Концептуальная война № 31-84

Пожалуй, один из самых важных разделов газеты, в котором описываются концепции построения будущего для нас с Вами, возникающие и тщательно прописываемые западными философами. Автор говорит о Фукуяме и Хантингтоне, Нае и Бжезинском, говорит об их отношении к самой великой даме - Истории. Той самой истории, чей конец уже радостно объявили и успели отпраздновать.

Степан Бандера: послевоенное концептуальное наследие. Часть II
Все эти влияния активно поддерживали участники антисоветских действий на Украине, вернувшиеся на родину после амнистий из лагерей и ссылок. И их ученики и последователи, которых — вполне по заветам Бандеры — учили двоедушию и двоемыслию

Степан Бандера: послевоенное концептуальное наследие. Часть I
Бандеровцы (и в эмиграции, и на Украине) с невероятным восторгом встретили развал СССР — как воплощение заветов своего духовного учителя

Радикальные украинские националисты на исходе Великой Отечественной войны: террор и поиск новых хозяев
Бандеровцы прилежно выполняли на Украине порученную американцами работу, и их хозяев их работа устраивала: она позволяла постоянно предъявлять западному обществу «свидетельства ужасающих репрессий НКВД против мирных украинцев, мечтающих о свободе»

Радикальные украинские националисты на исходе Великой Отечественной войны: террор и поиск новых хозяев
Провод ОУН (б) считал, что ни воинствующий империалистический расизм базового донцовского концепта, ни факты массовых этнических чисток поляков, евреев, русских и украинцев — не станут препятствием для союза с американцами против большевиков

Бандеровщина в разгар Великой войны: «державный» исторический миф и реальность предательства
Сами участники бандеровского движения признавали, что «антинемецкие» акции почти всегда совершали бандеровские группы, недостаточно прочно контролируемые центральным командованием

Бандеровщина: от концепта к «державостроительной» практике
Бандеровцы вели войну «со своими» в основном, под лозунгами повышения эффективности национальной борьбы — за счет «обеспечения единоначалия» и «прекращения партизанщины»

Концептуализация бандеровского нацизма. Часть II
Ядром украинских концептуальных изысканий стал радикальный и радикализующийся (прежде всего, антимосковский и антипольский) национализм
Концептуализация бандеровского нацизма. Часть 1
Донцов подчеркивал, что именно ему принадлежит заслуга расового выявления России и русских как главного вековечного врага Украины и «цивилизованного мира»

Как это делается
Полную историю концептуальной войны на нынешней Украине писать рано: она в самом разгаре и явно далека от завершения. Но уже можно и нужно делать из нее актуальные выводы

Об искусстве интерпретаций
Создание положений, которые могут быть по-разному интерпретированы, — одно из главных ноу-хау постмодернистов, разрабатывающих оружие для концептуальной войны

Германский нацизм: истоки
Мистическая и политическая внутренняя конфликтность Германии не могла не вызывать к жизни «внешнего» противовеса в виде сначала навязанного властью, а затем и вошедшего «в плоть и кровь» признания необходимости подчинения установленному законом порядку

Итальянский фашизм во власти. Политическое оформление и фашистская практика. Часть II
Муссолини — впервые в истории — последовательно воплотил в Италии всю систему основных концептов радикально-правой теории элит: Парето и Моска, Михельса и Лебона, Сореля и Джентиле

Итальянский фашизм во власти. Политическое оформление и фашистская практика. Часть I
Муссолини создает структуру экономического и социального управления, в которой правительство — от имени фашистской партии — объявляет себя надклассовой «силой национальной солидарности»

Итальянский фашизм: путь к захвату власти
В центре деятельности фашистов — силовые акции против политических конкурентов, а также массовые публичные действа — митинги, шествия, праздники чернорубашечных когорт. И во всех аспектах действий фашистов — элитарность и глубокое презрение к либерализму, социализму, демократии

Итальянский фашизм: конкуренция за роль вождя
Муссолини — полностью в духе концепта Ж.Сореля — начал создавать партию «прямого действия» — массового насилия, призванного воплотить древнеримский имперский миф

Муссолини и политическое оформление фашизма
Если бы Муссолини шел обычным для итальянских социалистов путем, он бы наверняка стал одним из ярких деятелей итальянской Соцпартии — и не более того. Но Муссолини был (а) невиданным мерзавцем и (б) выдающимся политиком

Фашизм. Французские истоки и итальянские предтечи
Миф должен был пробудить в массах единое нерассуждающее и целеустремленное желание действия (в том числе насильственного действия) по указанию вождей

Теория элит и неравенство — от концептов к идеологии
Цинизм «Государя» критиковали многие властные современники — они опасались, что такое раскрытие «кухни власти» может стать оружием против власти

Марксизм, империализм и оправдание неравенства
В рамках победившего либерализма (с его «свободой, равенством, братством» на знаменах) оправдать неравенство было невозможно. А значит, равенство можно и нужно было только антропологически

Будущее марксизма
Подлинный Маркс — горяч, а не холоден. И в этом его сила

По ту сторону интереса, или О марксизме
Самое интересное в марксизме — это его внутреннее чувство понимания истории и его чувство справедливости. Он не ученый, он пророк нового времени. И в этом его мощь
(выдержки из выступления на III летней школе «Сути времени» в Александровском)

Коллективизм и история — 6. Шок Первой мировой: от национализмов — к расизму
Расовые идеи Чемберлена в момент их появления подавляющее большинство современников называло «бредом сумасшедшего». Однако так было лишь до того страшного массового психологического кризиса, который принесла Первая мировая война

Коллективизм и история — 5. Интернационализм, национализм или ультраимпериализм?
Для коммунистов-марксистов, в том числе для Ленина, тезис Каутского об ультраимпериализме, по сути, означал признание возможности такого «буржуазного интернационализма», которая практически исключает победу даже коллективистски организованного пролетариата

Аналитическое отступление: коммунистическое и национальное
В СССР не было эксплуатации одного народа другим. И не было вражды между народами. Но народы — были

Степан Бандера: послевоенное концептуальное наследие. Часть II

Все эти влияния активно поддерживали участники антисоветских действий на Украине, вернувшиеся на родину после амнистий из лагерей и ссылок. И их ученики и последователи, которых — вполне по заветам Бандеры — учили двоедушию и двоемыслию

В начале 1950-х — после уничтожения на Украине в бою с отрядом НКВД главы УПА Романа Шухевича и ликвидации большинства подпольных бандгрупп УПА — в украинской эмиграции, и в том числе в рядах ОУН (р), укрепляются позиции сторонников смягчения отношения к СССР. Большую роль в этом играет успех Москвы в «продавливании» для Украины статуса отдельного члена недавно созданной ООН. Многие националисты-эмигранты, наблюдая успехи СССР в послевоенном экономическом восстановлении, воспринимают это событие как принципиальное повышение статуса Украины и украинцев в набирающей силу советской империи.

«Большевики пытаются заразить политическое мышление украинца иллюзией, что через объединение с Россией Украина, украинский народ... получает открытые возможности... пользоваться достояниями и могуществом всей империи... чтобы украинский народ, утратив свою национальную природу... не считал неволю неволей... В освободительной революции вся борьба и вся деятельность... должна быть так поставлена, чтобы сильнее... обострять во всех областях фронтовую линию между Украиной и Москвой, между... украинским духом и смыслом — и российщиной».

Одновременно Бандера атакует и другой «концептуальный перекос» своих националистических оппонентов — надежды на то, что в близкой и неизбежной новой мировой войне «свободного мира» (то есть созданной в 1949 году НАТО) против СССР союзничество украинских националистов с Западом принесет Украине долгожданную свободу. В статье «Третья мировая война и освободительная борьба» Бандера пишет: «в рамках войск союзников украинская военная единица будет ... только выполнять приказы главного командования... реализовывать продиктованную правительствами сверхдержав политику». И далее скептически-презрительно оценивает полезность американской демократии для украинского дела: «в политике США очень сильно действует закон безвластия... когда общественное мнение в Америке уже набрало обороты ... мирного сосуществования с большевизмом... американская политика не сможет его легко изменить. Этот момент перечеркивает надежды, что с началом войны Америка положительно отнесется к украинской освободительной борьбе...»

Далее Бандера дополняет: «Порабощенные Россией народы на Западе преимущественно трактуют не как полноценные и сознательные нации, которые борются за свою самостоятельную жизнь, а как этнические племена, которые являются просто пассивным объектом в руках Москвы». И, завершая, подчеркивает: «Порабощенный... народ может получить настоящее освобождение только собственной борьбой... не на жизнь, а на смерть... помощь посторонних сил может при этом играть... всегда только вспомогательную, а не основную роль».

В 1951 г., понимая бесперспективность продолжающегося на Украине подпольного террора УПА, в статье «Задачи ОУН в современном мире» Бандера заявляет новую тактику — «инфильтрации» националистов в советскую реальность с целью ее разрушения. В том числе и в особенности — в армии и других силовых структурах: «Отдельный отрезок... солдаты советской армии, в котором нужно усилить нашу деятельность... чтобы в случае вооруженного взрыва солдаты ... переходили на сторону повстанческих армий... Наш лозунг — раздел российской империи на национальные государства... здесь — раздел советской армии на национальные армии».

Смерть Сталина, передача Хрущевым Крыма Украине, смягчение политического режима в СССР — приводят к новым расколам в украинской националистической эмиграции. В том числе, к надеждам на такое перерождение большевистской национальной политики, которое откроет широкий простор для реализации украинской самобытности.

На этом фоне в ОУН (р) происходит очередной конфликт. От нее откалывается большая группа эмигрантов во главе с Зиновием Матлой и Львом Ребетом (далее известная как ОУН-заграничная, ОУН (з)), которая отрицает воинственный нацистский радикализм Бандеры и хочет, вместе с Западом, воспользоваться результатами хрущевской «оттепели» для укрепления своих позиций.

Возмущенный Бандера в начале 1956 г. в статье «Несмотря на огромные жертвы — борьба имеет конец» разъясняет: «Большевистская Москва... добивается систематического стирания украинской национальной субстанции... чтобы утративший свою национальную самобытность... украинский народ принял московско-коммунистическое содержание... перед всем украинским народом стоит выбор... или вести борьбу за... независимость украинской нации... несмотря ни на что, или поддаться, примириться с гибелью украинской нации и украинской культуры, спасая только физическое существование людей украинской крови, которые вместе с возможностями украинской земли должны... увеличить силу большевистской Московии».

В 1958 г. в статье «Перспективы украинской национально-освободительной революции» Бандера возвращается к «русскому вопросу», указывая, как следует относиться к «москалям»: «Условие полной лояльности Украине и ее освободительной борьбе стоит на первом месте. Тем москалям, которые отвечают этим условиям, необходимо обеспечить полное равноправие и полную свободу их национального развития...». Вторые — «Москали не из Украины, в основном солдаты советской армии... в период принудительного пребывания их на украинской территории нужно способствовать созданию из них антибольшевистских формирований... которые должны... перейти на российские территории для активной антикоммунистической борьбы». Третьи — туда «зачисляем всех москалей — активных или потенциальных врагов украинской государственности. Действующие вражеские силы нужно уничтожить доступными в данной ситуации способами и методами... Генеральной задачей является убрать с территории Украины... наибольшее количество враждебно настроенных москалей, чтобы не отвлекать большие силы на содержание пленных или интернированных в трудных условиях борьбы».

Похоже, что именно попытки исполнения этого завета Бандеры мы сегодня видим в войне «нацгвардии» на украинском Юго-Востоке...

Все послевоенные годы Бандера уделял особое внимание активности своего детища, «Антибольшевистского блока народов» (АБН). В 1959 году, в статье «Где должны сойтись дороги», Бандера вновь возвращается к теме приоритета бескомпромиссной и беспощадной национальной борьбы над всеми упованиями на освобождение от России в результате мировой войны Запада с москальским империализмом. И подчеркивает, что главным фактором этого освобождения станет война с Россией всех «угнетенных народов». Бандера пишет: «национально-освободительная борьба угнетенных народов — это самое слабое, больное место большевистской Москвы... это как раз тот сегмент, на котором свободные и угнетенные народы могут совместными усилиями наиболее успешно сломать агрессивность московско-большевистского империализма».

Итак, мы вправе зафиксировать основные элементы концептуальной, идеологической и политической «бандеровщины» — как своего рода «завещания» Бандеры» радикальным украинским националистам.

· создание мощной организации с подпольным боевым ядром и широкой активной «политически сознательной» периферией массовой поддержки; консолидация вокруг концепта и идеологии этой организации всех групп украинского национализма;

· сохранение в рамках ядра организации жесткой идеологии и программы непримиримой борьбы — при использовании для вовлечения масс и поддержки мирового сообщества любых привлекательных и респектабельных «программ для внешнего употребления»;

· воинственная и окончательная непримиримость к России в любых ее проявлениях: царском, советско-большевистском, антисоветском, демократическом или тоталитарном. Центрирование деятельности организации на главной цели — уничтожении России;

· поиск любых союзников для войны с Россией и генеральная ставка в этой войне на поддержку нерусских этносов внутри России и в «советском блоке». Одновременно — недоверие к любым союзникам как временным попутчикам. Особое презрительное недоверие — к внешним «демократическим» сверхдержавным союзникам вроде США, которые всегда преследуют собственные, а не украинские цели, и всегда готовы «сдать» украинцев как разменную карту для выгодных компромиссов с Россией;

· решительная борьба со всеми группами украинских националистов, которые пытаются «смягчить» концепцию войны с Россией и российскостью, а также сделать серьезную ставку на эволюционное или революционное создание демократической Украины.

Ярослав Стецько, фактически возглавивший ОУН (р) после убийства Бандеры в 1959 году советским агентом Богданом Сташинским, последовательно проводил в жизнь бандеровские концепты, идеологию и политику. И в части завещанного Бандерой программного двоедушия и двоемыслия (включая либеральные «программы для внешнего употребления»). И в части недоверия к Западу и приоритета борьбы с большевизмом силами возглавляемого тем же Стецько АБН, а затем и созданной при активнейшем участи Стецько Всемирной антикоммунистической лиги (ВАКЛ). И в части воинственной ненависти к любому «москальству». Так, в Обращении созванного Стецько весной 1968 г. IV Большого Сбора ОУН (р) «антимоскальству» был посвящен специальный раздел «Русский народ — народ-угнетатель».

И именно на основе этих преемственно-бандеровских позиций ОУН (р) реально стал доминирующей политической силой в украинской (в особенности американской и канадской) эмиграции.

Но, тем не менее, Ярославу Стецько и его жене (и преемнице во главе Провода ОУН (р) после смерти мужа в 1986 г.) Ярославе Стецько — не удалось консолидировать под своими знаменами другие группы и организации украинских националистов. Они (в том числе при помощи собственных связей в американских, германских, британских, канадских политических кругах и спецслужбах) никогда не прерывали своих контактов со сторонниками на Украине. И создавали собственные влиятельные эмигрантские структуры. Как, например, учрежденный в 1967 г. в Нью-Йорке мельниковский «Всемирный конгресс свободных украинцев».

Соответственно, эмигрантские конфликты между украинскими националистами неизбежно транслировались на Украину. Причем при осложняющем влиянии конфессионально-территориального фактора. Бандеровцы приобретали наибольшую поддержку на Галичине где преобладало греко-католическое униатство. Мельниковцы имели основные позиции на преимущественно православной Волыни. На Полесье сохранялось существенное влияние бульбовцев с их идеями преемственности «украинской незалежности» от петлюровской УНР.

Все эти влияния, как мы уже обсуждали ранее, активно поддерживали участники антисоветских действий на Украине, вернувшиеся на родину после амнистий из лагерей и ссылок. И их ученики и последователи, которых — вполне по заветам Бандеры — учили двоедушию и двоемыслию, а также поощряли максимально широко и высоко внедряться в советские структуры власти и общества.

Это был контингент, который — с детства — в школе салютовал портрету Ленина, а дома становился на колени перед фотографией «вбитого бiльшевиками» деда. И этот контингент к началу в СССР «перестройки» стал существенной частью не только украинского диссидентства, но и украинской политико-идеологической, военно-спецслужбистской, научно-образовательной элиты.

Именно этот контингент в перестройке и далее начал (опять на фоне острых конфликтов между новыми поколениями бандеровцев, мельниковцев и т. д.) концептуально, идеологически и политически оформлять и окормлять стратегию обретения «новой украинской незалежности».

Степан Бандера: послевоенное концептуальное наследие. Часть I

Бандеровцы (и в эмиграции, и на Украине) с невероятным восторгом встретили развал СССР — как воплощение заветов своего духовного учителя

Действуя после войны в Германии под крылом «Организации Гелена» и англо-американских спецслужб, Бандера уделял внимание не только организации на Украине партизанской войны УПА и диверсионно-разведывательных операций в интересах своих хозяев. Одновременно он занялся осмыслением концепции, стратегии и тактики дальнейших действий своей ОУН [переименованной в ОУН (р), революционная].

Начинает Бандера с рассмотрения причин растущего отторжения ОУН (р) и УПА подавляющим большинством украинского населения.

Бандера решает, что ОУН ошибочно предполагала наличие у украинцев исходной глубокой ненависти к большевизму и русскости и не уделяла достаточного внимания воспитательной и пропагандистско-разъяснительной работе среди широких масс. В статье «Значение широких масс и их привлечение», вышедшей в январе 1946 г., Бандера пишет:

«Наша внутриполитическая работа направлена на то, чтобы... достучаться до каждого украинца, как причастного, так и не имеющего отношения к общественной жизни... включить в нашу борьбу наибольшую и наиболее ценную их часть... Недостаточно знать общий характер... или общую психологию массы... мы должны тщательно исследовать каждую среду, в которой планируем проводить политическую работу».

При этом Бандера подчеркивает, что идти в широкие массы — не значит размывать «боевое ядро» организации: «Мы должны активировать... работу, предназначенную для широких масс, не ослабляя работу, рассчитанную на передовые, ведущие элементы».

Через полгода Бандера публикует первую из статей «О политической консолидации». В которой предостерегает сторонников и конкурентов от попыток «механического объединения» разнородных политических групп националистов и создания неких паритетных «объединительных» руководящих органов. И, вполне следуя логике Ленина и Сталина, объясняет, что такое кажущееся «сложение сил» на деле равно их ослаблению.

Затем Бандера откровенно заявляет, что он считает возможным объединение на единственной — собственной — концептуально-политической платформе: «всякая эмиграционная политическая концепция без подпорки и соответствия на родных землях — это ветвь, оторванная от пня. Но и среди чисто эмиграционных политических сил, после полного банкротства одной ориентационной политики за другой, созрело убеждение в том, что в нынешнем положении Украины единственно возможной и правильной является революционная освободительная концепция бескомпромиссной борьбы против большевизма, которая рассчитывает на собственные силы Украины и на совместную борьбу других народов, которые в подобной ситуации борются за свою жизнь против того же врага...».

Бандера подчеркивает, что «...к украинским национальным политическим... силам можно отнести только те, которые стоят на платформе государственной самостоятельности и соборности Украины, то есть признают главную и важнейшую цель... усилий украинского народа — освобождение Украины от московско-большевистского порабощения...». И далее повторяет, что эффективное объединение возможно лишь при условии, чтобы разные «политические силы руководствовались одним основным политическим императивом борьбы за осуществление главной цели: Самостоятельного Соборного Украинского Государства, и подчинили все свои узкие, партийные интересы для достижения этой цели... и чтобы они шли к этой цели одним путем — путем национально-освободительной революции».

Эти обязательные для украинских националистов «объединительные принципы» Бандера воспроизводит в своих статьях много раз. Настойчиво повторяя, что единственная реальная и законная объединительная и одновременно революционная сила — это созданное ОУН (р) на самой Украине правительство в виде Украинской головной освободительной рады (УГОР), а также военное крыло этого правительства в виде УПА.

Бандера непримиримо атакует «руководящие амбиции» своих эмигрантских соперников (мельниковцев, бульбовцев и других сторонников преемственности законной украинской власти из краткого «независимого» прошлого рубежа 1920-х годов). Он подчеркивает, что УГОР-УПА, в отличие от других эмигрантских руководящих органов украинских националистов (в частности, правительства УНР 1918–1920 гг.), находится на Украине, в гуще революционных событий. И что до момента победы революции и достижения независимости Украины только УГОР правомочна представлять интересы украинского народа.

При этом Бандера фактически дает своим политическим украинским соперникам единственное право — «искупить вину» за счет присоединения к борьбе своей организации: «Не одна политическая группа, которая разминулась с активной, действительно освободительной политикой и потому потеряла права существования, получает необычную возможность исправить проступки, включиться в единый освободительный фронт, занять место в этой государственной формации, к которой принадлежит будущее, хотя для того, чтобы ее создать, она ничего не сделала».

У конкурентов Бандеры вызывало неприятие не только его стремление навязать свой концептуальный подход и политический диктат [отметим, что это же делали преемники Бандеры в руководстве ОУН (р), включая Ярослава Стецько, Мыколу Лебидя и др.]. Руководители партий-соперников хорошо помнили о многочисленных жертвах бандеровского террора среди своих соратников во время войны. Подчеркнем, что бандеровский террор стал причиной ряда расколов даже в самой ОУН (р), происходивших в 1948, 1950 и 1954 гг. Так что категорическое нежелание объединяться «под бандеровским знаменем» у других эмигрантских организаций украинских националистов было очень понятно.

Еще одной постоянной темой публикаций Бандеры в послевоенные годы становится борьба с теми течениями в собственной партии и других организациях украинских националистов, которые допускали не революционное (то есть не террористическое) освобождение Украины.

В статье 1948 г. «Ход революционной борьбы в крае» он пишет: «Вопрос антибольшевистской революции — это, прежде всего, вопрос советского человека, такого его внутреннего перерождения, чтобы на место уныния пришла вера в возможность свержения большевизма... Террор режима... наполняет его страхом, беспросветностью, унынием, чувством одиночества... пассивностью и подчиненностью. Это всё надо переломить, это должна сделать организованная революционная сила. Важнейшим средством... является не... поучающая пропаганда, а только живое действие — борьба, наглядное доказательство — пример». И далее «нужен общий антибольшевистский фронт, освободительная революция народов по концепции АБН [Антибольшевистского блока народов — Ю.Б.], в которой Украина ведет вперед».

В том же 1948 г. в брошюре «Слово к украинским националистам-революционерам за границей» Бандера подчеркивает недопустимость сохранения Украиной союза с Россией в любых формах:
«...Главной целью и главнейшим принципом всей украинской политики является... восстановление Украинского Самостоятельного Соборного Государства путем ликвидации большевистской оккупации и расчленения российской империи на самостоятельные национальные государства... Концепции эволюционной перестройки или превращения СССР в союз свободных государств, но так же объединенных, в том же составе, с преимущественным или центральным положением России — такие концепции противоречат идее освобождения Украины, их надо до конца устранить из украинской политики».

Здесь же Бандера вновь обращается с призывом перейти под свои знамена к наиболее сильному (и влиятельному в эмиграции) сопернику: «существует реальная возможность на базе УГОР объединиться с теми освободительными политическими организациями, которые декларируют, что они находятся на позициях революционной освободительной борьбы, в частности с Организацией Украинских Националистов-Солидаристов под руководством Андрея Мельника».

Далее Бандера заявляет о том, что ради консолидации революционных сил ОУН (р) готова войти в единый зарубежный руководящий орган — Украинскую Национальную Раду в эмиграции. Однако тут же оговаривает, что для этого Рада должна признать правомочность действующей бандеровской УГОР вплоть до момента освобождения Украины. И заодно предупреждает, что в этой Раде ОУН (р) будет отстаивать свою концепцию, идеологию и политику войны против большевиков.

