или иного рода предательство.
Предательство тут вырастает не из личных качеств деятелей этих движений, а из логики той борьбы, которая порождает как само предательство, так и предателей. Политическое предательство нельзя рассматривать просто как политическое ругательство или как этическую категорию. На самом деле, оно играет очень важную роль в политической, а еще большую - в теоретической борьбе классов и требует к себе очень пристального внимания, в том числе и теоретического.
Мы уже отметили, что оно может быть рассмотрено рационально только как «свое-другое» того дела, предательством которого оно является. Иначе о предательстве и говорить нельзя, поскольку если это не будет переход на позиции враждебного класса, то это будет что угодно, но никак не предательство.
Следующий пункт, который напрямую вытекает из первого состоит в том, что далеко не всякое предательство должно рассматриваться как нечто абсолютно отрицательное. Если мы имеем дело с переходом определенных деятелей или целых партий класса реакционного, то есть переставшего играть созидательную роль в истории, на позиции более прогрессивного класса, то такое «предательство интересов своего класса» должно только приветствоваться.
Что касается теоретической борьбы, то здесь такое «предательство» играет исключительную роль, поскольку революционный класс вообще не может ниоткуда «вербовать»[23] себе теоретиков, как только из представителей господствующего класса, ибо господствующий класс, кроме всего прочего, имеет монополию на образование, а его представители - время и возможности для того, чтобы посвятить себя теоретической работе. Но было бы безумием упрекать такого рода «волонтеров революции» из числа господствующего класса в предательстве, ибо они, переходя на позиции исторически перспективного класса, тем самым представляют не только его интересы, но и интересы общеисторические, и, в конечном счете, интересы того класса, который они предали, ибо в его собственных интересах как класса - сойти с исторической сцены вовремя, как только выяснилось, что он превращается в тормоз истории.
Так что вопрос не в предательстве самом по себе, а в том, о предательстве интересов какого класса идет речь. К слову сказать, это не такой уж простой вопрос - выяснить, какой именно общественный класс в данный момент в данном месте является исторически прогрессивным, а какой реакционным. И знание общей схемы (что буржуазия была прогрессивной в эпоху буржуазных революций, а после того, как она закрепляется у власти, она становится реакционной, и особо реакционной она становится тогда, когда капитализм перерастает в империализм, который, как известно, есть эпоха пролетарских революций) ничего не дает. Не только буржуазия, но и пролетариат (который, к слову сказать, есть все-таки класс буржуазного общества и далеко не всегда в этом обществе он оказывается в положении, когда ему «нечего терять») не могут «приватизировать» звание революционного класса.
Собственно, революционным классом всегда является только тот класс, который в данный момент, при данных исторических условиях в состоянии представить не только свой узкоклассовый интерес, а интерес всего народа в его борьбе против угнетателей (а если быть более точным, то против тех общественных условий, которые порождают эту форму угнетения, а против угнетателей - только как против носителей этих условий). Если бы буржуазия в эпоху европейских революций XIX века не смогла представить интересы всех угнетенных, то она бы и не победила.
Разумеется, что точно такое же требование предъявляется и к пролетариату. Мало того, оно усугубляется еще и тем обстоятельством, что пролетариату предстоит уничтожить не только определенную форму угнетения, но и любые формы классового угнетения в целом, то есть ликвидировать, преодолеть условия, порождающие деление общества на классы. Получается, что пролетариат должен победить в классовой борьбе для того, чтобы тут же начать мероприятия по уничтожению всяких классов вообще и себя как класса - то есть, если пользоваться той категорией, которую мы сейчас разбираем, совершить предательство в первую очередь по отношению к самому себе. Притом, того самого «классового противника», на сторону которого он мог бы перейти и начать ему «служить», то есть, «безклассового класса», еще нет, его только предстоит создавать, поскольку пролетариат выступает против буржуазии пока только именно как класс, и именно его классовость после его победы над буржуазией становится его главным врагом.
Другими словами, социалист в принципе не может не изменять своему классу. Иначе он просто не будет социалистом. Вопрос только в том, как это делать так, чтобы в результате все равно получался социализм, а не откат назад к капитализму во все новых (и, как правило, во все более уродливых и более опасных его формах). И ответ на этот вопрос есть. Только для того, чтобы его получить, нужно будет заменить категорию «предательства», которая во-многом представляет собой наполовину художественный образ (это, кстати, отнюдь не обязательно представляет собой недостаток) более конкретным понятием оппортунизма. У Энгельса есть просто великолепное определение оппортунизма:
«Это забвение великих, коренных соображений из-за минутных интересов дня, эта погоня за минутными успехами и борьба из-за них без учета дальнейших последствий, это принесение будущего движения в жертву настоящему, может быть, происходит и из-за «честных» мотивов. Но это есть оппортунизм и остается оппортунизмом, а «честный» оппортунизм, пожалуй, опаснее всех других».[24]
Соответственно, и единственное лекарство от оппортунизма и от политического предательства в целом состоит в умении сообразовывать «интересы дня» с «великими, коренными соображениями», то есть с интересами будущего, подчинять все «минутные успехи» великой исторической цели. Мало того, нужно научиться превращать минутные (и не совсем минутные) неудачи в условия завтрашнего стратегического успеха. И единственной наукой того, как превращать поражения в победы, недостатки в преимущества, является диалектика. Без овладения этим методом мышления самые стойкие и верные сторонники «социальной справедливости. Обречены на то, чтобы стать предателями своих собственных идеалов. Путей к предательству куда больше, чем способов его избежать. Например, христианский символ предательства - Иуда. Но он - лишь символ. Христа предал и апостол Петр, трижды публично отрекшись от него, да и остальные апостолы не встали грудью на защиту учителя. Иуда если и отличался, то только тем, что предал Христа более решительно и, если можно так сказать, честно. Впрочем и решительность его была всего лишь исполнением воли учителя, который, если помните, его подзуживал: «Что делаешь, делай скорее». Притом, Иуда вполне расплатился за свое предательство. Учтите, сам повесился, из-за угрызнений совести, а не был повешен по суду. Петр же, хотя он и поступил куда более подло, не только не был наказан, но и разделил славу преданного им учителя и его учения.
Или вот еще один пример - уже из новейшей истории евреев. Точнее, речь пойдет всего об одной, но весьма значительной еврейке - Голде Мейер. Она не просто придерживалась социалистических взглядов - под влиянием этих своих взглядов она бросила благополучную Америку и уехала в Палестину, для того, чтобы воплощать свои взгляды в жизнь. Там она поступила в кибуц. Кибуц - это крайняя форма социализма, так сказать чистый коммунизм, где все имущество общее, все должны работать, а вот даже насчет еды в те времена в кибуцах были очень большие сложности. По этой причине только очень идейные люди там удерживались хоть какое-то время. Голда Мейер прожила там три года и уехала только из-за болезни мужа. Да и всю жизнь, даже занимая наивысшие посты в государстве Израиль, она жила очень скромно. Поэтому ее приверженность идеям равенства уж никак нельзя назвать лицемерной.
Так вот, как социалистка, Голда Мейер, приехав в качестве посла Израиля в СССР, была крайне возмущена вопиющим социальным неравенством в СССР. И, повторюсь, нет никаких сомнений, что ее возмущение было вполне искренним. Но уже неравенством в Израиле, хотя оно, несомненно, было куда больше, чем в СССР, она только «обеспокоена». Попутно она перестает замечать и противоречия другого рода. Например, что ей как рабочему лидеру и социалистке приходилось все время идти на компромиссы с религиозными партиями, представители которых голосовали против ее назначения на определенный пост, только потому, что она женщина. И уже ее социализм уходит на последний план. Она радуется единству евреев как нации. И это при том, что она понимает, что очень часто члены этой нации вообще не имеют ничего общего между собой - у них совершенно разные языки, культура, образ жизни, все разное. Остается единственная общность - иудаизм. Вот такая логика. Начинается социализмом (очень радикальным), в основе своей сугубо атеистическом, поскольку еврейский социализм рождался в противостоянии с традиционной религией, и заканчивается единством рабочих и капиталистов на почве религии.
Для того, чтобы перейти на позиции рабочего класса, нужно немного - просто публично засвидетельствовать это. Почти как в исламе, где для того, чтобы стать мусульманином, достаточно публично провозгласить формулу «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его». Но для того, чтобы удержаться на позициях рабочего класса, нужны незаурядные усилия, в первую очередь усилия мысли. Уж точно этому не помогут повторения каких-либо «магических формул», вычитанных из марксистских брошюрок. В лучшем случае, вы окажетесь в положении известного дурака из притчи, который не к месту повторял заученные им формулы, за что каждый раз был бит.
Но обычно мы имеем дело не с лучшими, а с худшими случаями, поскольку буржуазия давно научилась использовать себе на пользу таких благонамеренных социалистических дурачков. Заметив их, она старается всячески оградить их от заслуженного битья, предоставляет им трибуну в своих СМИ, в университетах или даже в парламентах как лучшим и единственно возможным идейным и политическим представителям рабочего класса.
И вовсе не обязательно такой человек или партия чувствуют себя предателями. Они могут оставаться очень даже искренними в своих действиях. Это даже предпочтительнее для буржуазии. Во-первых, искренность в проведении выгодной для буржуазии линии более эффективна. Во-вторых, осознавший себя предателем может начать торговаться, требовать увеличения количества сребреников, а искренний оппортунист обходится значительно дешевле и действует эффективней.
Кому-то может показаться, что от такого предательства спасает радикализм или революционность. Часто эти вещи воспринимаются как одно и то же. Но не тут-то было! Что касается радикализма, то он всегда был сугубо буржуазным направлением и перестал быть революционным, как только перестала быть революционной буржуазия. Но и далеко не всякая революционность не является реакционной.
Я здесь даже не беру во внимание так называемые «цветные революции», хотя очень многие левые, не говоря уж о простых рабочих возлагали на них очень большие надежды[25]. И даже не говорю о направлении так называемой консервативной революции, которое кстати, в России представлено не только сторонниками А.Дугина, но и теми бывшими членами НБП, которые плавно перешли от крайнего левого радикализма к сотрудничеству с вполне себе правыми либералами из «Другой России». Ведь все эти политические течения бесконечно далеки от авторов разбираемой книги. Я о людях, гораздо более близких к нашему предмету. Вот какой текст был напечатан на сайте Рабкор.ру, который редактируется одним из главных популяризаторов идей мирсистемного анализа в России Борисом Кагарлицким:
«В итоге возникает парадоксальная ситуация. Из-за бескомпромиссности Запада на внешнем фронте российская деловая и государственная элита впервые за много лет оказывается в одной лодке с народом...
В этих условиях у российских левых возникают условия для союза с Путиным, несмотря на сохраняющееся при нем доминирование либералов в российских финансах, экономике, образовании. Тут нам помогают отмеченные когда-то еще Лениным «межимпериалистические противоречия». Своей бескомпромиссностью Запад сам антагонизирует огромную часть российской элиты. Надо лишь раскрыть Путину глаза на то, что захват и разрушение либералами, скажем, российского образования - это удар и по нему.
Второй наш помощник - международное левое движение. По мере крушения компромиссов в Европе оно мужает в борьбе. В той самой борьбе, в которой, даст бог, возмужаем и мы»[26].
Мы здесь не станем рассуждать о том, является ли эта позиция примером предательства дела рабочего класса или нет.
Хотя бы потому, что все, написанное нами выше о предательстве, совершенно не относится к авторам рецензируемой книги. Они ведь никогда не заявляли о своем переходе на позиции рабочего класса. Напротив, они сознательно апеллируют к господствующему классу, пытаясь объяснить им, что «Капитализм станет невыгоден и слишком ненадежен для самих капиталистов»[27]. Поэтому, если и рассматривать их позицию с точки зрения предложенной нами теории диалектики предательства, то можно говорить разве что том, что они очень стараются не предать класс буржуазии (особенно мелкой, так называемого среднего класса), на позициях которого они находятся, но пришли к выводу о бесперспективности этих позиций и этого класса. Об этом, собственно вся книга «Есть ли будущее у капитализма?» И такая постановка вопроса, бесспорно, является очень прогрессивной и даже революционной в той мере, в какой она исходит от представителей самой высокой буржуазной науки.
Продолжение следует
[1] Константин Бандуровский: Рецензия на книгу Does capitalism have a future? /By Immanuel Wallerstein, Randall
Collins, Michael Mann, Georgi Derluguian and Craig Calhoun. NY.: Oxford University Press, 2013. 202 р. / Социология власти. № 1-2 (2013)
[2] Александр Механик. «Где глаз людей обрывается куцый...». http://expert.ru/expert/2015/20/gde-glaz-lyudej-obryivaetsya-kutsyij/
[3] Кирилл Теллин. Злое будущее скучного капитализма. http://openleft.ru/?p=6293
[4] Есть ли будущее у исторической социологии http://rabkor.ru/culture/books/2015/11/12/dchf/
[5] Василий Колташев: Есть ли будущее у капитализма. http://vz.ru/columns/2015/12/3/780094.html
[6] http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2722818
[7] Авторы книги придерживаются не одинаковых взглядов (Майкл Манн и Крэг Калхун склонны отвечать на поставленный в книге вопрос скорее положительно, чем отрицательно), но критическое отношение к капитализму присуще им всем.
[8] В.И. Ленин. Материализм и эмпириокритицизм. В.И. Ленин. ПСС. т. 18, с. 202-214.
[9] Лучший пример пропаганды общинного социализма в России - еще совсем недавно очень модные книги С.А. Кара-Мурзы. Занявший его место в последние годы Н.Стариков лишь продолжил начатое им дело редукции советского патриотизма к самому примитивному великодержавному шовинизму. Следующая ступенька в этой «инволюции» - «Спутник и погром».
[10] До сих пор в мире функционируют сотни так называемых Ошо-центров, практикующих общинный социализм.
[11] К. Маркс. К критике гегелевской философии права. К. Маркс. Ф. Энгельс. Собр. соч. 2-е изд. т. 1. с. 422.
[12] «Вы дайте нам автоматы» - таким был любимый ответ рабочих постсоветского пространства на призывы всякого рода левых организовываться для борьбы за свои интересы. И вот в 2014 году на Украине рабочим начали массово выдавать автоматы, в результате чего они стали стрелять друг в друга. Притом, заметьте, что рабочие Западной Украины стихийно выступили против мобилизации, а убивали друг друга преимущественно жители восточных и южных областей, говорящие в основном на русском языке и нередко русские по национальности.
[13] И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Георгий Дерлугьян, К.. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 7.
[14] К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. К.Маркс. Ф.Энгельс. Соч., 2-е изд. Т. 3. с. 1.
[15] Приблизительно так, как советовал в свое время Наполеон "Когда попадаете в незнакомый город, то вы не скучайте, а изучайте этот город: откуда вы знаете, не придется ли вам его когда-нибудь брать?" К слову сказать, академик Е. Тарле, приведя эти слова, сразу же пишет о том, какое колоссальное значение Наполеон придавал самому глубокому изучению экономики, промышленности, торговли и как он умел применять эти знания для решения практических задач.
[16] М. Вебер. Протестантская этика и дух капитализма. Избранные произведения: М.: Прогресс, 1990. с. 206.
[17] Конец знакомого мира: Социология XXI века /Пер. с англ. Под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с. http://yanko.lib.ru/books/cultur/vallerstayn-konec_znakomogo_mira-8l.pdf
[18] Кстати, свое выступление на этом форуме И. Валлерстайн посвятил именно тем вопросам, которым посвящена книга «Есть ли будущее у капитализма».
[19] Примечательно, что Первый международный политэкономический конгресс стран СНГ и Балтии, который положил начало Московскому экономическому форуму, проходил в стенах Института экономики РАН, которым в свое время руководил один из главных идеологов рыночных реформ в СССР Л.И. Абалкин, и в рамках конгресса даже было мероприятие, посвященное его памяти.
[20] Мероприятия МЭФ теперь проходят в конгресс-холле Торгово-промышленной палаты РФ, а в прошлом году еще и в здании мэрии Москвы.
[21] Лев Науменко. «Наше» и «мое». М. 2011. с. 120.
[22] http://mesotes.ru/lifshiz/soljenizin.htm
[23] Выражение Маркса
[24] Ф. Энгельс. К критике проекта социал-демократической программы 1891 года. Маркс К.,Энгельс Ф. Собр. Соч. 2-е изд. т. 22, с. 237.
[25] Революцию в Египте, например, очень сочувственно встретил даже такой признанный мастер революционного дела как Фидель Кастро. См. http://propaganda-journal.net/3367.html
[26] Дмитрий Бабич. Смерть компромисса: от Греции до России. http://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2015/07/20/death-of-a-compromise/
[27] И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Георгий Дерлугьян, К.. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 9.
В. Пихорович
http://propaganda-journal.net/9831.html
30.08.2016 Заметки на полях книги «Есть ли будущее у капитализма?»
Ч2 Кому выгоден капитализм?
О понимании авторами книги «Есть ли будущее у капитализма?» того обстоятельства, что у последнего есть «пределы роста»[1], свидетельствует само название книги. Но весьма интересно, как именно они понимают эти пределы. Ведь то, что у капитализма есть пределы, понимает каждый мыслящий человек. Но понимали эти пределы по-разному. Социалисты-утописты, например, полагали, что капитализм противоречит человеческой природе, и потому предлагали заменить его более разумным строем. Интересно, что они при этом апеллировали к разуму или совести господствующих классов, надеясь объяснить им, что новый строй будет гораздо разумнее и справедливее.
А вот что по этому поводу написано в предисловии книги:
«Согласно гипотезе Валлерстайна... в течение следующих трех или четырех десятилетий мировой капитал, переполняя глобальный рынок и подвергаясь при этом с разных сторон непреодолимому давлению налоговых, социальных и экологических издержек, может столкнуться со структурной невозможностью находить достаточно надежные и выгодные инвестиционные решения. Капитализм станет невыгоден и слишком ненадежен для самих капиталистов».
Как видите, эта логика полностью повторяет логику социалистов-утопистов и, на первый взгляд, выглядит такой же наивной.
