Зачем устраиваются вечеринки? Разумеется, не только для того, чтобы вас порадовать, ведь если бы это было единственной целью хозяев, они бы просто отправили вам шампанское и женщин на такси.
П. Дж. О'Рурк
В Аспене лыжники иногда останавливаются, чтобы насладиться зрелищем полуденного солнца, ласкающего голые склоны Ред-Маунтин, что на противоположной стороне долины. Сама Ред-Маунтин — массивная неживописная гора с плоской вершиной. Поэтому все ее великолепие можно постичь, лишь имея там собственный дом. Крутой южный склон горы — словно витрина роскошных домов нуворишей, домов, к которым незваные гости не должны приближаться слишком близко (все дороги, ведущие на Ред-Маунтин, частные). Ими следует восхищаться с расстояния в одну или две мили. Так, PeakHouse построен на 55-градусном уклоне и выглядит как уютный тирольский домик, хотя и занимает 24 тысячи квадратных футов. Нависающие шиферные
крыши, поддерживаемые витиевато украшенными деревянными опорами, огромный внутренний двор и бассейн перед домом на крыше гаража на восемнадцать машин. Чуть ниже на великолепном месте бывшего ранчо расположен дом Лесли Векснера (главы Victoria's Secret (Производитель женского белья) и The Limited (Сеть магазинов) — настолько большой, что для него требуется целая батарея печей, многие из которых используются для растапливания снега на подъездной аллее. В боковом дворе есть вигвам — нередкий в Аспене реверсивный статусный символ, показывающий, что владелец дома — человек открытой души, часто приобщающийся к великому духу гор.
Интерьеры домов на Ред-Маунтин, конечно, тоже впечатляют. Иногда очень сильно: в гостиной одного из них огромная стена из стекла открывает вид на Аякс и прилегающие лыжные склоны — можно подумать, что и они принадлежат владельцу дома. Рядом — рояль Steinway и низкая барная стойка из черного гранита, на которой лежит изрядно потрепанная книга с репродукциями абстракциониста Ганса Хоффмана, чьи картины висят на стене. «Мобиль» Александра Колдера (Александр Колдер (1S98—1976) — скульптор-абстракционист. Мобили — подвижные скульптуры), черный и неброский, бесшумно парит под потолком, словно гусиный клин.
Другие интерьеры тоже впечатляют, но они не так серьезны. За углом стоит модернистский дом, крыша которого обшита медными листами.
Он похож, как считают местные жители, на «два столкнувшихся космических корабля». В доме устроены раздельные бассейны для хозяина и для хозяйки, поскольку она любит, чтобы вода была на пару градусов теплее. Еще там есть дискотека с дымовой машиной, чтобы отрываться, а также бальный зал, если у вас романтическое настроение. На раздвижных дверях, ведущих в спальню хозяев, мерцает золотым светом картина «Поцелуй» Густава Климта (Густав Климт (1862—1918) — австрийский живописец и график, главный представитель венского модерна), и когда вы пересекаете электронный луч, целующаяся пара разделяется и сходится вновь, соответственно тому как двери автоматически открываются и закрываются за вами. Сама кровать круглая, а над ней вьется глициния. Одним нажатием кнопки взгляду страстных любовников, поднимающихся к эротическому апофеозу инь и янь, буре и натиску, кульминации и спаду, открывается звездное небо (желательно под звуки «Так говорил Заратустра» (Опера Рихарда Штрауса), хотя в крайнем случае сойдет и «Longfellow Serenade» Нейла Даймонда).
Щедрый мистер Кожены.
Весной 1997 года в этом сюрреалистическом мире появилась молодая чешская пара, любящая путешествовать в разных бронированных автомобилях. Они мельком взглянули на Peak House и заплатили за него 19,7 миллиона долларов наличными. Все в городе сразу навострили уши. Виктор и Людка Кожены — новые гордые владельцы — вскоре сделали то, что обычно делают все богатые люди, желающие упрочить свое положение в обществе: они устроили вечеринку.