«Мельниковцы» и большинство других эмигрантских групп, естественно, на такие условия не согласились. И в статье 1950 г. «К десятой годовщине создания Революционного Провода ОУН» Бандера атакует Мельника совсем резко: «В вопросах идеологии, программы и внутриукраинского уклада сил Организация Мельника каждый раз отчетливее и крепче определяла себя там, куда ее тянули указания руководящих членов, — в уэнэровско-социалистический, антинационалистический лагерь... Поэтому- то и не могли иметь успешный результат трехкратные, с 1946 г., переговоры между обеими Организациями, чтобы прийти к пониманию и дальше идти общим путем».

В том же 1950 г. Бандера посвящает статью «Украинская национальная революция, а не сопротивление режиму» борьбе с еще одной набиравшей влияние эмигрантской организацией — Украинской Революционно-демократической Партией (УРДП) Ивана Багряного. Однако и здесь, начиная с обвинения УРДП и близких к ней эмигрантских групп в социализме, демократизме и даже национал-коммунизме (то есть в фактическом соглашательстве с большевистскими и западными политическими концептами), Бандера затем переходит к главной теме — необходимости тотального уничтожения СССР-России.

Подчеркнем, что в этой статье — на год раньше выхода знаменитой книги Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма» — Бандера развертывает параллели между германским нацизмом и советским коммунизмом. Он, явно адресуясь к потенциальным союзникам в западных «демократиях», утверждает, что национал-социализм и советский социализм подобны и по признаку социализма, и по признаку тоталитаризма, и по признаку неискоренимых имперских амбиций. И потому они представляют собой родственное зло, которое является онтологическим врагом свободного мира.

Бандера пишет: «Борьба не прекратится вплоть до полной реализации нашей цели, полного разрыва между Украиной и Москвой, восстановления Самостоятельного Соборного Украинского Государства, развала СССР и построения самостоятельных национальных государств в советской Европе и Азии, полного разгрома российского империализма и создания вокруг России, замкнутой в ее собственных границах, такой системы государств, чтобы она не могла больше выступать с империалистической агрессией... Мира нет и не будет до окончательной расправы между... московским большевизмом и свободолюбивыми народами».

И дальше: «...наша генеральная линия освободительной политики базируется на том... что борьба за государственную независимость Украины — это борьба против России, не только против большевизма, но против каждого захватнического российского империализма, который присущ русскому народу, во всей истории и теперь».

Напомним, что бандеровцы — и в эмиграции, и на Украине — с невероятным восторгом встретили развал СССР как воплощение заветов своего духовного учителя. И именно они сейчас наиболее активно требуют от США и Запада в целом «навсегда покончить с российским империализмом».

Радикальные украинские националисты на исходе Великой Отечественной войны: террор и поиск новых хозяев

Бандеровцы прилежно выполняли на Украине порученную американцами работу, и их хозяев их работа устраивала: она позволяла постоянно предъявлять западному обществу «свидетельства ужасающих репрессий НКВД против мирных украинцев, мечтающих о свободе»

Украинские радикал-националисты в 1944–45 годах активно готовили, а затем осуществляли массовый и организованный отход на Запад. История этого отхода и детали его поддержки германскими и новыми (в первую очередь американскими) хозяевами достаточно подробно описаны в статьях исторической рубрики нашей газеты и в материалах нашей «антибандеровской» выставки.

Но одновременно с подготовкой отхода все фракции украинских радикальных националистов вели широкую работу на Украине и в эмиграции, призванную к моменту завершения войны максимально нарастить их концептуально-политический капитал.

Первыми в эту работу включились, опять-таки, бандеровцы. Еще осенью 1943 г. германское командование потребовало от УПА прекратить тотальное уничтожение пленных красноармейцев нерусских национальностей. Немцы подчеркнули, что вермахт успешно использует подразделения из представителей этих национальностей в военно-полицейских целях. Бандеровцы тут же решили перевести хотя бы часть этого контингента под свой контроль.

В конце ноября 1943 г. Провод ОУН (б) и лидеры УПА провели на Ровенщине специальный Сбор. На нем «делегаты» тринадцати нерусских народов СССР провозгласили создание «Антибольшевистского блока народов», объединяющихся для «войны всеми средствами против большевистского империализма» и создания на месте Советского Союза независимых государств этих народов.

С 1944 г. резко активизировались многочисленные зарубежные украинские «правительства в изгнании» — Украинской народной республики рубежа 1920-х годов (включая гетманщину Скоропадского и Петлюры), Западно-Украинской народной республики и т. д. Наиболее сильными и влиятельными из этих эмигрантских групп еще с 1930-х годов были «мельниковцы». Все эти группы, понимая неизбежность поражения фашизма и восстановления советской власти на Украине, начали обсуждать с будущими западными «победителями» свои послевоенные перспективы и свою стратегию в послевоенном мире. А также вести друг с другом свару по вопросу, кто из них главный «законный представитель незалежной украинской державности».

В июле 1944 г. Провод ОУН (б) ответил на эту активность эмигрантских конкурентов созданием под крылом УПА Украинской Главной Освободительной Рады (УГОР). УГОР была объявлена «законным временным правительством украинского народа, воюющего с жидо-большевиками, на оккупированной украинской территории».

Сбор не только создал это «правительство», но и провозгласил его концептуальные позиции в отношении будущего Украины и ее места в мире. А также избрал руководящие органы (президента и вице-президентов) и секретариат. В программный документ УГОР вошли (вспомним заявления Бандеры о «программах для внешнего употребления») демократические принципы государственной жизни и обещания гражданских свобод, а также признание необходимости демократической организации рыночной экономики в соответствии с будущим выбором свободных украинцев.

При этом «мельниковцы» в состав УГОР не вошли, но вошли делегаты из Восточной и Северо-Восточной («надднипрянской») Украины. В вице-президенты избрали одного из наиболее радикальных бандеровских активистов, униатского священника Ивана Гриньоха. Главный исполнительный орган — секретариат — возглавил организатор Сбора и командующий (Проводник) УПА Роман Шухевич.

Далее начался массированный уход основной части бандеровских формирований за рубеж. И одновременно — укрепление остающихся частей УПА под командованием Шухевича оружием, связью, системой лесных и горных «укрывок» и секретных баз снабжения, а также подготовленными в Германии диверсионно-разведывательными кадрами.

После капитуляции Германии руководство ОУН окончательно уверилось в том, что Третья мировая война не за горами. В июле 1945 г. «вице-президенты» УГОР И. Гриньох и В. Мудрый дважды посетили ставку главнокомандующего объединенными силами западных союзников в Европе (и будущего президента США) генерала Д. Эйзенхауэра. Темой начатых переговоров стала поддержка борьбы ОУН против СССР. Переговоры завершились осенью 1945 г. согласием американцев и англичан оказывать бандеровцам «всестороннюю помощь». Но при этом оговаривалось, что все действия должны вестись не от имени ОУН (б), замаравшей себя плотным сотрудничеством с германскими нацистами, а от имени УГОР.

Таким образом, к исходу войны ОУН (б) получила определенную легитимацию в глазах основных новых врагов СССР — и как якобы законный представитель украинского народа (через УГОР), и как лидер «антибольшевистского» международного блока (АБН). Эта легитимация стала еще более устойчивой и открыто признаваемой на Западе в 1946 г., после знаменитой Фултонской речи У. Черчилля, провозгласившей СССР главным врагом «свободного мира».

Однако в 1945 г., на фоне общемирового признания решающего советского вклада в разгром гитлеровской Германии, принимать ОУНовских нацистов у себя ни американцы, ни англичане не решались. И передали верхушку бежавших с Украины ОУНовцев в так называемый «мюнхенский отстойник», под крыло перешедшего из германской разведки на службу новым хозяевам генерала Р. Гелена. Того самого, который курировал германские агентурные сети на Востоке и предложил американцам не только свой опыт и голову, но и лично им скопированные и сохраненные агентурные архивы Третьего рейха.

Бандере и его соратникам в послевоенное время пришлось работать под крылом созданной американцами в Мюнхене «Организации Гелена» (из которой позже выросла БНД, главная разведслужба ФРГ). То есть под двойным кураторством: немцев (нередко — тех же оперативников, что и при Гитлере), а также американцев и англичан.

О том, как бандеровцы «работали» на Украине, есть слишком много ужасающих свидетельств, которые уже обсуждались и в нашей газете, и в материалах «антибандеровской» выставки, и в прессе.

Однако одновременно ОУН (б) решала — в непрерывных конфликтах со своими эмигрантскими националистическими соперниками — и другие стратегические задачи.

Первая задача — стать не только нужными Западу, но и политически респектабельными. И не только для новых (в основном, спецслужбистских) американских хозяев и их союзников в различных «антибольшевистских» странах мира, но и для широких политических кругов. А на «глобальном политическом столе» в тот момент были и массовое уничтожение евреев и поляков, и массовая ненависть к нацистам в семьях тех, кто погиб на войне, и протоколы Нюрнбергского трибунала о преступлениях против человечности, и недавно созданная ООН (с ее демократическими «Декларациями прав»), и формируемое газетами антинацистское общественное мнение...

Значит, бандеровцам нужно было срочно отмываться от обвинений в геноциде и холокосте, а заодно снова перекрашиваться в «демократов».

Из собственных архивов УПА, а также из германских архивов (с помощью Гелена и новых американских спецдрузей) были извлечены «документальные доказательства» того, что бандеровцы казнили евреев, поляков, русских только тогда, когда они выступали в качестве силы, враждебной украинству. А на самом деле, мол, многие евреи и поляки служили в УПА не за страх, а за совесть.

Действительно, отряды УПА нередко мобилизовали для работы на себя евреев, иногда и поляков, прежде всего — врачей и портных (среди украинцев таковых почти не бывало). Действительно, в УПА попадались русские и евреи — выкресты или атеисты, которые были готовы воевать против СССР. Но таких «аномальных случаев» было совсем мало. И все «аномальные» к концу войны были уничтожены по приказам Провода УПА о «ликвидации неблагонадежных». Нормой же была резня евреев, поляков, русских и «омоскаленных» украинцев везде, куда дотягивались руки бандеровских боёвок.

Американские хозяева это прекрасно знали. И нисколько не верили бандеровским заявлениям о том, что уничтожением евреев, поляков и мирного населения занимались случайные, не входящие в УПА, бандитские группы, а также создаваемые НКВД отряды провокаторов, переодетых в бандеровскую форму. И знали они это не только из архивов, но и из публикаций соперников ОУН (б) в эмигрантской прессе, где появлялось немало разоблачений бандеровских бесчинств на Украине.

Одним из довольно болезненных ударов по бандеровскому имиджу на Западе стала выпущенная «мельниковцами» брошюра «Лес в истинном свете», где не только описывалась ужасающая практика «партизанства» бандеровских боёвок на Украине во время немецкой оккупации и после ее завершения, но и давались этой практике очень нелицеприятные политические оценки. Мельниковцы показывали, что именно массированный бандеровский террор непрерывно провоцирует на Украине ответный террор советских войск и НКВД и что именно этот бандеровский тип «освободительной войны» привел к физическому уничтожению десятков тысяч украинцев и к решениям Москвы провести массовую высылку членов семей бандеровцев в Сибирь.

Однако бандеровцы прилежно выполняли на Украине порученную американцами работу, и их хозяев такая работа вполне устраивала. Поскольку позволяла постоянно предъявлять западному обществу «свидетельства ужасающих репрессий НКВД против мирных украинцев, мечтающих о свободе». Причем бандеровцы оказались еще более нужны США после того, как ОУН (б) в 1946 г. официально «переучредила» наскоро собранный на Украине в 1943 г. «Антибольшевистский блок народов» в расширенном — уже чуть не глобальном — составе.

АНБ во главе с ближайшим соратником Бандеры Ярославом Стецько оказался для США очень важной площадкой и полезным инструментом для собирания и организации — по всему миру и на все формы войны против СССР — разношерстных политических сил. В американском политическом истеблишменте росло понимание, что именно ОУН, и именно ее самая свирепая и непримиримая бандеровская фракция, наиболее способна поддерживать в послевоенном мире, привыкающем к благополучию и расслабленности, высокий политико-психологический тонус антикоммунизма и антисоветизма.

Такому ценному союзнику надо было помочь. И потому позже, в 1954 г., когда публичные страсти на Западе вокруг бандеровских бесчинств несколько утихли, а в западном массовом сознании уже был прочно сформирован «холодно-военный» образ страшного и коварного советского врага, в Конгрессе США прошли специальные слушания. Которые объявили, что (несмотря на Львовскую и Тернопольскую резню, несмотря на Бабий Яр, о которых на Западе в это время было уже хорошо известно) обвинения ОУН в участии в холокосте не имеют под собой оснований.

Все эти послевоенные годы Степан Бандера был главным идеологом и политическим стратегом ОУН (б), которую, по его предложению, переименовали в «революционную» — ОУН (р). Бандера много писал как для близких соратников (всё — от инструкций до политических проектов), так и для эмигрантской прессы. Представляется, что концептуальная логика трудов Бандеры заслуживает отдельного рассмотрения — хотя бы потому, что слишком отчетливо выявляется у значительной части нынешнего «майданного поколения».

Радикальные украинские националисты на исходе Великой Отечественной войны: террор и поиск новых хозяев

Провод ОУН (б) считал, что ни воинствующий империалистический расизм базового донцовского концепта, ни факты массовых этнических чисток поляков, евреев, русских и украинцев — не станут препятствием для союза с американцами против большевиков

С начала 1944 г. отступающим гитлеровским войскам была очень нужна помощь союзных сил, особенно в тыловой борьбе с партизанами, которые постоянно разрушали железнодорожные коммуникации и нередко фактически просто блокировали снабжение германских дивизий. Бандеровская УПА стала на Украине такой решающей союзной силой, и этот факт многократно документально доказан, в том числе немецкими архивами.

Позволю себе длинную цитату из рапорта командующего группой «Прюнцман» штурмбанфюрера СС Шмитца в марте 1944 г.:

«Достигнута договоренность: немецкие части не подвергаются нападению со стороны членов УПА. УПА засылает лазутчиков... в занятые врагом районы и докладывает о результатах работы отделу 1-ц боевой группы. Пленные Красной Армии, партизаны доставляются на допрос в отдел 1-ц боевой группы... Во избежание помех в этом необходимом для нас сотрудничестве приказываю... Беспрепятственно пропускать агентов УПА, которые имеют при себе подписанное «капитаном Феликсом» удостоверение или которые выдают себя за представителей УПА, оружие при них следует оставлять. По требованию их следует в кратчайший срок доставлять в отдел 1-ц боевой группы...

Части УПА при встрече их с немецкими частями дают знать о себе путем поднятия до уровня лица левой руки с тремя растопыренными пальцами, с этими частями не следует вступать в бой, если даже они первыми откроют огонь...».

Весной-летом 1944 г. на борьбу с бандеровскими боевиками была отвлечена значительная часть войск советского 1-го Украинского фронта и советских и польских партизанских отрядов. Это позволило германскому командованию группы армий «Юг» создать сильную группировку на львовском направлении.

Одновременно гитлеровский Генштаб впервые направил на фронт «мельниковскую» Гренадерскую дивизию Ваффен СС «Галичина», которую до весны 1944 г. использовали только для тыловых карательных операций против партизан и сочувствующего украинского и польского населения. Однако она была почти полностью уничтожена в «котле» под Бродами в июле 1944 г., затем заново сформирована уже не как гренадерская, а как полицейская (то есть сугубо карательная) дивизия СС, а в октябре 1944 г. отправлена на подавление антифашистских восстаний в Словакии и затем в Югославии.

В это же время отряды мельниковцев, как и бандеровцы из УПА, воевали с партизанами и поддерживающим партизан местным населением, а также друг с другом, постепенно откатываясь на Запад и Юго-Запад вместе с отступавшими немецкими войсками. При этом мельниковцы иногда проводили общие боевые акции с отрядами Украинской народной самообороны (УНСО). Отряды УНСО были сформированы (в основном, при поддержке Провода ОУН (б)) в 1943 г. для отпора рейду в Галицию советских партизан Сидора Ковпака, а затем продолжили антисоветскую антипартизанскую войну. (Отметим в скобках: вот откуда ведут свой «род» нынешние майданные национал-радикалы УНА-УНСО!)

Время от времени между враждующими фракциями ОУН проходили переговоры о совместных действиях, но они ни к каким реальным результатам не приводили. Вынужденное объединение отрядов бандеровцев и мельниковцев произошло только осенью 1944 г. В этот момент, когда советские войска уже проходили перевалы в Карпатах, боевики мельниковцев присоединились к более многочисленным и лучше вооруженным отрядам УПА. Однако вскоре этот «союз поневоле» вновь распался.

К лету 1944 г. УПА нарастила численность своих отрядов до 35 тыс. чел. При этом, по данным Провода ОУН (б), помимо украинцев из Галиции, Волыни и Полесья, в их рядах воевало до 10 % уроженцев Центральной и Восточной Украины. Однако создавать из «этнически сомнительных» отдельные отряды запрещалось.

А вскоре в УПА начались массированные этнические чистки. В середине 1944 г. командующий УПА-Север Д. Клячкивський приказал убирать (уничтожать) в подразделениях УПА этнических русских. А в конце 1944 г. референт Службы безпеки УПА-ЮГ Б. Козак издал приказ об уничтожении в отрядах УПА всех выходцев из Надднипрянской (Восточной) Украины.

Летом 1944 г. УПА была укреплена не только огромными арсеналами стрелкового и тяжелого оружия, переданного германским командованием группы армий «Юг», но и массированными десантами подготовленных в немецких разведшколах украинских и немецких разведчиков и диверсантов. А осенью германский Генштаб сделал на УПА еще более серьезную ставку.

В сентябре 1944 г. из-под домашнего ареста в Заксенхаузене были освобождены лидер ОУН (б) С. Бандера и «премьер» разогнанного в 1941 г. львовского «правительства Украинской державы» Я. Стецько, а также около трехсот их соратников. В германской прессе прошла широкая кампания восхваления «борьбы УПА за свободу Украины с жидо-большевистскими ордами». Для переброски бандеровского руководства и диверсионных групп на территорию Западной Украины и Польши германское командование создало специальный «воздушный мост».

И УПА «отрабатывала» германскую помощь, не забывая о своих главных целях. Получив всестороннюю поддержку гитлеровцев, ОУН (б) полностью отбросила принятую в 1943 г. «для внешнего употребления» умеренную политическую программу и вернулась к «коренному» расистскому державному концепту Д. Донцова.

УПА, во-первых, вела беспощадный геноцид и сгон с земель польского населения. Процитируем выдержку из сохранившегося в архивах «Приказа для кустовых командиров и референтов»:
«...Ликвидировать следы всего польского... уничтожить все стены костелов и других польских культовых зданий... уничтожить деревья при строениях так, чтобы не остались даже следы, что там когда-нибудь кто-то жил... к 25 XI.44 г. уничтожить все польские постройки, где прежде жили поляки... если что-нибудь останется, то поляки будут иметь претензии к нашим землям...». Отметим, что акции бандеровского геноцида поляков продолжались до мая 1947 г., когда в результате крупной совместной операции польских, советских и чешских войск боевики УПА, действовавшие в приграничных районах Польши, были почти полностью уничтожены.

УПА, во-вторых, вела беспощадную войну против потенциально «несвидомого» или «этнически чужеродного» местного украинского населения. Как уже сказано выше, командующие группами УПА приказали полностью уничтожить на всех еще оккупированных германской армией территориях «москальских схиднякив» (выходцев с Востока Украины), включая окруженцев и бежавших из немецкого плена красноармейцев, прятавшихся от гитлеровцев в лесных хуторах, а также тех местных украинских жителей, которые этих красноармейцев принимали. Кроме того, УПА начала массово расстреливать не только дезертиров из своих отрядов, но и нередко членов их семей.

УПА, в третьих, развернула тотальную террористическую войну против представителей вернувшейся на территорию Западной Украины советской власти, военных, пограничников, милиции. А также против сочувствующего или даже просто подчиняющегося этой власти украинского населения, которое было объявлено «сексотами» (секретными сотрудниками НКВД).

«Сексотами» УПА называла и работников воссоздаваемых советских учреждений, и учителей, и железнодорожников, и даже сторожей советских складов. Приказами по УПА «сексотов» требовалось вешать в людных местах с соответствующими табличками на груди. Однако многие боевики УПА трактовали эти приказы расширительно. И не вешали или расстреливали, а отрубали головы, отрезали ноги и руки, вспарывали животы. Только во Львовской, Тернопольской и Волынской областях в конце 1944 — начале 1945 гг. было замучено и убито около 160 учителей, а заодно уничтожено более сотни созданных советской властью школ, клубов и хат-читален.

Эта практика ужасала даже лояльную бандеровцам часть местного украинского населения, Проводу УПА пришлось в ноябре 1944 г. выпустить специальную инструкцию, прямо указывавшую, что «отрезать головы сексотам впредь не следует». Однако инструкцию исполняли далеко не все. Многие отряды УПА вели «освободительную борьбу» по своему разумению. И их командиры выпускали собственные инструкции — например, такие: «в ходе ликвидации указанных лиц не жалеть ни взрослых членов их семей, ни детей».

При этом уже в конце 1944 г. лидеры ОУН (б), ОУН (м) и «бульбовцев» начали налаживать (через свои эмигрантские «правительства» и давние связи в Италии и Ватикане, Швейцарии, Англии, Канаде, Австралии) — контакты со спецслужбами и политическим руководством западных стран. И не только для того, чтобы, как иногда утверждают, благополучно уйти на Запад после поражения Германии.

Как сообщали эмигрантские (прежде всего, канадские) ОУН-овские авторы, руководство украинских националистов было убеждено, что сразу после окончания войны союзников с Германией начнется следующая мировая война, война Запада против СССР. И готовили почву для того, чтобы сразу стать нужными для новых хозяев.

Мельниковцы и бульбовцы при этом подчеркивали, что они не приняли ни концептуально, ни политически и тактически донцовский расизм с его этническими чистками и глобальными территориальными притязаниями. И что они сохранили верность преемничеству «державности» от законной демократической Украинской народной республики 1919–1920 гг., а воевали в союзе с немцами только потому, что считали своим главным врагом большевиков.

Потому ОУН (м) и бульбовцы надеялись, что станут для будущих западных хозяев вполне приемлемыми и легитимными союзниками. Основные контакты они при этом выстраивали с политической и военной элитой Англии (через эмигрантское петлюровское правительство) и с американской военной разведкой (преимущественно через Италию).

А у бандеровцев главным аргументом в переговорах с антифашистским Западом был реально преобладавший над всеми другими группами украинских националистов военный потенциал (численность, подготовленность, вооруженность, боевой опыт УПА). Причем для бандеровского руководства не был секретом факт переговоров американцев (переговоров, о которых читатель знает по фильму «Семнадцать мгновений весны») с германским командованием о сепаратном мире для объединения военных сил против СССР.

И потому Провод ОУН (б) считал (как позже выяснилось, вполне обоснованно), что ни воинствующий империалистический расизм базового донцовского концепта, ни факты массовых этнических чисток поляков, евреев, русских и украинцев — не станут препятствием для союза с американцами против большевиков. Ориентируясь на это, бандеровцы налаживали свои основные контакты именно с политической разведкой США, которая не погнушалась пойти на переговоры с германскими нацистами.

В итоге эта система заблаговременно созданных и достаточно развернутых западных контактов позволила большинству руководства и личного состава радикальных украинских националистов, наиболее «засвеченного» в войне против СССР и карательных бесчинствах, относительно благополучно и с минимальными потерями уйти от советского возмездия на Запад. С тем, чтобы и дальше — в новых формах — вести свою войну.

Бандеровщина в разгар Великой войны: «державный» исторический миф и реальность предательства

Сами участники бандеровского движения признавали, что «антинемецкие» акции почти всегда совершали бандеровские группы, недостаточно прочно контролируемые центральным командованием

В начале 1943 г. бандеровское руководство, обеспокоенное растущей популярностью «мельниковцев» и «бульбовцев» среди украинских масс, поставило перед собой задачу уничтожить конкурирующие националистические организации, одновременно включив в силовой потенциал ОУН (б) военный контингент их боевых частей. Для этого были использованы и политические переговоры, и переманивание на свою сторону низового контингента националистических конкурентов, и точечные ликвидации, и массовые расправы.