Прямо так и высказывается по этому вопросу автор одной из самых интересных рецензий на эту книгу, опубликованной на сайте Рабкор.ру:«...об этом писала еще Роза Люксембург, разрабатывая тему «перенакопления капитала». Только она была не столь наивна, чтобы утверждать, будто из-за подобных проблем капиталисты сами (как, похоже, искренне думает Валлерстайн) откажутся от капитализма! Напротив, Роза Люксембург показала как кризисы перенакопления, регулярно повторяясь, разрешаются через катастрофы, войны и прочие потрясения, которые, кстати, могут представлять собой не только угрозу для существования капитализма, но, напротив, форму разрешения и стабилизации его противоречий...»[2].
Но Валлерстайн - не тот человек, который может страдать наивностью. Кого-кого, а капиталистов-то он знает. И поэтому, в отличие от социалистов-утопистов, он апеллирует не к разуму или совести капиталистов, а к их кошельку, чем очевидно выказывает весьма глубокое знание тех, к кому он обращается.
Кроме того, сам по себе тезис «капитализм станет невыгоден капиталистам» выглядит весьма заманчиво не только с точки зрения «здравого смысла», но и тем, что он содержит в себе явное противоречие - как бы это сказать, самоотрицание капитализма. Не говоря уж о том, что одно дело - втолковывать капиталистам, что капитализм плох тогда, когда это делали социалисты-утописты, и другое дело - сейчас. Ведь при всех наших симпатиях к социалистам-утопистам, нужно констатировать, что они сильно ошибались - тогда капитализм на самом деле был отнюдь не так плох, как им казалось. Даже напротив - тогда он был весьма прогрессивным и перспективным общественным строем, а социалисты-утописты, выступавшие против капитализма, были хоть и очень симпатичными и нередко очень самоотверженными, но реакционерами[3]. Сегодня же, когда капитализм находится далеко не на восходящей ступени своего развития, ситуация немножко поменялась, и те, кто будет обращаться к капиталистам с разъяснениями бесперспективности капиталистического строя, хотя и могут быть, как и прежде, обвинены в наивности, но вовсе не будут автоматически превращаться в реакционеров (сознательных реакционных социалистов, т.е, тех, кто видит идеалы общественного развития в прошлом, мы здесь не рассматриваем). Не исключено даже, что точно так же, как на восходящей стадии развития капитализма, даже самые революционно настроенные противники капитализма объективно нередко оказывались реакционерами, так сегодня, когда капитализм уже давно и основательно созрел для критики, даже самые робкие и умеренные (но добросовестные) его противники могут объективно превращаться в революционеров. И не исключено, что чем более умеренными они будут себя считать, тем революционней будет результат их деятельности. Почему бы в этих условиях не попробовать разъяснить капиталистам, что дело их - дрянь, и чем дальше, тем будет становиться хуже, и поэтому лучше будет решить дело миром, не доводя до крайностей? Согласитесь, что это не совсем то, что просто апеллировать к разуму и совести капиталистов!
Да и не Валлерстайн был первым, кто выдвигал «наивное» предположение о возможности «уговорить» буржуазию уйти добровольно.
Первыми были, пожалуй, Маркс и Энгельс, которые несколько раз возвращались к подобной постановке вопроса.
Вот, например, что пишет Энгельс
«Как только наша партия овладеет государственной властью, ей надо будет просто экспроприировать крупных землевладельцев, точно так же как промышленных фабрикантов. Произойдет ли эта экспроприация с выкупом или без него, будет зависеть большей частью не от нас, а от тех обстоятельств, при которых мы придем к власти, а также, в частности, и от поведения самих господ крупных землевладельцев. Мы вовсе не считаем, что выкуп недопустим ни при каких обстоятельствах; Маркс высказывал мне - и как часто! - свое мнение, что для нас было бы всего дешевле, если бы мы могли откупиться от всей этой банды»[4]
Или вот такое высказывание Энгельса в работе «К жилищному вопросу»:
«Вообще вопрос вовсе не в том, захватит ли пролетариат, достигнув власти, орудия производства, сырые материалы и жизненные средства путем простого насилия, заплатит ли он тотчас же вознаграждение за это, или выкупит постепенно эту собственность небольшими частичными платежами. Пытаться ответить на этот вопрос заранее и относительно всех возможных случаев - значило бы фабриковать утопии»[5].
Да что там Маркс и Энгельс! Сталин тоже был не против того, чтобы капиталисты ушли добровольно. Да и было бы странно, если бы он был против. Но сам Сталин в беседе с Гербертом Уэллсом, которую он имел в 1934 году, на упреки последнего, что коммунисты проповедью насильственного свержения и так уже рушащегося буржуазного строя только отпугивают от себя интеллигенцию заметил:
«Коммунисты приветствовали бы добровольный уход буржуазии. Но такой оборот дел невероятен, как говорит опыт. Поэтому коммунисты хотят быть готовыми к худшему и призывают рабочий класс к бдительности, к боевой готовности. Кому нужен полководец, усыпляющий бдительность своей армии, полководец, не понимающий, что противник не сдастся, что его надо добить?»
Метафора с армией и с полководцами здесь несколько сбивает с толку, поскольку сравнение классовой борьбы с войной вряд ли можно назвать слишком уж удачным. Разумеется, что классовая борьба нередко принимает и военные формы, но и тогда сама по себе военная победа еще не означает победы в классовой борьбе. Классовый противник, в данном случае - буржуазия, в принципе не может быть уничтожен военными средствами.
Буржуазию нельзя уничтожить физически, поскольку и рождается она не из чрева матери-«буржуйки», а из условий товарного хозяйства (даже самого мелкого).
Вот, например, многие не могли понять, откуда взялась буржуазия в СССР. Каких только вариантов не придумывали - из «номенклатуры», из «цеховиков», разве что только не решились писать, что ее закинули на парашютах американцы! Но ведь и «номенклатура», и организованная преступность, в частности, спекуляция, были в СССР на протяжении всей истории его существования, но никакой буржуазии и никакого капитализма не было. Но стоило только дать свободу товарным отношениям, в частности, разрешить перевод безналичных денег в наличные - и буржуазия явилась практически в готовом виде.
Этот сюжет заодно отлично снимает сомнения тех читателей, которым может показаться, что здесь специально перепутаны два вопроса - так называемый вопрос о «мирном переходе к социализму» и какой-то, на первый взгляд, даже странный вопрос о том, чтобы «откупаться» от буржуазии в условиях, когда она же не находится у власти. На самом деле здесь ничего не перепутано. Напротив, очень даже путаются те, кто думает, что все дело в том, отдаст буржуазия политическую власть добровольно или нет. Пример с Советским Союзом, где не только никакой буржуазии у власти и близко не было, но и тщательнейшим образом проверялось, чтобы во власть попадали только рабочие и крестьяне, показывает, что сама по себе политическая власть еще ничего не решает. Что она только инструмент для каких-то гораздо более глубоких преобразований (притом экономических только в первую очередь, потому, что и экономические преобразования сами пор себе тоже решают далеко не все), и что как только эти преобразования (даже самые правильные) по каким-то причинам начинают тормозить, то за возрождением буржуазии «не заржавеет» - даже в тех местах, где она была выжжена, что называется, каленым железом и отсутствовала на протяжении нескольких поколений.
Что же касается вопроса о «мирном переходе к социализму» в смысле того, возможен ли приход к власти социалистических партий без насильственной революции, парламентским путем, через выборы, то этот вопрос давно уже вопросом не является. Предательство европейских социалистических партий, когда они после первой мировой войны массово поддержали «своих капиталистов» и нередко оказывались единственным спасением капитализма от революции, как, например, немецкие социал-демократы, которые потопили в крови революцию в Германии в 1918 году, сыграло с капиталистами злую шутку. Они так привыкли доверять социалистам, не бояться их прихода к власти, что совсем «потеряли бдительность». Так называемый «левый поворот» в Латинской Америке показал, что путем выборов к власти могут приходить самые радикальные антиимпериалистические силы. И попытки их потом обратно «загнать под лавку» не всегда увенчиваются успехом.
Скажут, что это все не настоящий социализм, что он не представляет непосредственной опасности господству капитала. Кто бы спорил? Но в том то вся и проблема, что наперед невозможно сказать, как будет выглядеть «настоящий социализм». Точно так же, как крайне наивно пытаться сегодня идентифицировать фашистов исключительно по рунам в петлицах или по тому, что они кидают «зиги», точно так же и социализм может оказаться по внешним формам не слишком похожим на то, что уже известно. И точно так же, как фашизм нужно определять по сущности (а из известного определения, которое дал фашизму Георгий Димитров[6], существенным является в первую очередь то, что это диктатура реакционных слоев финансового капитала), так и в социализме нужно видеть его сущность. А сущность социализма состоит в первую очередь в том, что это есть переход от капитализма к коммунизму, то есть уничтожение классового общества.
Что же касается конкретно-исторических форм этого перехода, то на то они и конкретно-исторические, что предугадать их наперед невозможно, а попытки переносить старые формы в новые условия, как правило, не могут быть успешными.
Зато вполне успешными могут оказаться самые бесперспективные на первый взгляд формы, как только они вдруг попадают, как сейчас говорят, в тренд исторических изменений, определяющих лицо современной эпохи. А таким трендом сегодня очевидно является потеря Соединенными Штатами лидирующего положения в мировой экономике и политике. Разумеется, что этот процесс еще далек от завершения, и вряд ли он будет происходить плавно (скорее, наоборот, тут неизбежны свои «приливы» и отливы»), но то, что это «тренд» - это факт. Об этом факте сами американцы начали писать еще давно. Так, например, сразу же после начала мирового кризиса в 2005 году в очередном докладе Национального разведывательного совета США, который был назван «Мир после кризиса. Глобальные тенденции - 2025: Меняющийся мир» было отмечено, что к 2025 году «США останутся единственной страной, превосходящей остальные по мощи, но их господство ослабеет»[7]. И если американские аналитики и ошиблись в своем прогнозе, то исключительно только в том пункте, что господство США слабеет гораздо быстрее, чем они могли себе представить. Насколько быстрее, видно хотя бы из другого их прогноза:
«Если нынешние тенденции не изменятся, к 2025 году экономика Китая станет второй по величине в мире, а сам он - ведущей военной силой»[8]. Так вот, с этим прогнозом вышла некоторая неудача. Китай уже в 2014 году обогнал США по объему ВВП. Мало того, Японию, которую Китай, согласно этому прогнозу должен быть обогнать к 2025 году, уже обогнала Индия.
Но мы сейчас ведем речь не об Индии и даже не о Китае, а о США, которые не только стремительно теряют свое господствующее положение в мире, но и сами не менее стремительно меняются. Аналитикам Национального разведывательного совета США вряд ли в в 2009 году могло придти в голову, что в 2016 году на пост кандидата в президенты от Демократической партии США будет вполне реально претендовать человек, который называет себя социалистом[9]. И дело вовсе не в том, является ли Берни Сандерс на самом деле социалистом или не является, а в том, что он пользуется очень широкой поддержкой - притом, в первую очередь, в среде молодежи. Видимо, американцы таким образом выражают свое смутное чувство, что с капитализмом в Америке что-то не так. И при этом связывают свои надежды с именно с социализмом. А что они под этим словом понимают - это уже другой вопрос, но если учесть многолетнюю антикоммунистическую пропаганду, которая демонизировала социализм, то не исключено, что американцы по социализмом понимают нечто гораздо более радикальное, чем те, кто критикует Сандерса за то, что он не социалист.
Так что тезис Валлерстайна о том, что «капитализм станет невыгоден и слишком ненадежен для самих капиталистов», не такой уж и беспочвенный. Как минимум, он является вполне нормальной, хотя и весьма абстрактной формулировкой характерного для капитализма вполне объективного противоречия между общественным характером производства и частным характером присвоения.
Но посмотрим, насколько авторы книги справляются с этим противоречием. Такая постановка вопроса предполагает, что на смену капитализму, который стал невыгоден капиталистам, должно прийти нечто, что будет им выгодно. Притом, неважно, будем мы радеть о выгодности этого «нечто» для крупных капиталистов, или только для «мелкого и среднего бизнеса», интересы которого так любят отстаивать против олигархов современные «коммунисты» и прочие «левые» (в том числе и те, которые обвиняют Сандерса в том, что он - не социалист), или даже исключительно для самых мелких «производителей» и даже для рабочих. Дело тут не в размерах капитала, который будет приобретать выгоду от общественного устройства, альтернативного современному. Любое общественное устройство, которое предполагает выгоду для любого класса общества, и даже для всех его членов вместе, рано или поздно эволюционирует в капитализм, а последний - в монополистический капитализм. Организация производства с точки зрения выгоды - это и есть капитализм. Не нужно забывать, что единственным конечным источником выгоды (т. е. прибыли), или, говоря научным языком, прибавочной стоимости, может являться исключительно только прибавочный труд, то есть труд, продолжающийся после того момента, как рабочий произвел стоимость, равную стоимости своей рабочей силы.
Что же касается «невыгодности» капитализма, то, увы - это вторая сторона той же самой точки зрения. Ведь невыгодность - это или недостаточная выгодность, или отсутствие выгоды. То есть, критика капитализма с точки зрения его «невыгодности» - это критика его за то, что он не обеспечивает необходимых условий для присвоения чужого труда. То есть это будет классическая «критика справа».
Но не будем забывать, что это не Валлерстайн недоволен капитализмом потому, что он «невыгоден», а капиталисты, согласно его гипотезе, столкнутся с той ситуацией что капитализм окажется для них невыгодным, притом настолько невыгодным, что любые попытки его реформировать с целью сделать более «выгодным», будут только усугублять этот кризис:
«Вопрос, который теперь стоит перед миром, не в том, как правительства могут реформировать капиталистическую систему, чтобы она могла восстановить свою способность эффективно заниматься бесконечным накоплением капитала. Способа добиться этого не существует. Так что встает вопрос о том, что придет ей на смену»[10].
Но о том, как решает вопрос о «невыгодности» капитализма И.Валлерстайн, мы будем говорить в отдельной статье. Сейчас же пока приведем еще несколько аргументов в пользу того, что такая постановка вопроса вполне обоснованна.
В каком-то смысле, буржуазия иначе и не может уйти, как только осознав, что капитализм «невыгоден». Ведь, как мы уже говорили раньше, уничтожить буржуазию физически невозможно. Для того, чтобы уничтожить буржуазию, нужно чтобы уничтожились условия, которые ее порождают. Я специально употребляю это слово в пассивной форме, чтобы подчеркнуть объективный момент в процессе уничтожении условий, порождающих капиталистов. Или, говоря проще, чтобы обратить внимание, что сам капитализм уничтожает эти условия, не только порождая себе «могильщика», но и сам роя себе могилу в виде, как говорит Валлерстайн, «структурных кризисов». Капиталисты таких умных слов не понимают, но свою выгоду или, наоборот, невыгоду они прекрасно чувствуют. Вплоть до того, что иногда они прекрасно чувствуют, что способа реформировать капиталистическую систему не существует. Но и отказаться от нее они не могут. Не потому, что не хотят, а потому, что это не так просто. Это как если бы вы захотели, например, отказаться от рака или от СПИДа. Вот эти самые глубинные противоречивые чувства капиталистов фактически пытаются выразить западные социологи, экономисты и просто любители помечтать на социологические темы.
В общем-то все они являются мечтателями-утопистами, но от классических социалистов-утопистов они отличаются тем, что те хоть и были реакционерами, но реакционерами радикальными, то есть они решительно отвергали капитализм в пользу предшествующих этапов развития общества. Другими словами, будучи формально реакционерами, на деле они очень часто были самыми настоящими революционерами. Современные же социологи, скорее наоборот, будучи на словах очень радикальными революционерами, на деле оказываются самыми заурядными реакционерами. Вот почему классические социалисты-утописты очень часто сидели в тюрьмах, а современные даже очень радикальные критики капитализма не только занимают профессорские кафедры, но и очень часто состояли в качестве советников на службе у правительств.
Пожалуй, одним из первых здесь нужно назвать основателя современной социологии О. Конта. Говорят, что учреждая свою балаганную «Партию умеренного прогресса в рамках закона», Я. Гашек имел в виду императорский рескрипт от 12 сентября 1871 года, согласно которому в Богемский сейм допускались только представители чешских политических сил, действующих «в духе умеренности и примирения в рамках закона». Но с таким же успехом основанная Гашеком в расположенном на пражских Виноградах ресторане «Золотой литр» партия могла объявить своим идейным вдохновителем Огюста Конта, в работе которого «Дух позитивной философии» даже параграф такой есть - «Положительное согласование порядка и прогресса».
Суть учения Конта, которое он собирается реализовать посредством «союза пролетариев и философов»[11], абсолютно проста - пролетарии должны работать, не смея «надеяться и даже желать сколько-нибудь значительного участия в политической власти в собственном смысле этого слова», предприниматели - заботиться о присвоении результатов их труда, а власти (власть, согласно Конту, должна была находиться в руках того класса, который сейчас можно было бы назвать финансовой олигархией) - обеспечивать порядок и с этой целью создавать все условия для распространения «положительной философия». Притом Конт гарантирует, что власти об этом не пожалеют, ибо религия, которая раньше идеологически обеспечивала господство аристократии, больше для этого не годится, а «положительная школа стремится, с одной стороны, укреплять все современные прерогативы власти за их обладателями и, с другой стороны, налагает на последних моральные обязанности, все более и более соответствующие истинным потребностям народов»[12].
При всем этом, Огюст Конт был очень радикальным критиком капитализма и чувствовал себя самым великим революционером всех времен и народов.
Или возьмем родоначальника такого влиятельного направления в политэкономии, как институционализм, Торстейна Веблена.
Название его основной работы «Теория праздного класса» говорит само за себя. Интересна эта книга тем, что мысль о «невыгодности капитализма» проходит через нее как бы красной нитью. Притом Веблен говорит не просто о невыгодности капитализма и не просто для капиталистов. Он говорит о пагубности капитализма для развития промышленности. А в работе «Исследование характера мира и условий его сохранения» Веблен заявляет: «Либо бизнес должен исчезнуть - и тогда воцарится мир, либо бизнес будет сохранен ценой войн и обеспечения права собственности силой оружия»[13]. А его книга «Высшее образование в Америке» изначально имела подзаглавие «Исследование полного бесправия», и после обсуждения коллеги по университету сказали, что она может быть опубликована только после смерти автора.