И не простую вечеринку, а такую, которая превзошла даже высокие стандарты города Аспен. Виктор Кожены — такой человек, каких антропологи называют aggrandizer, или «три-А-личностью», сочетающей в себе три качества: алчность, агрессивность и амбициозность. Он создал себе имя в начале 1990-х годов, скупая приватизационные чеки, полагавшиеся каждому гражданину посткоммунистической Чехословакии, а затем приобретая на них бывшие государственные предприятия. Поначалу созданный им инвестиционный фонд процветал, и Кожены стал известным в стране человеком. Когда произошел крах и правительство начало расследование, Кожены благоразумно решил покинуть родину. Располагая состоянием, оцениваемым в 200— 700 миллионов долларов, Кожены построил дом в Лифорд-Кей на Багамах. Журнал Fortune писал, что один только бассейн обошелся ему в 14 миллионов долларов. Через несколько месяцев после покупки дома в Аспене он заплатил еще 25 миллионов долларов за дом в лондонском районе Белгравиа. Даже во время этой лихорадочной покупки домов Кожены помнил о том, как важно жить на широкую ногу. Однажды ночью он умудрился заплатить 21 тысячу долларов за ужин на четверых в лондонском ресторане Le Gavroche. Пригубив бургундского вина Romanee-Conti 1985 года стоимостью 8 300 долларов
за бутылку, он отправил его работникам ресторана, заявив, что оно «слишком молодое». Будучи в Аспене в декабре, когда маракуйи не бывает, он каждое утро заказывал на завтрак стакан свежевыжатого сока маракуйи. Двухсотграммовый стакан обходился в 120 долларов, потому что на него уходил целый ящик фруктов. У него была привычка заказывать экзотические кушанья, например суп из ласточкиного гнезда, причем «он захотел его и на следующий день, — говорит бывший служащий нувориша, — а ведь их доставляют только из одного места в мире, где китайцам приходится карабкаться на скалу, чтобы украсть птичье гнездо. Это правда очень грустно». Что бы Кожены ни захотел, на следующий день это доставляли самолетом в Аспен из любой точки мира.
Так что, когда Кожены решил пригласить своих новых соседей на рождественскую вечеринку в Ред-Маунтин, расходы не имели значения за исключением того, что «слишком» всегда было лучше, чем «достаточно». Кожены пытался нанять Элтона Джона для развлечения гостей, но в итоге договорился с Натали Коул. Слухи множились. Один приятель, у которого были дома как в Ред-Маунтин, так и на Багамах, преследовал Кожены по всему Аспену. Люди настойчиво требовали приглашений и даже справлялись, чей муж или жена уедут из города, чтобы можно было пойти вместо них. С пятницы до понедельника, когда состоялась вечеринка, список гостей удвоился, в нем оказалось 150 имен.
В ту ночь на верхней площадке главной лестницы устроитель вечеринки нашептывал что-то Кожены на ухо о каждом госте, «чтобы он мог вести себя с ними как с лучшими друзьями». Затем официанты разнесли напитки из свежевыжатых тропических фруктов в стаканчиках из маленьких ананасов и гранатов. Икра иранской белуги жирно намазывалась серебряными лопаточками, а очищенные белые трюфели подавались, словно картофельные чипсы. Cristal иChateau Mouton-Rothschild лились рекой. Большинство приглашенных были богаты или красивы (а часто и то и другое). Они все повидали, но чем-то эта вечеринка поразила даже их. Возможно, дело было в экстравагантности убранства, или в разнообразии меню с шестью разными основными блюдами, или в изысканных сувенирах от Asprey&Gerrard. Гости состязались в поглощении дорогих блюд и вин. Шикарные девушки выискивали в толпе богатых мужчин, склонных к живой интеллектуальной беседе (будучи местом расположения Aspen Institute, Аспен славится глубокомысленными постельными разговорами). Когда мимо проходил специально приглашенный фотограф, они принимали эротические позы. Все это напоминало, как говорил позже один из гостей, фильм Феллини. А в центре внимания был, конечно же, щедрый мистер Кожены.
Полезность хорошей вечеринки — это, между прочим, одна из старейших идей в истории человеческой цивилизации. Антропологи считают пиры важным средством, с помощью которого социальная элита традиционно утверждала собственный статус
и выполняла общественные обязательства. Согласно этой теории, вечеринки или пиры соревновательного характера даже могли быть ведущей силой в становлении класса богатых вообще.