Особенно встревожило лидеров ОУН (б) решение германского командования создать (преимущественно из «мельниковцев») крупный и полностью легальный силовой ресурс: германскому генштабу и вермахту были нужны полностью подконтрольные украинские силы, позволяющие высвободить немецкие части для главных фронтов войны с СССР.

Весной 1943 г. «наиболее договороспособная» с немцами ОУН (м) начала, под опекой германского командования, формирование дивизии СС «Галичина». ОУН (б) тут же попыталась взять этот процесс под свой негласный присмотр. Как позже писал в своих мемуарах Микола Лебидь, «...наша организация секретным приказом посылала в дивизию своих членов и сочувствующих, чтобы они в нужный момент взяли в свои руки ценный элемент...». Но и не только.

ОУН (б) развернула мощную пропаганду против дивизии «Галичина», подчеркивая, что «мельниковцы» пошли в услужение к гитлеровцам и являются предателями, и предлагая «честным украинцам» дезертировать из «Галичины» в бандеровские отряды. Которые — единственные — «творят историю будущей великой Украинской державы». (Отметим, что такой пропагандой ОУН (б) занималась до начала 1944 г., когда германская разведка потребовала «прекратить разложение дивизии» и вести действия УПА в полном соответствии с планами германского командования).

В начале 1943 г. бандеровцы вступили в переговоры «об объединении сил» с УПА-ПС Бульбы-Боровца. Однако объявленные Бульбе-Боровцу в феврале 1943 г. «объединительные условия» руководства (Провода) ОУН (б) оказались фактически ультиматумом: признать бандеровский «акт провозглашения незалежности Украинской Державы» и бандеровскую идеологию, признать политическое руководство Провода и подчиниться Службе Безпеки ОУН (б), а также принять активное участие в совместных действиях по полной ликвидации в Полесье поляков и советских партизан.

УПА-ПС и без того вела боевые действия против советских партизан, а также карательные акции против местных жителей, заподозренных в сотрудничестве с партизанами. И на фоне переговоров с ОУН (б) эти действия активизировала. Но заодно УПА-ПС серьезно «тревожила» германские войска и полицейские отряды. А подчиниться Проводу ОУН (б) и резать поляков Бульба-Боровец отказался. Причем именно в то время, когда бандеровцы разворачивали беспрецедентный террор против польского населения, известный как «Волынская резня».

В мае 1943 г. Провод ОУН (б) объявил свои боевые формирования «Украинской повстанческой армией» (то есть, перехватил у бульбовцев ставшее популярным название боевых отрядов). А в июне Шухевич отдал приказ «обезоруживать и ликвидировать» отряды ОУН (м) и УПА-ПС. При этом, по данным архивов, «зачистка» бандеровцами «бульбовцев» и «мельниковцев» нередко шла в негласном союзе с германскими спецслужбами и военно-полицейскими подразделениями.

В начале августа 1943 г. Бульба-Боровец направил Проводу ОУН (б) возмущенное письмо: «Может ли настоящий революционер-государственник повиноваться руководству партии, которая построение государства начинает с резни национальных меньшинств... Украина имеет более грозных врагов, нежели поляки <...> за что вы боретесь? За украинский народ или только за свою ОУН? За Украинское государство или за свою диктатуру в этом государстве?..».

В августе 1943 г. отряды УПА ОУН (б) окружили и разгромили штабной центр бульбовцев в нынешней Ровенской области и взяли в плен, кроме рядовых «козаков», нескольких старшин Бульбы-Боровца и его жену Анну. Старшин и жену Боровца передали в руки Безпеки ОУН (б), они после долгих пыток были убиты.

Однако Провод ОУН (б) хорошо видел и перелом на фронтах («Сталинградский котел» армии Паулюса), и перелом в настроениях значительной части украинского населения — против бандеровского и немецкого карательного беспредела и в пользу Красной Армии. Кроме того, украинские бандеровские лидеры, прежде всего Лебидь и Шухевич, постоянно поддерживали через связных контакт с Бандерой, находившимся под комфортным арестом в Заксенхаузене под Берлином. И оперативно обсуждали с ним (и, значит, с контролировавшими его германскими кураторами) все стратегические — и политические, и военные — решения.

В результате этих консультаций прошедший в августе 1943 г. III Чрезвычайный Собор ОУН (б) принял — несмотря на протесты и замечания Донцова — новую программу вполне в духе державных концептов «мельниковцев» и «бульбовцев». Программа заявляла, что «ОУН борется за свободу печати, слова, мысли, веры и мировоззрения... за право национальных меньшинств сохранять и развивать свою собственную по форме и содержанию национальную культуру... за равенство всех граждан Украины, независимо от их национальности, в государственных и общественных правах и обязанностях». И в том же августе Дмитро Клячкивський, командующий группой ОУН-УПА-Север, в своем приказе дополнил: «Народы <...> построят новый справедливый строй на Востоке и на Западе на основе принципа национальных государств на их собственных национальных территориях».

В связи с критикой новой программы со стороны Донцова и его ультранацистских концептуальных приверженцев Бандера откровенно и цинично объяснял: «ОУН имеет постоянную программу, принятую в 1929 году, а для публичного употребления может одобрять программы в зависимости от политической ситуации на международной арене».

С осени 1943 г., в соответствии с новой «программой для публичного употребления», в отряды ОУН (б) начали принимать (как и у «мельниковцев» и «бульбовцев») белорусов, русских пленных красноармейцев и восточных украинцев. А одновременно продолжили — вместе с гитлеровцами — наращивать репрессии и против поляков, и против националистических конкурентов и «нелояльного» украинского населения. Особенно жестокими были военные действия бандеровцев и германских войск против отрядов УПА-ПС. И с осени 1943 г. остатки разрозненных частей «бульбовцев» фактически ушли в подполье.

Мельниковцы с 1943 г. в основном сосредоточились на операциях против советского партизанского движения на Украине и в Белоруссии, а также на комплектовании и пополнении дивизии «Галичина» и других подконтрольных германскому командованию военных и полицейских формирований. Которые гитлеровцы использовали не только на Украине, но и для «антипартизанской» войны в других странах Европы — Словакии, Франции, Югославии, Польше.

А бандеровская УПА главный акцент своей борьбы перенесла на войну с советскими партизанами и поляками (не с только отрядами польских партизан пробританской Армии Крайовой и просоветской Армии Людовой, но и с мирным населением) на территориях, которые бандеровцы считали «исконно украинскими».

Основные операции УПА вела, прежде всего, в Галиции, на Волыни и в так называемом «Закерзонье» (польские территории к западу от установленной Антантой в 1919 г. по предложению британского лорда Керзона границы Польши). Но и не только. Отряды УПА действовали — обычно согласованно с гитлеровцами, хотя иногда и вопреки интересам германского командования, — и в центральной и восточной Украине, и на юге России. Однако сами участники бандеровского движения позднее признавали, что «антинемецкие» акции почти всегда совершали бандеровские группы, недостаточно прочно контролируемые центральным командованием, и только потому, что верили в «программный миф» ОУН (б) и УПА о непримиримой войне с гитлеровцами.

Это обстоятельство было важной особенностью тактики ОУН (б), которая вполне характеризуется приведенным выше высказыванием Бандеры о различиях реальной программы организации и ее версий «для публичного потребления». Бандеровцы, имеющие подготовленный в германских спецслужбах пропагандистско-идеологический аппарат, достаточно умело скрывали свое плотное сотрудничество с гитлеровцами. И настойчиво создавали и поддерживали миф о том, что только их УПА воюет за украинскую «незалежнисть» по-настоящему. То есть сразу на три фронта: и против большевиков, и против жидов и поляков, и против немцев. И что только ОУН (б) добивается для Украины — и в силах добиться — «великого исторического державного будущего».

На деле почти все высокие руководители ОУН (б) и УПА были кадровыми офицерами военной разведки Германии и СС и получали от германского командования высшие награды. Так, например, Шухевич, Гриньох и Клячкивский имели звание капитана абвера. Причем и Шухевич, и Гриньох были награждены двумя нацистскими «железными крестами». Куренной УПА П. Мельник был гаупштурмфюрером Ваффен СС. И так далее.

Этот германский офицерский список ОУН-УПА длинный и хорошо известен по архивам. Однако миф о борьбе ОУН (б) с гитлеровцами, созданный после разгона германским командованием учрежденной во Львове летом 1941 г. «незалежной державы» и интернирования Бандеры, — бандеровцы долгое время поддерживали относительно успешно.

Но по мере ухудшения для Германии ситуации на фронтах Великой Отечественной — миф о бандеровцах как главных борцах за «незалежнисть» неуклонно разваливался. Сообщениями о бандеровских грабежах-«реквизициях» и о терроре, развязанном бандеровской «Безпекой» и отдельными бандами против мирного украинского населения, стали пугать детей и соседей. А начатые в 1943 г. и усиленные в 1944 г. насильственные мобилизации украинцев в отряды УПА под угрозой казни или расправы с родными — заставляли многих «несвидомых» уходить в лес не в УПА, а к советским партизанам.

Весной 1944 г. на Сборе ОУН (б) в селе Сороки под Львовом Шухевич вынес вердикт: «Об украинских массах говорить поздно. Мы их плохо воспитали, мало убивали, вешали. Теперь надо думать о том, как сохранить организацию и захватить власть».

Той же весной 1944 г. большое количество отобранных руководством УПА боевиков было отправлено на подготовку в немецкие разведывательно-диверсионные школы. А летом отступающие германские войска группы армий «Юг» передали УПА огромный арсенал вооружений: более 700 минометов, 10 тысяч пулеметов, 26 тысяч автоматов, 20 тысяч винтовок, 100 тысяч гранат и большое количество боеприпасов. Оружие предназначалось для боевых действий против советской армии и партизанских отрядов, а также для развертывания диверсионно-разведывательной деятельности в советском тылу.

И УПА эту деятельность развернула «по полной программе». Прежде всего, против «несвидомого» украинского населения.

Бандеровщина: от концепта к «державостроительной» практике

Бандеровцы вели войну «со своими» в основном, под лозунгами повышения эффективности национальной борьбы — за счет «обеспечения единоначалия» и «прекращения партизанщины»

В начале 1941 г. командование ОУН (б) уже знало о предстоящем нападении Германии на СССР. И направило главе абвера Канарису предложения создать украинскую армию, которая должна вместе с вермахтом воевать с Советами. Канарис откликнулся и 25 февраля 1941 г. дал санкцию на формирование «Украинского легиона».

В германских и польских лагерях абвера тут же началась подготовка командного и диверсионно-разведывательного состава этого легиона. В архивах ОУН (б) он называется ДУН («Дружины украинских националистов»). Ядром новой военной структуры стали группа «Север» под командованием Романа Шухевича и группа «Юг» под командованием Рихарда Ярого. В документах абвера эти группы именовались «спецподразделением Нахтигаль» и «организацией Роланд» в составе диверсионно-разведывательного полка абвера «Бранденбург-800».

В ночь на 30 июня 1941 г. последние части Красной Армии ушли из Львова. И уже следующим утром лидеры ОУН (б), вошедшие в город в сопровождении боевиков «Нахтигаля» и других групп «Украинского легиона», провозгласили создание Украинской соборной державы и создали «краевое правительство» во главе с Ярославом Стецько.

Первые два параграфа «державного акта» касались заявлений об учреждении государства и правительства. А параграф 3 гласил: «Восстановленная Украинская Держава будет тесно сотрудничать с Национал-Социалистической Велико-Германией, которая под руководством Адольфа Гитлера создает новый порядок в Европе и мире и помогает украинскому народу освободиться из-под московской оккупации». Затем новые «державники» направились в униатский кафедральный собор Святого Юра, где получили благословение от митрополита УКГЦ Андрея Шептицкого. И начали исполнять во Львове свою программу, основанную на заветах Д. Донцова.

В течение первой недели июля по спискам, подготовленным львовской бандеровской агентурой, каратели из «Нахтигаля» вместе с местными нацистскими радикалами уничтожили, по разным оценкам, от 3 до 5 тыс. поляков, евреев, представителей советской власти и ей сочувствующих. Особое острие репрессий было направлено на львовскую польскую и еврейскую интеллигенцию: были убиты более 70 профессоров университета, другие деятели науки и культуры.

Такая исступленная «резвость» бандеровцев обеспокоила немцев, склонных воевать рационально и оптимизировать приобретения и издержки. И от германского командования пошли донесения в Берлин о том, что и «державная самостийность» бандеровцев, и их карательные акции противоречат целям Германии, ломая военные планы и настраивая против Рейха местное население.

Кроме того, с первого момента обретения военно-полицейской власти на Галичине бандеровцы буквально «открыли охоту» на конкурентов из ОУН (м) и других «небандеровских» групп украинских националистов. «Мельниковцы» ответили встречным террором. В результате немцы уже в середине июля попросту разогнали бандеровское львовское «правительство», а также интернировали и поместили под домашний арест вождей обеих фракций ОУН: Бандеру — в Берлине, Мельника — в Кракове — и ряд их соратников. (Мельника позже отправили в Берлин и отпустили вплоть до нового домашнего ареста в начале 1944 г.)

Эти эпизоды соперничества разных групп радикальных украинских националистов нельзя обойти вниманием хотя бы потому, что они получили дальнейшее острое развитие. И затем играли большую роль как в новейшей истории Украины, так и в непрозрачных провокационных перипетиях нынешнего майданного переворота и двусмысленных действиях киевской хунты.

После интернирования немцами ключевых лидеров ОУН Шухевич официально объявил, что «в результате ареста нашего правительства и лидера легион не может больше пребывать под командованием немецкой армии». В августе 1941 г. немцы разоружили «Нахтигаль», а в ноябре личные составы «Нахтигаля» и «Роланда» объединили в «Украинский легион» и перевезли в Германию, где с ними заключили годовые индивидуальные контракты на службу в германской армии. В марте 1942 г. «Украинский легион» (с «забывшим» свой антинемецкий демарш Шухевичем в должности заместителя командира) был направлен в Белоруссию, в состав карательной 201-й охранной дивизии полиции и СД. И, по отчетам командования, за 9 месяцев уничтожил в Белоруссии более 2000 советских партизан.

Однако и взаимный террор бандеровцев и мельниковцев, и их «самостийные» карательные акции продолжались. Особенно свирепствовала созданная бандеровцами «Служба Безпеки» во главе с Миколой Лебидем, который возглавлял ОУН (б) в отсутствие интернированных Бандеры и Стецько. Террор против националистических конкурентов и местного населения, развязанный бандеровцами, германское командование было вынуждено «тормозить» при помощи гестапо и СД, которые поздней осенью 1941 г. провели аресты наиболее активных карателей из ОУН (б).

Между тем, ОУН (м) после взятия Киева германскими войсками также попыталась реализовать свой «державный проект», провозгласив 5 октября 1941 г. воссоздание Украинской республики и учреждение Украинской Национальной Рады. Но уже 28 ноября немецкие власти эту Раду распустили (впрочем, она продолжала выпускать свои «универсалы» в подполье вплоть до бегства из Киева осенью 1943 г.).

В конце 1942 г., по решению руководства ОУН (б), весь состав «Украинского легиона» отказался подписывать новый годовой контракт. «Легион» был расформирован, его солдат и офицеров, переставших быть немецкими контрактниками, перебросили на Украину. И они под руководством своих ОУНовских командиров включились в «решение вопросов расовой гигиены» по концепту Донцова. То есть в войну с еврейским и польским населением, с советскими партизанами и со своими «недостаточно свидомыми» националистическими конкурентами по всей Украине — от Галиции и Волыни до Малороссии.

Ведь что такое киевский Бабий Яр? Это в первую очередь деяния тех же бандеровских карателей. Причем, по опубликованным архивным данным, в Бабьем Яру были уничтожены не только десятки тысяч евреев, но и (по инициативе и при участии бандеровской полиции) несколько сотен «мельниковцев» и членов других «небандеровских» боевок.

Подчеркнем, что украинская пропаганда насчет того, что бандеровцы всё время вели войну и против СССР, и против Германии, — не более, чем миф. В ряде официальных документов ОУН (б) действительно есть тезис о необходимости такой «войны на два фронта». Однако в решениях военных конференций бандеровской ОУН подчеркивалось, что «в то время, когда на востоке еще стоят миллионные большевистские армии, любая наша вооруженная акция против немцев была бы помощью Сталину», и что «все боеспособное население должно стать под знамена ОУН для борьбы против смертельного большевистского врага». III конференция ОУН (б) в феврале 1943 г. приняла решение о том, что основная борьба должна быть направлена против советских партизан и поляков («еврейский вопрос» к этому времени был на Украине в основном решен силами гитлеровцев и националистов). И что борьба против германских оккупантов должна вестись только при необходимости и в ситуативных рамках «самообороны украинского народа».

Отметим, что бандеровцы вели войну «со своими» в основном под лозунгами повышения эффективности национальной борьбы — за счет «обеспечения единоначалия» и «прекращения партизанщины». Однако в основе конфликтов лежали расхождения в целях и стратегии. Одним из главных было неприятие «мельниковцами» расового радикализма бандеровской фракции, следующей концептуальным заветам Донцова. И, в том числе, свирепости террора не только против «жидов, москалей и ляхов», но и против «несвидомой» (несознательной) украинской народной массы. И потому «мельниковцы» в основном отвергали территориальные амбиции ОУН (б), предполагавших гигантские этнические «чистки».

О том, как видят бандеровцы свою будущую украинскую державу, в 1942 г. написал — вполне в духе концепта Донцова — Пантелеймон Сак (псевдоним П. Коваль), глава краевого руководства ОУН (б) в Киеве: «Охватит она земли от Волги до Карпат, от гор Кавказа и Черного моря до истоков Днепра... Будет она решающим фактором в восточных проблемах... касаться России, прибалтийских стран, Польши, Кавказа, черноморских государств, а также путей в Африку и Индию через Босфор и Дарданеллы ... Украина для украинцев!..».

Кроме ОУН (м), одним из крупных националистических оппонентов бандеровцев стала созданная Тарасом Боровцом (псевдоним Бульба-Боровец) в 1941 г. в Полесье (причем практически без участия и поддержки оккупационной германской администрации) «Украинская повстанческая армия Полесской Сечи» (УПА-ПС).

Бульба-Боровец был тесно связан с эмигрантским руководством существовавшей на Украине в 1917–20 гг. Украинской народной республики (УНР) и считал своей целью восстановление преемственной УНР в ее «козацко-гайдамацком» варианте Симона Петлюры. То есть, в целом придерживался обсужденного нами ранее концепта «мягкого нациестроительства» Вячеслава Липиньского. Потому Бульба-Боровец отказался признать «новую державу», учрежденную во Львове бандеровцами в начале гитлеровской оккупации, а также политическую идеологию и этноцидную стратегию ОУН (б).

УПА-ПС в начале войны принимала в свои ряды красноармейцев из Восточной Украины и различных регионов СССР из отступавших советских войск, которые прятались в лесах от гитлеровцев, а также местных евреев и поляков. Бульба-Боровец даже создал в волынском Полесье локальную «Олевскую республику» с законами и порядками УНР. Поскольку основной целью в этот период УПА-ПС провозгласила «войну с большевиками» (и действительно жестоко воевала с отступавшими и выходившими из окружения советскими частями), германское командование какое-то время ее терпело.

Однако недолго. Олевская республика была ликвидирована уже в октябре 1941 г. по приказу оккупационной власти, УПА-ПС официально распущена. Германское командование на фоне своих военных успехов этого времени решительно не желало терпеть — даже в союзниках — никакую «параллельную власть». Тем более власть с привкусом «казацкого анархизма».

Но Бульба-Боровец быстро собрал свою армию заново: к нему стекались массы населения, возмущенные реквизициями и насилием германских оккупантов и поверившие в УПА-ПС как защитника. В частности, один из пунктов «закона украинского партизана» Бульбы-Боровца гласил: «Кто принудительно реквизирует от гражданского населения (невзирая на то, какой оно национальности) любые вещи... тот не является украинским партизаном, а обычным вором и грабительским бандитом». Кроме того, «генерал-атаман Тарас» требовал от своих отрядов стараться избегать во время операций человеческих жертв.

К началу 1942 г. УПА-ПС начала серьезно тревожить немецкую жандармерию и полицию. Чаще всего — отбивать у немцев и полицейских команд ОУН (б) обозы и склады с реквизированным в селах и хуторах продовольствием и другим имуществом — для снабжения своей УПА и возврата хозяевам-селянам. А заодно — захватывать оружие.

В марте 1942 г. германские войска и полиция развернули против УПА-ПС карательные акции с массовыми арестами и расстрелами. Бульба-Боровец ответил письмом рейхскомиссару Украины Эриху Коху: «По какому праву ваши государственные банды выполняют дикарские акты... расстрела мирных жителей?.. Мы не потерпим ни одной безвинно пролитой капли крови граждан Украины, вне зависимости от их национальной принадлежности».

С лета 1942 г. УПА-ПС начала против немцев активные операции на коммуникациях, а также крупные рейды на поселки и города. То есть становилась всё более явной (и легитимной в глазах населения) «защитницей национальных интересов». И, значит, не только врагом гитлеровцев, но и всё более опасным политическим конкурентом ОУН (б).

Комментарии

В 2007 году председатель Союза советских офицеров Крыма Сергей Никулин подготовил запрос канцлеру ФРГ Ангеле Меркель, о потерях Вермахта от действий ОУН-УПА в годы Великой Отечественной войны.

Федеральное министерство иностранных дел Германии, во исполнение поручения канцлера, дало ответ, что НИКАКИХ потерь в живой силе от ОУН-УПА фашистская Германия не понесла. Более глубокий ответ дал Исследовательский институт военной истории (Потсдам):

«Мы разыскивали информацию в находящейся в распоряжении у нас литературе, но к сожалению, не нашли никаких сообщений о потерях Вермахта из-за национально-украинских организаций Бандеры и от ОУН-УПА».

В конце апреля 2008 года С. Никулину пришло письмо из Военно-исторического научно-исследовательского института (Мюнхен):

«В нашем институте не имеется материалов о потерях Вермахта, нанесенных ему подпольными группами УПА в Западной Украине. Приблизительно летом 1943 года войска УПА начинали атаковать тыловые учреждения Вермахта, взяли немецких пленных и убили нескольких солдат, хотя в большинстве случаев немецких пленных отпустили».

Концептуализация бандеровского нацизма. Часть II

Ядром украинских концептуальных изысканий стал радикальный и радикализующийся (прежде всего, антимосковский и антипольский) национализм

«Интегральный национализм» (а по сути — радикальный внеморальный нацизм) Дмитро Донцова, который мы обсуждали в предыдущей статье, не был единственным концептуальным порождением украинской националистической смуты рубежа 20-х годов ХХ века. В концептуальном котле той бурной эпохи «вываривались» и другие представления о будущем украинстве и украинской государственности.

Из эпохи революции украинская националистическая интеллигенция вышла с широким спектром социал-демократических, социал-либеральных, социал-религиозных и социал-монархических идей. В частности, это относится и к таким ключевым фигурам существовавшей в 1917–1918 гг. Украинской народной республики (УНР), как ее президент Михайло Грушевский и ее премьер Владимир Винниченко. Грушевский был сторонником социал-реформизма в духе Бернштейна и Каутского, а Винниченко — фактически социал-демократом. Руководящий орган УНР — Центральная Рада — почти на 80 % состоял из разного толка социалистов (в основном, меньшевиков и эсеров). А лидер Украины в 1918–1919 гг. Симон Петлюра был явным сторонником «гайдамацкой» демократии.

Однако при всех различиях ядром украинских концептуальных изысканий той эпохи стал радикальный и радикализующийся (прежде всего, антимосковский и антипольский) национализм.