Мало того, Веблен сформулировал даже своеобразный афоризм: "Естественно, все время будет развиваться что-то новое, но пока я не вижу лучшего курса, чем тот, который предлагается коммунистами»[14]
При всем этом, идеи Веблена оказались очень популярными в американской университетской среде. Книга «Теория праздного класса» в 20-30-х годах ХХ ст. была едва ли настольной книгой американских интеллектуалов-гуманитариев.
Веблен имел множество последователей. Возможно, такие известные представители неоинституционализма как Д.Белл, Дж. Гелбрейт, У. Ростоу, О. Тоффлер, не были столь радикальны, как Веблен, но то, что все они считали капиталистическую систему «невыгодной», это факт. Такой же факт, как то, что все они требовали устранения капиталистов от власти и передачи ее в руки «инженеров».
Что касается таких известных западных ученых как Ноам Хомски, Наоми Кляйн или, скажем Стивен Коэн, то о их критике капитализма мы даже не будем особо распространяться, поскольку они считаются на Западе левыми и, соответственно, им положено критиковать капитализм.
Но нередко критиками оказываются совершенно неожиданные деятели, и критикуют они капитализм более чем жестко. Так в конце 2015 года Джеффри Сакс - один из авторов политики «шоковой терапии», главный экономический советник Ельцина - выступил с обвинением в адрес правящих кругов США в том, что они несут ответственность за всплеск терроризма в мире. Что причиной возникновения как «Аль-Каиды, так и ИГИЛ явились тайные операции ЦРУ против СССР и политика Соединенных Штатов, направленная на установление подконтрольных им режимов.
«Недавние атаки следовало бы понимать как ответный ход терроризма - страшный непредвиденный результат повторяющихся американских и европейских скрытых и открытых военных действий на всем Ближнем Востоке, в Северной Африке и Центральной Азии, направленных на свержение правительств и установление режимов, соответствующих интересам Запада»[15].
В общем, если бы не подпись Джеффри Сакс, то можно бы подумать, что это цитата из книги Н.Н. Яковлева «ЦРУ против СССР».
В некотором смысле объяснять кризисом капитализма едва ли не любые колебания на бирже сегодня стало модой на Западе. Вот, например, в солиднейшем немецком издании Spiegel по поводу августовского падения акций, вызванного замедлением темпов роста китайской экономики появляется статья профессора экономической журналистики Дортмундского технического университета Хенрика Мюллера, которую перепечатывает официальная «Немецкая волна» и снабжает при этом подзаглавием «Капитализм разрушает сам себя» и комментарием, что, мол, уважаемый профессор «усматривает истинные причины кризиса не в китайском факторе, а в вырождении всей системы капитализма». Вот его мнение:
«Вообще-то капитализм - отличная штука. Один из его основных принципов гласит: средства, отложенные людьми на черный день, предоставляются предприятиям, которые инвестируют их в товары будущего. Между экономными гражданами и фирмами стоят банки и биржи. Там деньги упаковывают в пачки и дают в долг. Получается гигантский насос, обеспечивающий круговорот денег. Он, как ни одна иная существующая экономическая система, обеспечивает прирост благосостояния.
К сожалению, эта модель, судя по всему, больше не действует. Предприятия вкладывают все меньше средств в новое оборудование и продукты. Вместо этого значительную часть прибыли они выплачивают акционерам. Прироста благосостояния для большинства населения они практически не обеспечивают. Большой капиталистический насос качает воздух".
И дальше:
«Если даже менеджеры не знают, куда вложить средства, зачем тогда вкладчики будут предоставлять им свои деньги? Мы явно имеем дело с основополагающим кризисом доверия. Предприятия проявляют все меньше готовности рисковать. В результате сокращаются возможности генерировать прибыль в будущем. И это относится не только к отдельным фирмам, но и к целым национальным экономикам»[16].
Повальная западная мода на критику капитализму вызвала интереснейшую реакцию со стороны известного своей нетривиальностью американского ученого Джеймса Петраса. Его позиция во многом является ключом к пониманию того факта, почему даже самые радикальные западные критики капитализма объективно оказываются защитниками капитализма. Суть его идеи проста - капитализм не представляет собой единого целого. По этой причине текущий кризис только формально является глобальным кризисом капитализма, а содержательно он оказывается инструментом его укрепления, поскольку способствует усилению самого крупного капитала.
Вот центральная идея посвященной этой проблеме статьи Дж. Петраса:
«Нет сомнений в том, что в период между 2008 и 2009 капиталистическая система в Европе и США пережила тяжелый удар, потрясший основы её финансовой системы и грозивший обанкротить её «ведущие сектора».
Тем не менее, я берусь утверждать что «кризис капитализма» как таковой был преодолен и превращен в «кризис труда». Финансовый капитал, главный детонатор кризиса, сумел восстановиться, капиталистический класс в целом усилился и, что особенно важно, он сумел использовать созданные в ходе «кризиса» политические, социальные и идеологические условия для дальнейшей консолидации и укрепления своего господства и для усиления эксплуатации остального общества»[17].
А вот аргументация:
«Обобщая экономические данные по Еврозоне в целом, сторонники теории глобального кризиса упускают из вида огромные различия в экономических показателях, существующие в пределах зоны. В то время как Южная Европа с 2008 года погрязла в глубокой и устойчивой депрессии, выхода из которой в обозримом будущем не видно, германский экспорт в 2011 году установил рекорд в триллион евро, а торговый профицит Германии достиг 158 миллиардов евро, превысив профицит 2010 года, равнявшийся 155 миллиардов евро (BBC News, 8 февраля 2012)».
И еще:
«Существует большое количество данных, опровергающих утверждения теоретиков «глобального кризиса капитализма». Недавнее исследование пришло к выводу: «Доля прибылей американских корпораций в ВВП США сегодня выше, чем в любое время, начиная с 1950 года» (ФТ 30.1.2012). Счета американских компаний ещё никогда не находились в столь изумительном состоянии».
Дальше профессор напоминает о том, что кризис напрямую использовался как повод для того, чтобы перекачивать деньги налогоплательщиков на счета самых крупных банков, чтобы спасти их от краха. И это при том, что именно авантюрная политика этих банков была одной из важнейших причин кризиса. Все это происходит на фоне повсеместного сокращения зарплат и ликвидации социальных гарантий. Этот кризис, - считает исследователь, - является сугубо «классовым кризисом», от которого класс крупнейших капиталистов выигрывает, а расплачивается в основном класс наемных рабочих.
«Иными словами, - пишет Петрас, - «кризис капитала» был конвертирован в стратегическое преимущество. «Кризис» стал мощнейшим ресурсом для продвижения наиболее фундаментальных интересов капитала: увеличения прибылей, консолидации капиталистической власти, роста концентрации собственности, углубления неравенства между капиталом и трудом, а также создания огромных резервов рабочей силы, что опять же послужило дальнейшему росту прибыльности вложения капиталов».
Разумеется, что в таких условиях те ученые, которые даже с самыми лучшими намерениями продолжают твердить о «глобальном кризисе капитализма», объективно оказывают услугу «бенефициарам» этого кризиса.
А вот еще один род критиков капитализма. Тома Пикетти - ведущий научный сотрудник Высшей школы социальных наук Парижа (EHESS) и профессор Парижской школы экономики (PSE). Он написал книгу под скромным названием «Капитал в XXI веке». С налету и не поймешь, что имеет в виду автор - то ли он собирается рассказать нам, что собой будет представлять капитал в столетии, которое только-что началось, то ли он намекает, что его книжка есть то же самое, что «Капитал» Маркса, но только «последняя версия». Авторы рекламы лекции в Высшей Школе Экономики, приуроченной к выходу русского издания книги, взяли именно второй вариант толкования названия:
«В «Капитале в XXI веке» Пикетти предложил новый взгляд на проблему, которая в последние десятилетия обращает на себя все больше внимания, - проблему неравенства. Проанализировав огромное количество данных, французский экономист обнаружил следующую закономерность. При прочих равных быстрый экономический рост уменьшает роль капитала и его концентрацию в частных руках и приводит к сокращению неравенства, в то время как замедление роста имеет следствием возрастание значения капитала и увеличение неравенства. В исторической ретроспективе - а книга Пикетти охватывает огромный период от начала XVIII века до наших дней - рост влияния капитала прерывался лишь в двадцатом столетии как следствие двух мировых войн и кейнсианской политики Славного тридцатилетия (1945-1975).
Сегодня же мир возвращается к ситуации, когда неравенство неуклонно увеличивается, что может привести к тяжелым социальным и политическим последствиям. Впрочем, в отличие от Карла Маркса, с которым Пикетти часто сравнивают, француз не ограничивается лишь мрачной констатацией сложившегося положения и не предрекает крах капиталистической системы. Он предлагает меры, которые могли бы приостановить неблагоприятные тенденции»[18].
Меры эти (прогрессивная шкала налогов и финансовая прозрачность) не новы, и вряд ли можно надеяться на их эффективность. Впрочем, и сам Пикетти считает их утопичными, понимая, что оффшоры не для того создавались, чтобы обеспечивать финансовую прозрачность. Но, по всей видимости, сейчас очень высок спрос на капиталистические утопии. Книга «Капитал в XXI веке» в мае 2014 года заняла первое место в списке бестселлеров по версии газеты «Нью-Йорк Таймс» и уже к к концу 2014 года разошлась суммарным тиражом более полутора миллионов экземпляров.
Получается критика капитализма во имя сохранения капитализма. Борьба с неравенством внутри отдельных наций (книга посвящена исследованию истории экономического неравенства в Европе и США), но не замечая при этом, что сами эти нации живут в основном за счет ограбления всего остального мира. Конечно, вопрос о правильном и, так сказать, справедливом распределении награбленного - тоже не такой уж простой вопрос, и, судя по тиражу книги Пикетти, интересует он очень многих людей, но как быть с теми, кого грабят, и для кого цена одного экземпляра этой книжки может равняться зарплате за несколько месяцев? Увы, вы напрасно будете искать ответы на этот вопрос в книге «Капитал в XXI веке».
И это вовсе не специфика труда Пикетти. Это, на сегодняшний день, можно сказать, стратегия всей «охранительной» социологии. Суть этой стратегии состоит в том, что эти вопросы - неравенство между классами внутри наций и ограбление одних наций другими (именно этот вопрос стоит в центре внимание мирсистемного анализа), разрываются и рассматриваются как разные вопросы.
Но это вовсе не значит, что эту книгу не нужно читать. В книге очень много интереснейшего материала и самых неожиданных наблюдений. Например, автор обращает внимание читателя на тот факт, что Германия - «образцовый пример страны, которая никогда в истории не выплачивала своих долгов». Впрочем, США тоже никогда не спешили их отдавать, и размер государственного долга этой страны уже давно превышает объем годового ВВП.
Кстати, за время кризиса государственный долг США вырос более, чем вдвое - с 8950,744 (65,6 % от ВВП) в предкризисном 2008 году до 19020 (113,7% от ВВП) - в 2016.
Книги современных социологов, экономистов, историков читать нужно хотя бы для того, чтобы убедиться, что критика капитализма сегодня стала всеобщим методом всех гуманитарных наук. Но в то же время нельзя не отметить, что критика эта становится все более безопасной для капитализма.
Валлерстайн в этой книге несколько раз упоминает о «мировой революции 1968 года», но почему-то ни разу - о том, как потом сложилась судьба «мировых революционеров». А ведь сложилась она весьма печально. Они не просто, как пишет Валлерстайн, «забывали о своем юношеском энтузиазме по прошествии лет»[19], они превратились во вполне преуспевающих буржуазных деятелей. Кто банально «прозрел», а кто преуспевал, приторговывая «революционными принципами», до глубокой старости.
Думаю, не будет большой ошибкой условно поделить всю историю западной социологии на два больших этапа - на ту, которая вдохновлялась принципами российской революции 1917 года, и ту, которая вдохновлялась принципами «мировой революции 68-го года».
Так вот, даже самые откровенные ренегаты первого этапа развития западной социологии были по-своему гигантами, а вот вторые - получились мелковаты.
И боюсь, что Г. Дерлугьян абсолютно прав, когда определяет основную проблему современной социальной науки вот таким образом:
«В социальных науках проблема в том, что очень большие наводки идеологические, очень трудно объяснить что-либо экономисту по одной очень простой причине: потому что экономисты работают на крупные корпорации. Большая часть просто дохода даже академического экономиста происходит от консалтинга. Нельзя выпасть из обоймы, сказав что-нибудь такое, за что тебя сочтут каким-нибудь радикалом»[20].
Так вот, о том, как пытаются преодолевать эту проблему представители школы мирсистемного анализа, к которым принадлежит и инициатор создания книги «Есть ли будущее у капитализма?» Георгий Дерлугьян, читайте в следующей статье этого цикла.
Продолжение следует.
[1] И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Г. Дерлугьян, К. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 8.
[2] Борис Кагарлицкий. Есть ли будущее у исторической социологии? http://rabkor.ru/culture/books/2015/11/12/dchf/
[3] Их реакционность могла быть очень глубоко революционной как по форме, так и по содержанию - так, герои «Народной воли» не только явили образцы революционной воли, самоотверженности и организованности (ведь это именно от них пошла «партия нового типа», т. е. организация профессиональных революционеров), но и стали необходимым этапом в становлении того российского революционного движения, которое превратило Россию в историческую нацию. Но при всем этом, само по себе это движение с его идеей отвержения капитализма в пользу «общинного социализма» было глубоко реакционным.
[4] К.Маркс, Ф.Энгельс. Т. 22. с. 523.
[5] К.Маркс, Ф.Энгельс. Т. 18. с. 278-279.
[6] «Фашизм - это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала... Фашизм - это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм - это власть самого финансового капитала. Это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции. Фашизм во внешней политике - это шовинизм в самой грубейшей форме, культивирующий зоологическую ненависть к другим народам.»
[7] «Мир после кризиса. Глобальные тенденции - 2025: Меняющийся мир». М. Издательство «Европа». 2009. с. 8.
[8] Там же. с. 13
[9] Этот факт нельзя считать случайностью, поскольку в 2015 лидером британских лейбористов становится еще более радикальный социалист Джереми Корбин.
[10] И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Георгий Дерлугьян, К.. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 56.
[11] Да-да, у Конта чисто классовый подход, он уверен, что никакие классы, кроме пролетариев, неспособны в полной мере усвоить его «положительную философию».
[12] О. Конт. Дух позитивной философии. Р-н.-Д. 2003. с. 106. http://comte.newgod.su/lib/duh-pozitivnoj-filosofii
[13] Цит по Т. Веблен. Теория праздного класса. М. 1984. с. 16.
[14] Там же. с. 21.
[15] Джеффри Сакс. Комплекс вины: какова роль США в формировании «Исламского государства».
http://www.rbc.ru/opinions/politics/24/11/2015/5654488b9a7947b6821d41ef
[17] Дж. Петрас. «Глобальный кризис капитализма»: кто страдает, а кто гребет барыши. http://left.ru/2012/1/petras212.phtml
[18] https://ecsoclab.hse.ru/announcements/162325514.html
[19] И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Георгий Дерлугьян, К.. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 50.
[20] http://ukrinteresy.com.ua/top/est-li-budushhee-u-kapitalizma/
В. Пихорович
http://propaganda-journal.net/9844.html
30.08.2016 Заметки на полях книги «Есть ли будущее у капитализма?» В. Пихорович
Ч3 О методе мирсистемного анализа
Молодой, но очень талантливый (правильнее писать молодой И очень талантливый, «но» появилось здесь только потому, что такое в общем-то нормальное сочетание сейчас является большой редкостью) польский марксист Миколай Загорский заметил как-то об Иммануиле Валлерстайне, что его «логика основана больше на унаследованном от Спинозы чувстве целостности, чем на действительно всестороннем анализе»1. И хотя эта характеристика сформулирована в виде претензии, даже несколько обидной для социолога, но если бы кто-то хотел похвалить Валлерстайна, вряд ли бы он смог придумать что-то более удачное. Особенно, если учесть, что Валлерстайн, так или иначе, является американским ученым, а американских ученых сложнее всего обвинить в наличии целостного мировоззрения.
К сожалению, я не могу вспомнить точно источник и процитировать, но один из популяризаторов учения Льва Семеновича Выготского, скорее всего, это был К.Е. Левитин, вспоминает, что когда в США происходила презентация его книги о советских психологах, представитель американской стороны в своей речи отметил, что автор книги «чрезвычайно эклектичен». Советский автор, разумеется, воспринял такое заявление как провокацию и уже было собирался с возмущением покинуть мероприятие, но заметив его беспокойство, американские коллеги объяснили, что в устах американского ученого это означает наивысшую похвалу, означающую, что автор не придерживается какой-то определенной точки зрения, а учитывает разные подходы и поэтому не настаивает на своей правоте.
Боюсь, что с тех времен ситуация с методом в американской гуманитарной науке если и изменилась, то отнюдь не в лучшую сторону. Не исключено, что даже принципиально эклектичных авторов там сейчас вполне могут обвинить в излишней последовательности. Уже несколько десятилетий там в моде учения, которые требуют, например, от философов не просто отказа от претензии на истинность их концепций, но и отказа от права искать истину в принципе. Ни о каком соответствии знаний действительности вообще заговаривать нельзя. Философия превращается в ни к чему не обязывающую «критику культуры», а философы в «иронизирующих либералов», которые вправе только «прикалываться» по поводу различных научных, философских, социально-политических концепций, но не смеют даже мечтать не только о том, чтобы изменить мир, но даже о том, чтобы объяснить его каким-то более или менее определенным образом. И это отнюдь не характеристика позиции одного только Р. Рорти или, скажем, постмодернистов. На смену им приходят еще более радикальные ниспровергатели любых намеков на последовательность в деле мышления.
Разумеется, что в таких условиях быть наследником или хотя бы показаться2 наследником Спинозы в деле логики - это великое дело. Ведь быть спинозистом, - как утверждал Гегель, - есть существенное начало всякого философствования3.