К сожалению, академические специалисты обращают мало внимания на современные общественные инстинкты, которые побуждают устраивать подобные вечеринки и драться насмерть за важных гостей. Они предпочитают развивать свои идеи, опираясь на племенные пиры, как, например, потлачи у индейцев куаквала на северо-западе Америки. Однако сходство поразительно. Люди почти всегда обращают в первую очередь внимание на то, сколько потратил хозяин (пусть даже ему придется влезть в долги на несколько лет) и сколько он готов пожертвовать. Делается все, чтобы подчеркнуть благополучие, выгодность сотрудничества и вообще укрепить руководящую роль хозяина в сообществе.
Эти ритуализованные пиры, устраиваемые в благоприятные времена, отмечены у племен из разных частей света. Поскольку лучшие вечеринки часто транслируются в более высокий социальный статус, пиры обычно становятся соревновательными. Каждый хозяин хочет, чтобы его вечеринка отличалась от предыдущей, была особенной и запоминающейся. Вождь племени может поразить толпу зрелищем девятифутового батата. Члену современных городских племен придется придумать что-то более оригинальное. Так, накануне нового 1999 года два нью-йоркских заправилы со своими женами потратили 1,1 миллиона,долларов на вечеринку для 250 друзей на вершине WTC. Во время коктейлей происходило световое шоу: знаменитые лица уходящего тысячелетия проецировались на фигуры мимов, с ног до головы одетых в белое. Изображение изобретательной головы одного из хозяев соединили с телом Томаса Эдисона, а другой предстал в облике Коперника. Когда зачарованные гости отправились ужинать, на окна опустились темные экраны, закрыв панораму, которой славится ресторан. Все внимание было приковано к столам, каждый из которых был украшен двумястами розами, составленными в разных композициях и обсыпанными золотой пылью. Конферансье объявил, что хозяева хотели бы подарить гостям кое-что особенное, и тут началось новое светопредставление — картины строительства Манхэттена проецировались на изысканные портьеры из парусов. Через две или три минуты под крещендо музыки темные экраны наконец поднялись, словно театральный занавес, обнажив сверкающий горизонт, а Фрэнк Синатра тем временем запел «I'll Take Manhattan»(«Я покорю Манхэттен» (англ.)). Скромный подарок — кое-что, чем мы хотим поделиться с вами.
Вечеринка как ритуал войны
Вечеринка — это характерный акт жизни элиты, цель которого не просто удивить, а побудить к оказанию ответных услуг. Будь гости большими боссами из Манхэттена, вождями куаквала или «три-А-лич-ностями» Леванта 10 тысяч лет назад, такая вечеринка все равно негласно обязывает отплатить за гостеприимство. Немного ответного альтруизма месяцев так через шесть — пара дней вашего ценного времени, важное знакомство, небольшое капиталовложение. Щедрые развлечения, как заметил однажды брат Ротшильда, «не хуже взяток». Если индеец куаквала не выполнял подразумеваемого социального обязательства, он лишался не только престижа, но и помощи влиятельных союзников, а также шансов на выгодный брак. Если же нарушение традиции приводило к войне, он мог лишиться и жизни. Современные богачи вместо каменного топора используют более утонченные средства — например, демонстративное пренебрежение или поглощение компании соперника, — однако по сути их вечеринки остаются стратегическими операциями. Некоторые ученые утверждают, что, будучи инструментом завоевания и сохранения социального статуса, пиры являлись ритуалом, заменяющим войну. Это можно почувствовать даже сейчас в разгар сезона в Палм-Бич.
Идею о том, что воинственная соревновательность пиров могла быть средством, благодаря которому люди достигали настоящего богатства, высказал Брайен Хейден — археолог из Университета Саймона Фрейзера в Британской Колумбии. Не земледелие породило богатство, а, наоборот, богатые изобрели земледелие, потому что ими двигало стремление найти нечто такое, что сделало бы пир запоминающимся.
Хейден впервые высказал это забавное предположение в конце 1980-х годов в иконоборческой работе «Охотники, рыбаки, собиратели и земледельцы:
переход к производству пищи». Скептически настроенные читатели могут услышать звон колоколов алчности, которым сопровождалось проникновение рейганомики в мир этноархеологии. Однако доводы Хейдена были занятны.