На наиболее «мягком» фланге в русле этого национализма были идеи Станислава Днипрянского и Ольгерда Бочковского о создании независимой Украины как национал-демократической конфедерации проживающих на ее территории народов — украинцев, русских, поляков, евреев, мадьяр и и др.

В этом же русле были идеи Вячеслава Липиньского о воссоздании Украины в государственной форме исторических «гетманств» с опорой на земледельческие слои населения и элементами «казацкой» демократии.

В русле украинского националистического «центризма» были и идеи Степана Рудницкого о создании новой Украины как национал-демократического полиэтничного унитарного государства, входящего в федеративный союз с Польшей и учреждающего «антимосковскую» Балто-Черноморскую Федерацию.

В этом же русле были идеи Степана Томашевского о государственном оформлении Украины как клерикально-аристократической монархии под управлением Греко-Католической церкви.

На самом «жестком» фланге украинского национализма были идеи Василя Кучабского о будущей Украине как военно-аристократической монархии, обсужденные нами ранее идеи донцовского нацизма, а также очень близкие к итальянскому фашизму идеи «нациократии» Миколы Сциборского.

Практически все эти концептуальные «побеги» украинского национализма либо умерли, не получив возможности роста и воплощения, либо в той или иной мере вошли в теорию и практику будущей ОУН — Организации украинских националистов (это особенно касается роли греко-католической церкви). Однако на концепте Сциборского стоит остановиться несколько подробнее, поскольку далее именно расхождения его «нациократии» с «интегральным национализом» Донцова стали одним из существенных факторов раскола ОУН на бандеровское и мельниковское «крылья».

В книге «Нациократия», изданной в Париже в 1935 г. и обобщающей его концепт, Сциборский пишет: «фашизм — это... любовь к своей родине и патриотические чувства, доведенные до самоотречения и культа жертвенного фанатизма». И далее: «Нациократией... мы называем режим господства нации в собственном государстве, который осуществляется властью всех социально-полезных слоев, объединенных — в соответствии с их общественно-производственными функциями — в представительских органах государственного управления».

При этом Сциборский подчеркивал, что для утверждения господства нации необходима политическая диктатура с опорой на «ударный, боевой отряд революции — организованный национализм». Однако, в отличие от концептов итальянского и других европейских фашизмов, признающих фашистскую диктатуру постоянной властной формулой, Сциборский писал: «Возлагая на диктатуру чрезвычайные исторические задачи... национализм осознает опасность ее самоконсервации и окостенения, когда она станет целью для самой себя... он признает диктатуру не неизменным принципом, а лишь оправданным необходимостью временным периодом».

А в дальнейшем постоянной и эффективной государственной формой Сциборский считает, следуя итальянскому муссолиниевскому фашизму, корпоративный синдикализм упомянутых выше «социально-полезных слоев». И потому отвергает и воинствующий «кастовый» принцип Донцова, и его презрение к широкому народному «быдлу», и его слишком откровенный расовый нацизм.

Однако национализм у Сциборского не менее воинственный, чем у Донцова. Он пишет: «Украинский национализм стремится к созданию мощного и крупного государства ... в этом стремлении он руководствуется прежде всего принципами здоровой, эгоистичной народной морали, которая не ограничена никакими «принципиальными» условиями; исключительность национального интереса для него превыше любой «общечеловеческой доктрины»... Ни одна здоровая нация не пойдет на самоограничение; она стремится к расширению за пределы своих границ ... Так возникает явление, которое мы называем империализмом».

В итоге именно концепты Донцова, Сциборского и отчасти Томашевского (греко-католический клерикализм) стали концептуально-идеологическим базисом Организации Украинских националистов (ОУН).

Одну из главных ролей в создании ОУН сыграл профессиональный военный, участник Первой мировой войны (в войсках Австро-Венгрии против России) и всех военных перипетий Гражданской войны, создатель Украинской войсковой организации (УВО), глава Провода (руководства) украинских националистов, опытный и активный организатор Евген Коновалец. Именно по его инициативе в 1927–1929 годах происходили переговоры и объединение разношерстных украинских националистических организаций, и именно он стоял у истоков созыва в 1929 г. в Вене I Конгресса (Большого Собора) Украинских Националистов, учредившего ОУН. И он же возглавил ОУН и был объявлен «вождем нации».

На Соборе были приняты основные программные и уставные документы ОУН. В «Воззвании Конгресса Украинских Националистов» было записано: «В украинском народе окончательно сложился идеал Независимого Соборного Украинского Государства ... которое включает в себя... всё украинские этнографические территории... Только полное изгнание всех оккупантов с украинских земель создаст возможности для широкого развития Украинской Нации... Отвергая ориентацию на исторических врагов Украинской Нации, но оставаясь в союзе с народами, которые враждебно относятся к оккупантам Украины, национальная диктатура, которая возникнет в ходе национальной революции, обеспечит в тяжелый период борьбы силу Украинского государства и... полное устранение всех чужих с украинских земель...».

Поскольку западная Украина в это время находилась в составе Польши, где правительство Юзефа Пилсудского проводило политику «культурного подавления» и «умиротворения» национальных меньшинств (и прежде всего украинцев), основная борьба ОУН развернулась против польской власти и польского населения. Главными формами деятельности были террор, саботаж и экспроприации. Целью этой политики ОУН было провоцирование ответных санкций против украинцев со стороны польской власти и, соответственно, «революционный разогрев» украинских масс. Другими (хотя сначала второстепенными) адресатами политики ОУН по «устранению чужих с украинских земель» стали евреи и русские.

Правительство Пилсудского отвечало репрессиями. В частности, именно в этот период выдвинулся в качестве одного из военно-политических организаторов действий ОУН и в итоге попал в польскую тюрьму Степан Бандера.

Уже к середине 1930-х годов — в полном соответствии с заветами Донцова–Сциборского и решениями Венского Собора — руководство ОУН наладило плотные контакты с главным врагом Польши — нацистской Германией, с союзной Германии фашистской Италией, а также с «кураторами» Греко-католической церкви из Ватикана.

Эти контакты шли в основном через украинских эмигрантов-националистов (и по совместительству сотрудников германских и итальянских спецслужб). В частности, с 1937 г. связным между Коновальцем и главой абвера адмиралом Канарисом был представитель ОУН в нацистской партии Германии Рихард Ярый. Причем предметом переговоров с политической и военной разведкой Германии с самого начала стала германская заинтересованность в использовании ОУН в качестве «силы поддержки» против СССР, и встречная заинтересованность ОУН в поддержке со стороны Германии в борьбе с властью Пилсудского.

После смерти Коновальца в 1938 г. (он был убит в Роттердаме офицером НКВД Павлом Судоплатовым) и арестов наиболее радикальных активистов ОУН (в основном из числа сторонников Бандеры) в организации нарастали тенденции раскола. В отсутствие официального вождя ОУН возглавил родственник Коновальца (они были женаты на сестрах) Андрей Мельник, бывший управляющий в имениях греко-католического митрополита Галицкого Андрея Шептицкого. Заместителем Мельника «по идеологии» и вторым человеком в организации стал Сциборский. Эти назначения были официально утверждены на прошедшем в Риме (под крылом Муссолини) в 1939 г. на II Большом Соборе ОУН.

В этот период резко усилились контакты ОУН со спецслужбами Муссолини и Ватиканом, а также с германским абвером. И накануне Второй мировой войны, после переговоров Мельника с Канарисом, ОУН добилась от командования вермахта создания Легиона Украинских Националистов, батальон которого принял участие в нападении Германии на Польшу.

В период 1939–1941 гг., когда Западная Украина ненадолго стала советской, радикальные лидеры ОУН в главе с вышедшим из польской тюрьмы Бандерой налаживали собственные германские связи — в основном с политическим руководством и политической разведкой. В феврале 1940 г. Бандера создал и возглавил собственный руководящий орган ОУН — Революционный Провод, то есть, уже формально вышел из подчинения Проводу украинских националистов Мельника. Официальной причиной разрыва с Мельником Бандера называл «неудовлетворительное руководство и отказ от националистических методов работы».

Неофициально «бандеровцы» обвиняли «мельниковцев» в слишком мягком обращении с поляками, евреями и русскими, то есть в недостаточном нацистском радикализме ведения военных действий. Хотя эксперты признают, что сопутствующими причинами были и внутреннее соперничество за лидерство в ОУН, и конфликт между военной и политической разведкой Германии, и «непрозрачные» сложности отношений между Гитлером, Муссолини и Ватиканом.

Впрочем, эти вопросы выходят за рамки нашей темы. Укажем лишь, что в апреле 1941 года сторонники Бандеры провели в Берлине свой собственный II Большой Собор украинских националистов, где объявили римский Собор 1939 г. недействительным, а Мельника и его союзников — предателями украинского дела и диверсантами. В Берлине вождем ОУН был объявлен Бандера, и тем самым был окончательно оформлен раскол на мельниковскую ОУН (м) и бандеровскую ОУН (б).

В дальнейшем, хотя обе ОУН активно сотрудничали с германскими нацистами и воевали против советских войск, советских и польских партизан и мирного населения, в своей идеологии и военно-политической практике они различались. Если мельниковцы в основном руководствовались концептуальными позициями более мягкой «нациократии» Сциборского, то бандеровцы в целом ориентировались на ультрарадикальный нацизм Донцова. Две ветви ОУН вели между собой настоящую войну, выслеживая и убивая сторонников конкурента и доставляя существенные неудобства германскому командованию. В частности, уже 8 июля 1941 г. во Львове, захваченном германской армией при поддержке ОУНовцев, «мельниковцы» совершили неудачное покушение на заместителя Бандеры (позже вождя ОУН (б)) Ярослава Стецько. А 30 августа в Житомире «бандеровцы» застрелили заместителя Мельника и главного идеолога ОУН (м) Миколу Сциборского.

Концептуализация бандеровского нацизма. Часть 1

Донцов подчеркивал, что именно ему принадлежит заслуга расового выявления России и русских как главного вековечного врага Украины и «цивилизованного мира»

Трагические события украинского «майданного переворота» освещаются прессой, в основном, в их катастрофической «фактологической» части. И, как мы видим, вызывают в большинстве российского общества определенное недоумение: откуда взялась эта преисполненная ненависти к «москалям» и «омоскаленным» дьявольская сила, которая уже несколько месяцев «панует» на Украине?

Между тем, идеи которые пропитывают эту силу, уже почти столетие инфицируют украинскую народную толщу. Эти идеи создали бандеровский нацизм и его военно-политическое воплощение в 30-х — 40-х годах ХХ века. Эти идеи продолжали жить и работать после Второй мировой войны — открыто в западной бандеровской эмиграции и подспудно на советской Украине. И эти же идеи в постсоветское время вышли на идеологический и политический простор нашей «незалежной» соседки и создали предпосылки для попытки бандеровского реванша, которую мы сейчас с ужасом наблюдаем.

Начиналось все с украинского этнического национализма середины XIX — начала ХХ века. Именно тогда польскими интеллектуалами и австрийскими генштабистами из местных говоров конструировалась «отличительность» особого украинского языка. Именно тогда создавались, «онаучивались» и концептуализировались первые мифы об особой, отдельной от московитов, украинской нации.

Именно тогда появлялись первые труды, доказывавшие, что Россия грубо нарушает соглашение о воссоединении, принятое Переяславской Радой, и потому у народа Украины нет никаких обязательств перед имперской Москвой. Так, например, харьковский адвокат Микола Михновский еще в 1900 г. выпустил во Львове брошюру «Самостийная Украина», в которой объяснял, что Россия, практически полностью лишившая Украину автономии, — это главный враг украинского народа.

События революций 1905 и 1917 гг., последующей украинской смуты и гражданской войны — поляризовали все слои украинского общества. И создали первый пласт той украинской интеллигенции, которая в 1920-х годах начала склоняться к крайне радикальным формам национализма.

Главной фигурой, которая концептуально оформляла этот процесс, стал Дмитро Донцов. Этот родившийся в 1883 г. выходец из богатой семьи учился в Петербургском, Венском и Львовском университетах, рано включился в рядах социал-демократов в революционную деятельность. Но уже в 1913 г. Донцов ушел от социал-демократов и заявил, что Украина для обретения независимости должна в грядущей войне выступить на стороне врагов России.

В августе 1914 г. Донцов создал и возглавил на Галичине под контролем австро-венгерского МИДа «Союз освобождения Украины», главной целью которого было названо превращение Украины в монархический протекторат Германии и Австро-Венгрии — «Украинский коронный край».

С 1916 г. Донцов находится в Швейцарии и становится одним из организаторов и участников «Лиги нерусских народов России» (отметим, что это — прообраз созданного бандеровскими эмигрантами после Второй мировой войны «Антибольшевистского блока народов»).

В 1918 г. Донцов приезжает в оккупированный германской армией Киев и возглавляет Украинское телеграфное агентство в правительстве гетмана Скоропадского. После вывода германских войск — возвращается во Львов, где в 1926 г. выпускает свой главный концептуальный труд «Национализм».

Какой-либо научной новизны в этом опусе Донцова нет. Есть внимательное прочтение зарубежных предшественников-националистов и авторов теории элит, а также обобщение опыта итальянского фашизма и становящегося германского нацизма.

Так, словосочетание «интегральный национализм» Донцов берет у лидера французской протофашистской организации «Аксьон Франсез» Шарля Барраса. Социал-дарвинизм и учение о расовой борьбе — заимствует у Герберта Спенсера и дополняет идеями «этнического расизма» французского националиста Мориса Барреса, в результате чего у Донцова понятие «раса» фактически совпадает с биологическим понятием «вид» и социологическим понятием «нация».

Идея «международного социал-дарвинизма» у Донцова почти буквально повторяет тезисы лидера итальянских националистов Энрике Коррадини: « тот, кто представляет себе народы как определенные виды, которые, как и в органическом мире, обречены на вечную конкуренцию между собой, — тот ясно видит, что даже два из них не поместятся на одном клочке земли под солнцем... более слабый... будет вынужден уступить место более сильному».

Отсюда, по Донцову, вытекает историческая неизбежность империалистической экспансии: «Империализм — это не только грабеж, но и одновременно выполнение общественных обязанностей в общественных интересах нациями, призванными и способными на это. Есть высшие... народы, которые умеют править другими (и собой), и народы, которые этого не умеют... Право сильных рас — организовывать людей и народы для укрепления существующей культуры и цивилизации».

Идеи господства организованного «орденского» меньшинства над неорганизованным «быдлом» внутри нации Донцов берет у Моска, Михельса и Лебона: «отношения внутри нации определяются тем, что нация поделена на касты... Иерархическую структуру нации возглавляет инициативное меньшинство... особый слой «лучших людей». Это инициативное меньшинство Донцов называет «аристократией», «орденом», тогда как остальную часть народа — толпой, плебсом, «упряжным скотом», «который шел туда, куда ему было указано, и выполнял то, в чем заключалось его задание».

Идеи Донцова о творческом насилии как движущей силе исторических наций — перепев работ Жоржа Сореля и сподвижника Муссолини, итальянского футуриста Филиппо Маринетти: «задачей лучших людей нации является применение творческого насилия над основной массой народа». И далее: «существуют нации-завоеватели, которые творят историю... главной целью наций-завоевателей является царствование, устроение жизни согласно собственным представлениям, невзирая на то, сколько усилий народа понадобится в это вложить, не считаясь со связанными с этим жертвами».

У Гаэтано Моска и Муссолини Донцов берет воинственный «вождизм». Во главе «ордена лучших людей», по Донцову, должен находиться «вождь с неограниченной властью».

И, наконец, рассуждения Донцова о форме грядущей украинской государственности отчетливо перекликаются с идеями «тотальной личности» в «тотальном государстве» соратника Муссолини Джованни Джентилле. При этом центральным концептуальным понятием, проходящим у Донцова через всю книгу, является человеческая воля в трактовке Шопенгауэра, Бергсона и особенно Ницше: «воля к жизни» и «воля к власти».

Новое у Донцова в сравнении с предшественниками — внеморальный радикализм иерархического нацизма и особый, накаленный антироссийский пафос. Это явно прослеживается и в его книге «Национализм», и в более поздних работах.

Так, Донцов пишет: «Правящая каста... должна составлять особую группу.., выкованную из другого металла, нежели покорная, равнодушная, неустойчивая масса... эта каста должна демонстрировать совершенно особые свойства духа и души, принадлежащий к этой касте член не знает ни милосердия, ни человечности в отношении личности... такому человеку свойственна нетерпимость ко всему, что противоречит идеалу, ибо нельзя быть апостолом, не испытывая желания решительно расправиться с кем-либо или что- то разрушить».

При этом Донцов проводит жесткое разделение между нацией как объединением «свiдомих» (сознательных) членов национального организма — и народом, который он решительно презирает. По Донцову, механизм создания нации — «чистка» украинского народа от всех чужеродных и «несвiдомих» элементов (заметим, насколько откровенно эти тезисы воспроизводятся апологетами нынешней «майданной революции»!). Соответственно — никаких идей дружбы между нациями, федерализма или автономий — только нация, «чистая» от всех, не способных или не желающих в нее интегрироваться. Это — «требование расовой гигиены».

Для консолидации нации, по Донцову, «основная задача: не допустить разложения общества, не допустить, чтобы ядовитые бациллы демократии прогрызли его. Необходимо сцементировать его в цельный, мощный и устойчивый ударный организм огромной силы... прежде всего путем установления ряда догм, правил.., путем утверждения своей истины, единственной и непогрешимой.., наконец.., безжалостно расправляясь с сомневающимися».

Далее Донцов подчеркивает, что интегральный «волевой» национализм должен быть романтическим, догматическим и иррациональным. Причем романтизм должен «питаться легендой последнего боя» (явная отсылка к германской нацистской мифологии Вальгаллы), а также «отрицанием того, что есть и увлекательной картиной катастрофы, приносящей новое». Догматизм — «появится в сопровождении категорического приказа, беспрекословного послушания». А их единство Донцов определяет так: «...синтез обоих... противопоставляет «смысловому» — иррациональное.., доказательствам — авантюризм.., он не дискутирует.., хочет осуществить идею несуществующую и принципиально противоположную конкретной... все это обусловливает его воинственность, антипацифизм». И далее, ссылаясь на Спенсера: «...Тезис, что разум управляет человеком, так же глуп, как и тезис, что им управляют глаза ... Единственно очевидная психическая сила — это желание».

А еще от своего интегрального национализма Донцов требовал фанатизма и аморальности. Он подчеркивал, что «национальная идея должна была быть аморальной», а реализовать ее должен фанатик, который «считает свою правду единственной, общей, обязательной для других. Отсюда его агрессивность и нетерпимость к иным взглядам».

Но чтобы этого добиться, по Донцову, нужно «творческое насилие инициативного меньшинства», без которого нельзя всецело подчинить собственные народные массы и направить их на агрессию против других. Донцов подчеркивает, что «насилие не является таким методом, который может быть, а может и не быть. Агрессия, посредством которой новая идея воплощается в жизнь, не является случайной, она имманентна каждой... религиозной либо национальной идее». И далее: «Фанатизм», «инстинктивные чувства», «эмоциональность» вместо «разумного» подхода, дух «национальной нетерпимости», — все, что оплевывали у нас, должно реабилитировать свежее и молодое украинство».

Донцов внимательно следил на успехами фашистов и нацистов в Европе (в Италии, Германии, Румынии, Бельгии), открыто называл себя фашистом и гордился тем, что открывает фашистский путь для Украины. И при этом подчеркивал, что именно ему принадлежит заслуга расового выявления России и русских как главного вековечного врага Украины и «цивилизованного мира».

В своих рассуждениях о человеческих расах/нациях/видах Донцов называет украинцев «избранным народом». Поскольку, якобы, исторической основой украинцев является высшая нордическая раса, и они «созданы из той глины, из какой Господь создает избранные народы».

В «Национализме» Донцов объявляет о существовании в Евразии двух «миров»: Латино-германского и Московско-азиатского, которые исторически несовместимы и всегда враждуют между собой. По Донцову, раздел между этими мирами проходит по восточным этническим границам Украины и Белоруссии.

Этот раздел в более поздних работах Донцов объясняет тем, что русские якобы даже не имеют отношения к расовой борьбе внутри человечества, поскольку вообще не относятся к виду «человек разумный» (вновь отметим, как эта же лексика сегодня воспроизводится «майданными» лидерами вроде Юлии Тимошенко, называющей активистов Юго-Востока, протестующих против обезумевшей киевской власти, «существами»).

В итоге именно русские недочеловеки, по Донцову, много веков препятствуют не только вызреванию и становлению полноценной украинской нации, но и цивилизованному развитию Запада.

Вот такая адская концептуальная смесь была взята на вооружение украинскими нацистами Бандеры и Мельника в конце 1920-х годов.

О том, как она трансформировалась и переходила в политическую практику, а также почему и как реанимировалась на нынешней Украине, — в следующей статье.

Как это делается

Полную историю концептуальной войны на нынешней Украине писать рано: она в самом разгаре и явно далека от завершения. Но уже можно и нужно делать из нее актуальные выводы

В предыдущей статье мы говорили об укоренении в международных отношениях практики «двойных стандартов», основанной на постмодернистских интерпретациях международного права. И остановились на крупнейшей международной коллизии конца ХХ века, где было массированно применено это концептуальное оружие — войне НАТО против Сербии в 1999 г., завершившейся отторжением Косова.

Когда Россия чуть очнулась от эпохи ельцинского унижения, она попыталась реагировать на вопиющий «сдвиг» в направлении «беспредела интерпретаций» фундаментальных норм международного права. В 2004 г., после «революции роз» в Грузии, в Москве было принято заявление стран СНГ, обвиняющее Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) в «практике двойных стандартов» и «нежелании учитывать реалии и особенности отдельных государств». Россия призвала ОБСЕ «вернуться к изначальным принципам Хельсинской декларации» и временно блокировала принятие бюджета ОБСЕ на следующий год.

Однако эта попытка России успехом не увенчалась. ОБСЕ — в союзе с НАТО — всё жестче требует от России выполнения Договора об ограничении обычных сил и вооружений в Европе (и, в частности, вывода остатков российских войск из Приднестровья), хотя в странах НАТО вблизи наших границ военный потенциал непрерывно наращивается. Наблюдатели ОБСЕ на всех выборах в постсоветских государствах всегда «не замечают» грубейших нарушений со стороны «своего сукина сына» (например, команды Саакашвили в Грузии или команды Ющенко на Украине), но всегда обнаруживают «бревно в глазу власти» на выборах в странах, еще не охваченных «банановыми революциями».

Мы видели эту концептуально-военную политику «нужных интерпретаций» на украинских президентских выборах 2004 г. во время «оранжевой революции», когда были объявлены фальсифицированными результаты второго тура и — вопреки конституционным нормам — был назначен третий тур для победы Ющенко.

Мы видели эту политику «интерпретаций» реальных и виртуальных событий — причем в самых откровенно-наглых формах — во всех недавних «банановых»/оранжевых революциях в арабских странах Северной Африки и Ближнего Востока.

Мы видели эту политику во время парламентских и президентских выборов в России 2011–2012 гг.

И мы еще раз видим эту же политику вопиющих «интерпретаций» и двойных стандартов в нынешней украинской «банановой революции». Причем с таким постмодернистским цинизмом интерпретаций, когда всё черное объявляется белым, и наоборот, — мы на постсоветском пространстве встречаемся впервые. Такой наглости не было даже при попытках обвинить Россию в агрессии в Грузию в 2008 г.

Впервые наши американские и европейские враги вообще не заботятся о правдоподобии своих интерпретаций.

Впервые ведущие мировые телеканалы показывают фотографии боевиков Майдана — в масках, не в форме и с самодельными щитами, стреляющих по милиции из револьверов (которых нет на вооружении правительственных войск), — и подписывают эти фотографии «Расстрел беркутовцами безоружных активистов».

Впервые из видеоряда маршей майданных «сотен» на этих же телеканалах аккуратно вырезаются кадры с нацистскими речевками, призывающими убивать «москалей и жидов».