Но все дело в том, что это только начало, и только философствования. Когда же речь идет о социологии, то она уже давным-давно вышла из философских пеленок, и ограничиваться здесь «философствованием» никому в голову не приходит. Правда, точно так же современным социологам не приходит в голову, что ни в какой науке вообще, а в социологии и подавно, невозможно обойтись без философии в той мере, в какой там приходится не просто констатировать факты, а как-то их обобщать и делать из них выводы. И в этом смысле «быть наследником Спинозы» - это уже очень здорово. А если учесть, что М. Загорский считает, что от Спинозы Иммануил Валлерстайн унаследовал «чувство целостности мирового хозяйства», то это вообще уже почти полдела.
Но, в отличие от наследства вещественного, наследство духовное (в особенности такое, как метод, способ мышления) является результатом труда не только того, кто это наследство передает (мы здесь абстрагируемся как от того обстоятельства, что при капитализме, как правило, и вещественное наследство является результатом эксплуатации чужого труда, так и от того, что вещественное наследство тоже представляет собой культурное наследство), но и того, кто его получает. Притом тому, кто получает духовное наследство для овладения приобретенным богатством иногда приходится приложить не меньше, а больше труда, чем тому, кто создавал данные духовные ценности, ибо эпоха, породившая эти ценности, вполне может смениться куда менее богатой в духовном отношении эпохой, и наследуемый способ мышления, появление которого было органично в ту эпоху, когда он был сформирован, для новой эпохи может оказаться просто неподъемным. Ведь нередко так бывает, что и в теории на место «славних прадідів великих» приходят «правнуки погані».
Другими словами, для того, чтобы воспользоваться спинозовским наследством, нужно обладать не просто «чувством целостности мирового хозяйства», но и, как минимум, понятием о целостности самого мирового мыслительного процесса. А для этого мало быть спинозистом. Здесь не обойтись без Гегеля, который и выдвинул эту идею - что мировая философия, как и вся духовная культура человечества, представляет собой не просто совокупность мнений отдельных мыслителей, а объективный процесс, который протекает по своим, не зависящим от воли и сознания отдельных людей законам. И тот факт, что без отдельных философов и просто людей, которые обладают сознанием и волей и действуют сообразно им, дело здесь не обходится, ровно ничего не значит. По крайней мере, значит не больше, чем тот факт, что мышление невозможно без мозга. Ведь этот непреложный факт отнюдь не означает, что именно мозг порождает мышление. Как мышление, так и философия, то есть мышление о мышлении, возникают отнюдь не в мозгах отдельных людей, даже если это очень знаменитые философы. И философия, как и наука, религия и все другие общественные формы сознания - мораль, право, искусство - формируются (пусть читатель извинит меня за эту мнимую тавтологию «формы формируются») исторически, то есть - в процессе общественной жизни. Соответственно, если вы хотите понять, что такое мышление, то и изучать вы должны именно этот процесс - процесс общественной жизни - а не процессы, происходящие в мозгах отдельных людей.
Но гораздо легче сказать, что нужно изучать общество, чем хотя бы определить, что оно собой представляет, и как взяться за его изучение. Я здесь даже не хочу говорить о ходячем представлении об обществе как совокупности индивидов, каковое, увы, характерно, отнюдь не только для так называемого здравого рассудка. Но и любая попытка помыслить общество как единое целое натыкается на множество препятствий. Если вы попробуете представить себе некое «общество вообще» и попытаетесь его изучать, то очень скоро обнаружите, что изучаете вы, скорее, собственные представления о том, каким должно быть общество, чем само общество. В.И. Ленин в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов» очень метко охарактеризовал «субъективный метод в социологии», воспользовавшись для этого цитатой из Н. К. Михайловского: «Признав нечто желательным или нежелательным, социолог должен найти условия осуществления этого желательного или устранения нежелательного»4. И нужно сказать, что этот метод и сегодня остается очень широко распространенным в социологии, а если и претерпел какие-то изменения, то разве только те, что теперь социолог в основном старается угадать, что желательно для публики и что нежелательно для начальства5, поскольку исключительно только искусное соединение этих двух факторов позволяет ему оставаться на плаву. К слову сказать, Иммануил Валлерстайн, который вряд ли читал Михайловского и даже сомнительно, что в последнее время перечитывал «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов», заканчивает свою часть разбираемой книги словами: «История не занимает ничью сторону. Мы все ошибочно судим о том, как нам следует действовать. Поскольку исход внутренне, а не внешне непредсказуем, наши шансы получить желаемую (курсив наш - В.П.) мировую систему - пятьдесят на пятьдесят».6
Несложно заметить, что описанный Н.К. Михайловским метод сразу наводит на мысль об утопии. Ведь «искать условия осуществления желательного или устранения нежелательного» можно очень долго. Особенно, если это «желательное» не вытекает из реальных условий и их развития, а «нежелательное» самими же этими условиями и порождается. Ситуация усугубляется тем, что «нежелательное» для «публики» очень часто оказывается вполне сносным и даже очень выгодным для «начальства», которое меньше всего настроено менять условия, которые, кроме всего прочего, являются условиями его господствующего положения.
Гегель, пожалуй, был первым, кто понял, что общественное развитие не зависит от того, что желательно или нежелательно отдельным личностям, даже если это «великие личности» типа всяких там королей или великих философов. Но, будучи идеалистом, Гегель считает, что в основе объективного, то есть независимого от воли и сознания отдельных личностей закона развития общества лежит такой же объективный закон развития «мирового духа». Соответственно, и великие философы, и великие общественные деятели, типа Наполеона, которого Гегель считал мировым духом, явившимся во плоти, являются великими только в той мере, в которой они в своих индивидуальных действиях воплощают логику мирового духа. Другими словами, единство мыслительного процесса имеет в своем основании единство исторического действия. А субъектом исторического действия отдельный индивид быть может не больше, чем мировой дух.
Маркс десакрализирует точку зрения Гегеля, убедительно показывая, что «мировой дух» не только не определяет развитие истории, но и сам не имеет никакого собственного развития, а представляет собой только отражение развития производительных сил общества. При этом отражение Маркс понимал, конечно же, не в духе представителей эмпиризма, как акт сугубо пассивный, а вполне отдавал себе отчет в том, что отражение носит активный характер, вплоть до того, что отражающее способно определять направление развития отражаемого. И это понятно, ведь даже отражение красавицы в зеркале оказывает существенное влияние на ее действия по усовершенствованию своей красоты. Что уж говорить о такой форме отражения как мышление, которое Маркс отнюдь не склонен был сводить исключительно к «внутренней речи», а, напротив, считал, что человек выражает свое мышление в первую очередь не в языке, а в целесообразной деятельности.
Кроме того, Маркс, полностью соглашаясь с Гегелем в том, что мировой дух представляет собой единое целое, существующее как процесс становления, перенимает у Гегеля и идею того, что это процесс не плавный, а скачкообразный, с переходами в противоположность, где закономерности одного этапа развития закономерно отрицаются закономерностями этапа, приходящего ему на смену, «снимаясь» в них только через «отрицание отрицания». Соответственно, и для развития общества было бы напрасно искать какие-то раз и навсегда данные законы. Поэтому Маркс их не только не ищет, но и резко критикует всех, кто пытается найти такие «вечные законы» для общества или апеллирует к какой-то неизменной человеческой природе.
Но Иммануил Валлерстайн, отказываясь от точки зрения Гегеля (что вполне понятно: было бы весьма странно искать основания бездушных, проникнутых разве что духом безумной авантюры порядков разлагающегося капитализма в развитии мирового духа, абсолютного разума), не спешит перейти на точку зрения Маркса. Он охотно называет себя неомарксистом и, несомненно, является материалистом, притом, историческим материалистом - не зря же свою науку он называет исторической социологией. Но когда речь заходит о методе, то Валлерстайн предпочитает черпать идеи не у Гегеля и Маркса, а у Пригожина. Вот что пишет о своем методе Валлерстайн:
«У систем есть срок жизни. Эту идею лаконично выразил Илья Пригожин: «Какой-то возраст есть у нас, у нашей цивилизации, у нашей Вселенной». Это означает, как мне кажется, что все системы, начиная от бесконечно малых до самых крупных, которые мы хотим познать (вселенная), включая средние по размерам исторические системы, должны анализироваться с учетом того, что они состоят из трех качественно разных моментов: момента зарождения, момента функционирования в течение «нормальной» жизни (самый долгий момент), момента прекращения существования (структурный кризис)...
...Наш основной тезис состоит в том, что как только мы поймем, каковы были правила, позволившие современной мировой системе функционировать в качестве капиталистической, мы поймем, почему она находится на последней стадии структурного кризиса. Тогда мы сможем показать, как эта последняя стадия действовала, и с большой вероятностью будет действовать на протяжении следующих 20-40 лет»7.
Конечно, можно возразить, что И. Пригожин отнюдь не отрицает ни диалектики, ни материализма, поэтому, заимствуя метод у И. Пригожина, Валлерстайн ничего не теряет. Напротив, у И. Пригожина диалектика и материализм приспособлены к потребностям науки и не отпугивают ученых, которые не жалуют Гегеля, да и Маркса если уважают, то, так сказать, в нерабочее время, поскольку не видят никакой связи его учения со своей наукой.
Спору нет, что у И. Пригожина мы находим и диалектику, и материализм, но все-таки кое-что у него теряется. А теряется в первую очередь конкретность, то есть, теряется, собственно говоря, все. Поскольку ни диалектика, ни материализм вне конкретного их применения, никакой ценности не представляют, мало того, по всем правилам диалектики, они превращаются в свою противоположность, в абстрактную безжизненную схему.
За примерами далеко ходить не придется. Их нам предоставляет сам Иммануил Валлерстайн. Если гегелевская диалектика заставляет Маркса отказаться от попыток находить общие законы для всех этапов развития общества, то диалектика по Пригожину подталкивает Валлерстайна к ровно противоположному: он начинает искать закономерности, общие не только любым общественным системам, но и всяким системам вообще. И, разумеется, их находит: что «все системы имеют свой срок жизни», и что «они состоят из трех качественно разных моментов: момента зарождения, момента функционирования в течение «нормальной» жизни, момента прекращения существования». В общем-то, все правильно. Но диалектики здесь не больше, чем в известной строчке великого украинского поэта Т.Г. Шевченко «тече вода з-під явора», которую некоторые шутники из философского факультета Киевского государственного университета имени все того же Т.Г. Шевченко в эпоху, когда в СССР всеми силами выискивали национальные корни коммунизма, приводили в качестве доказательства, того, что мировоззрение великого Кобзаря содержало зачатки диалектического материализма.
Другими словами, такого рода «диалектика» представляет собой не что иное, как очередную «мировую схематику», поэтому с ее помощью можно объяснить все, что угодно. Но ведь и с помощью религии можно объяснить все, что угодно. Задача же науки состоит вовсе не в том, чтобы подогнать частный случай под какую-то общую схему - такая «наука» может удовлетворить разве что плохого учителя в школе, который считает своей задачей напичкать головы детишек разного рода теориями и научить их находить примеры, подтверждающие эти теории. Задача же настоящей науки, а науки истории - в первую очередь - состоит в том, чтобы ухватить свой предмет в развитии, в становлении, притом так, чтобы овладеть специфической логикой становления именно этого предмета, именно в этих условиях. И знание того, что «все системы имеют свой срок жизни», вряд ли сильно поспособствует решению этой задачи. Мало того, подгонка живого развивающегося предмета под общую схему, даже если это схема развития, может привести только к одному - к потере предмета исследования и подмене исследования предмета исследованием самой схемы.
Но как избежать этой опасности?
А.С. Канарский в своей книге «Генезис чувственной культуры» пишет:
«...конкретно-исторический поиск может иметь какое-то научное значение и быть продуктивным, если он исходит из методологических основ целостной общественной теории, направляется ею, согласуется с ней»8.
И доказывает этот тезис очень просто:
«В конечном счете, всякий научный поиск не развертывается и не может развертываться на голом месте; так или иначе, он своеобразно предваряется более мощными стимулами, вытекающими из всей практики, а стало быть, и теории, которая стремится к полноте ее охвата»9.
Вряд ли таким «более мощным стимулом» может служить теория, согласно которой все системы «состоят из трех качественно разных моментов: момента зарождения, момента функционирования в течение «нормальной» жизни, момента прекращения существования». Потому, что эта теория вытекает отнюдь не из «всей практики» и вовсе не стремится «к полноте ее охвата». Напротив, эта теория является результатом сугубо одностороннего восприятия человеческой практики, попыткой свести человеческую практику к ее отдельным моментам.
Очень характерно, что Гегель, как и Валлерстайн, часто пользуется понятием «момент». Но у Гегеля целое не «состоит из моментов». Ленин в конспекте «Науки логики» отмечает, что «Часто у Гегеля слово «момент» в смысле момента связи, момента в сцеплении»10. И очевидно, что касается это исключительно не только единства мышления, но и единства исторического действия.
На самом-то деле никакие системы не состоят, не могут состоять из моментов. Словосочетание «момент зарождения» на практике ничего не означает, как и выражение «момент прекращения существования». Как зарождение, так и прекращение существования представляют собой не момент, а процесс. Не говоря уж о «самом долгом моменте» «нормальной» жизни.
Впрочем, уже тот факт, что слово «нормальной» И. Валлерстайн берет в данном случае в кавычки, свидетельствует о понимании им того, что это деление «систем» на «моменты» носит весьма условный характер. Что на самом деле никакой «нормы», или, выражаясь языком самого Валлерстайна, «правил», по которым функционирует система, не существует.
Это обнаруживается сразу же, как только он пробует найти такое правило функционирования для анализа той системы, которую он исследует, то есть для капитализма. После очень недолгого перебора таких характерных для капитализма черт, как наемный труд, производство для обмена и/или ради получения прибыли, классовая борьба между капиталистами и наемными рабочими, «свободный» рынок, он признает, что ни одно из этих явлений не является определяющим для капитализма как системы.
Разумеется, что все это - «моменты» капитализма. Но не «самые долгие» или короткие, а «исчезающие моменты»11, которые и поняты могут быть исключительно только как логические и исторические ступени становления капиталистического способа производства. Производство для обмена, то есть производство товаров, выделение среди всех этих товаров универсального товара - денег, превращение денег в капитал как самовоспроизводящуюся стоимость, а капитала в промышленный капитал, превращение рабочей силы в товар и выделение ее носителей в отдельный класс, который вынужден отстаивать свои интересы в борьбе против буржуазии - все это есть ключевые моменты становления капитализма. А вне процесса постижения капитализма как стремления к бесконечному накоплению капитала, когда мы превращаем их в «самодовлеющие моменты», они, разумеется, «не выдерживают критики».
Остается выяснить, почему же все-таки Валлерстайн задекларировал свою приверженность пригожинскому методу, и почему, вопреки этой декларации, он пришел к выводам, противоположным тем, к которым неизбежно приводит этот метод. На первый вопрос ответить очень легко. Рассматривать капитализм как систему Иммануила Валлерстайна обязывает само название его теории - мирсистемный анализ. На первый взгляд, кажется, что слово «мирсистемный» означает рассмотрение мира как единого целого. Но в сочетании со словом «анализ» надежда на целостность исчезает. Ведь безнаказанно анализировать, то есть раскладывать на части, можно только то, что было когда-то составлено из частей - например, какой-то механизм. Именно из механики и перекочевал в науку метод анализа. Перекочевал еще в те времена, когда механика была единственной наукой, выработавшей свою собственную теорию. Уже у организма, - как замечает Гегель, - частей нет, части только у трупа. Вот его слова, которые касаются систем организма, но еще больше приложимы к социальным системам: «В системах формообразования как такового организм охватывается с абстрактной стороны мертвого существования; его моменты, воспринятые таким именно образом, принадлежат анатомии и трупу, а не познанию и живому организму»12. Поэтому можно делать анализ крови, мочи, кала - всего, что можно отделить от организма, но раскладывать на части сам организм нежелательно. По крайней мере, до тех пор, пока не научились «складывать» их обратно. В равной мере это относится не только к реальному раскладыванию организмов на части, но и к анализу знаний об организмах и всех других предметах немеханической природы.
Анализ применим к знаниям о такого рода предметах исключительно только в сочетании с синтезом13. Последний, в свою очередь, ни в коем случае нельзя путать со складыванием целого из частей. Такого рода «синтез» тоже применим исключительно к механическим системам. Но даже организм таким способом уже «синтезировать» невозможно. Ни в действительности, ни, тем более, в уме (только научившись правильно «синтезировать» нечто в действительности, человек потом может сложить правильное понятие о нем в теории).
Так вот, задекларировав анализ в качестве метода (а анализ всё равно остается анализом, будь он трижды системным, и даже мирсистемным анализом) Валлерстайн договаривается до совершенно смешных вещей типа «момента возникновения», «момента прекращения существования» и даже говорит про «самый долгий момент» (просто великолепное выражение, которое можно было бы сравнить разве что с выражением «очень жареный лед») «нормального» функционирования.
Но как только доходит до дела, Валлерстайн очень быстро избавляется от иллюзий насчет продуктивности этого метода, подвергает вполне законной критике результаты всех и всяческих анализов, проделанных своими предшественниками и констатирует следующее:
«На мой взгляд, чтобы историческая система считалась капиталистической, доминирующей или решающей характеристикой должно быть настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала - накоплению капитала ради накопления еще большего капитала»14.
Единственное, в чем здесь можно упрекнуть Валлерстайна, это разве что в употреблении слов «на мой взгляд». Ведь этот взгляд очень похож на взгляд Карла Маркса. Но не будем придираться. В любом случае, это куда естественнее, когда исследователь, относящий себя к неомарксистам, забывает сослаться на Маркса, чем когда называющие себя марксистами люди городят от имени марксизма какую-то чушь.