На протяжении своей эволюции люди всегда были охотниками-собирателями, причем неспециализированными (generalized) охотниками-собирателями: мы жили небольшими племенами и бродили по земле в поисках сезонной пищи, примерно как стая бабуинов путешествует от хурмы к фиговому дереву и обратно.
У старой гвардии неспециализированных охотников-собирателей, видимо, было эгалитарное общественное устройство, основанное на совместном использовании ресурсов. Это не означает, что они были невинными дикарями. Они, без сомнения, боролись за высокое положение и статус. Даже в самых мрачных из таких племен должны были быть те, кого Хейден называет «людьми с крайне эгоистичными особенностями характера», которые всегда стремились к чему-то лучшему, как Виктор Кожены, выросший в унылой Праге под сенью Варшавского договора. Однако у неспециализированных охотников-собирателей не было ни настоящих сокровищ, которые можно было бы накапливать, ни хороших способов накопления. Таскать с собой шкатулку с драгоценностями от места охоты к ягодной поляне было бы
чрезвычайно непрактично. Тогда еще не ощущался даже слабый аромат Romanee-Conti, и мысль о том, чтобы запереть его на десять лет в подвале для выдержки, вызвала бы резкое неприятие.
Ситуация начала меняться с появлением специализированных (intensive) охотников-собирателей примерно 25 тысяч лет назад. Люди этого нового сорта научились добывать в большем количестве растения и животных благодаря таким изобретениям, как плетеная корзина, сеть, гарпун, силок, лук, жернов и рыболовный крючок. Специализированные охотники-собиратели могли гораздо дольше жить на одном месте и поддерживать более высокую численность населения, что привело к созданию более сложной социальной иерархии. Они изменили взгляд на свое место в мире, стали запасать пищу и накапливать богатство, что явилось революционным моментом в истории приматов.
Накопление запасов — сравнительно распространенное поведение среди других групп животных. Медоносные пчелы и муравьи усердно трудятся, запасая излишки пищи, и мы приводим их в пример детям, чтобы убедить тех в нравственной ценности труда, накопления денег и карьерного роста. Однако муравьи — коммунисты. Их накопительство носит четко эгалитарный характер. Практика сельского хозяйства, также существующая в мире муравьев, сама по себе не отменяет этого. Так, муравьи-листорезы —прекрасные фермеры. Они собирают листья в тропической сельве, относят их в муравейник и используют для выращивания и последующей сборки съедобной плесени. Но, как и другие муравьи, они отрыгивают пищу во рты своих соседей, пока все не окажутся одинаково сыты. Так что пример муравьев, пожалуй, сильно отличается от модели накопления богатства, существующей среди людей. В Древнем Риме богатые завсегдатаи вечеринок действительно напивались и обжирались, а затем изрыгивали поглощенное, чтобы освободить место для следующих блюд, однако нет никаких свидетельств того, что они использовали других гостей в качестве плевательниц. Чтобы понять наше собственное накопительское поведение, нам лучше обратиться к белкам, бурундукам и прочим видам, особи которых запасают пишу для личного потребления. Как и богатые люди, эти особи часто запасают гораздо больше, чем им может потребоваться. Европейский крот, охарактеризованный одним автором как «буйный деревенский социопат», даже хранит в своей кладовой живых животных. Он прищипывает передний конец земляного червя, что приводит того в состояние комы, затем утаскивает червя в нору, завязывает его в узел и прячет в небольшое углубление в стене туннеля своего гнезда. В богатой норе одного крота биолог обнаружил 1 280 живых червей, весивших вместе свыше четырех фунтов. Словно знаток, спускающийся в подвал за арманьяком 1900 года, запасливый крот может выбрать аппетитного червячка и славно закусить им, скрасив унылый зимний вечер. Однако в животном мире безоглядное накопительство может, в конце концов, быть вопросом жизни и смерти. Обитающие на Аляске белки ежегодно прячут про запас до 16 тысяч еловых шишек, и им может понадобиться несколько годовых запасов, чтобы пережить суровую зиму.