Впервые «толерантный Запад», обвинив именно власть в убийстве снайперами «мирных демонстрантов», не потребовал немедленного расследования и позволил своим оппозиционным подопечным спешно похоронить убитых даже без судебно-медицинской экспертизы.

Впервые Обама в официальном заявлении не только называет вооруженный беспредел нескольких тысяч «майданутых» в центре Киева «волей возмущенного народа» (как бы забыв об остальных 45 миллионах украинских граждан), но и требует от власти покориться этой воле.

Впервые высокие официальные лица США и Европы называют «свободным волеизъявлением победившего народа» штамповку нелегитимных «законов» Верховной Радой под стволами автоматов нацистских боевиков, захвативших правительственный квартал столицы. А западные журналисты спокойно наблюдают, но не дают в эфир картинку избиений — прямо у входа в Раду — «неправильно голосующих» депутатов.

Вопиющую и страшную постмодернистскую новизну этих и многих других «впервые» в центре Европы нужно осмысливать. И, увы, примерять на наше общее будущее. Тем более, что ход событий на Украине неслучайным образом адресует ко всем главным темам, которые мы обсуждаем в газетной рубрике «Концептуальная война».

Мне уже приходилось писать о том, что после развала СССР и обретения Украиной «незалежности» вся сфера смыслообразования в стране была практически полностью отдана на откуп «западенской» элите. Эта элита получила под свой контроль среднее и высшее образование, культуру, науку, большинство СМИ, книгоиздание. И — начала внедрять в массовое сознание всей Украины соответствующий «исторический миф украинства».

Корни этого мифа — в русофобской мифологии польских авторов XVIII — XIX веков — Яна Потоцкого, Тадеуша Чацкого, Францишека Духинского и т. д., которым и наследовали Николай Костомаров, Михаил Грушевский и т. д. Именно оттуда идут сказки о легендарных древних племенах «укров», о великолепной и исключительно эффективной «козацкой демократии», предшествовавшей становлению демократических институтов в Европе, об особом древнем украинском языке (его в действительности создавал в середине XIX века Пантелеймон Кулиш и «дооформляли» специалисты из австрийского Генштаба), об «арийском первородстве» украинцев в Европе, а также о принципиальном этническом, цивилизационном и антропологическом превосходстве украинцев над «москалями». И оттуда же идут сказки об этих самых «клятых москалях», которые веками угнетали и губили великую украинскую цивилизацию.

Все эти сказки были концептуализированы в 20-х годах ХХ века бандеровскими предтечами современных западенцев, а после развала СССР были «вынуты из запасников», осовременены и переконструированы заново при активной поддержке бандеровской (прежде всего, американской и канадской) эмиграции. Причем ключевые концептуальные компоненты этого мифа конструировались в точности по рекомендациям «теоретика элит» Жоржа Сореля, которые мы обсуждали ранее:

А в практике оформления и внедрения этого мифа в массы «западенцы» откровенно шли по пути, проложенному фашистами Муссолини и нацистами Гитлера.

Это было так потому, что западенские идеологи почти буквально копировали структуру своего мифа у Муссолини, Джентиле, Д’Аннунцио, Меллера ван ден Брука. Так, например, поступал в середине 20-х годов ХХ века один из главных концептуальных предтеч «бандеровщины» Дмитро Донцов в своем основном «теоретическом» труде «Интегральный национализм».

И это было так потому, что западенские «практики», сегодня ставшие «героями Украины», — Бандера, Шухевич и ряд других — что называется, «чисто конкретно» учились сначала в спецслужбах муссолиниевской Италии, а затем в гитлеровской разведке.

Бандеровский мифологический «концептуальный багаж» уже с начала 90-х годов ХХ века начал широким потоком вываливаться на всё украинское население, и прежде всего — на молодое поколение. Этой мифологией оказалась пропитана художественная, научная, учебная и популярная литература, эту мифологию сдавали на экзаменах школьники и студенты, эта мифология внедрялась украиноязычной бумажной и электронной прессой, эту мифологию пропагандировали «новые украинские» театр и кино.

Альтернативную точку зрения даже на Восточной Украине нужно было «добывать» на фоне тотальной мифологизированной пропаганды. Противостоять сконструированной официальной украинской мифоистории можно было фактически лишь за счет семейного воспитания (прежде всего в русских и русскоязычных семьях, где это оказывалось возможно), да за счет влияния русской прессы и русского телевидения. Которые, надо честно сказать, никакой серьезной работы по разоблачению «украинизаторской» мифологии не вели.

Так на Украине формировалось уже почти полтора молодых поколения, достаточно глубоко погруженных в воинственно-враждебный России и русским миф. Рассматривая проблему в концептуальной терминологии управления «мягкой силой» по Джозефу Наю, приходится признать, что очень существенную часть украинского (в особенности молодого) населения научили «хотеть того, чего хотят бандеровцы».

Потому в ситуации провоцирования майданного противостояния достаточно большие украинские массы оказалось нетрудно эмоционально заразить духом «войны с предательской омоскаленной властью». Причем делалось это, опять-таки, с опорой на исследования психологии толп, которые более века назад провел еще один теоретик-концептуалист элит Гюстав Лебон, и с учетом опыта Муссолини и Гитлера.

Нерассуждающий коллективизм толпы, зараженной единым духом сопротивления власти и готовности к «творческому насилию», создавался совсем даже не рядовыми психологами, управлявшими сценарием «шоу» на сцене Майдана и трансляцией «майданного действа» по телевидению. На «раскачку» этой толпы активно и согласованно работали почти все украинские СМИ (заметим, за последнее 20-летие пропустившие большинство своих кадров через «курсы повышения квалификации» в США, Великобритании и других странах Запада) и практически вся западная электронная и бумажная пресса.

Подчеркнем, что, судя по данным очевидцев, управление толпой было вполне адресным. Ту ее часть, которая была психологически не готова к боевым действиям, «окучивали» в технологии «ненасильственного сопротивления» по Джину Шарпу: «Стоять, держаться, нас должно быть много, они не посмеют нападать на мирных безоружных людей!» А другой частью, готовой на силовой контакт с внутренними войсками и «Беркутом», управляли — опять-таки, вполне профессионально — в режиме действий боевиков Хаким-Бея в городской герилье «временных автономных зон», о которых мы также говорили ранее.

В результате кажущийся майданный и околомайданный хаос был вполне сознательно и целеустремленно управляемым — по Стивену Манну. Многочисленные «странные» околомайданные провокации, последовательно разогревавшие толпу, которые мы отмечали в наших газетных аналитических мониторингах, оказываются наиболее четким свидетельством управления этим хаосом.

О проявлениях именно концептуальной войны в ходе нынешней украинской «банановой революции» можно писать много.

Это и постмодернистские симулякры реальности в виде майданных слухов о зверствах «Беркута» или начале «русского геноцида украинцев» в Крыму, которые затем переполняют украинские и мировые СМИ.

Это и методы постмодернистского «децентрирования», при помощи которых массовое сознание уводится от главных событий вроде массового использования боевиками Майдана мощного огнестрельного оружия — в россыпь отвлекающих слухов-сенсаций. Вроде якобы массово похищенных активистов «Автомайдана», или якобы прибывших на подмогу «Беркуту» отрядов русского спецназа, или якобы снайперского обстрела сцены Майдана (с предъявлением царапины на щеке г-на Турчинова).

Это, наконец, тот самый постмодернистский разгул «двойных стандартов», о котором говорилось выше. Когда в пользу «майданутых толп» и их политических «окормителей» право и конституция подменяются интерпретациями «справедливости», а затем — опять-таки в пользу «майданутых» — от России требуют неукоснительно правовых действий без оглядки на какую-то там «справедливость».

Полную историю концептуальной войны на нынешней Украине писать рано: она в самом разгаре и явно далека от завершения. Но уже можно и нужно делать из нее актуальные выводы.

Параллельные нашим сутевским марш и митинг белоленточников на Сахарова, не стихающий белоленточный вой в СМИ, а также всё более угрожающая риторика Запада — показывают, что уже очень скоро возможны попытки организовать Майданы в Москве или/и в крупных региональных центрах России. Причем, поскольку в России (и в Москве) пока нет таких зараженных антивластной накаленной мифологией активных масс, которые налицо на Украине, методы вероятного «Московского Майдана» должны быть и более изощренными, и еще более циничными и свирепыми. Это касается всех ракурсов войны против России, которые мы обсуждаем, — от метафизики до идеологии и от культуры до сепаратизма.

К этому необходимо готовиться. То есть продумывать и искать адекватные — и очень сильные — противоядия возможных «майданным» и околомайданным действиям наших врагов. И быть метафизически, концептуально, физически, технологически, психологически и т. д. способными эти противоядия применить.

Об искусстве интерпретаций

Создание положений, которые могут быть по-разному интерпретированы, — одно из главных ноу-хау постмодернистов, разрабатывающих оружие для концептуальной войны

То, что произошло на Украине, является дирижируемым извне антиконституционным антидемократическим мятежом, нагло и активно поддерживаемым Западом вообще и прежде всего США. И если уж надо этот мятеж называть «революцией», то речь идет о «банановой революции». То есть о перевороте, который колонизатор осуществляет на подконтрольной ему территории, лишенной фактического суверенитета.

Итак, «банановые революции», перевороты... Стоп. Всё это должно обсуждаться — и будет обсуждаться — в рубрике «Политическая война». Негоже смешивать рубрики. Так что же следует обсуждать в рубрике «Концептуальная война»? Интерпретации, вот что. То есть тот концептуальный инструментарий, с помощью которого сегодня оправдываются, обосновываются («легитимируются») всё те же «банановые революции». Как этот инструментарий формировался, как он развивался в ХХ и XXI веке. Давайте это и обсудим.

Но в начале всё же несколько слов по поводу «банановых революций», подобных украинской.

Технологии «банановых революций» сначала Англия, а затем США использовали и оттачивали давно. По сути, британское властвование в Азии и американское властвование в Южной и Центральной Америке уже во второй половине XIX века были почти полностью основано на таких технологиях.

Но тогда всё было намного проще. И концептуальные изыски востребовались намного меньше. К чему изыски, если ты можешь подогнать к берегам слабой страны свои военные корабли (это называлось «дипломатия канонерок»), расстрелять из пушек неуступчивую власть, реализовать другие слагаемые политической войны. Такие, как прямая покупка и засылка на территорию непокорной страны «революционных армий», сговор с местной элитой, подкрепленный открыто проведенными через парламент крупными денежными суммами на «поддержку дружественных сил» и «защиту национальных экономических интересов». Именно американская политика этого типа в отношении южных соседей, одним из главных инструментов которой была, якобы, защита экономических интересов корпорации «Юнайтед Фрут», и дала «банановое» название этому типу «революций».

Концептуальные изыски, они же интерпретации, оказались необходимы после Второй мировой войны и создания ООН, когда выяснилось, что «дипломатия канонерок» должна быть существенно скорректирована. Почему скорректирована?

Прежде всего потому, что в полный голос заявил о себе противодействующий глобальный субъект — СССР во главе советского блока. Советский Союз не только предъявил для этого противодействия соответствующие экономические, технологические и военные ресурсы, но и приобрел огромное политическое влияние в ООН и его Совете Безопасности — глобальном органе контроля исполнения странами-членами ООН международных правовых обязательств.

Все послевоенные годы американские попытки «банановых революций» по старым проверенным сценариям сталкивались с советским противодействием, начиная с политического уровня СБ ООН и заканчивая «непрямым» силовым отпором. Так это было в Корее, Вьетнаме, Анголе, Кубе и т. д.

И вот тут-то США и занялись концептуальной войной, она же активная разработка новых каналов, через которые в мир смогут просачиваться всё те же «банановые революции». Особо активно этим стали заниматься начиная с 60-х годов ХХ века.

Главным каналом новой концептуально-военной модели стало международное законодательство в той его части, в которой оно связано с так называемыми «правами человека» и «правами народов». О чем думала советская сторона в тот момент, когда американцы занимались этим в ООН и на других международных площадках, — неясно. Видимо, советская сторона была озабочена благосостоянием советского человека и ракетно-ядерным потенциалом СССР.

Чем это кончилось, мы знаем. Советская власть сумела создать блестящее ядерное оружие. И рухнула. Но если бы она сумела создать столь же блестящее информационно-интерпретационное оружие, это было бы невозможно. И мы бы уже жили в совсем другой и великой стране.

Усвоим этот урок и приглядимся к тому, как американцы создавали концептуальное оружие, погубившее СССР.

В 1966 г. ООН приняла «Международный пакт о гражданских и политических правах» и «Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах». Эти документы перечисляли определенный перечень прав человека в качестве международного стандарта. Который рекомендовалось — пока лишь рекомендовалось — включать в национальное законодательство.

В перечне, в частности, были свобода совести (право иметь любые убеждения), свобода слова и печати (запрет цензуры), свобода собраний, свобода союзов, свобода наук и искусств, свобода преподавания.

Однако любая из этих свобод — дает еще одну «свободу», свободу самых разных интерпретаций. Можно ли, например, запрещать преподавание идеологических основ фашизма, либо «партию людоедов», или все-таки нельзя? И неопределенность подобных интерпретаций — уже дает широкие возможности для политической игры.

А еще в тех же пактах 1966 г. было записано: «Все народы имеют право на самоопределение. В силу этого права они свободно устанавливают свой политический статус и свободно обеспечивают свое экономическое, социальное и культурное развитие... Все участвующие в настоящем Пакте государства... должны в соответствии с положениями Устава ООН поощрять осуществление права на самоопределение и уважать это право».

Я уже писал о том, что создание положений, которые могут быть по-разному интерпретированы, — одно из главных ноу-хау постмодернистов, разрабатывающих оружие для концептуальной войны. Вводим нечто, свободное для интерпретации, и добиваемся победы своей интерпретации — так поступает враг, ведущий эту войну.

Положение, которое было введено в 1966 году, допускало широчайший веер интерпретаций. Поскольку, во-первых, принцип права на самоопределение сразу вступал в противоречие с генеральными принципами устава ООН — территориальной целостности государства и нерушимости его границ. Во-вторых, в международном праве никогда и нигде не было общепринятого определения народа, нации, этноса. Что позволяло фактически любой группе людей объявить себя «народом» и на это основании требовать хоть автономии, хоть государственного самоопределения вплоть до отделения.

Согласимся, что такой сдвиг международного права был очень сильным — причем заготовленным впрок — концептуальным ходом. Просто потому, что далее основные «ключи» к международной политике могли постепенно прибирать к рукам те, кто имеет преобладающий потенциал интерпретаций. А именно — потенциал «авторитетной экспертизы» и, главное, потенциал «авторитетных СМИ», которые донесут нужные хозяевам интерпретации, нужные трактовки любых реальных (или виртуальных — уже неважно) событий до чуть ли не каждого жителя планеты. Конечно же, общемировую систему наиболее мощных и авторитетных СМИ, а позже и общемирового Интернета — США строили прежде всего под эту задачу.

Но в то время никто еще не решался всерьез подвергать сомнению приоритет главного правового принципа ООН — принципа государственного суверенитета. А также вытекающий из него принцип верховенства национального конституционного права над любыми внешними законодательными установлениями.

Всё начало меняться — и меняться очень быстро — в позднесоветские и первые постсоветские годы.

Уже в 1989–1991 гг., в ходе распада «советского блока», прошли три «Конференции по человеческому измерению» учрежденного в 1973 г. Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). В заключительной «Хельсинкской декларации» 1975 г. было указано, что «вопросы, касающиеся прав человека, основных свобод, демократии и верховенства закона, носят международный характер и не относятся к числу исключительно внутренних дел государств-членов СБСЕ». И, заметим, именно с этого времени начинается главный процесс появления, трактовок — и агрессивного навязывания чуть ли не всему миру — тех «военных» концептов, которые мы всё время обсуждаем. А также увязывание этих концептов с новыми самопровозглашаемыми «военными» полномочиями международных организаций.

В 1992 г. на Совещании в Хельсинки СБСЕ объявил себя полномочным «принимать меры практического характера для предотвращения и урегулирования локальных и региональных конфликтов». И с этого момента СБСЕ всё активнее вмешивается в конфликты в Югославии и на территории постсоветских республик.

А дальше в сферу международного права начали — самыми разными способами: через ООН, СБСЕ (в 1995 г. переименована в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе, ОБСЕ), Совет Европы и т. д. — вводить другие положения, допускающие различные интерпретации. Это и положение о «неоправданном и чрезмерном применении силы государственной властью», и система положений, допускающая зависимость оценки законности и справедливости проведения выборов в той или иной стране от интерпретации этих выборов, осуществляемой никем не выбранными «международными наблюдателями».

Тем самым в ключевую систему правового регулирования международного мира и безопасности вносилось всё больше возможностей использования этих самых постмодернистских технологий «интерпретации». И это уже была проблема вовсе не философская, а острополитическая. Поскольку именно интерпретации — и «обновляемого» международного права, и происходящих в мире событий, — стали той почвой, на которой пышно расцвела так называемая «политика двойных стандартов».

Уже в ходе «банановых революций» в Прибалтике и развала СССР (и одновременно развала Югославии) из США и европейских столиц звучал хоровой вопль о «праве наций на самоопределение». Затем этот же механизм начал всё шире применяться повсеместно. На фоне поддержанного контингентами «миротворцев» ООН геноцида сербов в Хорватии — для оправдания этнических чисток хорватских территорий от сербов. На фоне гражданской войны в Таджикистане — для оправдания террора радикальных исламистов против непокорного населения.

И, как говорится, «далее везде». В Чечне, в Сомали, в Индонезии и пр. Причем практически всегда действия законной власти по защите суверенитета, территориальной целостности и охране правопорядка объявлялись «нарушениями прав и свобод человека», «неправомерным и чрезмерным применением силы», а также «преступлениями против права наций на самоопределение». А криминальные действия любых, самых «отмороженных» бандитов и террористов — «реализацией священного права народа на восстание против преступной власти, попирающей свободы и права человека». Причем для обоснований этих интерпретаций всегда готовились нужная (нередко — грубо или тонко фальсифицированная) «картинка», нужные «свидетельства очевидцев» и нужные «аналитические выводы».

Особенно наглым, наглядным и в каком-то смысле «образцовым» стало применение «политики двойных стандартов» в Косове в 1999 г. В этом конфликте Европа (прежде всего Германия) и США страстно желали унизить и ослабить Сербию. И как единственную страну Балкан, которая в годы Второй мировой войны бросила реальный и мощный вызов фашистскому нашествию. И как единственный в балканском регионе «упрямый», по-прежнему пророссийский, анклав.

Для этого «идейные» косовские националисты вроде Ибрагима Руговы, как слишком интеллигентные, были исключены из системы американской поддержки и отодвинуты на политическую обочину. А ставка была сделана на косовских бандитов-наркобаронов вроде Хашима Тачи, Адема Демачи, Агима Чеку и т. д.

От Сербии требовали «строгого соблюдения демократических процедур» и «неприменения силы против народа, жаждущего национального самоопределения». Косоварам позволялось при их «самоопределении» использовать любые криминальные методы. На нужную «картинку» работал весь информационный и дезинформационный аппарат стран НАТО. Системная (финансовая, политическая, информационная, военная) поддержка косовских бандитов завершилась массированной военной операцией НАТО против Сербии и привела к появлению «полупризнанного» государства Косово.

Сербия была надолго поставлена на колени. Европа получила тяжелейшую головную боль в виде затрат на поддержание минимального порядка в криминальном косовском «недогосударстве», плюс мощное внедрение косовской оргпреступности в европейские и транснациональные криминальные сети. А США вскоре получили в Косове главный приз — крупнейшую в Европе военную базу Бондстил, которая имеет далеко не сугубо военное значение. Как утверждают эксперты, Бондстил является главным транзитным пунктом переправки в Европу (и далее везде) наркопотока из Афганистана: через эту базу в ЕС попадает не менее 40 % афганского героина.

Заодно в том же 1999 г. саммит НАТО принял в свои ряды сразу несколько восточноевропейских стран, а также ввел еще одну — причем фундаментальную — международно-правовую новацию. Саммит объявил о возможности «защиты интересов стран-участниц за пределами территорий этих стран». То есть, фактически объявил зоной своей ответственности чуть ли не весь мир.

Германский нацизм: истоки

«Почва», на которой произрастал германский нацизм, сильно отличалась от той, что была в Италии. Об этом написано очень много и сторонниками, и особенно врагами нацизма.

Коммунистические авторы делают акцент на особенно сильном, организованном и точно понимающем свои интересы германском капитализме (о чем писали и Маркс, и Ленин, и что признают все исследователи). И считают, что нацизм был «сконструирован» крупным германским капиталом для реализации планов империалистической экспансии. Эту (авторитетную до сих пор) позицию сформулировал Коминтерн в 1936 г.

Другие авторитеты, такие как Х. Арендт, ищут истоки нацизма в «теориях толпы» Г. Лебона и Х. Ортега-и-Гассета. Некоторые либеральные авторы считают, что дело в «тоталитарной» и «агрессивной» специфике немецкого народного мироощущения, из-за которой, мол, почти весь народ принял нацизм и стал орудием «бесноватого фюрера».

В этих утверждениях есть доля правды, но, на наш взгляд, объясняют они далеко не всё. И потому рискну дать свои дополнения и уточнения.

Отмечу, что Германия рубежа ХХ века была сильно — причем на всех социальных уровнях — «заражена» разного рода мистикой.

Это была мистика хилиастических сект, мечтавших об устроении царства божия на земле самыми разными методами: от замкнутой коллективной «жизни по богу» в общинах адептов и до революционного уничтожения «греховной» реальности. И как в народной, так и в элитной памяти были вполне живы — в исторических хрониках и мифах — свершения и ужасы хилиастических крестьянских восстаний и городских бунтов позднего Средневековья и раннего Нового времени.

Это была мистика философская. Неслучайно именно немецкая «романтическая» философия XVIII–XIX веков (в частности Ф. Шлегель, Ф. Шлейермахер, И. Гельдерлин) родила то очень влиятельное течение в художественном творчестве (прежде всего, в литературе и музыке), которое названо «немецким романтизмом». И которое — от Гофмана до Гейне и от Шуберта до Вагнера — глубоко пропитано мистическими мотивами.

Это, наконец, была эзотерическая гностическая мистика с ее пафосом радикального отрицания благости Мира как божьего творения, а также разделением человечества, сотворенного не-благим богом, на сорта «людей» и «не-людей». В этом смысле совсем не случайны отчетливые гностические мотивы в «Фаусте» Гёте, которые (например, тему «Великих Матерей») упоминает Сергей Кургинян в своей работе «Судьба гуманизма в XXI столетии». И которые очень выпукло проявляются в высказывании Мефистофеля «Нет в мире вещи, стоящей пощады, Творенье не годится никуда».

Этот широкий («народный» и «элитный») мировоззренческий мистицизм, причем мистицизм очень разный, — дополнялся историческими особенностями многовековой раздробленности Германии. Которую Бисмарк объединил (причем далеко не бесконфликтно!) лишь во второй половине XIX века.

Мистическая и политическая внутренняя конфликтность Германии не могла не вызывать к жизни «внешнего» противовеса в виде сначала навязанного властью, а затем и вошедшего «в плоть и кровь» признания необходимости подчинения установленному законом порядку. Представляется, что немецкий «орднунг» — стремление к порядку и готовность его соблюдать (признаваемые всеми серьезными исследователями как массовая черта немцев), — стали той «второй стороной» народного характера, которая должна была компенсировать бурлящую и конфликтную мистическую сторону этого характера.

Но при этом, как известно по множеству научных и популярных публикаций о нацизме, мистичность никуда не делась.

Она, в частности, постоянно ощущалась в литературе и искусстве, в бытовой мифологии, а также в «полустихийно» создаваемых крестьянских и городских сообществах (так называемых «ферейнах»), — от кружков по изучению народных легенд и мифов до певческих хоровых ассоциаций, от театральных ансамблей до устройства ежегодных празднеств в честь какого-либо значимого местного исторического события.