То, по каким соображениям Валлерстайн в данном месте не ссылается на Маркса, нас интересует еще меньше, чем то, зачем он ссылался на Пригожина, выдвигая в качестве собственного метода исследования какие-то странные банальности, которые можно прочитать где угодно: от Библии («все проходит - и это пройдет») до учебника диамата. Не интересует, поскольку дело не в том, что исследователь провозглашает в качестве собственного метода (обычно ученые понятия не имеют о том, каким методом они пользуются, поэтому пункт «методологическая база исследования», который они, кстати, пишут после того, как диссертация уже завершена, у них вызывает очень большие трудности), а в том, сумеет ли он в реальности хотя бы ощупью набрести на тот метод, который позволит ему схватить свой предмет в его целостности. Хороший ученый тем и отличается от плохого, что независимо от своих методологических иллюзий он, когда доходит до дела, все-таки «набредает» на такой метод. В этом, пожалуй и состоит суть того явления, которые называют научной интуицией. Объяснять ее мистическими причинами нет необходимости. Ибо ученого в этом случае ведет вполне материальная сила - сам предмет исследования.
И крайне наивны те, кто считает, что гораздо проще было бы предварительно изучить правильный метод, скажем, метод восхождения от абстрактного к конкретному, чем блуждать в потемках, чтобы потом вдруг «открыть велосипед». Ведь и на самом деле никакой другой метод, кроме метода восхождения от абстрактного к конкретному, не может оказаться продуктивным в настоящем научном поиске - в этом, и только в этом, суть цитаты А.С. Канарского, которую мы приводили выше. Но в том-то и дело, что этот самый метод восхождения от абстрактного к конкретному, кроме всего прочего, предполагает каждый раз такое «переоткрытие велосипеда». Ведь, поскольку восхождение идет к конкретному, то и само восхождение каждый раз будет конкретным, неповторимым. Мало того, даже исходная абстракция, с которой будет начинаться это самое восхождение, каждый раз будет иметь совершенно разное содержание, даже если она будет именоваться одни и тем же словом. Ведь даже если кто-то уже и совершал это восхождение, то повторить его путь будет или невозможно, поскольку обстоятельства изменились, и старый способ восхождения уже не годится, или имело бы чисто дидактическое значение, если бы эти условия были искусственно воссозданы.
Здесь ситуация похожа на ту, о которой говорил великий советский педагог А.С. Макаренко, который давая советы родителям, как воспитывать детей, отмечал, что «гораздо полезнее подражать результатам, чем копировать методы, которые в различных семьях могут сильно отличаться»15.
Все это не значит, что метод не имеет значения, и им не нужно специально заниматься. Напротив, как в педагогике, так и в науке это означает, что работа над методом требует гораздо большего внимания, чем принято считать. Что метод - это никак не схема, не инструкция, по которой нужно действовать. Таким способом от абстрактного к конкретному не взойдешь. Таким способом можно переходить только от одной абстракции к другой, пока это блуждание между абстракциями не приведет к полной утрате связи с действительностью, то есть, с предметом исследования.
А только предмет исследования, как уже говорилось ранее, единственный и может вывести ученого на тот путь, который позволит ему «переоткрыть» применительно к нему метод восхождения от абстрактного к конкретному. Но предмет «ведет» далеко не всякого. Для этого нужно, как минимум, увидеть этот самый предмет исследования как некое единое целое. Ведь та первоначальная абстракция, из которой начинается восхождение к конкретному, изначально не отличается от тысяч других абстракций относительно этого предмета, каждая из которых потому и называется абстракцией, что она претендует на представление предмета в целом. Но одно дело претендовать, а другое - действительно представлять предмет как целое. И определение этой, назовем ее продуктивной, абстракции невозможно иначе, как только через критику всех других подходов с точки зрения какой-нибудь монистической логики, каковой для Валлерстайна, если поверить М. Загорскому, выступила логика Б.Спинозы.
На с.70-71 разбираемой книги Валлерстайн дает краткое изложение точки зрения мирсистемщиков на современную историю. Согласно этой точке зрения, географическое расширение рынков, за счет которого, по мнению не только Валлерстайна, но и, скажем, Розы Люксембург, продолжает существовать современный капитализм, как и господство на мировом рынке, сегодня обеспечивается не столько передовыми технологиями, сколько военной мощью и политическим влиянием. Центр-гегемон, - пишет он, - эксплуатирует трудовые и сырьевые ресурсы периферии напрямую либо при посредстве приводного ремня полупериферийных зон. Центры гегемонии исторически сменяли друг друга, образуя так называемые циклы гегемонии, которые последовательно нарастали и, втянув полностью всю периферию в капиталистический рынок, должны достичь своего предела, с чем Валлерстайн и связывает мысль о конце капитализма.
Эту теорию Валлерстайн противопоставляет либеральной точке зрения, к которой он относит теорию модернизации и догоняющего, ускоренного развития, согласно которой «каждый регион мира последовательно проходит определенные этапы восхождения, пока все регионы не войдут в современность наравне с полностью развитыми экономиками и везде не восторжествует постиндустриальный третичный сектор, т.е. сектор услуг»16.
И нужно сказать, что точка зрения мирсистемщиков выглядит куда более убедительно по сравнению с этой плоско эволюционистской теорией, которая чем-то напоминает знаменитую истматовскую «пятичленку», которую некоторые люди почему-то путают с точкой зрения марксизма на исторический процесс. Суть обоих этих концепций - совершенно безнадежный «прогрессизм» - и не так уж важно, чем он должен завершиться - коммунизмом или постиндустриальным обществом. Важно, что и в том, и в ином случае получается, что в истории господствует некое «предопределение» - что все народы должны пройти некие обязательные стадии развития для достижения некоего «конца истории». Разумеется, что даже если бы у мирсистемщиков была только одна идея -что капиталистический мир нужно рассматривать как единое хозяйственное целое, а не просто как совокупность отдельных национальных экономик, каждая из которых проходит определенные стадии развития, и то их точка зрения оказались бы неизмеримо выше либеральной. Но вот, что касается «истмата», то отрицая характерное для него воззрение на мир как совокупность историй отдельных стран, каждая из которых представляет собой закономерное чередование общественно-экономических формаций, мирсистемный анализ сохраняет с ним, как минимум, одно сходство. А именно, нам представляется, что самым слабым местом «мирсистемного анализа» является то, что он представляет собой попытку создать особого рода «истмат», отличный от политической экономии, которую он, точно так же, как и советский истмат, не игнорирует, но, тем не менее, оставляет в стороне, мыслит как отдельную науку, на основе которой он будто бы развивается.
В общем-то, мирсистемный анализ - это и есть не что иное, как исторический материализм. Но исторический материализм минус диалектика. Вместо диалектики, которая рассматривает движение как перерыв постепенности, постоянный переход в противоположность, или, пользуясь ленинской терминологией, как революцию, он пытается рассмотреть историю как эволюционный процесс. Не потому, что ему не нравится революция. Напротив, революции в теории мирсистемного анализа играют ключевую роль. Собственно, здесь снова напрашивается параллель с советским истматом, представители которого тоже очень уважали революции, что впрочем, совершенно не мешало им представлять историю как сугубо эволюционный процесс. А все потому, что историю они тоже мыслили состоящей из «моментов» - коротких моментов революций, и длинных моментов «нормального развития». Нет, они, разумеется, признавали не только противоположность эволюционных и революционных «моментов» в развитии, но и единство этих противоположностей. Но, увы, это единство мыслилось исключительно «по Ленину». Не в том смысле, что советские истматчики мыслили историческое развитие как Ленин, а в том, что Ленин предугадал их способ мышления еще в 1916 году. Вот что он писал в заметках известных под названием «К вопросу о диалектике»:
«Раздвоение единого и познание противоречивых частей его ... есть с у т ь (одна из "сущностей", одна из основных, если не основная, особенностей или черт) диалектики...
Правильность этой стороны содержания диалектики должна быть проверена историей науки. На эту сторону диалектики обычно (например, у Плеханова) обращают недостаточно внимания: тождество противоположностей берется как сумма п р и м е р о в ["например, зерно"; "например, первобытный коммунизм". Тоже у Энгельса. Но это "для популярности"...], а не как з а к о н п о з н а н и я (и закон объективного мира)»17.
Советские истматчики тоже знали и даже очень любили подбирать примеры единства противоположностей. Иногда они, правда, подбирали отдельно примеры для единства противоположностей, а отдельно для борьбы, но это неважно. Важнее то, что на примерах вся их диалектика и заканчивалась. Точнее, примеры служили связующим звеном для перехода от разговора о методе к его применению. Когда же от, как правило, не относящихся к делу примеров переходили к собственно исследованию предмета, то методом этого исследования оказывался так называемый системный анализ, который гораздо справедливее было бы называть анализом систем. Потому, что первым шагом этого анализа было представление предмета в виде системы, а дальше анализировался уже не сам предмет, а именно система, то есть представление о предмете.
Практически то же находим и у Валлерстайна:
«Как капитализм работал на практике?» - спрашивает он. Это просто великолепная формулировка вопроса, ответ на который мы находим в «Капитале» Маркса. Для выработки этого ответа Марксу пришлось подвергнуть теоретической переработке практически всю экономическую историю человечества и тщательной критике - все существующие до него политэкономические концепции (с некоторыми из них мир только благодаря Марксу и познакомился, поскольку к его времени они были основательно забыты). Результатом этой титанической работы явилось то, что Маркс не просто выясняет закон, согласно которому подчиняются социальные явления при капитализме, но и «закон их изменяемости, их развития, т. е. перехода от одной формы к другой, от одного порядка взаимоотношений к другому».18 Это, наверное, и есть самая настоящая историческая социология. Что же касается концепции И. Валлерстайна, то она, на наш взгляд, остается всего лишь мирсистемным анализом.
Посмотрим, как отвечает на тот же самый вопрос И.Валлерстайн:
«Как капитализм работал на практике? Все системы испытывают колебания. Иными словами, машинерия постоянно отклоняется от точки равновесия. Пример, хорошо знакомый большинству людей, - физиология тела человека. Мы вдыхаем и выдыхаем. Мы нуждаемся в том, чтобы вдыхать и выдыхать. Тем не менее, и внутри тела человека, и внутри современной мировой системы есть механизмы, возвращающие систему в равновесие, подвижное равновесие, безусловно, но все-таки равновесие. То, что кажется моментом «нормального» функционирования системы, - это на самом деле период, когда импульс к возвращению в равновесие сильнее любого импульса к выходу из него.
В современной мировой системе есть множество таких механизмов. Два самых важных из них (важных в том смысле, что они являются определяющими для исторического развития системы), - то, что я буду называть циклами Кондратьева, и циклы гегемонов»19.
Вопрос о том, что «циклы Кондратьева», которые, как известно, были выведены их автором чисто эмпирическим путем, могут служить «механизмом возвращения системы в равновесие» не больше, чем календарь (который, в общем-то, тоже является отражением цикличности движений Земли и Луны), может влиять на стабильность этих движений, мы оставим в стороне. Это, разумеется, очевидный недостаток метода Валлерстайна и всех сторонников мирсистемного анализа, но это не самостоятельный недостаток, а лишь следствие отмеченной нами выше особенности этого метода, состоящей в том, что исследование реального предмета - капитализма - здесь подменяется исследованием образа этого предмета, представленного в виде частного случая системы. Что же касается самого главного недостатка метода мирсистемщиков, из которого проистекают все остальные, то он описан еще Марксом в первом тезисе о Фейербахе:
«Главный недостаток всего предшествующего материализма - включая и фейербаховский - заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно»20.
Но особо укорять Иммануила Валлерстайна за этот недостаток его метода мы не можем. Хотя бы потому, что он полностью разделяет его не только со всеми материалистами до Фейербаха включительно, но и с едва ли не всеми материалистами после Маркса, включая представителей так называемого исторического материализма в СССР и за его пределами. Увы, практически все они воспринимали теорию и историю, теорию и практику как внешние противоположности, которые и соприкасаются только внешним способом: теория описывает общественное бытие и/или предписывает ему «желательные» сценарии развития. То, что в этом последнем пункте материалистическая социология, включая истмат, полностью совпадает с уже упоминаемой «субъективной социологией», не должно нас удивлять. Вся проблема в том, что со времен написания Марксом «Тезисов о Фейербахе» ситуация если и поменялась, то исключительно только в том смысле, что о современном идеализме уже нельзя написать то, что Маркс писал об идеализме эпохи классической немецкой философии: «Отсюда и произошло, что деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой». Современный идеализм уже давно примитивизировался до уровня берклианства (даже не до уровня Беркли, а до уровня его безграмотных в области философии эпигонов) и, соответственно, полностью разделяет точку зрения эмпиризма о противоположности мышления и бытия. Мало того, современный идеализм, который в области теории одержал полную победу над материализмом и полностью себе его подчинил, устраняет полагаемую им же самим противоположность между мышлением и бытием путем полного растворения объекта в созерцании. И это уже давно касается не только квантовой механики, в которой эта точка зрения утвердилась. И даже не только естествознания вообще21, но и социологии.
Каков выход из этого тупика? Понятно, что без преодоления указанного Марксом недостатка, то есть, не научившись рассматривать мир целостно, а не просто в противоположностях «субъект-объектного отношения», социология не может рассчитывать на успех. Ленин описывает ситуацию с методом следующими словами:
«Тождество противоположностей... Условие познания всех процессов мира в их "самодвижении", в их спонтанейном развитии, в их живой жизни, есть познание их как единства противоположностей. Развитие есть „борьба" противоположностей. Две основные (или две возможные? или две в историй наблюдающиеся?) концепции развития (эволюции) суть: развитие как уменьшение и увеличение, как повторение, и развитие как единство противоположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противоположности и взаимоотношение между ними).
При первой концепции движения остается в тени с а м о движение, его д в и г а т е л ь н а я сила, его источник, его мотив (или сей источник переносится во вне - бог, субъект etc.). При второй концепции главное внимание устремляется именно на познание источника „с а м о"движения.
Первая концепция мертва, бледна, суха. Вторая - жизненна. Т о л ь к о вторая дает ключ к „самодвижению" всего сущего; только она дает ключ к «скачкам», к «перерыву постепенности», к «превращению в противоположность», к уничтожению старого и возникновению нового»22.
Если же говорить конкретно о методе мирсистемного анализа, то здесь, на наш взгляд, ситуация состоит в том, что с одной стороны, как мы попытались продемонстрировать, он разделяет очень многие ошибки, проистекающие из методологии эмпиризма, в основе которой лежит противопоставление субъекта и объекта. Но с другой стороны - мирсистемный анализ - это запрос на отрицание эмпиризма, на рассмотрение мира как единого целого. А это значит, что действительная критика мирсистемного анализа может состоять только в том, чтобы помочь представителям этого течения окончательно избавиться от предрассудков эмпиризма и всячески поддержать их в стремлении к рассмотрению мира как единого развивающегося целого.
Продолжение следует
1Mikołaj Zagorski. Перевод с белорусского Dominik Jaroszkiewicz. Цетка и мы. Часть 2. http://propaganda-journal.net/9703.html
2Конечно, все зависит от того, кому «показаться». Но показаться «наследником Спинозы» пришедшему к марксизму через изучение католической теологии молодому и крайне придирчивому в плане метода польскому теоретику, считающему себя продолжателем линии Спинозы-Гегеля-Маркса-Ленина-Ильенкова - это уже кое-что.
3 Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. СПб.: Наука, . Кн. . С. .
4В.И Ленин. «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов». ПСС. т. 1, с. 134.
5В первую голову, имеется в виду начальство самое верховное, каковым в современном мире являются крупные корпорации, в связи с чем позволю себе напомнить слова Г. Дерлугьяна, которые уже приводились в предыдущей части: «В социальных науках проблема в том, что очень большие наводки идеологические, очень трудно объяснить что-либо экономисту по одной очень простой причине: потому что экономисты работают на крупные корпорации. Большая часть просто дохода даже академического экономиста происходит от консалтинга. Нельзя выпасть из обоймы, сказав что-нибудь такое, за что тебя сочтут каким-нибудь радикалом». И хотя здесь говорится об экономистах, в равной мере это относится и к социологам, которые работают если не напрямую на корпорации, то на тесно связанные с ними политические партии.
6И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 60.
7И. Валлерстайн, Р. Коллинз, М.Манн, Г. Дерлугьян, К. Калхун. Есть ли будущее у капитализма. М. 2015. с. 23.
8А.С. Канарский. Диалектика эстетического процесса. К. 2008. с. 199.
9Там же. с. 199-200.
10В.И. Ленин Философские тетради. ПСС. т. 29. с. 132.
11Гегель во втором томе «Науки логики» говорит об опосредовании как «существенном моменте». В свою очередь, основание он определяет как «исчезнувшее опосредование». (Г. Гегель. Наука логики. т. 2. М. 1971. с. 116.)
12Г.В.Ф. Гегель. Феноменология духа. С-Пб. 2006. с. 148.
13 Анализируя переход основания в условие в «Науке логики» Гегеля, Ленин, замечая, что Гегель использует понятие «момент» часто как «момент связи», пишет также следующее: «...здесь много мистицизма и пустой педантизм у Гегеля в этих выводах, но гениальна основная идея: всемирной, всесторонней, живой связи всего со всем и отражения этой связи - материалистически перевернутый Гегель - в понятиях человека, которые должны быть также обтесаны, обломаны, гибки, подвижны, релятивны, взаимосвязаны, едины в противоположностях, дабы обнять мир. Продолжение дела Гегеля и Маркса должно состоять в диалектической обработке истории человеческой мысли, науки и техники...» И еще сбоку примечание: «А „чисто логическая" обработка? ... Это должно совпадать, как индукция и дедукция в „Капитале"». В.И. Ленин Философские тетради. ПСС. т. 29. с. 132.
14И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 25.
15А.С Макаренко. Статьи и рассказы. М.. Директ-Медиа. М. 2014. с. 299.
16И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 70.
17В. И. Ленин. Философские тетради. ПСС. т. 29. с. 316.
18К. Маркс. Капитал. К.Маркс. Ф.Энгельс. Собр. Соч. 2-е изд. т. 23. с. 20.
19И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 25-26.
20К. Маркс. Тезисы о Фейербахе. К. Маркс и Ф. Энгельс, собр. Соч. изд. 2, т. 3, стр. 1
21В опубликованной в журнале «Успехи физических наук» (№12, 2003) статье под красноречивым названием «В защиту квантового идеализма» говорится буквально следующее: «Так или иначе, эволюция научного знания подходит поразительно близко к идеалистической картине мира».
22В.И. Ленин. Философские тетради. В.И. Ленин. ПСС. т. 29. с. 317.