Недостаток всех этих примеров в том, что они не охватывают приматов, поскольку ни один другой примат на Земле не делает ничего хотя бы отдаленно напоминающего накопление запасов. На воле обезьяны, в том числе человекообразные, иногда пытаются спрятать лакомый кусочек или проглотить его, пока никто не заметил. Но это дурной тон, приятель. Семена и фрукты, составляющие их обычное меню, чаще всего имеются в изобилии и распространены довольно широко. Даже когда шимпанзе охотятся, что весьма опасно для них, успешные охотники, как правило, издают характерный крик, чтобы привлечь других шимпанзе. Охотники приносят добычу в место, где образуется группа кормящихся, а остальные шимпанзе собираются вокруг, выпрашивая объедки.
Охотники-собиратели (люди) делают примерно то же самое. Американский антрополог и приматолог Кэтрин Милтон, изучавшая индейцев в бразильских тропических лесах, пишет: «Отдельные люди не создают запасы... Ни один охотник, которому посчастливилось убить большого зверя, не претендует на то, что вся добытая им пища принадлежит только ему
или его семье». Большая добыча — это событие для всего племени, которое собирается на пир этакой группой кормящихся. Для шимпанзе и охотников-собирателей дележ еды — это способ обрести и сохранить собственный статус. Так, в ходе одного исследования шимпанзе в горах Танзании альфа-самец, по кличке Нтологи, мастерски «подкупал» кормящуюся группу. Нтологи обычно угощал самок, влиятельных старших самцов, а также безобидных самцов среднего статуса; он редко тратил силы на подростков и никогда не приглашал бета-самца — своего главного соперника. Франс де Вааль пишет: «Нтологи пребывал на вершине обезьяннего сообщества исключительно долго — более десяти лет. Возможно, отчасти секрет заключался в том, как он распределял мясо». Иногда Нтологи просто вцеплялся в скелет, позволяя остальным откусывать мясо, и не пытался оставить что-либо себе, еще больше укрепляя собственный престиж таким явным альтруизмом. Интересно, что братья Ротшильды использовали примерно такую же стратегию, когда устраивали щедрые развлечения в первой половине XIX века: они предлагали гостям лучшие блюда французской кухни, пишет Нил Фергюсон в своей исторической работе «Дом Ротшильда», «но сами никогда не притрагивались к ним».
Как для людей, так и для шимпанзе благодарность за угощение может носить политический, экономический и (нередко) сексуальный характер. Например, в одной культуре охотников-собирателей Парагвая дележ добычи, кажется, помогал успешным охотникам получать непропорционально много внебрачного секса. Женщины-антропологи, изучавшие
эту культуру, предположили, что женщины занимаются сексом с удачливыми охотниками, чтобы удержать их в группе. Однако идея секса ради блага группы звучит как-то фальшиво. Возможно, щедрость просто делала успешного охотника более привлекательным.
Дополнительно к уже перечисленным стимулам, побуждающим делиться пищей, есть еще один: не делиться ей может быть просто опасно. Общества охотников-собирателей всегда были склонны убивать, изгонять или как-то иначе подавлять своих оставшихся в безвестности Кожены.
Переход от интенсивной охоты и собирательства к одомашниванию растений и животных произошел не за один и не за два сезона. Как и в случае многих деловых решений, которые сквозь призму времени кажутся плодами гения, приходится признать, что это произошло случайно. Наиболее широко принятое объяснение появления сельского хозяйства сводится к тому, что интенсивные методы позволили некоторым охотникам-собирателям Леванта устроиться на одном месте и обзавестись более крупными семьями. Когда через пятьдесят или сто поколений в период, известный как поздний дриас (Период резкого похолодания, примерно 8800—8300 гг. до н. э.), климат вдруг стал более суровым, nouveaux intensives («Новые интенсивники» (фр.)) уже не могли просто сняться с места и вернуться к охоте на белок и собиранию ягод, то есть к тем умениям, которыми славились их далекие прадедушки. Им нужно было искать новый путь вперед.
Несколько племен догадались, что спасение заключено в сельском хозяйстве. Вместо того чтобы просто собирать дикие растения, они сосредоточились на тех из них, которые подходили для выращивания. Археологические образцы зерен дикой пшеницы, относящиеся к этому периоду, имеют хрупкую ость (структуру, соединяющую их со стеблем) и легко осыпаются. Зерна же окультуренной пшеницы имеют более прочную ость; будучи пригодными к транспортировке и хранению, они быстро распространились, и археологи часто находят их. В случае пшеницы и некоторых других видов переход от дикого состояния к окультуренному растению занял всего лишь 150 лет.