Однако у этой низовой «полустихийности» быстро появились организаторы. Одним из первых таких «коллективных организаторов» стал созданный в 1890–1891 гг. «Пангерманский союз». Который начал активно соединять массовую мистическую коллективность ферейнов с политическим радикализмом, милитаризмом и военным экспансионизмом. Основатели Пангерманского Союза Альфред Гугенберг (радикальный националист, политик, бизнесмен), Фридрих Ратцель (один из основателей геополитики и антропогеографии), Эмиль Кирдорф (крупнейший угольный промышленник, крайний националист и сторонник военного «территориального расширения» Германии) назвали целями Союза «оживление патриотического немецкого сознания», «содействие энергичной немецкой политике» и «поддержку немецких интересов за рубежом» (в первую очередь, в Австро-Венгрии с ее большим немецким и немецкоязычным населением).

Наибольшую пропагандистскую активность Пангерманский союз развернул в направлении ускоренной милитаризации Германии (строительство мощного военного флота, перевооружение и реорганизация армии и т. д.), а также в борьбе с национальными меньшинствами (евреями в Германии и в мире в целом, французами в Эльзас-Лотарингии, поляками в Силезии и Западной Пруссии). В частности, во многом именно благодаря активности Пангерманского союза в Германии получили широкое распространение идеи теоретиков расизма и «арийской избранности немцев», а также идеи геополитики о необходимости расширения германского «жизненного пространства» за счет «расово неполноценных соседей».

Возвращаясь к ферейнам, подчеркнем, что в конце XIX — начале ХХ веков они — опять-таки, во многом благодаря активности Пангерманского Союза — стали основой очень широкого и вполне организованного культурного движения «фелькише» (от немецкого «народность»). В центр мировоззрения «фелькише» его организаторы — вполне в духе мистики немецкого романтизма — ставили индивидуальную человеческую душу. Которая, якобы, есть воплощение отличительных свойств определенного народа, выросшего на определенной исторической, географической и культурной «почве», и имеет свое отражение в специфике крови, где и сосуществуют душа и тело индивида.

На начальной стадии своего развития движение в основном усваивало, «переваривало» и присваивало расизм, антисемитизм и германское «арийство» Гобино и Чемберлена, и формировалось как подчеркнуто антииудейское и антикатолическое. Главным лозунгом «фелькише» в начале ХХ века стала строка из стихотворения Георга фон Шенерера «Без Иуды, без Рима строим мы собор Германии». Но затем за окормление «фелькише» взялись такие фигуры, как Гвидо фон Лист (исследователь скандинавских рун, автор мифа о происхождении германцев с древнего континента Арктогея со столицей Туле и один из основателей мистико-эзотерического «Общества Туле») и Йорг Ланс фон Либенсфельс (эзотерический гностик и основатель «Ордена нового храма»).

Во-первых, они, не отрицая важнейшего мистического значения немецкой крови и немецкой почвы, перенесли акцент немецкой отличительности с «души» на воинственный и героический «немецкий арийский дух».

Во-вторых, под их идеологическим и политическим руководством ферейны «фелькише» обретали достаточно жесткую внутреннюю дисциплину, последовательно сдвигались от изначального лютеранства к якобы «исконному» древнегерманскому язычеству, а также дополняли деятельность спортивно-боевой подготовкой. И заражались политическими целями завоевания сначала внутригерманского, а затем и мирового господства.

Ферейны «фелькише» играли большую роль в мобилизации германских масс в период Первой мировой войны, и вовсе не рассыпались после поражения Германии в войне. К моменту создания Веймарской республики в крупнейшей организации «фелькише», «Немецко-фелькишском союзе обороны и наступления», состояло около 200 000 членов.

При этом, по утверждениям многих исследователей, «фелькише», как массовая народная мистико-эзотерическая организация «экспансии германского духа», всё прочнее ставилась под неявный контроль закрытых элитных организаций орденского типа. Именно эти организации создавали тот концептуальный и идеологический контент, который, наряду с официальной деятельностью Пангерманского Союза, управлял поведением «фелькишских» масс.

В 1912 г., незадолго до начала войны, Гвидо фон Лист, Герман Поль и Теодор Фрич создали мистико-эзотерический «Германенорден», ключевыми концептуальными принципами которого стали антихристианство, гностический расизм и антисемитизм, а также цели реализации мирового господства высшей древней арийской расы, в этот исторический момент, якобы, наиболее полно воплощенной в германцах.

В 1913 г. барон Рудольф фон Зеботтендорф, исследователь масонства и эзотерического исламского суфизма, вошел в Германенорден и вскоре получил титул «Орденмейстера» (главы регионального отделения ордена) в Баварии. В 1918 г. Зеботтендорф основал, при поддержке Гвидо фон Листа, новый «дочерний» орден — «Общество Туле». Эта оккультно-мистическая организация, как и Германенорден, занялась политическим окормлением не только «фелькише», но и других националистических германских групп. И не только в крестьянской и мещанско-буржуазной социальной среде, где преимущественно действовали ферейны «фелькише» и Пангерманский союз, но и в пролетарских массах.

В том же 1918 г. (утверждается, что членами Общества Туле) была создана Немецкая рабочая партия, НРП. В 1919 г. в НРП вступил ефрейтор рейхсвера Адольф Гитлер.

О жизненном пути Гитлера написано слишком много. Даже сжатое изложение написанного привело бы к существенному отклонению от нашей темы. Тем не менее, без некоторых биографических фактов становление ключевой фигуры нацизма понять нельзя.

Адольф Гитлер родился 20 апреля 1889 г. в деревне Рансхофен в Австрии, вблизи границы с Германией, в семье среднего государственного чиновника Алоиза Гитлера. Учился в основном плохо, в том числе потому, что из-за служебных переездов отца ему пришлось не раз менять школу. Любил историю, географию и в особенности рисование. В 1903 г. испытал большое потрясение в результате внезапной смерти отца.

В 1907 г. недоучившийся Адольф пытался поступить в художественную школу в Вене, но провалился. В конце того же года умерла его мать, и в 1908 г. 19-летний Адольф переехал в Вену. Пытался поступить в Венскую художественную академию, и вновь провалился на экзамене. После чего зарабатывал на жизнь написанием и продажей картин, а также прятался от призыва в австрийскую армию. По свидетельствам его знакомых того времени, «не хотел служить в одной армии с чехами и евреями и воевать за государство Габсбургов», но в то же время «готов был умереть за германский рейх».

Как мы видим, уже тогда Гитлер чутко относился к пропаганде Пангерманского общества. Кроме того, в этот период Гитлер начал проявлять интерес к политике и усиленно занялся самообразованием: читал много книг и учил французский и английский языки.

В мае 1913 года Гитлер переехал из Вены в Мюнхен, где устроился работать художником и жил до начала Первой мировой войны.

В первый же день войны Гитлер испросил и получил разрешение служить в баварской армии, а в октябре был направлен на фронт. Воевал всю войну, получил чин ефрейтора и несколько наград, включая Железные кресты 2-й и 1-й степени и Крест с мечами «за боевые заслуги» 3-й степени. В октябре 1918 г. от близкого разрыва снаряда получил отравление газом. Вскоре, находясь в госпитале, узнал о капитуляции Германии и свержении кайзера.

В марте 1919 г. Гитлер вернулся в Мюнхен, в свой полк, а в июне был направлен на курсы агитаторов. Там познакомился с Готфридом Федером (будущим экономическим теоретиком НСДАП). А также произвел своим ярким антисемитским выступлением такое впечатление на главу отдела агитации Баварского командования рейхсвера, что через несколько дней был назначен «офицером просвещения» Баварского командования.

В сентябре 1919 г. Гитлер получил от командования задание участвовать в заседании Немецкой рабочей партии, НРП, недавно созданной железнодорожным слесарем Антоном Дрекслером (как мы уже отметили, с поддержкой Общества Туле). Во время дискуссии Гитлер убедительно разгромил с пангерманских позиций своего противника, сторонника восстановления независимости Баварии и реставрации династии Виттельсбахов. Дрекслер тут же предложил Гитлеру вступить в партию.

После консультаций с военным начальством Гитлер принял это предложение, уволился из армии и стал членом НРП. Но не простым членом. Гитлер сразу потребовал и получил пост руководителя партийной пропаганды.

24 февраля 1920 года Гитлер организовал первую большую «публичную презентацию» НРП, и в своем выступлении объявил программу партии — составленные совместно с Федером и Дрекслером «Двадцать пять пунктов». В программу входили требование отмены Версальского договора, признающего вину Германии за войну и обязанность выплачивать репарации победителям, тезисы о пангерманизме и установлении сильной центральной власти, требования социалистических преобразований в экономике и воинствующий антисемитизм. В этот же день по предложению Гитлера НРП была переименована в Национал-социалистическую рабочую партию (Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei, НСДАП).

В июле 1920 г., после конфликта в руководстве партии, Дрекслер был смещен на пост почетного председателя партии, а Гитлер был избран председателем НСДАП с почти неограниченными полномочиями. И на этом посту начал свою политическую карьеру.

Итальянский фашизм во власти. Политическое оформление и фашистская практика. Часть II

Муссолини — впервые в истории — последовательно воплотил в Италии всю систему основных концептов радикально-правой теории элит: Парето и Моска, Михельса и Лебона, Сореля и Джентиле

Уже с середины 1920-х годов власть Муссолини и его партии в Италии стала почти бесспорной. Неразгромленные остатки коммунистов ушли в подполье. Социалисты были политически раздавлены, их значительная часть влилась в фашистскую партию. Демократы, а также большинство католиков-пополаров после фактического заключения мира между фашистами и Ватиканом стали союзниками Муссолини.

Парламент и король, оглядываясь на массовость вооруженных чернорубашечных скуадри, послушно поддерживали все инициативы Муссолини. Промышленный, сельскохозяйственный, торговый капитал, воодушевленный нужными ему антисоциалистическими реформами Муссолини, оказывал фашистам широкую политическую и экономическую поддержку.

Но Муссолини хотел большего. Он хотел такой абсолютной власти, о которой заявлял в Фиуме его соперник Д’Аннунцио, — но во всей Италии, причем такой Италии, которая бы царила в мире. И, в отличие от Д’Аннунцио, понимал, что это возможно только тогда, когда он, Дуче, получит абсолютную власть в партии, и когда партия получит такую же власть в государстве.

Начал Муссолини с партии. И, прежде всего, с партийной идеологии.

Эта идеология воплощалась в трех главных принципах.

Первый принцип — воинственный и жертвенный патриотизм, святость идей нации и государства. Присяга фашиста звучала так: «Во имя Бога и Италии, я клянусь посвятить себя исключительно и беззаветно благу Италии». Один из главных и настойчиво повторяемых фашистских лозунгов — «Отечество не отрицают, его завоевывают».

Второй принцип — дисциплина. Вскоре после фашистского переворота 1923 г. Муссолини заявил: «Мы будем вести политику строгости, обращенной прежде всего к нам самим. Тем самым мы приобретем право пользования ею и в отношении других... Нужна национальная дисциплина... Не Италия для фашизма, а фашизм для Италии».

В фашистской партии вводится жесткая система дисциплинарных взысканий в отношении провинившихся членов партии. Крайняя мера — бессрочное исключение из партии — означала объявление провинившегося предателем. Далее в партии начали проводиться регулярные «чистки», которые называли «пропалыванием рядов», причем «пропалывались» десятки тысяч провинившихся.

Фашистский устав 1926 года усиливает в партии «военный» дисциплинарный стиль. В нем записано: «Фашизм — это милиция на службе нации. Ее цель — реализация величия итальянского народа. С самого своего возникновения... фашизм всегда рассматривал себя находящимся в состоянии войны».

Третий идеологический принцип фашистской партии — иерархия и беспрекословное подчинение вышестоящим функционерам, вплоть до Дуче, вождя.

Зимой 1926 г., после объявления правительства о закрытии всех оппозиционных газет, статья в фашистской «Имперо» провозгласила: «Начиная с этого вечера, нужно положить конец дурацкой мысли, будто каждый может думать своей собственной головой. У Италии единственная голова и у фашизма единственный мозг, это — голова и мозг вождя. Все головы изменников должна быть беспощадно снесены».

Вступительная клятва, которую произносил каждый входящий в фашистскую партию, звучала так: «Клянусь беспрекословно исполнять все приказания вождя и служить делу фашистской революции всеми моими силами и, если нужно, моей кровью».

Из этой идеологии следовала и специфика партийной организации. Были отменены партийные съезды, а также любого рода внутрипартийная демократия и самоуправление. Руководил партией Большой фашистский Совет во главе с Муссолини. Большой Совет состоял из чиновников по должности и по назначению (решал вопросы назначений опять же Муссолини, «лишних» в Совете не было). Большой Совет ведал всеми ключевыми вопросами в стране, включая конституционное и другое законотворчество, а также выдвигал и представлял на формальное утверждение королю кандидатов на все ответственные государственные посты.

Устав партии формально утверждался королевским декретом, хотя реально его готовил Большой Совет во главе с Дуче. Официального главу (секретаря) фашистской партии также формально назначал король, но по представлению главы правительства (то есть Муссолини). Большой фашистский Совет назначал секретарей провинциальных организаций партии, а состав придаваемых провинциальному секретарю совещательных «директорий» определял Дуче своими указами. Провинциальные секретари назначали руководителей нижестоящих организаций партии, те — руководителей фашистских союзов — фаший.

Обеспечивая абсолютную иерархическую власть в партии, Муссолини особое внимание уделял молодежи. Дуче подчеркивал, что одной из главных задач фашизма считает «политическое и духовное омоложение Италии». А его соратник футурист Маринетти даже предлагал «выбросить из политики» верхнюю палату парламента, аристократический Сенат как «Совет старейшин», и заменить его «Советом юнейшин». В партию активно вовлекалась молодежь.

При этом фашисты внимательно изучали и перенимали советский опыт. Старших школьников и студентов организовали в подобие советского комсомола («авангардиста»), младших — в подобие советских пионеров («балила»). Но — в отличие от СССР — как в фашиях партии, так и в авангардиста и балила никакой выборности, демократии, попыток думать собственной головой категорически не допускалось.

К осени 1926 г. фашистское «ядро» власти Муссолини составляли более 10 тыс. «взрослых» фаший общей численностью около 1 млн членов, плюс около 4 тыс. фаший «авангардиста» (более 200 тыс. членов) и около 5 тыс. фаший «балила» (более 270 тыс. членов).

При этом Муссолини, получив формальную парламентскую и правительственную власть, вовсе не был намерен править через представительные институты. Уже в марте 1924 г. он заявляет: «Я не хочу, чтобы фашизм заболел избирательной горячкой. Я хочу, чтобы фашистская партия вошла в парламент, но я хочу, чтобы сам фашизм остался вовне — контролировать и воодушевлять представителей. Национальная фашистская партия должна навсегда остаться неприкосновенным резервом фашистской революции».

Главным властным инструментом Муссолини становится фашистская милиция — «вооруженный отряд» фашистской диктатуры, берущий под контроль не только все функции внутренней и внешней безопасности, но и основную часть системы государственного, политического, экономического, социального управления. Ядро фашистской милиции — «национальная гвардия», в значительной мере составленная из бывших военных скуадри и ардита, ее «периферия» — остальная партия, которая составляет «резерв» национальной гвардии. И из которой, в том числе, рекрутируется чиновничество и множество специализированных «полиций».

Фашистская милиция охраняет внутренний порядок и государственные границы, ведет политический сыск, следит за синдикатами, курирует допризывную военную подготовку «авангардиста» и т. д.

Одновременно Муссолини создает фашистский режим государственной власти. Уже в конце 1925 г. король утверждает «положение о первом министре», по которому премьер отвечает исключительно перед королем, а министры — перед королем и премьером. Весной 1926 г. премьер получает право издавать декреты, юридически равноценные законам. То есть, фактически ликвидируется реальная законодательная власть парламента.

Летом того же года реорганизуется муниципальное управление. Выборное местное самоуправление распускается. Вместо него вводятся назначаемый королевским указом (то есть, предложенный Большим фашистским Советом) чиновник — подеста, и муниципальный совет из функционеров местных фашистских синдикатов.

Осенью 1926 г., после очередного громкого покушения на Муссолини, король издает декрет «О защите государства». По нему в Италии восстанавливается отмененная десятки лет назад смертная казнь, учреждаются особые «политические» военные трибуналы и довершается разгром всех партий и организаций, проявляющих малейшую оппозиционность фашизму.

Трибуналы выносят «политически неблагонадежным» приговоры к длительным тюремным срокам или ссылке на отдаленные острова (именно так, в частности, был осужден в 1926 г. на ссылку на остров Устика, а в 1928 г. — к 20 годам тюрьмы Антонио Грамши). Стачки запрещаются под угрозой крупного штрафа или тюрьмы. Конфликты между синдикатами предпринимателей и рабочих разрешают государственные «трудовые суды», неподчинение их решениям является уголовным преступлением.

В ответ на обвинения в репрессиях против оппозиции Муссолини заявляет: «Оппозиция не необходима при здоровом политическом режиме, и она излишняя при совершенном режиме, каким является фашистский. В Италии место лишь фашистам и а-фашистам, поскольку последние — примерные граждане».

Теперь у Муссолини действительно абсолютная власть. И он ее сполна использует — в духе хорошо усвоенной радикально-правой теории элит.

В полном соответствии с концептами Г. Моска и Г. Лебона, Дуче усиливает в партии и в стране свой культ Вождя. В регулярных публичных выступлениях он воспроизводит и обогащает «фиумский» театрально-гипнотический стиль и антураж Д’Аннунцио. Фашистская пропаганда в школах и университетах, в фашиях авангардиста и балила, в прессе, кино, на радио, в театральных постановках и на спортивных соревнованиях — настойчива и вездесуща.

Точно по концепту Ж. Сореля, пропаганда Муссолини строит и транслирует яркий фашистский миф, а фашистская милиция подкрепляет этот миф методами «прямого насильственного действия».

Первая тема — исторический проект воссоздания «древнеримского» величия Италии, заявленный Коррадини и Д’Аннунцио и расширенный Муссолини за счет включения в него всех исторических достижений страны.

Вторая тема (здесь Муссолини сполна использует концепт Дж. Джентиле) — фашизм как тотальный субъект тотального государства, который способен реализовать (и успешно реализует!) исторический проект. Муссолини и Джентиле облекают эти идеи в простые формулы. Например, «Всё в государстве, ничего против государства и ничего вне государства»; «Фашизм есть гений возрожденной расы, латинская традиция, неизменно действенная в нашей тысячелетней истории... синтез великого прошлого с лучезарным будущим».

Третья тема — великий вождь Муссолини как олицетворение и «мозг» исторического проекта, фашизма и тотального государства, реализующего проект.

Конечно, фашистский миф нуждался в подкреплении реальностью. Муссолини усвоил выводы Парето и Сореля о том, что без такого подкрепления нельзя удержать созданную толпу «в согласном повиновении».

Фашистская милиция резко снижает в стране уровень преступности. Строятся и заполняются участниками соревнований огромные стадионы, полнятся отреставрированные музеи, новые театры и концертные залы. Муссолини заявляет, что «Судьба наций связана с их демографической мощью». Поощряется рождаемость: вводится государственный налог на холостяков, строится множество новых больниц и женских консультаций.

Муссолини реорганизует корпоративно-синдикалистскую систему страны, усиливая над ней фашистский контроль и насыщая этот контроль специалистами-управленцами. Он инициирует программы мелиорации, которые создают в стране почти 8 млн гектаров новых пахотных земель. Система новых ГЭС снижает зависимость страны от импортного угля, появляются новые города, создается мощный новый торговый и военный флот, развивается авиапромышленность, обновляется портовая система, проводятся водопроводы и железные дороги. Страна богатеет, растет — и вооружается.

Сам Дуче подает пример «образцового фашиста»: он занимается фехтованием, плаванием, конным, парусным и мотоспортом, авиаспортом. И участвует во всех значимых событиях страны, выступая перед публикой и мастерски транслируя ей фашистский миф.

Тем самым Муссолини — впервые в истории — последовательно воплотил в Италии всю систему основных концептов радикально-правой теории элит: Парето и Моска, Михельса и Лебона, Сореля и Джентиле. И в результате сумел глубоко и надолго вытеснить из большинства нации достаточно сильный в «синдикальной» Италии «возвышающий» коллективизм рациональных и осознающих свои интересы и цели масс регрессивным национал-коллективизмом нерассуждающей иррациональной толпы, восторженно подчиняющейся вождю.

Закат «фашистского мифа» начинается в 1932–34 гг., когда под давлением кризиса «Великой депрессии» в стране возникает огромная безработица и для сохранения занятости издаются декреты о сокращении рабочего дня и резком снижении заработной платы.

Детали трансформаций и история поражения итальянского фашизма широко описаны во множестве книг и не относятся к нашей теме. Отметим лишь, что «согласное повиновение толпы» оказывается под вопросом уже в ходе войны Италии в Абиссинии в 1935 г., на которую Лига Наций отвечает международными санкциями, а также в 1936 г., когда Муссолини вместе с Гитлером вмешивается в гражданскую войну в Испании на стороне Франко. А когда Дуче заключает союз с Гитлером во Второй мировой войне, «самоотверженного героизма фашистских когорт» хватает ненадолго. В 1943 г., после серии болезненных поражений Италии в Африке и Советском Союзе, Муссолини предают почти все его ближайшие фашистские соратники. Фашизму в Италии приходит конец.

Тем не менее, «фашистский эксперимент» Муссолини оказал огромное влияние на весь мир. Именно как состоявшаяся концептуальная, идеологическая, политическая, экономическая, социальная альтернатива либерализму и коммунизму и, в особенности, советскому эксперименту. Муссолини восхищались Уинстон Черчилль и Зигмунд Фрейд. Муссолини подражали Дегрель в Бельгии, Дольфус в Австрии, Кодряну в Румынии и другие лидеры европейских фашистских режимов.

Особенно внимательно изучал и использовал опыт Муссолини (концептуальный, идеологический, экономический, политический, социальный) Гитлер. Но об этом — далее.

Итальянский фашизм во власти. Политическое оформление и фашистская практика. Часть I

Муссолини создает структуру экономического и социального управления, в которой правительство — от имени фашистской партии — объявляет себя надклассовой «силой национальной солидарности»

Фашистский переворот в Италии завершился торжественным маршем по улицам Рима фашистских когорт, уходивших из города. 30 ноября 1922 г. Муссолини объявил состав правительства, куда вошли не только фашисты, но и представители пополаров, демократов и либералов. Себе Муссолини оставил министерства внутренних и иностранных дел.

На первом заседании парламента он объявил: «Я не хочу злоупотреблять победой, мог бы, но не хочу... Я мог бы покарать всех, кто пытался очернить, оклеветать фашизм... Я составил коалиционное правительство не для того, чтобы получить парламентское большинство, — я в нем не нуждаюсь, — но чтобы призвать на помощь истощенной Италии всех, — независимо от партий, — кто хочет ее спасти... Но палата должна понять, что от нее зависит — жить еще два дня или два года... Мы требуем полноты власти, ибо хотим полноты ответственности. Пусть никто из наших вчерашних, сегодняшних или завтрашних недругов не воображает, что мы пришли ненадолго...».

В сенатском выступлении Муссолини был почти таким же жестким: «...Если совершенный либерализм требует, чтобы нескольким сотням безумцев, фанатиков или мерзавцев была дана свобода уродовать сорок миллионов итальянцев, — тогда я не либерал... Я хочу, чтобы национальная дисциплина не была больше пустым словом... Фашисты... снабжены мистическим чувством послушания. Я уверен, что... фашистский иллегализм нынче кончается, завтра исчезнет».