В. Пихорович
http://propaganda-journal.net/9877.html
30.08.2016 Заметки на полях книги «Есть ли будущее у капитализма?» В. Пихорович
Ч4 О содержании учения миросистемного анализа
Итак, Валлерстайн считает отличительной чертой капитализма стремление к бесконечному накоплению капитала. Вот как он формулирует эту идею:
«На мой взгляд, чтобы историческая система считалась капиталистической, доминирующей или решающей характеристикой должно быть настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала - накоплению капитала ради накопления еще большего капитала»[1]. Это очень похоже на позицию Маркса. Но между позицией Валлерстайна и позицией Маркса есть и огромное отличие. Оно состоит в первую очередь в том, что для Валлерстайна бесконечное стремление к накоплению капитала есть то, с помощью чего он - Валлерстайн - отличает капитализм от «некапитализма», а для Маркса - то, чем капитализм сам себя отличает от предшествующих стадий общественного развития, как развитие производительных сил объективно ведет к концентрации капитала, а вошедший таким образом в силу капитал полностью меняет лицо общества (то есть, господствующие в обществе общественные отношения) и стремления его членов. Другими словами, Валлерстайн и Маркс по-разному разрешают вполне законный вопрос о том, кто собственно является субъектом настойчивого стремления к бесконечному накоплению капитала, каков источник этого стремления. По Валлерстайну получается, что это отличительная черта капиталистов, или, как он выражается, «агентов» (очевидно, что имеются в виду агенты капиталистического производства - В.П.). Но вряд ли такой ответ можно признать удовлетворительным. Ведь если бы Валлерстайна попросили дать определение того, что такое капиталист, то у него не было бы никакого другого выхода, как определять его через «настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала». Получится, что настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала - отличительная черта капиталиста, а капиталист, это тот, у кого отличительная черта - настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала. То есть, классический «круг в определении» или тавтология.
В формальной логике такого рода определения считаются ошибочными. Но нельзя забывать и того обстоятельства, что в основании любой частной науки лежат именно такого рода определения. Иногда это аксиомы, иногда постулаты, а чаще всего ученые просто не обращают внимания на тавтологичность фундаментальных определений собственной науки.
К слову сказать, описанная тавтология относительно настойчивого стремления к бесконечному накоплению капитала получается у Валлерстайна в результате очень верного рассуждения. Он пишет:
«Для того, чтобы эта характеристика возобладала, должны быть механизмы, которые наказывают любых агентов, пытающихся действовать на основе других ценностей или с другими целями, в результате чего эти несогласные агенты рано или поздно вынуждены будут отойти от дел или хотя бы столкнуться с серьезными препятствиями на пути накопления значительных объемов капитала. Все многочисленные институты современной мировой системы заняты поддержанием бесконечного накопления капитала...»[2]
Получается отличная иллюзия объективности - дело не в том, что капиталисты стремятся к накоплению капитала, а в том, что существуют независимые от их воли, то есть вполне объективные «механизмы», которые просто «отфильтровывают» тех «агентов», которые пытаются действовать не по этим правилам.
Почему это только иллюзия объективности? В первую очередь потому, что непонятно, откуда взялись как «правила», принуждающие стремиться к накоплению капитала, и как сформировались «механизмы», которые отсевают всех «несогласных». Здесь нужно констатировать, что с помощью миросистемного анализа в принципе невозможно выяснить этот вопрос. Именно потому, что он предлагает рассматривать капитализм как целостную систему. А в рамках никакой системы невозможно исчерпывающе сформулировать правила, по которым строится система. Это напрямую вытекает уже из закона достаточного основания, который требует обоснования всех положений данной теории, в том числе, получается, и тех положений, которые составляют «правила», по которым строится система. Но это невозможно в принципе, поскольку нужно будет сначала вывести правила, по которым составляются правила и так до бесконечности.
Валлерстайн тоже не выводит «стремление к накоплению капитала» из каких-либо оснований, а берет их, в конечном счете, эмпирически, выяснив, что все остальные черты капитализма характерны не только для капитализма, но и для других стадий развития товарного производства. И только настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала как доминирующая черта общественного устройства характерно исключительно для капитализма. Правда, придание этой черте обязательного характера требует, чтобы понятие капитала перестало быть чисто эмпирическим представлением, каковым оно было до Маркса. Маркс также пользовался эмпирическим представлением о капитале как совокупности богатств в натуральной или денежной форме, но он взял его не в готовом виде, а «переоткрыл» путем вскрытия исторического пути становления капитала как общественного отношения из отношений товарного обмена и превращения капиталистического общественного отношения в господствующее отношение, то есть в капитализм.
Другими словами, Валлерстайн заимствует у Маркса идею «настойчивого стремления к бесконечному накоплению капитала», но берет ее в готовом, застывшем виде, и поэтому из особенности становления самого капитала как общественного отношения эпохи развитого товарного производства «настойчивое стремление к накоплению капитала» превращается у него в свойство агентов капиталистического производства или отличительную черту капитализма как «исторической системы». Тем самым вопрос из плоскости того, как капитализм исторически возникает и потом воспроизводится, переносится в плоскость того, какая система может «считаться» капитализмом. Соответственно, и вопрос о том, при каких условиях капитализм исчезает, заменяется вопросом о том, что нужно для того, чтобы он перестал считаться капитализмом.
Согласно Марксу, капитализм не исчезнет раньше, чем будет преодолена товарная форма производства, то есть разделение труда, а, тем самым, и частная собственность, исторической формой которой и выступает капитал как общественное отношение. Тем самым ставится вопрос о преодолении объективных условий для возникновения «настойчивого стремления к бесконечному накоплению капитала», об устранении почвы для существования «механизмов», поощряющих «агентов», которые стремятся к накоплению капитала и устраняющих «несогласных».
По Валлерстайну же, конец капитализма выводится не из внутренней логики его собственного развития, а является выводом из общей теории систем - «капитализм - это система, а все системы имеют свой срок жизни»[3]. В общем-то, этот вывод тоже верен. Единственное, что общая теория систем совершенно ничего не говорит о том, как возможен переход от капиталистической системы к иной - некапиталистической, что необходимо предпринимать для того, чтобы этот переход состоялся, а не остался абстрактной возможностью, шансы на реализацию которой, как говорит сам Валлерстайн - «пятьдесят на пятьдесят».[4]
Все это касается не только Валлерстайна, но и его последователей. Например, Г. Дерлугьян заимствует у Маркса идею о всемирности истории, а потом распространяет ее гораздо дальше, чем сам Маркс.
Например, в статье «О мировой войне как макроисторическом явлении» Г. Дерлугьян пишет:
«Мировые войны сложны, в них всегда участвуют сложные изменчивые коалиции. И длятся они не один год. Вернее, порядка тридцати лет - «тридцатилетними войнами» были и собственно прорывный для капитализма конфликт католических сил во главе с имперской Испанией с протестантами, объединявшимися вокруг республиканских тогда Нидерландов; и серия Франко-британских войн, длившихся с перерывами с 1757 по 1815 год, и то, что следует по праву называть «Американо-германской войной за британское наследство» 1914-1945 гг. Такого рода затяжные, многофронтальные войны длятся около трех десятилетий, пока не победит окончательно новая держава-гегемон»[5].
По Марксу, «чем дальше идет уничтожение первоначальной замкнутости отдельных национальностей благодаря более усовершенствованному способу производства, развившемуся общению и стихийно возникшему в силу этого разделению труда между различными нациями, тем во все большей степени история становится всемирной историей»[6]. Другими словами, Маркс рассматривает процесс превращения истории во всемирную историю. Основанием этого процесса является развитие производительных сил, развитие на этом основании разделения труда и общения, которое находит свое проявление в формировании мирового рынка. По Дерлугьяну же - всемирность является едва ли не изначальным свойством истории. По крайней мере, она оказывается не продуктом становления капитализма, а предварительным условием этого становления.
Впрочем, и рамки капитализма миросистемный анализ очень серьезно раздвигает по сравнению с Марксом. Хотя Валлерстайн и отказывается от характерного для Фернана Броделя понимания капитализма как всякой общественной системы, связанной с денежным оборотом, но «родимые пятна» формального понимания капитализма (деньги и в самом деле являются исторически и логически первой формой проявления капитала[7], но эта форма полностью скрыла то, «последним продуктом» чего она является - товарное обращение, а соответственно, скрыла «исходный пункт капитала»[8]) дают себя знать в миросистемном анализе. Так, например, главным нововведением Валлерстайна, которое так и не принял Бродель, было понятие мир-империи. Причины, почему это понятие не принял Бродель, мы разбирать не будем. Вместо этого укажем на то, что понятие мир-империи на поверку оказалось повторением и даже усугублением методологической ошибки Броделя. Ведь, если вдуматься, понятие мир-империи является производным от понятия империализм, и с докапиталистическими империями имеет общего не больше, чем современный финансовый капитал с денежным хозяйством Карфагена. Там, говорят, уже были ассигнации, но там не было самого главного, что делает капитал капиталом - свободного труда. Деньги когда-то, конечно, превратятся в капитал, но отнюдь не в Карфагене, в смысле, не на том основании, на котором они возникли в Карфагене. Так и с империями. Докапиталистические империи могут быть очень похожи на современные, но основание у них разное. А это значит, что выводить капитализм из империй нельзя так же, как невозможно вывести капитал из карфагенских денег. На самом деле понятие мир-империи отражает исключительно только реальность империализма как высшей стадии капитализма. Главной же особенностью империализма как высшей стадии капитализма, как известно, является господство монополий во всех сферах экономической и политической жизни. «Монополия, раз она сложилась и ворочает миллиардами, с абсолютной неизбежностью пронизывает все стороны общественной жизни, независимо от политического устройства и от каких бы то ни было других «частностей»»[9]. Именно в этом господстве монополий суть империализма, а вовсе не в том, что капитализм среди всех прочих «частностей», подчиняет своей власти и бывшие империи, которые тем самым начинают выглядеть как «предпосылки» его возникновения.
Самое интересное, что Маркс еще в той же «Немецкой идеологии» резко возражал против такого подхода, в результате которого «делу придается такой вид, будто последующая история является целью для предшествующей, будто, например, открытие Америки имело своей основной целью помочь разразиться французской революции»[10].
В результате то, что у Маркса выводится как результат развития товарного хозяйства, у мирсистемщиков оказывается общим свойством всяких систем, а отличительной чертой капитализма оказывается только в той мере, в какой капитализм - это тоже система.
Метод Маркса предполагает не просто целостность, но целостность как единство многообразия. Все факты должны быть подчинены логике целостности, и задача ученого исследовать закон подчинения частного целому.
У сторонников миросистемного анализа тоже частное подчиняется целому - законам (правилам) системы, но сами эти правила выводятся эмпирически. Отличный пример находим в статье Г. Дерлугьяна:
«Просчитать циклы гегемонии в начале 90-х годов пытались два американских учёных, Брюс Подобник и Кристофер Чейз-Данн - представители школы мир-системного анализа, пытавшиеся всё время придать некую математическую стройность миросистемному анализу, который, с их точки зрения, слишком «словесен» и слишком конкретно-историчен. По их расчетам выходило, что американская гегемония должна исчерпаться где-то в 2010-х годах. Прогноз этот был сделан в конце 1980-х, в период распада Советского Союза. Четверть века назад уже Подобник и Чейз-Данн предполагали, что следующая мировая война должна наступить в районе 2014-2016 годов и будет продолжаться, если цикл геополитики продолжается, порядка тридцати лет. Тогда бы многие их высмеивали. Дорогие Брюс и Кристофер, с чего вы взяли такую чёткую периодичность? Как вы построили, экстраполировали на основании, в общем-то, двух исторических циклов: нидерландского, британского и половины, ну, двух третях американского. Насколько это вообще циклы? Какой у них механизм?» [11].
Г. Дерлугьян, конечно, критикует своих коллег. Но только критикует он их, скорее, за то, что они упрощают метод миросистемного анализа (и тем самым, получается, выдают его тайну), а вовсе не за то, что они его извращают.
Но здесь следовало бы сделать несколько замечаний насчет того, что миросистемный анализ «слишком словесен». Разумеется, что в том виде, в каком его предъявили Брюс Подобник и Кристофер Чейз-Данн, это обвинение имеет не так уж много смысла. Ведь нередко математические методы используются в социологии, как, впрочем, и во многих других науках, только для того, чтобы скрыть недостаток мыслей. В условиях, когда математика считается языком науки и даже методом научного мышления, такой номер легко проходит, и поэтому многие научные проходимцы часто им пользуются. На самом же деле, если вы на место бессмысленных сочетаний наукоподобных пустопорожних слов ставите такие же малосодержательные формулы, научности в вашей теории не прибавится. Точно так же, если теория верна, то использование математических методов вовсе не сделает ее менее конкретно-историчной. Потому что дело не в словах и не в формулах, а в понимании сути дела, а как это понимание будет выражаться, в «словах» или в формулах - это уже совершенно другой вопрос.
Например, «Капитал» не словесен, а «понятиен», поэтому использование автором формул отнюдь не мешает его труду быть действительно «конкретно-историчным». Не в том смысле конкретно-историчным, в каком его математические адепты обвиняют миросистемный анализ (что он недостаточно абстрактен, то есть недостаточно оторван от исторической действительности), а в том, что динамическая взаимосвязь абстракций, которыми оперирует Маркс, вскрывает логику самой истории, вырастает из нее и стремится к возвращению в историю в качестве логики действия исторического субъекта.
Нужно признать, что миросистемный анализ даже не ставит перед собой таких задач - вскрыть внутреннюю логику капитализма, а тем более - исследовать логику его преодоления. Миросистемный анализ в общем-то не идет дальше описания капитализма. И в этом смысле миросистемный не выходит за пределы позитивизма.
Но сам подход к описанию капитализма в миросистемном анализе радикально отличается от позитивистского. То, что Брюс Подобник и Кристофер Чейз-Данн приняли за избыточную «словесность» миросистемного анализа, которую они определили в качестве его недостатка, на самом деле является лишь внешним выражением его основного достоинства - восприятия капитализма в частности и мировой истории вообще - как некоей целостности, притом динамической целостности. И то, что эти критики назвали излишней «словесностью», гораздо правильнее было бы назвать публицистичностью. Притом публицистичность здесь нужно воспринимать не просто как жанр изложения, но главным образом как метод исследования истории. Именно за счет публицистичности и получилась во многом у мирсистемщиков целостность рассмотрения истории. Ведь публицистика, если это, конечно, хорошая публицистика, состоит вовсе не в том, что там используется мало формул или стараются избегать применения терминов, понятных только узкому кругу специалистов. Публицистика - это в первую очередь изложение глубоких идей языком, понятным для широкого круга людей. Решение такого рада задач в принципе невозможно без широкого применения образов. А образ отличается от понятия, которое он призван выражать, в первую очередь большей синкретичностью, то есть нерасчлененностью, а это значит - большим богатством связей, хотя еще и нераскрытых до конца. Как публицистичность стала у мирсистемщиков не просто методом изложения, но и методом исследования, это отдельный вопрос (представляется, что в основном потому, что одним из источников миросистемного анализа стало творчество Фернана Броделя, который, создавая свой основополагающий труд «Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа», вынужден был работать как публицист, не имея доступа к научным источникам), но мы бы хотели отметить, что это не такой уж и плохой метод, если, конечно, им одним не ограничиваться. Если кроме художественных или полухудожественных образов и исторических аналогий, без которых сложно себе представить хорошую публицистику, у исследователя, пользующегося публицистикой как методом изложения, больше ничего нет, то он только публицист и больше ничего. Если же эти образы и аналогии служат для него только исходным пунктом собственно исследования, которое должно включать, как минимум, добросовестное сравнение различных ( в смысле, противоположных) точек зрения на исследуемый вопрос, то тогда и публицист превращается в ученого, а публицистичность - в более или менее глубокий вариант метода восхождения от абстрактного к конкретному. Притом, глубина применения этого метода нисколько не будет ограничиваться внешней формой публицистичности. К примеру, тот же «Капитал» - от начала до конца публицистичен, что не мешает ему служить подлинным образцом научности вообще и применения метода восхождения от абстрактного к конкретному - в частности.
Но все это не значит, что можно заменить публицистичностью научность или хотя бы метод восхождения от абстрактного к конкретному. Все, что может публицистичность - это несколько ограничить ученых любителей манипулировать абстракциями с целью скрыть собственное непонимание предмета, о котором они рассуждают. Публицистика как жанр очень быстро обнаруживает, понимает ли автор хоть что-нибудь в деле, о котором берется писать. Свою некомпетентность гораздо проще скрыть за сложными терминами или формулами, смысла которых часто не понимают даже специалисты в смежных областях науки. Публицист, будучи вынужден выражаться человеческим языком, даже не разбираясь, или ошибаясь в деталях, в целом обязан все же брать предмет таким, каким он есть на самом деле. А иначе, его дурь сразу видна будет.
Так вот, понимание исторической ограниченности капитализма, его исторической обреченности - это и есть тот пункт, который превращает публицистичность миросистемщиков в научность. Хотелось бы напомнить, что именно признание капитализма исторически преходящей ступенью развития Карл Маркс считал одним из критериев научности в отношении политической экономии:
«Поскольку политическая экономия является буржуазной, т. е. поскольку она рассматривает капиталистический строй не как исторически преходящую ступень развития, а наоборот, как абсолютную, конечную форму общественного производства, она может оставаться научной лишь до тех пор, пока классовая борьба находится в скрытом состоянии или обнаруживается лишь в единичных проявлениях»[12]. Что касается второго критерия - какое место теоретик занимает в классовой борьбе, (которая, надо заметить, сегодня находится если не снова в скрытом состоянии, то в состоянии весьма запутанном, что ничем не лучше), то об этом вопросе мы будем писать отдельно.
Сейчас же остановимся на причинах того, что совершенно верно поставив вопрос о будущем капитализма, миросистемщики не могут дать на него хотя бы более или менее адекватного ответа. Ведь даже формально нельзя считать удовлетворительным ответ - «пятьдесят на пятьдесят». Даже если добавить к этому, что «пятьдесят на пятьдесят - это много, а не мало»[13].