По мнению Брайена Хейдена, традиционное объяснение причины возникновения сельского хозяйства несостоятельно, поскольку оно базируется на том, что биологи называют «групповой селекцией»: мудрые члены племени самозабвенно работали над окультуриванием растений, а эволюционным результатом этого стали выживание и постепенное умножение племен самоотверженных земледельцев. Сценарий групповой селекции многих привлекал своим сентиментальным очарованием в 1950-е и 1960-е годы, когда все пахали и мотыжили ради общего блага и хором пели что-то вроде «Фермер и скотник — братья навек». Но с наступлением 1970-х годов теория групповой селекции перестала рассматриваться
биологами всерьез. Как и идея занятия сексом ради блага группы, она казалась маловероятной. Сторонники индивидуальной селекции утверждали, что даже самые благородные из нас сначала задаются не вопросом «Хорошо ли это для группы?», а «Хорошо ли это для меня?». В 1976 году Ричард Докинз в своей книге «Эгоистичный ген» переформулировал этот вопрос так: «Хорошо ли это для моих генов?». Даже самое альтруистическое поведение в природе (например, когда медоносная пчела погибает при защите улья или когда миркат (Млекопитающее из семейства мангустовых) стоит с дозором на термитнике, пока его товарищи едят) сводится при ближайшем рассмотрении к тому, что способно помочь распространению генов эгоистичной особи в будущих поколениях.
Это вновь приводит нас к нашим «три-А-личностям», нашим безвестным Кожены, томящимся среди племенного пролетариата на диете из семян и ягод. Еще до возникновения сельского хозяйства толпа новых интенсивных охотников-собирателей имела сильное влечение к приватизации, и они оставались на одном месте достаточно долго, чтобы проявить его. Символы статуса начинают появляться среди археологических находок, сделанных в средиземноморском Леванте, чей возраст составляет примерно 12 тысяч лет: «Украшенные ступки, полированные каменные тарелки и чашки, каменные статуэтки, декорированные костяные инструменты... и личные украшения в форме бус, диадем, налобных повязок, головных уборов, ожерелий, наручных и ножных браслетов...» Эти блестящие безделушки свидетельствуют о господстве тщеславной элиты. Они еще не были богаты, но уже вели себя как таковые. Хейден характеризует эти «три-А-личности» как людей, стремящихся «максимизировать собственную власть и влияние путем накопления желанной пищи, вещей и услуг», то есть путем создания запасов. Как шимпанзе, приносящие мясо группе кормящихся, они также прилагали все усилия, чтобы самим распределять это имущество и награждать верных сторонников. В частности, «три-А-личности» начали расширять круг соревновательных пиров.
Многие археологи считают распространение пиров на заре сельскохозяйственной эпохи результатом усовершенствований процесса производства пищи. Хейден утверждает, что пиры были также и причиной этих усовершенствований. Организация щедрого пира и победа над соперничающими устроителями празднеств в «конкурентной борьбе» имели важное значение для последующего поиска новых и более впечатляющих видов пищи — не основных, а престижных продуктов питания, поскольку нужна была не каша в каждом котелке или хлеб на каждом столе, а праздничные блюда.
Хейден отмечает, что первые культурные растения у многих народов содержали одурманивающие вещества или были деликатесами. Некоторые даже использовались в качестве праздничной утвари: в Японии, Мексике и на востоке Северной Америки одним из первых окультуренных растений была бутылочная тыква, служившая главным образом сосудом на пирах. В других местах одним из первых появился красный острый перец чили, являвшийся
не основной пищей, как в некоторых племенах майя даже сегодня, а символом статуса. Пшеница могла выращиваться для производства хлеба, однако некоторые исследователи считают, что первоначально из нее делали пиво. А как насчет гороха? Вспомните про лепешки и пюре из нута.