В провинциях фашисты в это время добивали всё, что политически и экономически относилось к «красным». Но, действительно, уже через несколько дней из Рима прозвучали — и были выполнены — приказы прекратить погромы.

И в эти же дни Италию обсуждал IV конгресс Коминтерна. На нем Карл Радек заявил: «В победе фашизма я вижу... величайшее поражение социализма и коммунизма после начала эпохи мировой революции... Если... социал-демократическая партия Италии не поймет оснований этой победы фашизма и причин нашего поражения, то нам предстоит встретиться с длительным господством фашизма». Председатель Коминтерна Григорий Зиновьев высказал еще более мрачное пророчество: «...происшедшее в Италии — не местное явление. Нам неизбежно придется столкнуться с такими же явлениями и в других странах, хотя, может быть, и в других формах. Вероятно, мы не можем избежать... периода... фашистских переворотов во всей Центральной и Средней Европе».

Между тем, Муссолини вовсе не был намерен опираться только на своих фашистов. Прежде всего, он быстро «удушает в объятиях» своего давнего соперника Д’Аннунцио. Муссолини знает, что перед фашистским переворотом соперник предлагал королю и премьеру услуги (свои и верных ардити) для «мягкого» переворота в свою пользу. После переворота Муссолини выкупает виллу Д’Аннунцио и берет на правительство все расходы по ее содержанию, приобретает в госсобственность архивы поэта, создает национальный институт для издания полного собрания сочинений Д’Аннунцио, осыпает честолюбивого соперника государственными наградами, проводит его избрание академиком. Но в большую политику не пускает.

Одновременно Муссолини укрепляет отношения с Ватиканом. Весной 1923 г. он встречается с представителем Папы кардиналом Гаспарри и обещает очистить Италию от коммунистов и масонов, усилить санкции против оскорбляющих религию, установить распятия в школах и судебных присутствиях, восстановить капелланов в армии, ввести обязательное религиозное воспитание во всех учебных заведениях. Вскоре Муссолини и назначенный министром просвещения Джентиле исполняют большинство этих обещаний. Школьная реформа возвращает в систему образования распятие, религию и латынь. Масонские ложи и коммунисты практически разгромлены.

Фашистской пропагандисткой машине Муссолини ставит задачу оформления государственной политики как наследующего Великому Риму радикального имперского национализма. И откровенно вербует в свою партию элитных националистов, ранее чуравшихся слишком «народного» фашизма и его «социалистического» привкуса. Муссолини подчеркивает, что строит именно национал-фашизм, и заявляет националистам: «Мы вам принесли число, вы нам дали доктрину». В марте 1923 г. Националистическая ассоциация Энрике Коррадини вливается в фашистскую партию, радикальные аристократические кадры националистов занимают высокие места в партийной иерархии. А летом 1924 г. Муссолини передает важнейшие правительственные посты: министра внутренних дел и министра юстиции — представителям националистов Луиджи Федерцони и Массимо Рокка.

Муссолини регулярно повторяет, что главным врагом государства и нации после разгрома «левых» считает либерализм. Весной 1923 г. в журнале «Иерархии» он пишет: «...Люди устали от свободы... Для взволнованной и суровой молодежи, вступающей в жизнь на утренних сумерках новой истории, есть другие слова, вызывающие обаяние, гораздо более величественное. Эти слова: порядок, иерархия, дисциплина... Фашизм не боится прослыть реакционным и объявить себя антилиберальным... Он уже раз прошел и, если это будет нужно, еще раз перейдет спокойно через обезображенное, уже полуистлевшее тело богини Свободы».

На вопрос, как фашисты собираются строить Новую Италию, Муссолини отвечал, что его программа самоочевидна: «...я не знаю ни одного идейного и политического движения, вооруженного доктриной более солидной и лучше определенной. Перед нами бесспорные реальности: государство, которое должно быть сильным; правительство, обязанное защищаться, ибо оно защищает нацию против разрушительной работы; сотрудничество классов, уважение к религии; развитие всех национальных энергий; это — доктрина жизни».

Такая пропаганда фашистов — в сочетании с действительно установленным в стране порядком — получает всё более широкую массовую поддержку. И послушный Муссолини парламент в ноябре 1923 г. принимает так называемый «закон Ачербо», по которому партия, набравшая больше всего голосов на выборах, но не менее 25 %, получает в палате две трети мест. На выборах весны 1924 г. фашисты — причем в союзе с либералами(!) — становятся хозяевами палаты.

И общий выборный список фашистов и либералов, и поддержка фашистов объединением крупнейшего бизнеса «Конфиндустрия» — не случайность. Муссолини полностью отрекается от своих прежних «социалистических» идей рабочего контроля на заводах, национализаций и государственного вмешательства в экономику. Он заявляет: «Только тогда государство становится великим, когда оно отказывается от господства над материей и господствует над духом».

Для «господства над духом» в июле 1924 г. Муссолини создает особое Министерство по делам печати и пропаганды, министром назначает националиста Дино Альфиери. Вскоре почти все оппозиционные газеты оказываются закрыты, а главным редактором газеты или журнала может стать только член фашистской партии и фашистского профсоюза журналистов. Печатная пресса, радио, кинематография и система образования (здесь особенно активную политику проводил соратник Муссолини министр-философ Джентиле) оказываются под жестким контролем фашистских функционеров. Муссолини помнит и тезис Парето о необходимости для власти «ресурса согласия» общества, и наставления Моска и Лебона насчет мифов и их внушения массам. И выстраивает всеобъемлющую систему индоктринации, воспитания и пропаганды, которая круглосуточно транслирует населению страны и зарубежной публике фашистское представление о благости политических, экономических, социальных, культурных норм фашизма.

А в сфере «материи», то есть экономики, правительство Муссолини сразу инициирует жесткие антисоциалистические реформы. Начинаются денационализации предприятий, прекращаются промышленные и сельскохозяйственные субсидии, снимаются ограничения квартплаты, отменяется страхование по старости, усиленно проповедуется уважение к собственности (всё это — со ссылками на древнеримскую традицию). Большинство прямых налогов изменяется на косвенные, прогрессивная шкала прямых налогов меняется на выгодную для бизнеса пропорциональную.

Фашистская власть открыто переносит свою социально-политическую опору на буржуазию — крупную, среднюю и мелкую, одновременно шантажируя ее «красной угрозой» и заставляя переводить экономику «на мирные рельсы».

Эту политику правительство Муссолини проводит под лозунгом «Экономия, труд, дисциплина». Уже в 1923 г. увольняется около 30 тыс. госчиновников. Происходит постепенный возврат от 8-часового к 9-часовому рабочему дню. Ставится — и уже к 1924 г. реализуется — цель добиться бездефицитного бюджета, сокращается инфляция, растет экспорт, улучшая торговый баланс страны. А через 5 лет после фашистского переворота, в конце 1927 г., официально восстанавливается размен бумажной лиры на золото. Старые и новые сторонники фашистов вполне искренне заявляют: «Италия воскресла, как Лазарь».

На этом фоне левые — резко ослабленные фашистскими репрессиями, но не разгромленные — только однажды получили реальный шанс на реванш. 10 июня 1924 г. фашисты убили очень известного и популярного политика-социалиста Джакомо Маттеотти. Это убийство вызвало и парламентский, и общеполитический кризис. Коммунисты призвали все фракции к всеобщей забастовке и ультимативному требованию к королю отправить правительство Муссолини в отставку. Однако фракции социалистов, пополаров и демократов, объявив организацию «антифашистского фронта», просто ушли из парламента, создав на Авентинском холме как бы отдельную законодательную палату.

Муссолини же воспользовался паузой. Он уволил наиболее радикальных фашистских политиков (в том числе причастных к убийству, а также своих влиятельных в партии конкурентов), и заставил фашистскую милицию присягнуть королю. И через газеты, радио, митинги настойчиво внушал монарху, буржуазии, широким массам и Ватикану, что обрушение его фашистского правительства неизбежно приведет к новому витку «социалистического хаоса». В результате оппозиция ничего не добилась, и политический кризис рассосался без серьезных последствий для фашистов.

Далее Муссолини настойчиво укрепляет — политически, экономически, социально — свой фашистский режим. В качестве главного механизма он использует синдикализм и корпоративизм.

Идеи синдикализма и корпоративизма в Италии были в социально-политическом обиходе достаточно влиятельны. Еще папа римский Лев XIII в энциклике 1891 г. заявил (фактически повторяя тезисы Эмиля Дюркгейма, которые мы в газете обсуждали ранее) о взаимозависимости различных классов сложного общества и необходимости межклассовой, то есть национальной, солидарности. Католические профсоюзы/синдикаты и программа партии пополаров были в значительной части построены на этих принципах. Сохранились в Италии и структуры, подобные средневековым гильдиям и корпорациям, солидарно объединявшим предпринимателей и работников определенных профессий.

Однако Муссолини понимал неустойчивость подобной солидарности. И для разрешения проблемы вновь обратился к концепту своего любимого Ж. Сореля, который считал, что организованное сопротивление рабочих должно воскресить производственную активность буржуазии: «...Растущий и крепко организованный рабочий класс может заставить класс капиталистический пребывать воспламененным экономической борьбой...».

Муссолини формально берет на вооружение и пропагандирует эту идею Сореля, но фактически надстраивает над корпоративной системой в качестве «главноуправляющего» свою фашистскую партию.

Весной-летом 1926 г. принимаются законы «хартии труда», по которым низовые профсоюзы-синдикаты объединяются в профессиональные корпорации, раздельные для рабочих и предпринимателей. Корпорации (всего 13, из них 6 для отраслевого бизнеса, 6 для отраслевых рабочих, одна — для лиц свободных профессий) учреждаются декретами министра корпораций (этот пост Муссолини взял себе).

Обязательное условие признания низового синдиката — «защита экономических и моральных интересов» своих членов, а также «национальное воспитание». Вся система деятельности корпораций и синдикатов (назначения на посты, трудовые инициативы и т. д.) контролируется фашистской партией, для чего в партии создан специальный «синдикальный отдел».

Осенью 1926 г., после этой «корпоративной реформы», Муссолини заявляет: «Мы носители новой политической системы, нового типа цивилизации. Там не может быть тирании, где существует целый миллион записавшихся в фашистскую партию, три миллиона записавшихся в экономические организации, 20 миллионов человек, повинующихся директивам правительства. Если был когда-либо в истории демократический режим, то именно наш фашистский строй и есть истинная демократия...».

В итоге Муссолини создает структуру экономического и социального управления, в которой правительство — от имени фашистской партии — объявляет себя надклассовой «силой национальной солидарности» и потому «честным арбитром» в отношениях между синдикатами и корпорациями, которые, якобы, и есть реальная экономическая власть. Однако вот как определяет эту ситуацию Н. Устрялов, один из самых проницательных современников и аналитиков итальянского фашизма: «Не только фактически, но и юридически фашистское правительство есть не власть синдикатов, а власть над синдикатами. Иерархический принцип не сливается с корпоративным, а заглушает, забивает его... Государство — это партия. Партия — это вождь. В партии — органический отбор, а не механические выборы, «элита», а не «народное представительство».

Но для того, чтобы создать такую систему, Муссолини должен был обеспечить жесткую иерархию фашистской партии и ее реальную власть, а также прочное собственное всевластие в партии.

Итальянский фашизм: путь к захвату власти

В центре деятельности фашистов — силовые акции против политических конкурентов, а также массовые публичные действа — митинги, шествия, праздники чернорубашечных когорт. И во всех аспектах действий фашистов — элитарность и глубокое презрение к либерализму, социализму, демократии

Муссолини на марше чернорубашечников. Рим, 28 октября 1922 г

После решения конференции в Раппало и поражения «вольного города Фиуме» Муссолини (вполне в духе Макиавелли и Лебона) в очередной раз круто меняет позицию. Если раньше он поддерживал Д’Аннунцио статьями в своей партийной газете Popolo d”ltalia (Народ Италии), провозглашая лозунг «Фиуме или смерть», то теперь он пишет «Фашизм не может быть непримиримым в вопросах внешней политики. Соглашение о Фиуме и восточной границе приемлемо».

Когда летом 1920 г. под лозунгом социалистов «Заводы рабочим, земля крестьянам» идут массовые захваты буржуазной собственности, Муссолини в своей «Пополо» одобрительно заявляет, что это «продолжение революции, начатой в 1915 году». Муссолини вновь резко меняет позицию тогда, когда правительство (которое в очередной раз возглавил Джолитти) в сентябре 1920 г. заключает соглашение с рабочими, которое предусматривает повышение заработной платы, социальное обеспечение, восьмичасовой рабочий день и рабочий контроль на предприятиях.

Это соглашение категорически не устраивало промышленников и латифундистов, поскольку означало — на фоне продолжающегося кризиса — резкое сокращение прибылей.

Это соглашение не устраивало госслужащих и интеллигенцию — оказывалось, что победивший пролетариат зарабатывает в несколько раз больше учителя или муниципального чиновника.

Это соглашение не устраивало большинство крестьян, на которых оно не распространялось.

И это соглашение, наконец, не устраивало «левую» часть соцпартии, которая считала, что настал момент наращивать давление на уступающую власть и перевести массовые бунты в революцию по российскому образцу.

В результате против «красных» объединились почти все — от крупной и мелкой городской и сельской буржуазии до интеллигенции и католиков, возмущенных левой антирелигиозной пропагандой.

А соцпартия раскололась — и, естественно, резко ослабела и в парламенте, и на заводах и полях, и на улицах. Что сразу же отметил Исполком Коминтерна: «В Италии налицо все необходимые условия для победоносной революции, кроме одного, — кроме хорошей организации рабочего класса».

Тут-то и активизировались фашисты. Поводом стало убийство в Болонье 21 ноября 1920 г. левыми радикалами популярного правого юриста Джиордани.

Под провозглашенным Муссолини лозунгом «отпора красному хаосу» отряды чернорубашечников сначала вступают в столкновения на митингах и демонстрациях с социалистами, коммунистами и анархистами. А затем начинают по всей Италии свирепый и массовый террор. Командиры фашистов составляют — вполне в духе Древнего Рима — проскрипционные списки первоочередных жертв «справедливого возмездия». В городах фашисты разоряют и сжигают редакции «красных» газет, помещения левых партийных организаций и клубов, нападают на квартиры левых лидеров. В деревнях громят «красные» синдикаты, лиги и кооперативы.

В апреле 1921 г. король по просьбе премьера Джолитти распускает парламент и назначает новые выборы. Власть надеется ослабить в парламенте фракции левых и католиков-пополаров. Джолитти объявляет, что с ним на выборы идет «блок партий порядка», включая фашистов.

В составе палаты после выборов 15 мая стало меньше «красных» и больше либералов, но заодно появились — впервые — 38 фашистов, включая Муссолини. Численно в новом парламенте выиграли пополары, политически — фашисты, которые получили не только прирост популярности, но и парламентскую легитимность.

К лету 1921 г. фашистский террор, жертвами которого всё чаще становятся ни в чем не повинные люди, включая местных чиновников и католических священников, распространяется на всю страну.

В ноябре 1921 г. Муссолини проводит съезд, который переименовывает его «Союз борьбы» в партию Partito Nazionale Fascista, Национальную фашистскую партию (НФП), присваивает лидеру официальное звание вождя «Дуче», и заявляет партийную программу. В ней государство провозглашается «юридическим осуществлением Нации», утверждается восьмичасовой рабочий день, признается участие рабочих в руководстве предприятиями, широкое социальное законодательство и т. д. Записаны также «заботы о развитии национальной армии», активность в решении проблемы колоний и опора на молодежь (фашизм объявляет себя «партией молодежи» и свое дело — «ставкой на омоложение нации»).

Но Муссолини после принятия программы НФП вновь подчеркивает, что программа — не догма: «Фашизм не есть цейхгауз отвлеченных доктрин, ибо каждая система — обман, каждая теория — тюрьма... Программа есть нечто, что нуждается в постоянной переработке».

Партия, к моменту съезда уже насчитывавшая более 150 тыс. членов, начинает расти еще быстрее. Но в ней с ростом численности нарастают организационные проблемы. Региональные лидеры НФП, значительная часть которых ранее присягала в Фиуме Д’Аннунцио (и которых стали называть, в отличие от дуче, эфиопским названием вождя, «расами»), не всегда подчинялись Муссолини и нередко конфликтовали между собой.

Кроме того, «расы» не могли держать в прочном повиновении своих «фаши» — молодежные, преимущественно крестьянские, массы, основная социализация которых проходила в окопах мировой войны. Эти массы нередко жестоко громили и убивали не только социалистов и коммунистов, но и «союзных» дуче либерал-республиканцев, пополаров, мелкую буржуазию. То есть, восстанавливали против фашистов широкие слои населения, которые Муссолини хотел сделать своей опорой.

Муссолини ставит задачу резко усилить партийную дисциплину. Он военизирует партию, объявляя ее фашистской милицией, и в ее уставе записывает: «Фашистский воин имеет свою собственную мораль. Законы общепринятой морали в области семьи, политики общественных отношений — ему чужды... Кодекс его чести связан с его орденской посвященностью, с высшей фашистской идеей... его повиновение... должно быть слепым, безусловным и почтительным — вплоть до высшей степени иерархии, высшего начальника и исполнительного комитета партии...». Здесь в полной мере видна цель Муссолини: создать в партии культ вождя — вполне по концептам Моска и Лебона — и избежать «расхлябанности» Д’Аннунцио.

Фашистские кадры начинают муштровать по-военному и серьезно вооружать. К началу 1922 г. их оружие — уже не палки и камни, а винтовки и пулеметы, которые фашистам раздавали (с якобы разграбленных складов) сочувствовавшие начальники некоторых региональных гарнизонов. Весной 1922 года в НФП, при общей численности 470 тыс. чел., входит около 280 тыс. крестьян и сельскохозяйственных рабочих и более 70 тыс. городских рабочих. А осенью 1922 г. численность НФП приближается к миллиону человек. Муссолини в своей партийной газете «Пополо» заявляет: «Фашизм — уже победитель, ибо социализм уже побежден везде».

Помимо жесткой иерархии (отметим, что Муссолини учреждает, в дополнение к «Пополо», еще и партийный журнал «Иерархия»), НФП создает главный военный штаб, боевую (в основном из «ардити») и резервную («скуадри») армии, секретные мобилизационные планы и инструкции, а также делит Италию на двенадцать зон контроля, подчиненных региональным командующим.

И военизация фашистской партии, и ее террор сопровождаются очень интенсивной и в то же время очень простой пропагандой.

В центре пропаганды — обрастающий деталями, символами и обрядами древнеримский миф, в значительной степени перенятый у Д’Аннунцио. Но Муссолини постепенно соединяет этот миф с современностью включением в фашистскую историю и обрядовость мифологии великих свершений Италии разных веков.

В миф включается христианство, которое всю свою прежнюю политическую жизнь Муссолини презрительно клеймил (в его «Пополо» появлялись карикатуры, где над собором Святого Петра в Ватикане вместо креста торчали фасции). Теперь нельзя отталкивать от партии католические массы, и Муссолини вновь разворачивается на 180 градусов. Он подчеркивает, что христианство, подхватив эстафету римского величия, успешно несет ее две тысячи лет, и в своей первой парламентской речи заявляет: «... Я... утверждаю, что единственная универсальная идея современного Рима есть та, что исходит от Ватикана...» В уставе фашистской милиции появляется формула «служу Богу и Отечеству».

В фашистский миф включается — именно как преемственное Риму — величие Италии эпохи Возрождения. В него же включаются итальянские победы в средневековых войнах и победа над Австро-Венгрией в недавней Мировой войне.

А в центре деятельности фашистов — силовые акции против политических конкурентов, а также массовые публичные действа — митинги, шествия, праздники чернорубашечных когорт. Муссолини движется в точности по концепту Ж. Сореля: создаваемый всепроникающей мощной пропагандой интегральный миф плюс насильственное «прямое действие».

И во всех аспектах действий фашистов (опять-таки по Сорелю и Лебону) — элитарность и глубокое презрение к либерализму, социализму, демократии. В феврале 1922 г. Муссолини заявляет: «XIX век был преисполнен лозунгом всё, этим боевым кличем демократии. Теперь настало время сказать: немногие и избранные!..».

Когда перед Первомаем 1922 г. правительство решило объявить этот день национальным праздником, Муссолини отреагировал возмущенной статьей в «Пополо» и «Иерархии»: «Высшей целью фашизма является разрушение либерального государства... Либо рукою внешнего врага, либо внутренним восстанием с итальянской демократией будет покончено. Патриотизм настаивает на втором варианте».

Такой посыл фашистов и, тем более, их разнузданные акции массового террора, когда фашистские «скуадри» надолго захватывали крупные города (Болонью, Геную, Феррару, Равенну), всерьез обеспокоили парламент, правительство, короля. В элите начинаются разговоры о необходимости «обуздать фашизм». А Муссолини — начинает спешно готовить переворот.

Первым сигналом стал разгром фашистами в июле 1922 г. дома лидера левых католиков Мильоли в Кремоне. Пополары в знак протеста заявили о выходе из правительственного большинства. 19 июля Муссолини в парламенте заявил: «У нас в стране большие, организованные и дисциплинированные силы. Если у власти окажется правительство антифашистской реакции, — берегитесь, мы будем действовать с... непреклонной решимостью: мы поднимем восстание».

Вторым сигналом стал очередной (после ухода коммунистов) раскол и демарш социалистов: их левая фракция изгнала из партии «соглашателей с правительством», а затем решила противопоставить фашистам и власти всеобщую «Великую забастовку». Поскольку эту акцию соцпартия даже не согласовала с профсоюзами, фашисты сполна воспользовались недовольством власти, буржуазии и обывателей очередным взрывом политического и экономического хаоса.

Первого августа, в день начала забастовки, Муссолини заявил: «если правительство в 48-часовой срок не прекратит забастовку, — этим займутся фашисты». Фашисты тут же направили своих штрейкбрехеров на рабочие места забастовщиков на транспорте, почте, критических производствах. А на третий день фашисты вступили с забастовщиками в боевые столкновения.

Забастовка прекратилась 3 августа, причем фашисты присвоили себе в глазах населения роль «спасителей от беспредела красных». И резко ускорили — технически, организационно, пропагандистски — подготовку переворота.

Муссолини непрерывно выступает и пишет статьи. Он громит «трусливый парламент», либералов, власть в целом. А в выступлении 20 сентября 1922 г. дуче окончательно раскрывает карты. Муссолини провозглашает лозунг «Рим или смерть» (отметим, что это прямая калька с недавнего «Фиуме или смерть») и объявляет: «Мы хотим управлять Италией. В этом... наши стремления. В Италии не было и нет недостатка в программах спасения. Но ей не хватает настоящих людей и необходимой воли. Мы — новые люди, и мы сумеем управлять новой Италией. Великую ответственность возложит этим фашизм на свои плечи... Если... будут недовольные — неважно: совершенство живет лишь в отвлеченных теориях философов».

24 октября 1922 г. в Неаполе на открытии съезда НФП Муссолини фактически выдвигает ультиматум правительству: «Мы хотим роспуска нынешней палаты, избирательной реформы и новых выборов... Мы требуем ряда серьезных мероприятий в области финансов... Наконец, мы... требуем для себя министерства иностранных дел, военное, морское, труда и общественных работ... Если правительство не уступит желаниям тех, кто представляет нацию, черные рубашки пойдут на Рим». На следующий день съезд объявляется закрытым, и начинается (вновь калька с Д’Аннунцио и «похода на Фиуме») фашистский «поход на Рим». К 27 октября вокруг Рима были собраны более 100 тыс. вооруженных «скуадри».

Премьер Луиджи Факта объявил в Италии осадное положение, но король отказался подписывать указ и послал Муссолини приглашение «посоветоваться». Правительство заявило об отставке, Муссолини ответил монарху, что ради совещаний нет смысла беспокоиться. Тогда король отправил дуче телеграмму с предложением составить правительство. 29 октября Муссолини прибыл в Рим на прием к королю и заявил: «Ваше Величество, я прошу прощения, что представляюсь Вам в черной рубашке, в духе этих дней, которые, к счастью, не оказались кровавыми. Я приношу Вам Италию Витторио Венето (ЮБ: это поселок, в районе которого в конце Первой мировой войны капитулировала австро-венгерская армия), освященную победой. Я — верный слуга Вашего Величества».