Для того, чтобы можно было ответить на поставленный авторами книги вопрос «Есть ли будущее у капитализма?», нужно, как минимум, разобраться, что такое капитализм.
Так вот, согласно Марксу капитализм представляет собой определенную ступень в развитии общества, которая характеризуется таким развитием товарного производства, когда товаром становится рабочая сила.
Но даже Валлерстайн очевидно имеет в виду под капитализмом нечто иное. Он думает, что можно сохранить рынок, отказавшись от капитализма. С точки зрения эмпирической, он прав. Конечно, можно. И даже, скорее всего, напротив, невозможно одновременно отказаться от капитализма и от товарного производства вообще. В любом случае некоторые «следы» товарного производства будут сохраняться определенный период. Хотя бы потому, что останутся люди, сформированные по логике товарного производства, и они вряд ли смогут одномоментно «перековаться». Очевидно, что этот период не может быть ничем иным как периодом борьбы между старым товарным производством и новым, построенным на нетоварной основе. Ростки нового какое-то время будут не просто сосуществовать со старыми формами, а «конкурировать» с ними, пытаться их преодолеть.
Если взять аналогию из «Государства и революции», то можно сказать, что капиталистическое производство уничтожается, а товарное производство отмирает. И это не просто аналогия. Дело в том, что государство в этом процессе отмирания неизбежно будет играть ключевую роль. Относительно этого периода Гегель окажется абсолютно прав в том пункте, когда он утверждал, что только государство делает человека свободным.
Здесь очевидный парадокс - анархисты, которые сами выросли из гегельянства, так и не смогли понять этого центрального тезиса гегелевской философии. Им казалось, что государство можно просто упразднить, этот акт будет означать освобождение человека, в то время как освобождение человека в принципе не может быть актом, а только процессом, который может быть обеспечен только «самоупраздением» или самоотрицанием государства. Последнее же означает устранение государством своих собственных оснований - товарного производства, разделения труда или, другими словами, частной собственности.
Кому-то может показаться, что вопрос, вынесенный в заглавие этой книги является вопросом сугубо теоретическим, не касающимся непосредственно повседневной жизни людей. Как известный вопрос из фильма «Карнавальная ночь» - есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе - какая разница?
Но на самом деле капитализм это не просто название для господствующей миросистемы, которое позволяет ее удобно описать (можно было бы принять и другие концепции, но они хуже описывают существующее положение вещей). Это способ производства, которым производится современная жизнь. Другими словами, капитализм - это мы. И вопрос о том, есть ли у него будущее, это вопрос - не о том «есть ли жизнь на Марсе», а о том, будет ли жизнь на Земле. Потому, что если вы выяснили, что капитализм - мировая система, и что эта система исчерпала свои возможности «нормального функционирования», то это означает, что если не удастся поменять систему, то есть поменять способ производства, то в лучшем случае нас ожидает деградация и распад.
Чинить, реформировать разрушающийся механизм, конечно, можно. Но даже если кому-то нравится называть общество системой, то сравнивать его с механизмом все-таки мало кто решится. Даже сравнение общества с живым организмом - и то будет недостаточным, хотя и более подходящим. А ведь с организмом не так, как с механизмом. Если организму нанесены механические повреждения, то и «ремонтировать» его можно почти так же, как механизм. Если у него что-то с обменными процессами не в порядке, можно химическими средствами их регулировать. Ну а если у него рак или автоимунные заболевания? Тогда все эти средства будут идти только во вред. А если организм просто дряхлеет? Можно конечно, менять «запчасти» (которые, кстати, придется брать у молодых организмов, тем самым обрекая их на неполноценность), вставить искусственные зубы, можно давать «Виагру», но он от всего этого не помолодеет. Ведь капитализм - если это даже и организм (все же лучше, чем система), то не отдельный, а всеобщий организм, которому не от кого брать недостающие «органы». Материал предшествующих формаций он давно уже превратил в свои собственные «органы».
Именно поэтому Маркс начинает не с капитала, а с товара, отслеживая весь исторический путь становления товарного производства - от его зарождения в рамках натурального хозяйства до капитализма. Маркс выводит «настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала», а не полагает его рефлексивным способом. Поэтому конец капитализма для Маркса - это не просто «желательный сценарий», а естественный этап становления самого капитализма.
Это, пожалуй, самое трудное место в понимании марксизма, поскольку он здесь коренным образом отличается не только от миросистемного анализа, но и от любых других теорий общественного развития, включая и подавляющее большинство тех, которые относят себя к числу марксистских. Ведь абсолютно все эти теории рассматривают капитализм как «объект», который нужно преобразовать. Причем субъектом преобразования выступает некто внешний по отношению к капитализму. И не суть важно, кто будет этим субъектом - «герои», «масса», «интеллигенция», государство, партии, профсоюзы, общественные организации или кто-нибудь еще. Согласно Марксу таким субъектом выступают отнюдь не отдельные люди и не группы людей. И даже пролетариат в процессе преодоления капитализма представляет не сам себя, не говоря уж о том, что он не есть нечто коммунистическое по своей природе. Напротив, пролетариат есть чистая абстракция капитала, его абстрактное бытие, если воспользоваться аналогией с «Наукой логики» Гегеля. Пролетариат существует только в той мере, в какой в нем нуждается капитал. То есть, капитал составляет его сущность. Но это же означает, что капитал не просто не может существовать без пролетариата, а что пролетариат и есть то, как капитал существует. В этом и только в этом суть экономической борьбы пролетариата - отказываясь приводить капитал в движение, пролетариат обнаруживает, что без него капитал недействителен. В этом же и секрет политической борьбы пролетариата - научившись приводить капитал в движение самостоятельно, он делает излишним капитализм как власть капитала над каждым отдельным пролетарием и над обществом в целом.
Если будет нам позволено еще немножко попользоваться гегелевским методом, то обратимся к первоисточнику:
«Если кажется, что одно такое акцидентальное выказывает власть над другим, то [на самом деле] оба их объемлет собой власть субстанции, которая как отрицательность полагает неодинаковое значение, определяя одно как преходящее, а другое - с другим содержанием и как возникающее, или первое - как переходящее в свою возможность, а второе - как переходящее при этом в действительность; субстанция вечно раздваивается на эти различия формы и содержания и вечно очищает себя от этой односторонности, но в самом этом очищении вновь определяет и раздваивается. - Одна акциденция вытесняет, следовательно, другую лишь потому, что ее собственное самостоятельное существование (Subsistieren) само есть эта тотальность формы и содержания, в которой равно исчезают и она, и ее иное»[14].
Получается, что неограниченное стремление к прибыли у Валлерстайна и неограниченное стремление к прибыли у Маркса, будучи внешне похожими, на самом деле серьезно отличаются. У Валлерстайна - это субъективное (хотя и объективно обусловленное, конечно) свойство капиталистов или наций. У Маркса - это объективное «стремление» самого капитала, способ его существования. Капиталисты здесь выступают только «олицетворением» этого объективного стремления.
«Фигуры капиталиста и земельного собственника я рисую далеко не в розовом свете. Но здесь дело идет о лицах лишь постольку, поскольку они являются олицетворением экономических категорий, носителями определенных классовых отношений и интересов. Я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественноисторический процесс; поэтому с моей точки зрения, меньше чем с какой бы то ни было другой, отдельное лицо можно считать ответственным за те условия, продуктом которых в социальном смысле оно остается, как бы ни возвышалось оно над ними субъективно»[15].
А, если продолжить эту гегелевскую мысль, то выяснится, что «субстанция обладает действительностью лишь как причина»[16]. И дальше: «эта действительность есть действие».[17]
Ленин, выписав предпоследнюю фразу, комментирует ее так:
«С одной стороны, надо углубить познание материи до познания (до понятия) субстанции, чтобы найти причины явлений. С другой стороны, действительное познание причины есть углубление познания от внешности явлений к субстанции»[18].
Именно так и действует Маркс, доводя познание товара как элементарной формы богатства до познания субстанции стоимости. Притом как и у Гегеля, субстанцией у Маркса является действие. Но не действие идеи, а вполне материальное действие общественного человека, которое Маркс в самой общей форме характеризует как абстрактный труд, эмпирическим воплощением которого и является капитал, а господство абстрактного труда над конкретным трудом и, соответственно, над трудящимися, может быть определено как капитализм.
Соответственно, и решения Маркс и Валлерстайн предлагают принципиально разные. Маркс считает, что выход за пределы капитализма возможен только через преодоление разделения труда.
Валлерстайн же предлагает «моральный выбор». Какой именно моральный выбор, на каком основании и кому именно его предлагает Валлерстайн, мы разберем позже.
Продолжение следует
[1] И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 25.
[2] Там же.
[3] Там же. с. 23.
[4] Там же. с. 60.
[5] Г. Дерлугьян. О мировой войне как макроисторическом явлении. http://commons.com.ua/o-mirovoj-vojne-kak-makroistoricheskom-yavlenii/
[6] К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. т. 3, с. 45.
[7] К. Маркс. Капитал т. 1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. т. 23, с. 157.
[8] Там же
[9] В.И. Ленин. Империализм как высшая стадия капитализма. ПСС. т. 18. с. 57.
[10] К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. т. 3, с. 45.
[11] Г. Дерлугьян. О мировой войне как макроистоическом явлении. http://commons.com.ua/o-mirovoj-vojne-kak-makroistoricheskom-yavlenii/
[12] К. Маркс. Капитал т. 1. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. т. 23, с. 14.
[13] И. Валлерстайн и др. Есть ли будущее у капитализма. М. Издательство Института Гайдара. 2015. с. 60.
[14] Г.В.Ф. Гегель. Наука логики т. 1. Г.В.Ф. Гегель. Наука логики. Серия «Философское наследие». М. 1971. с 206
[15] К. Маркс. Предисловие к первому изданию «Капитала». Маркс К., Энгельс Ф. Собр. Соч. 2-е изд. е. 23. с. 10.
[16] Г.В.Ф. Гегель. Наука логики т. 1. Г.В.Ф. Гегель. Наука логики. Серия «Философское наследие». М. 1971. с 209.
[17] Там же.
[18] В.И. Ленин. Философские тетради. ПСС. т. 29. с. 142-143.
В. Пихорович
http://propaganda-journal.net/9891.html
11.08.2016 Структурный кризис, или Почему капиталисты могут считать капитализм невыгодным.
Господство капиталистических отношений в мире давно стало привычной реальностью, и то, что она может измениться, кажется почти невероятным. Может ли капитализм изжить себя, и какая система в этом случае придет ему на смену? В книге «Есть ли будущее у капитализма?» пять социологов истории излагают свои пять теорий, объясняющих, отчего может рухнуть капитализм (Валлерстайн и Коллинз), как и почему капитализм может сохраниться (Манн и Калхун), откуда взялись коммунистические режимы в России и Китае и почему они окончились столь по-разному (Дерлугьян). В этой статье опубликована глава Иммануила Валлерстайна «Структурный кризис, или Почему капиталисты могут считать капитализм невыгодным», которая и тревожит, и обнадеживает одновременно.
"Капитализм — это система, а все системы имеют свой срок жизни, они не вечны. Если капитализм — это система, значит в ней действовал определенный ряд правил на протяжении, как мне представляется, приблизительно 500 лет ее существования. Как только мы поймем, каковы были правила, позволившие современной мировой системе функционировать в качестве капиталистической, мы поймем, почему она сейчас находится на последней стадии структурного кризиса, и я попытаюсь кратко сформулировать эти правила.
Каковы отличительные характеристики, неотъемлемые черты капитализма как системы, как современной мировой системы? Многие аналитики сосредоточивают свое внимание на одном институте, который считают ключевым. Это может быть наемный труд. Или производство для обмена и/или получения прибыли. Или классовая борьба между предпринимателями/капиталистами/буржуазией и наемными рабочими/неимущими пролетариями. Или «свободный» рынок. Ни одно из этих определений ключевых характеристик, по моему мнению, не выдерживает критики.
Причины просты. Наемный труд существовал на протяжении тысячелетий, не только в современном мире. Более того, в современной мировой системе существует много форм труда, которые не являются наемным трудом. Производство ради получения прибыли существовало во всем мире на протяжении тысячелетий. Но никогда до этого оно не было доминирующей реальностью какой-то исторической системы. «Свободный рынок» —это и в самом деле мантра современной мировой системы, но рынки в ней никогда не были (да и не могли быть) свободны от государственного регулирования или политических соображений. В современной мировой системе действительно имеется классовая борьба, но описание борющихся классов как буржуазии и пролетариата задает слишком узкие рамки.
Чтобы историческая система считалась капиталистической, доминирующей или решающей характеристикой, должно быть настойчивое стремление к бесконечному накоплению капитала — накоплению капитала ради накопления еще большего капитала. Для того чтобы эта характеристика возобладала, должны быть механизмы, которые наказывают любых агентов, пытающихся действовать на основе других ценностей или с другими целями, в результате чего эти несогласные агенты рано или поздно вынуждены будут отойти от дел или хотя бы столкнутся с серьезными препятствиями на пути накопления значительных объемов капитала. Все многочисленные институты современной мировой системы заняты поддержанием бесконечного накопления капитала или, по крайней мере, испытывают на себе давление, направленное на его поддержание.
Приоритет накопления капитала ради накопления еще большего капитала кажется мне совершенно иррациональной целью. Сказать что она иррациональна, не значит сказать, что она не работает в том смысле, что не может поддерживать историческую систему по меньшей мере на протяжении значительного отрезка времени (веберовская формальная рациональность). Современная мировая система существовала на протяжении примерно 500 лет и с точки ее ведущего принципа бесконечного накопления капитала была необыкновенно успешной. Однако, как мы утверждаем, на сегодня ее способность функционировать на такой основе оказалась почти исчерпана.
Как показал Бродель, по-настоящему успешными капиталистами всегда были те, кто отвергал «специализацию» на промышленности, коммерции или финансах, предпочитая быть универсалами, маневрирующими между этими процессами в зависимости от того, что диктуют имеющиеся возможности.
Как зарабатывают деньги в финансовом секторе? Базовый механизм — одалживать деньги, которые должны возвращаться с процентами. Самые прибыльные долги для кредиторов возникают тогда, когда заемщик занимает слишком много и потому может выплатить только проценты, но не капитал. Это ведет к рекуррентному и непрерывно растущему доходу для кредитора до тех пор, пока заемщик не становится банкротом.
Подобный механизм финансового займа не создает новой реальной ценности, он не создает даже нового капитала. Он в основном перераспределяет существующий капитал. Он также требует того, чтобы возникали все новые круги заемщиков, которые могли бы замещать обанкротившихся, чтобы тем самым поддерживать приток кредитования и задолженности. Эти финансовые процессы могут быть очень прибыльными для тех, кто находится на стороне кредитования в этом уравнении.
Цепочка «кредитование–задолженность», однако, имеет один недостаток с точки зрения «нормального» функционирования капиталистической системы. В конечном итоге она истощает весь действительный спрос на любое производство. Это одновременно и экономическая, и политическая угроза для системы, которая в этой связи нуждается в возвращении в равновесие, то есть в возвращении к ситуации, в которой капитал накапливается в первую очередь посредством нового производства. Шумпетер очень ясно показал, как это экономически происходит. Изобретение преобразуется в инновацию, которая приводит к появлению нового ведущего продукта, который дает возможность возобновиться экспансии мировой экономики.
Капитализм — система, не располагающаяся в границах одного государства, а мировая система, которая по определению больше любого отдельного государства. Если бы эти процессы происходили в одном государстве, то ничего бы не могло помешать обладателям государственной власти присвоить себе прибавочную стоимость, что лишило бы (или по крайней мере значительно сократило бы) предпринимателей стимула заниматься разработкой новых продуктов. С другой стороны, если бы в сфере рынка не было вообще никаких государств, то не было бы и способа получить квазимонополию. Только если капиталисты располагаются в «мировой экономике» — такой, которая включает множество государств, — предприниматели могут заниматься бесконечным накоплением капитала.
Это объясняет, почему у нас есть так называемые циклы гегемонов. Под гегемонией в мировой экономике понимается способность одного государства навязывать ряд правил всем остальным государствам, в результате чего в мировой системе поддерживается относительный порядок. На важности «относительного» порядка настаивал в своих теориях Шумпетер. Беспорядки —внешние и внутренние (гражданские) войны, мафиозный рэкет, обширная коррупция среди чиновников и институтов, ползучая мелкая преступность — прибыльны для небольших секторов мирового населения. Но они мешают глобальному стремлению к максимизации накопления капитала. Действительно, они несут с собой разрушение большей части инфраструктуры, необходимой для поддержания и экспансии капиталистического накопления.
Отсюда следует, что навязывание относительного порядка державой-гегемоном благоприятствует «нормальному» функционированию капиталистической системы в целом. Еще больше оно выгодно для самой державы-гегемона — ее государства, предпринимателей и обычных граждан. Есть основания усомниться в том, что выгоды для системы в целом (и для державы-гегемона) также несут за собой выгоды для других государств и их предпринимателей и граждан. В этом состоит конфликт, а также объяснение того, почему достичь и сохранить такую гегемонию так трудно и почему это так редко случается.
Закономерность циклов-гегемонов до сих пор была такова, что после очень деструктивной «тридцатилетней войны» между двумя державами, которые находились в наиболее выгодном положении, чтобы стремиться к господству в мировой системе, одна одерживает решающую победу. В этот момент одно государство в рамках своих экономических процессов получает значительное преимущество одновременно во всех трех формах экономической деятельности — производстве, коммерции и финансах. Такое государство в дальнейшем получает в результате наличия сильной экономической базы и успешной победы в предшествующей войне значительное военное преимущество. И в довершении к своему общему положению оно утверждает культурное господство, включая определяющий вариант геокультуры (концепция гегемонии Грамши).
Обладая превосходством во всех сферах мировой системы, оно может добиваться своих целей и навязывать свою волю в большинстве случае и самыми разными способами. Мы можем рассматривать это как квазимонополию геополитической власти. В начале эта гегемония действительно создает относительный порядок в мировой системе и относительную стабильность. Проблема здесь, как и в случае квазимонополии ведущей отрасли, в том, что квазимонополии геополитической власти являются самоликвидирующимися по нескольким причинам.