Революция грядет
Идея о том, что сельское хозяйство явилось побочным продуктом легкомысленной гонки за статусом, на первый взгляд противоречит здравому смыслу. Гораздо более логичным представляется то, что к фермерству обратились ради предотвращения голода. Но возможно, мы недооцениваем глубинное стремление приматов к повышению статуса: до сих пор люди голодают, чтобы хорошо выглядеть. Хей-ден полагает, что мы также недооцениваем значение пиров, которые не просто подтверждали или демонстрировали статус, но и являлись инструментом социального манипулирования. Он считает, что пиры данного периода стали политической необходимостью, способом обезоружить потенциальных противников, когда «три-А-личности» начали накапливать личное богатство. Свершилась крупнейшая революция в истории. Она ознаменовала собой разрыв не только с долгой традицией более или менее эгалитарной племенной жизни, но и с гораздо более старым предубеждением против накопительства, свойственным поведению приматов. Чтобы покончить с ним, «три-А-личности» использовали вечеринки примерно с той же целью, что и шимпанзе — группы кормящихся, то есть как способ кинуть остальной части племени несколько огрызков. Пир, как и существование группы кормящихся, был обещанием: «Держись рядом со мной, друг. Нас ждет веселье».
Взяв в свои руки богатства племени, выполняла ли новая элита это обещание? Хейден пишет, что, когда он изучал племенные деревни майя на плоскогорьях Мексики, он «был совершенно потрясен... тем, что местная элита практически не помогала остальным членам сообщества во время кризисов, но вместо этого изобретала способы, чтобы разбогатеть на чужом несчастье». Получив полную власть, добавляет он, «три-А-личности» «обычно губят жизни других, подрывают общество и культуру, а также разоряют окружающую среду». Но люди не так уж охотно отдают другим полную власть, и Хейден дает понять, что обещания лучших времен так или иначе сбывались. Когда люди догадались, как окультурить растения, представлявшие ценность для их престижа и престижа «вечеринок», они также поняли, что разные сельскохозяйственные культуры можно использовать и в практических целях. Научившись варить пиво из окультуренной пшеницы, они научились также молоть из нее муку. Вот так, в подпитии, мы и наткнулись на сельскохозяйственный образ жизни.
Сила, двигавшая «три-А-личностью», вскоре включила ориентированный на производство излишков механизм сельского хозяйства, и произошла революция. В ходе этой неолитической революции, как и во время промышленной, изменениям подвергся практически каждый аспект человеческой жизни.
Распространились постоянные поселения. Круглые хижины и шатры уступили место прямоугольным домам. Методом проб и ошибок строители решили первоначальные архитектурные задачи и изобрели фундамент, стену и очаг. Начали появляться храмовые сооружения; резко возросло число предметов искусства и статуса.
Богатые, по мнению Хейдена, играли двойственную роль в обществе. С одной стороны, они были бандитами, пиратами, париями, которые преступали закон, эксплуатировали соседей, пользуясь малейшей возможностью. С другой стороны, они становились образцами для подражания, заслугой которых был практически любой большой шаг в развитии цивилизации. Модель введения новшеств, породившая сельское хозяйство, повторялась в последующие тысячелетия бессчетное количество раз: «три-А-личности» развивали новые технологии в целях демонстрации собственного высокого положения и вознаграждения сторонников. Затем бедная толпа имитировала их, постепенно понимая, как использовать престижные технологии в обыденной жизни. Так, первые глиняные изделия, найденные при археологических раскопках в разных регионах, обычно очень богато декорировались и, очевидно, предназначались для пиршеств. Повседневные горшки появляются несколько позже. Точно так же ткани, металлические изделия, кожаная обувь, домашний водопровод и иллюстрированные книги первоначально символизировали богатство и лишь затем превратились в предметы первой необходимости для простых людей. Вряд ли можно считать заслугой богачей
возникновение Международной федерации борьбы, однако любителям гонок NASCAR полезно будет узнать, что первая автомобильная гонка в Америке проводилась на деньги Алвы Вандербильт в 1899 году на лужайке перед ее особняком в Ньюпорте. Она стала настоящей полосой препятствий из полицейских, нянек и младенцев в колясках. Биограф Барбара Голдсмит пишет, что гонку выиграл тот водитель, который задавил меньше всех невинных зрителей.
Конечно, причиной, по которой богатые стремились к новым технологиям, было желание вызвать зависть и подражание. Как для шимпанзе с куском мяса в центре кормящейся группы, так и для леди, обсуждающей последние сплетни за завтраком, это был способ завоевать престиж и получить контроль над обществом. Однако подражание также принижает ценность символов власти, пишет Хейден, и «в сущности, заставляет успешных честолюбцев искать или развивать все более дорогие средства приобретения престижа». Это положило начало нескончаемой погоне за первенством, которая возбуждает и губит самых богатых людей по сей день.
В Peak House в Аспене гости Виктора Кожены жадно поглощали копченную дымом южно-индийского чая лосятину и слушали Натали Коул, чередуя одно с другим. На десерт они смаковали крем-брюле с вьетнамским кофе, подававшимся с вином Chateau d'Yquem. К трем часам утра все засобирались по
домам, однако это не было концом веселья. Несколько дней спустя Кожены сидел с местным другом и разглядывал снимки, сделанные приглашенным фотографом. У него была масса вопросов о том, кто эти люди и где они живут, — он якобы хотел разослать им фотографии. В течение последующих недель он соблазнял группу избранных щедрыми завтраками и ужинами в Peak House. Однажды он приказал заставить дом апельсиновыми деревьями, затем поменял их на пальмы, потому что ему захотелось чего-то арабского. Он приглашал новых друзей к себе в Лифорд-Кей, а также на свою 165-футовую яхту «Contemplation» («Созерцание»).
Конечно, Кожены готовил очередную инвестиционную схему, на этот раз связанную с ваучерной приватизацией в бывшей советской республике Азербайджан на Каспийском море. Он планировал использовать ваучеры для получения контроля за государственной нефтяной компанией SOCAR и всеми ее обширными запасами нефти. Кожены был слишком ловок, чтобы просить у своих новых друзей денег. Вместо этого он возил их по всему свету на своем личном самолете и, где бы они ни оказались, играл роль щедрого хозяина. Вечеринки Виктора Кожены всегда проходили в лучших отелях и ресторанах, и он увлекал друзей размахом своих международных махинаций. Сделке с SOCAR был обеспечен успех, говорил им Кожены, поскольку президент Азербайджана «даже в нужник без него не ходит». Может, это и не льстит ему, зато Кожены сулил, что SOCAR принесет доход, в сотни раз превышающий инвестиции. Бывший сенатор США Джордж Митчелл (скромный инвестор, привлеченный к участию своими друзьями из Аспена) даже встречался с президентом Азербайджана, чтобы удостовериться в серьезности утверждений Кожены. «Три-А-личности» Аспена выстраивались в очередь, чтобы сделать свой вклад. Пожалуй, им следовало действовать более осторожно. За год до сказочной рождественской вечеринки в доме Кожены Fortune опубликовал интересную статью, где говорилось о «неприятном уроке», который извлекли для себя предыдущие инвесторы по вине человека, окрещенного журналом «пражским пиратом». Название, данное Кожены своему азербайджанскому предприятию (Oily Rock Group Ltd.), тоже могло заставить хотя бы пару людей удивленно поднять свои холеные брови (Oily — отнюдь не «нефтяной», а «маслянистый», «сальный», «елейный»).
В действительности Кожены заработал на этом 450 миллионов долларов, большая часть которых принадлежала жителям Аспена и компаниям с Уоллстрит, с главами которых они же его и познакомили. Fortune позднее писал: «Кожены, может, и был пиратом, но он был для них своим пиратом». Его бесконечные вечеринки сулили хорошие времена, поэтому инвесторы доверились ему. Предсказуемые проблемы начались тогда, когда сделка с SOCAR должна была завершиться. Правительство Азербайджана отказалось принимать собранные ваучеры, а внезапно охладевший к Кожены президент не пытался переубедить его. В августе 2000 года срок действия ваучеров истек. Разоренные инвесторы заявляли в суде, что Кожены на самом деле скупил ваучеры по сорок центов за штуку еще за полгода до большой вечеринки в Аспене. Затем он продал их Oily Rock по 25 долларов за каждый, заработав на этом более 100 миллионов. Кожены, вернувшийся на Багамы, отрицал обвинения. Он, как и его инвесторы, просто оказался несчастной жертвой непредсказуемых потрясений рынка развивающейся страны.
В любом случае, добавлял Кожены, если бы он действительно имел лишних 100 миллионов долларов, «в Аспене состоялась бы еще одна вечеринка». Учитывая бесконечное стремление богатых вырваться вперед, она наверняка оказалась бы еще шикарнее.