Циклы гегемонов никогда не бывают идеальными циклами, потому что никогда не возвращаются в конце к исходной точке. Это происходит из-за того, что А-фазы этих двух циклов предполагают рост — реальной стоимости, географического охвата, глубины проникновения товарных отношений. На Б-фазе никогда не бывает возможности искоренить этот рост полностью. Скорее, возврат к равновесию, который представляет собой Б-фаза, будет в лучшем случае частичной регрессией системы, которую, возможно, следует описывать как «стагнацию» системы, а не как полную ее регрессию к предшествующим позициям. Мы можем представить это как инерционный эффект, два шага вперед и один шаг назад. Так, циклические ритмы исторической системы создают подвижное равновесие, преобразующееся в долговременные тренды. Если мы представим этот процесс на графике, где по оси ординат будет откладываться процент какого-то явления, а по оси абсцисс — время, мы получим кривые, которые медленно движутся к асимптотам (100% того, что откладывается по оси ординат). По мере приближения к этим асимптотам система неуклонно сдвигается в сторону от равновесия, потому что асимптоту пересечь невозможно. По-видимому, как только эти кривые достигают точки приблизительно 80%, система начинает быстрые и многократные колебания, становится «хаотичной» и разветвляется.
Мы можем сказать, что это точка, в которой система пришла к началу своего структурного кризиса. Теперь мы попытаемся привести конкретные доказательства того, как это происходило с нашей собственной исторической системой.
Каким образом кому-то удается бесконечно накапливать капитал при капиталистической системе? Основной, хотя и не единственный метод — накопление посредством производства, в котором предприниматель-производитель забирает разницу между стоимостью производства товара и ценой, по которой он может его продать. Чем ниже стоимость и выше цена продажи, тем больше прибылей получают и могут реинвестировать предприниматели.
Но каким образом может быть максимизирована разница между затратами и отпускными ценами? Здесь есть два необходимых элемента. Чтобы максимизировать отпускные цены, должна быть квазимонополия, которую мы уже обсуждали. Теперь нам необходимо обсудить, как можно в дополнение к этому минимизировать затраты. Мы начнем с того факта, что в любом производственном процессе всегда есть три общих вида затрат. Это стоимость персонала, стоимость средств производства и налоги.
Три базовых вида производственных затрат постоянно росли и теперь так близко подошли к своим асимптотам, что система не может вернуться в равновесие при помощи многочисленных механизмов, использовавшихся в течение 500 лет. У производителей, по-видимому, закончились возможности добиваться бесконечного накопления капитала.
Последствия этого изменения для функционирования современной мировой системы были огромными. После того как способность капиталистов бесконечно накапливать капитал стала испытывать кризис, политическая стабильность современной мировой системы больше не была гарантирована всеподавляющей силой центристского либерализма, обещавшего лучшее будущее для каждого при условии, что он будет терпеливо подчиняться мудрым действиям людей, имевшим специальные способности для осуществления этого будущего.
Чтобы поддерживать уровень массированного присвоения мировой прибавочной стоимости, капиталистам пришлось прибегнуть к ее извлечению в финансовом секторе — что стали называть «финансиализацией» мировой системы. Как уже говорилось, такая финансиализация была циклической чертой современной системы на протяжении 500 лет.
Накопление капитала, начиная с 1970‑х годов, осуществлялось благодаря повороту от получения прибыли через производственную эффективность к получению прибыли через финансовые манипуляции, которые правильнее называть спекуляцией. Ключевой механизм спекуляции — поощрение потребления через образование задолженности. Это, происходит на каждой завершающей фазе цикла. В этот раз отличие было в масштабах и изощренности финансовых инструментов, используемых в спекулятивной деятельности. Крупнейшая экспансия на начальной индустриальной фазе в истории капиталистической мировой экономики сменилась крупнейшим спекулятивным ажиотажем.
Наиболее вероятный финансовый результат экономической неразберихи будет заключаться в отказе от американского доллара как мировой резервной валюты, за которым последует не замена его другой валютой, выполняющей ту же функцию, но многовалютный мир, который позволит обменным курсам постоянно колебаться, поощряя дальнейшее замораживание финансирования новой производственной деятельности.
Базовая реальность — это непредсказуемость не только в средней перспективе, но в значительной мере и на коротком промежутке времени. Социально-психологическим следствием этой краткосрочной непредсказуемости стали замешательство, гнев, пренебрежительное отношение к власть имущим, а более всего — острое чувство страха. Страх толкает к поискам политических альтернатив, которые ранее даже не рассматривались. Медиа называют это популизмом, но это гораздо более сложное явление, чем то, что обозначается этим ходульным термином. Одних страх толкает на многочисленные и иррациональные поиски козла отпущения. У других вызывает готовность пересмотреть глубоко заложенные представления о том, как функционирует современная мировая система. В США это можно рассматривать как различие между движениями «Чайной партии» и «Оккупай Уолл-стрит».
Одной из форм реакции стало то, что все государства стали протекционистскими (хотя и энергично это отрицают). Причина такой тяги к протекционизму кроется в том, что правительства любыми способами и любой ценой стремятся получить краткосрочные деньги. Поскольку протекционизма недостаточно, для того чтобы преодолеть нарастающие проблемы, государства также становятся более репрессивными.
Такое сочетание жесткой экономии, репрессий и поисков краткосрочных денег еще больше ухудшает глобальную ситуацию. Это в свою очередь ведет к еще более сильной блокировке системы. А блокировка системы приводит к расширению амплитуды колебаний и, как следствие, делает еще более ненадежными краткосрочные предсказания, как экономические, так и политические.
Вопрос, который теперь стоит перед миром, не в том, как правительства могут реформировать капиталистическую систему, чтобы она смогла восстановить свою способность эффективно заниматься бесконечным накоплением капитала. Способа добиться этого не существует. Так что встает вопрос о том, что придет ей на смену. И этот вопрос актуален и для 1%, и для 99%, говоря языком, появившимся в 2011 году. Конечно, не все согласятся или сформулируют это таким образом. Действительно, большинство людей по-прежнему считает, что система продолжает существовать, используя старые правила, возможно, внеся в них некоторые поправки. В этом нет ошибки. Просто в нынешней ситуации использование старых правил фактически усиливает структурный кризис.
Есть, однако, акторы, вполне осознающие структурный кризис. Они понимают, что, хотя мы не можем поддерживать нынешнюю систему, мы можем внести свой вклад в решение о том, по какой развилке пойдет мир, какого рода новую историческую систему он построит. Признаем мы это или нет, вокруг нас кипит борьба за систему-наследника. Хотя в исследованиях сложности настаивается на том, что исход этой бифуркации непредсказуем по самой своей сути, варианты, из которых мир будет выбирать, вполне определенны, и можно дать их расширенный набросок.
Один вид возможной новой устойчивой системы —тот, который сохраняет основные нынешние черты: иерархию, эксплуатацию и поляризацию. Капитализм далеко не единственная система, которая может иметь эти черты, и новая система может оказаться гораздо хуже капитализма. Логичная альтернатива — это система, которая будет относительно демократичной и относительно эгалитарной. Такой пока еще не было, это только возможность. Конечно, никто из нас не может помыслить ни одну из систем в институционных деталях. Такой замысел будет развиваться, когда новая система начнет свою жизнь.
Я дал этим двум возможностям символические имена. Я называю их «духом Давоса» и «духом Порту-Алегри». Сами имена не важны. Нам требуется проанализировать прежде всего вероятные организационные стратегии каждой из сторон этой борьбы, которые восходят приблизительно к 1970‑м годам и, по всей вероятности, сохранятся приблизительно до 2040 или 2050 года.
Политическая борьба, связанная со структурным кризисом, имеет две основные характеристики. Во-первых, есть фундаментальное изменение ситуации, отклонившейся от «нормального» функционирования исторической системы. В течение «нормальной» жизни существует очень сильная потребность в возвращении в равновесие, что и делает жизнь «нормальной». Но в момент структурного кризиса колебания приобретают широкую амплитуду и становятся постоянными, и система как никогда удаляется от равновесия. Это и есть определение структурного кризиса. Отсюда следует, что сколь бы радикальными ни были «революции», в «нормальные» времена их эффект ограничен. Наоборот, во время структурного кризиса мелкие социальные мобилизации имеют огромный эффект — «эффект бабочки», когда свободная воля побеждает детерминизм.
Вторая политически значимая характеристика структурного кризиса в том, что ни один альтернативный «дух» не может быть организован таким образом, чтобы небольшая группа могла полностью определять его действия. Есть множество игроков, представляющих разные интересы, верящих в разные краткосрочные тактики, и трудно добиться координации между ними. Более того, активисты с каждой из сторон должны тратить энергию на то, чтобы убеждать все более широкие группы потенциальных сторонников в полезности своих действий. Хаотична не только система. Хаотична и борьба за систему-наследника.
То, что мы до сих пор могли улавливать, — это стратегии, рождающиеся на практике. Лагерь сторонников «духа Давоса» переживает глубокий раскол. Одна группа выступает за незамедлительные и жесткие репрессии и инвестировала свои ресурсы в организацию сети вооруженных правоохранителей с целью раздавить оппозицию. Есть, однако, и другая группа, которая чувствует, что репрессии никогда не работают в долгосрочной перспективе. Они выступают за стратегию ди Лампедузы: изменить все, чтобы ничего не менялось. Они говорят о меритократии, «зеленом» капитализме, большей справедливости, большем разнообразии и о руке, протянутой бунтарям, — все ради отсечения системы, основанной на относительной демократии и относительном равенстве.
Лагерь «духа Порту-Алегри» расколот похожим образом. Есть те, чья тактика на переходном этапе отражает мир, который они хотят построить. Иногда это называют «горизонтализмом». На практике эта группа стремится максимально расширить дебаты и поиск относительного консенсуса среди людей с различной биографией и непосредственными интересами. Это попытки институциализации функциональной децентрализации движения и мира. Данная группа также подчеркивает реальность того, что часто называют «цивилизационным» кризисом, обычно понимая под этим отказ от базовой цели экономического роста и замену этой цели поисками рационального баланса социальных целей, который как раз и должен привести к относительной демократии и относительному равенству.
Против нее выступает группа, настаивающая на том, что в борьбе за политическую власть вертикальная организация того или иного рода — обязательное условие, без которого группа обречена на провал. Эта группа также подчеркивает важность достижения краткосрочного экономического роста в менее «развитых» регионах нынешнего мира для того, чтобы иметь необходимые средства для перераспределения выгод.
Таким образом, складывается картина не просто двусторонней борьбы, но скорее политического поля из четырех групп. И это всех очень сильно путает. Путаница оказывается одновременно интеллектуальной, моральной и политической. И это еще больше усиливает неопределенность исхода.
Наконец, такого рода неопределенность обостряет краткосрочные проблемы существующей системы. Эта неопределенность одновременно и радостная (чувство того, что действие имеет значение), и парализующая (ощущение, что мы не можем двигаться, поскольку краткосрочные последствия столь неопределенны). Это верно как для тех, кто получает выгоду от существующей системы (капиталистов), так и для обширных низших слоев.
Таким образом, резюмируя, можно сказать, что современная мировая система, в которой мы живем, не может продолжаться, потому что она слишком отклонилась от равновесия и больше не позволяет капиталистам бесконечно накапливать прибыль. Равно как и низшие классы больше не верят, что история на их стороне и что их потомки унаследуют мир. Как следствие, мы переживаем структурный кризис, в котором идет борьба за систему-наследника. Хотя исход этой борьбы непредсказуем, мы можем быть уверены, что та или другая сторона победит в грядущие десятилетия и установится основная разумно устойчивая мировая система (или ряд мировых систем). Все, что мы можем предпринять, — это попытаться проанализировать исторические мнения, сделать свой моральный выбор касательно предпочтительного исхода и оценить оптимальную политическую тактику его достижения.
История не занимает ничью сторону. Мы все ошибочно судим о том, как нам следует действовать. Поскольку исход внутренне, а не внешне непредсказуем, наши шансы получить желаемую мировую систему — пятьдесят на пятьдесят. Но пятьдесят на пятьдесят — это много, а отнюдь не мало."
источник
Иммануил Валлерстайн
Иммануил Валлерстайн. СПРАВКА
ВАЛЛЕРСТАЙН, ИММАНУИЛ (Wallerstein, Immanuel) (р. 1930) – американский мыслитель, основоположник мир-системного анализа, один из лидеров современного леворадикального обществоведения.
Родился в Нью-Йорке 28 сентября 1930. Изучал социологию в Колумбийском университете в Нью-Йорке (степень бакалавра – 1951, магистерская степень – 1954, докторская степень – 1959). Работал в Колумбийском университете (1958–1971), Университете Мак-Гила (1971–1976), Бингемтонском (1976–1999) и Йельском (с 2000) университетах. С 1976 руководит организованным им Центром Фернана Броделя по изучению экономик, исторических систем и цивилизаций (при Бингемтонском университете), сотрудники которого активно занимаются развитием и пропагандой мир-системного подхода. В 1994–1998 был президентом Международной социологической ассоциации.
Начав научную карьеру как социолог-африканист, Валлерстайн с 1960-х стал заниматься общей теорией социально-экономического развития. Разработанная им мир-системная теория опирается на предложенные французским историком Фернаном Броделем принципы комплексного исторического анализа. Она синтезирует социологический, исторический и экономический подходы к общественной эволюции.
Валлерстайн отличается огромной научной продуктивностью: им опубликовано более 20 книг и свыше 300 статей.
Главный труд И.Валлерстайна – многотомник Современная мир-система: в первом томе (1974) рассматривается генезис европейской мир-экономики в 16 в., во втором (1980) – ее развитие в период меркантилизма, в третьем томе (1989) он довел ее историю до 1840-х. В других своих работах Валлерстайн анализирует эволюцию капиталистической мир-экономики в 19–20 вв. и даже делает прогнозы на 21 век.
Главным понятием разработанной Валлерстайном концепции является мир-экономика – система международных связей, основанная на торговле. Помимо мир-экономик разные страны могут объединяться в мир-империи, основанные не на экономическом, а на политическом единстве. История рассматривается им как развитие различных региональных мир-систем (мир-экономик и мир-империй), которые долгое время конкурировали друг с другом, пока европейская (капиталистическая) мир-экономика не стала абсолютно доминирующей. Тем самым Валлерстайн оспаривает традиционные формационный и цивилизационный подходы к истории, предлагая новую, третью парадигму общественного развития.
Традиционно считалось, что капитализм как общественная система первоначально зародился в отдельных наиболее развитых странах, и лишь затем стало складываться капиталистическое мировое хозяйство. Согласно же концепции Валлерстайна, напротив, капитализм изначально развивался как целостная система мировых связей, отдельными элементами которой были национальные экономики.
Капитализм родился, по Валлерстайну, в 16 в., когда в силу случайного стечения обстоятельств в Западной Европе мир-империи уступили место мир-экономике, основанной на торговле. Капиталистическая мир-экономика породила колониальную экспансию западноевропейских стран, к 19 в. она подавила все другие мир-экономики и мир-империи, оставшись единственной современной мир-системой.
Согласно теории Валлерстайна, все страны капиталистической мир-экономики живут в одном ритме, диктуемом «длинными волнами» Кондратьева.
Для капиталистической мир-экономики характерно «осевое разделение труда» – деление на ядро (центр) и периферию. Страны европейской цивилизации, образующие ядро мирового хозяйства, играют роль ведущей силы мирохозяйственного развития. Внеевропейские страны (за некоторыми исключениями) образуют периферию, т.е. являются экономически и политически зависимыми. Отсталость стран периферии объясняется, по Валлерстайну, целенаправленной политикой стран ядра – они навязывают подчиненным странам такую экономическую специализацию, которая сохраняет лидерство развитых стран. Хотя развитые страны пропагандируют идеологию «свободной торговли», Валлерстайн считает капитализм глубоко антирыночной системой, поскольку страны ядра монополизируют свое привилегированное положение и силой защищают его. Впрочем, в 20 в. грань между между ядром и периферией стала отчасти стираться из-за активных попыток ранее отсталых стран (например, Японии) ворваться в круг активных участников мирового хозяйства.
Помимо антагонистических взаимоотношений между ядром и периферией другим стержнем эволюции капиталистической мир-экономики является борьба между странами ядра. Роль гегемона в мировой торговле последовательно играли Голландия (17 в.), Великобритания (19 в.) и США (20 в.); промежутки между периодами гегемонии были заполнены экономическим и политическим противоборством сильнейших в экономическом отношении держав (англо-французские войны 18 в., Первая и Вторая мировые войны в 20 в.). По мнению Валлерстайна, в современную эпоху Америка теряет статус абсолютного лидера: «США пока сильнейшая держава в мире, – пишет он – но это увядающая держава».
Возлагая основную вину за отсталость «третьего мира» на развитые страны Запада, Валерстайн продолжает традиции марксистской теории империализма. Предложенный им подход к объяснению истории завоевал огромную популярность среди леворадикальных экономистов развитых и развивающихся стран. Особенно им импонирует ярко выраженный антиамериканизм идей Валлерстайна.
Хотя многие обществоведы не соглашаются с Валлерстайном, мир-системная теория оказала огромное влияние на рост интереса к истории как единому глобальному процессу и способствовала рождению исторической глобалистики.
Труды: The Modern World-System. Vol. I – III. Academic Press, 1974–1989; The Capitalist World-Economy. Cambridge University Press, 1979; Глобализация или переходная эпоха? Взгляд на долгосрочное развитие мир-системы. – Русский исторический журнал. 1998. Т.1. № 4; Анализ мировых систем: современное системное видение мирового сообщества. – В кн.: Социология на пороге XXI века: основные направления исследования. М., РУСАКИ, 1999; Миро-системный анализ. Социология и история. – Время мира: Альманах современных исследований по теоретической истории, геополитике, макросоциологии, анализу мировых систем и цивилизаций. Вып. 2: Историческая макросоциология в ХХ веке. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000 (http://www.tuad.nsk.ru/~history/Author/Engl/W/WallersteinI/waller.htm); Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. Под общ. ред. Б.Ю.Кагарлицкого. СПб, Издательство «Университетская книга», 2001.
Источник — Энциклопедия КРУГОСВЕТ