Вернувшись в свой отель, Муссолини с балкона под овации собравшейся толпы кричит: «Фашисты! Граждане! Фашизм — полный победитель. Меня призвали в Рим — править!»

Итальянский фашизм: конкуренция за роль вождя

Муссолини — полностью в духе концепта Ж.Сореля — начал создавать партию «прямого действия» — массового насилия, призванного воплотить древнеримский имперский миф

Еще раз подчеркнем, что именно итальянский фашизм — впервые в Новой истории — реализовал основные концепты «теории элит» и решительно и открыто отменил фундаментальные принципы Великой французской революции — Свободу, Равенство, Братство. Успех этой попытки нельзя понять без анализа причин и условий прихода фашистов к власти. Здесь, как говорится, дьявол кроется в деталях.

В ходе международных конференций по переделу мира после Первой мировой войны Италия, как один из победителей, получила лишь часть обещанных союзниками при вступлении в войну итальянских территорий, ранее захваченных Австро-Венгерской империей. Италии, в частности, не вернули районы побережья Адриатики в Далмации и Албании, сохранявшие по преимуществу итальянский состав населения.

Это возбудило в Италии массовое ощущение «украденной победы» и широкую и острую волну националистического реваншизма.

Разочарование послевоенной ситуацией было массовым и сильным. Его пытались — не без успеха — использовать в политических целях и воспрянувшие на фоне этого разочарования «антивоенные» социалисты, и католические «пополари», и националисты, и фашисты. Но в итоге сполна — хотя и не сразу — это массовое разочарование использовал именно Муссолини.

Его фашистская «лига», созданная до войны, уже в ходе войны начала прирастать новыми членами, имевшими боевой опыт. А 23 марта 1919 г. Муссолини созвал в Милане учредительный съезд фашистской партии Fasci italiani di combattimento («Итальянский союз борьбы»).

Четкой политической программы у Муссолини на тот момент еще не было. Более того, Муссолини, памятуя успех своего резкого довоенного политического «перепозиционирования» от антивоенного интернационализма к милитаристскому национализму, в выступлении на учредительном съезде партии заявил (явно адресуясь к Макиавелли): «Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной... И всё это — в зависимости от места и обстоятельств, в которых нам придется действовать».

Муссолини объявил главной целью партии воссоздание величия Италии как новой Римской империи. Символом партии были избраны фасции, а в числе ее первоочередных задач Муссолини назвал организацию «боевых отрядов». То есть Муссолини — полностью в духе концепта Ж. Сореля — начал создавать партию «прямого действия» — массового насилия, призванного воплотить древнеримский имперский миф.

Фашистская партия начала быстро приобретать сторонников и в городах, и в деревне. Но Муссолини тут же столкнулся с серьезной конкуренцией на крайне правом политическом поле.

Конкуренцию составил уже упоминавшийся нами Габриэле Д’Аннунцио. Который, несмотря на свою общеизвестную моральную нечистоплотность (брошенная жена и десятки любовниц, неоплаченные долги, лживые утверждения, побеги от кредиторов, обманутые издатели и т. д.), еще до начала Первой мировой войны стал самым читаемым и уважаемым итальянским поэтом и писателем.

С началом войны Д’Аннунцио одним из первых встал на позиции радикального «имперского» интервенционизма и первым начал широко использовать — причем в нарочито театральных формах — древнеримский миф. В это время Д’Аннунцио выходит на свои многолюдные митинги облаченным в римскую тогу, призывает к борьбе Италии за владычество на «mare nostrum» (так называлось Средиземное море у древних римлян), возрождает для своих сторонников приветственный жест древнеримских легионеров — салют поднятой правой ладонью.

Со вступлением Италии в войну пятидесятидвухлетний Д’Аннунцио идет добровольцем на флот, где вскоре проводит со своим отрядом торпедных катеров первую в мире атаку катеров на военно-морскую базу — на австрийской форт Буккари. Эта атака была в военном смысле бессмысленной: вражеских кораблей в тот момент в бухте не было. Но политический резонанс и в Италии, и в мире вылазка Д’Аннунцио получила.

Из флота Д’Аннунцио уходит в авиацию, где становится одним из самых известных летчиков. И не благодаря своей литературной славе: он воюет рискованно, смело и результативно. И через год после атаки на Буккари — опять-таки впервые в мире — проводит еще одну операцию, вошедшую в военные анналы. Своей бомбардировкой столицы врага Вены Д’Аннунцио открывает эпоху применения дальней бомбардировочной авиации.

Закончив войну подполковником, Д’Аннунцио выходит в отставку с огромной популярностью и среди военных (в особенности в элитных частях), и среди широких итальянских масс, включая миллионы демобилизованных солдат и офицеров. Король Виктор-Эммануил III и правительство хотят привлечь такую политически ценную фигуру на свою сторону: Д’Аннунцио предлагают звание маршала авиации и пост вице-премьера. Но расчетливый и циничный Д’Аннунцио не хочет связывать себя со слабой и осторожной властью.

Когда в 1919 г. становится ясно, что на переговорах в Версале союзники решают передать древний итальянский город Фиуме не Италии, а новообразованному Королевству сербов, хорватов и словенцев (будущей Югославии), делегация из Фиуме приезжает к Д’Аннунцио и предлагает ему возглавить сопротивление.

Д’Аннунцио сначала пытается склонить к «военному» способу разрешения проблемы Фиуме командующего армией Пьетро Бадольо и короля. Но когда они отказываются, принимает предложение фиумцев и начинает свой «поход». При этом Д’Аннунцио предлагает Муссолини включить в «поход на Фиуме» и его фашистов. Но Муссолини отвечает уклончиво. Он еще не готов решительно выступить против власти. И, кроме того, понимает, что в таком случае и он сам, и его партия окажутся в политическом обозе главы «похода».

«Поход на Фиуме» начинается 11 сентября 1919 г. Впереди, в открытом «Фиате», засыпанном лепестками роз, едет Д’Аннунцио, а за ним — пятнадцать грузовиков с «войском». Это в основном вооруженные сторонники лидера из бывших армейских штурмовых отрядов, так называемые «ардити» («отважные»). По дороге к походу присоединяются солдаты и беженцы, а перед границей — командующий экспедиционным корпусом в Фиуме генерал вместе со своими частями, которые должны были остановить Д’Аннунцио.

Д’Аннунцио торжественно въезжает в город, объявляет себя «команданте» (отметим, что это звание в дальнейшем присваивали себе очень многие революционеры, прежде всего анархического склада) и становится реальным хозяином Фиуме. Он заявляет собравшимся горожанам: «Итальянцы Фиуме! В этом недобром и безумном мире наш город сегодня — единственный островок свободы… Мы — это горстка… мистических творцов, которые призваны посеять в мире семена новой силы, что прорастет всходами отчаянных дерзаний и яростных озарений».

Правительство не может не отреагировать на такое скандальное самоуправство: премьер Нитти приказывает войскам окружить город. Но войска уже распропагандированы Д’Аннунцио, и потому никаких военных действий против него не ведут. А далее в Фиуме со всех концов Италии начинают собираться не только «ардити», но и дезертиры из армии, а также разного рода богемная публика и просто досужий сброд. И, наконец, в сентябре 1919 г. на сторону Д’Аннунцио переходят капитаны блокировавших Фиуме с моря боевых кораблей.

После этого Д’Аннунцио пишет Муссолини письмо, окончательно определившее отношение будущего диктатора к своему конкуренту: «Я в равной степени потрясен Вами и итальянским народом… Вы хнычете… мы боремся… Где Ваши фашисты, Ваши волонтеры, Ваши футуристы?.. Проснитесь!.. Проколите дырку в Вашем брюхе и спустите жир. Иначе это сделаю я, когда моя власть станет абсолютной».

Муссолини отправляет в Фиуме деньги и отряды своих фашистов, пишет о Фиуме восторженные статьи. Но уже никогда это письмо Д’Аннунцио не забудет.

А Д’Аннунцио превращает жизнь в Фиуме в театрализованное представление. Для начала лично пишет проект конституции — в стихах. И лишь под давлением соратников поручает составить конституцию в прозе своему «премьер-министру», но включает в нее такие статьи, как обязательное музыкальное образование для детей, официальный государственный религиозный культ муз (и строительство храмов для него), особые «мягкие» законы (самым суровым наказанием было изгнание преступника из «вольного города») и т. п.

Министром культуры Д’Аннунцио приглашает великого композитора Артуро Тосканини, министром иностранных дел назначает бельгийского поэта-анархиста Леона Кохницкого, министром финансов — трижды судимого за кражи авантюриста. А также учреждает пурпурный государственный флаг Фиуме с созвездием Большой Медведицы, заключенным в кольцо из мифического змея Уроборос, кусающего собственный хвост. И одновременно — по древнеримскому образцу — распределяет своих ардити на легионы, когорты, манипулы и т. д.

В городе идут нескончаемые парады ардити и жителей в черных рубашках под знаменами с изображением мертвой головы, на площадях гремят оркестры, звучат сочиненные команданте военные песни. Д’Аннунцио постоянно выступает перед горожанами с зажигательными речами, иногда несколько раз в день. Современники отмечают, что он как никто владел магией публичного слова: его достаточно простые и однообразные по содержанию выступления (как правило, с немалой дозой мистики) завораживали публику и вызывали у нее буквально экстатическое состояние (кстати, это в точности описанный мною ранее «эффект толпы» по Г. Лебону).

А ночи в «вольном Фиуме» фактически превращалась в карнавал нон-стоп в духе Рабле — разухабистые пляски, разврат, пьянство, наркотики каждый день до утра.

Поскольку город в основном «идеологически заряжался» и веселился, но почти ничего не производил, в нем нередко было нечего есть. Д’Аннунцио решил эту проблему, отправив присягнувшие ему военные корабли пиратствовать по Средиземному морю. Однако хлеба всё равно не хватало, и жителям «для поддержания сил и боевого духа» начали прямо на улицах щедро раздавать кокаин. К которому быстро пристрастился и сам команданте.

Конечно, эта странная идиллия «вольной пиратской республики» могла продолжаться лишь до тех пор, пока правительству Италии такой Фиуме был нужен для политического торга с союзниками. По Раппальскому договору 12 ноября 1920 г. основные территории Далмации, включая Фиуме и окрестности, отошли к Королевству сербов, хорватов и словенцев. После чего правительственные войска и крейсеры Италии взяли Фиуме в жесткое кольцо блокады. 2 января 1921 г. Д’Аннунцио сдал город под гарантии помилования всех жителей. И вскоре — уже скромно и с небольшой охраной — вернулся на родину. Где неуклонно обострялась и социально-экономическая, и политическая ситуация.

Война оставила Италию с «раздутым» военно-промышленным комплексом, огромными долгами по военным кредитам и без новых колоний, которые могли бы стать источником сырья для промышленности и зоной эмиграции избыточного населения.

Особенно тяжелым было положение в деревне. В преимущественно крестьянской Италии деревня не получала почти ничего из военных субсидий, но туда с войны вернулись более 3,5 млн человек из 4 млн фронтовиков.

И без того традиционно низкое в Италии доверие к парламенту и правительству, «проигравшим победу», совсем рухнуло. По всей стране росла роль «низовой демократии» в виде местных профсоюзов-синдикатов и лиг, народных банков, сельских касс, производственных кооперативов, католических и социалистических союзов и так далее. Именно этим полустихийным «низовым» объединениям трудящихся приходилось решать нарастающие практические проблемы организации выживания своих членов.

А решать эти проблемы в условиях хозяйственного хаоса и неуклюжих и непоследовательных попыток центральной власти его обуздать — было всё труднее. И элиты, и широкие массы требовали порядка. И чем глубже был кризис, тем острее было массовое взыскание порядка.

Весь период «Фиумской республики» Муссолини очень внимательно следил за действиями Д’Аннунцио. И усваивал и перенимал его эффектные приемы — от черных рубашек до торжественных парадов поклонников с салютами команданте поднятием правой руки, и от загадочно-мистической символики ритуалов вождя до словесной магии ярких митинговых выступлений. Он понимал, что всё это важно. Но понимал и другое. Что в Фиуме был вождь и нужный фашистский стиль, но не было порядка и работы. Что богемный аристократ-одиночка с ницшеанской психологией задачи порядка и работы не решал и решать не собирался. И потому об абсолютной власти лишь говорил.

А Муссолини такую власть хотел получить. И настойчиво работал, создавая мощную организацию. Если в 1919 г. численность его фашистов не превышала десяти тысяч, то к началу 1921 г. в партии было уже более сотни тысяч членов. Причем членов, объединенных — в отличие от «фиумского прецедента» Д’Аннунцио — партийной иерархией и дисциплиной.

На парламентских выборах в ноябре 1919 г. либералы и демократы были разгромлены. Власть в парламенте получили социалисты (156 мест) вместе с католическими популари (95 мест). Но… победители тут же отказались сотрудничать, поскольку социалисты решительно взяли на вооружение лозунги российских большевиков: «Земля — крестьянам, заводы — рабочим». И по стране покатились волны низовых бунтов. На юге крестьянские синдикаты и ассоциации захватывали и делили земли латифундистов, богатых арендаторов и кулаков. На севере к осени 1920 г. множество заводов было захвачено рабочими.

Вот тут-то и оказались востребованы выпестованные Муссолини фашистские отряды — «скуадри».

Муссолини и политическое оформление фашизма

Если бы Муссолини шел обычным для итальянских социалистов путем, он бы наверняка стал одним из ярких деятелей итальянской Соцпартии — и не более того. Но Муссолини был (а) невиданным мерзавцем и (б) выдающимся политиком

Создание и политическое становление итальянского фашизма неразрывно связано с именем Бенито Муссолини.

При обсуждении этой фигуры необходимо избежать двух «методологических искушений».

Первое — превратиться в биографа Муссолини.

Второе — полностью наплевав на биографические подробности, посвятить статью анализу специфики итальянского фашизма.

Конечно, на мое заявление о необходимости избегать этих методологических искушений мне могут ответить: «Легко сказать — избегать. А как?»

Понимаю справедливость подобного возражения. Но всё же попытаюсь «пройти по лезвию бритвы». И начну с изложения минимума исторического и биографического материала.

Бенито Муссолини родился в 1883 г. в поселке Довиа в провинции Форли. Он сын учительницы (истовой католички) и кузнеца (воинствующего социалиста, поклонника Бакунина и члена Второго Интернационала). Из-за разногласий родителей Бенито не был крещен. От отца он воспринял идеи анархо-синдикализма и антиклерикальные убеждения. В церковной школе, в которую его отдали в 1891 г, отличался вспыльчивостью и едва не был исключен. Позже, после ряда конфликтов, мать перевела его в другую школу.

В последний школьный год Муссолини вступил в социалистическую партию и начал писать статьи для местных социалистических газет, а также получил первую практику публичных агитационных выступлений. Закончив гимназию в 1901 г., он начал работу преподавателем младших классов в соседней деревне. Здесь он возглавил ячейку соцпартии и стал членом местного крестьянского объединения-синдиката.

В 1902 г., чтобы избежать призыва на военную службу, Бенито уехал в Швейцарию. Там он перебивался на случайных непрофессиональных работах в Женеве, Лозанне и других кантонах, и везде старался участвовать в местных социалистических собраниях. В Лозанне, посещая экономические лекции В. Парето, познакомился с самим Парето, а также с его теорией элит.

Там же Муссолини познакомился с В. И. Лениным и украинской марксисткой-эмигранткой А. Балабановой, которая обратила его внимание на труды Маркса, Ницше, теоретиков элит. И хотя Муссолини в этот период прочно вошел в круг марксистов, уже тогда в его высказываниях постоянно обнаруживалось влияние идей Парето, Ницше, Лебона, Сореля.

В 1903 г. Муссолини по запросу Италии депортировали на родину, но в 1904 г. он был амнистирован в честь дня рождения принца Умберто, а в 1905 г. пошел в армию добровольцем. Отслужив два года, он вернулся в родные места. В 1908 г. стал профессором французского колледжа в поселке Онеглия, где преподавал итальянский язык, географию и историю. Здесь же Муссолини стал редактировать местный социалистический еженедельник, причем основными его темами были критика правительства и Ватикана.

Эта критика была вполне в духе «революционного синдикализма» по Сорелю. До конца того же 1908 г. Муссолини организовал забастовку сельскохозяйственных рабочих, а также дважды побывал под арестом — за угрозы главе сельскохозяйственного синдиката и за проведение несанкционированного митинга.

В феврале 1909 г. Муссолини перебрался в австрийский город Тренто в Южном Тироле, населенный в основном итальянцами. Здесь он стал секретарем местного Трудового центра, а затем — редактором газеты «Народ» (Il Popolo), созданной политиком-социалистом Чезаре Баттисти. Здесь же Муссолини в соавторстве с Санти Корвайя написал актиклерикальный роман «Клаудиа Партичелла, любовница кардинала», который печатался в Il Popolo весь 1910 год, и который надолго рассорил его с Ватиканом.

Журналистская и писательская активность молодого и яркого социалиста обеспечивала ему быстро растущую популярность в соцпартии. В 1910 г. Муссолини вернулся в Форли редактировать еженедельник «Классовая борьба». В 1911 г. он возглавил широкий публичный протест против колониальной войны в Ливии и организовал несколько забастовок и манифестаций против отправки войск на фронт, за что получил почти полгода тюрьмы. А заодно к нему всё прочнее «прилипала» партийная кличка «Дуче» (вождь).

В апреле 1912 года Муссолини стал редактором официального органа соцпартии, газеты «Вперед!» (Avanti!). Своими острыми и яркими статьями Муссолини быстро увеличил тираж газеты вчетверо и сделал ее одной из самых популярных в стране. В конце 1912 г. он был назначен главным редактором Avanti! и переселился в Милан.

В 1913 г., когда в Италии были приняты законы о всеобщем избирательном праве для мужчин, соцпартия (во многом благодаря Муссолини) получила высокие результаты на выборах и прочные позиции в парламенте. Ее «левая» фракция во главе с Муссолини отказалась от провозглашаемой правительством политики социал-реформизма, и с 1914 г. возглавила массовые забастовки промышленных и сельскохозяйственных рабочих — вполне в духе синдикалистских рекомендаций Ж. Сореля.

В это же время не только среди националистов и католических (партия «пополари») масс, но и среди социалистов начался подъем националистических настроений.

Перед Первой мировой войной Италия формально входила в Тройственный пакт с Германией и Австро-Венгрией. Однако в массах была достаточно распространена ненависть к этим союзникам, и особенно к Австро-Венгерской империи, уже несколько веков удерживавшей за собой «исконные» итальянские земли. Социалисты и в этом отношении были оппозицией, и Муссолини в «Аванти» настойчиво писал о необходимости нейтралитета: «Мы хотим остаться верными нашим социалистическим и интернациональным идеям до самых основ».

И вот тут-то мы подходим к моменту, когда биографический метод исчерпывает свои возможности и необходимо использовать другой, политический метод.

Если бы Муссолини далее шел обычным для итальянских социалистов путем, он бы наверняка стал одним из ярких деятелей итальянской Соцпартии — и не более того. Но Муссолини, в отличие от этих достойных (и в каком-то смысле заурядных) людей, был а) невиданным мерзавцем и б) выдающимся политиком, улавливающим историческое содержание эпохи. И способным рисковать, лавировать, круто поворачивать сообразно велению времени.

Потому Муссолини после начала Первой мировой войны внезапно — вполне в духе Макиавелли — изменил свою политическую позицию, что называется, с точностью до наоборот. И опубликовал в той же «Аванти» статью с призывом к Италии вступить в войну на стороне Франции и Англии, то есть Антанты. Это был невероятно рискованный шаг, сопряженный с огромными издержками. Однако политический нюх Муссолини подсказал ему, что и риск, и издержки оправданы.

Муссолини был, разумеется, исключен и из «Аванти», и из соцпартии. Но почти сразу основал собственную газету «Народ Италии», провозгласившую курс в поддержку войны (такой курс называется «интервенционистским»). То есть всецело поддержал реваншистские амбиции элиты — от промышленников и латифундистов до Ватикана (что не осталось незамеченным этими элитными кругами) — и широких низовых масс. Примечательно, что новая газета Муссолини была с подзаголовком «Социалистическая газета» и девизом Огюста Бланки «Революция — идея, обретшая штыки».

Одновременно Муссолини приступает к партийно-организационной работе. Он создает (его противники утверждают, что на деньги от крупнейших промышленников объединения «Конфиндустрия») политическую лигу интервенционистов под названием «Fasci di azione revoluzionaria» — «Фаши (союз) революционного действия» — прообраз будущей фашистской партии.

Отметим, что этот свой политический проект Муссолини заявляет под лозунгом «Сегодня война — завтра революция», но его название для итальянского слуха одновременно адресует к Древнему Риму и к насилию. «Фаши» означает не только союз, но еще и «фасции» — пучок прутьев, символ карающих полномочий «магистратов» — высших должностных лиц Древнего Рима. Этот пучок прутьев (обычно — вместе с воткнутым в него топориком) носила за магистратами их свита, «ликторы». То есть, в само название создаваемой Муссолини лиги — и в части древнеримского мифа, и в части насилия — была встроена революционно-синдикалистская идея Ж. Сореля.

Муссолини непрерывно ездит по стране, организуя публичные массовые выступления, собирая сторонников и агитируя за войну. Причем делает он это в социалистической лексике и терминологии (что, разумеется страшно раздражало руководство соцпартии): «Германский пролетариат, последовав за кайзером, уничтожил Интернационал и таким образом освободил итальянских рабочих от обязательства не вступать в войну».

И он же непрерывно пишет на эту тему статьи в своей быстро набирающей популярность газете: «Наша интервенция имеет двойной смысл: национальный и интернациональный. Она направлена к распаду австро-венгерской монархии; возможно, что за ним последует революция в Германии и, в качестве неизбежного противодействия, русская революция. Короче, это шаг вперед на пути свободы и революции... Война — тигель, выплавляющий новую революционную аристократию. Наша задача — ниспровергающая, революционная, антиконституционная интервенция, а вовсе не интервенция умеренных, националистов, империалистов».

20 мая 1915 г. Италия вступает в войну. В августе Муссолини призывают в армию, причем в полк берсальеров — своего рода «спецназ» того времени. Где он быстро приобретает авторитет у соратников и командования не только своей агитацией, но и личной храбростью: во время атак он не раз первым выскакивал из окопа с громким призывом «Да здравствует Великая Италия!». В феврале 1916 г. Муссолини «за примерную службу, высокий моральный дух и храбрость истинного берсальера» получает чин капрала, и воюет еще год — до ранения в ногу при взрыве мины в стволе миномета.

Демобилизовавшись, Муссолини быстро возобновляет свою агитационную деятельность, в том числе среди социалистов. Одна из причин его пропагандистских успехов в «правом» крыле социалистов была в том, что почти все годы войны соцпартия была в жесткой антивоенной оппозиции не только к власти, но и к охваченному националистическими настроениями народному большинству, и постоянно обвинялась в антипатриотизме.

В связи с этим дадим слово Николаю Устрялову — одному из самых глубоких исследователей итальянского и германского фашизма, кадету, затем стороннику диктатуры Колчака, эмигрировавшему в китайский Харбин, а в дальнейшем ставшему влиятельным «политическим попутчиком» большевизма.

Конечно, читая Устрялова, нужно учитывать, что писал он книгу об итальянском фашизме в 1928 г., до широкого обнародования фактов чудовищных фашистских преступлений, и вдобавок сам был идеологом специфического «национал-большевизма». Тем не менее, с его оценкой в целом соглашались и деятели Коминтерна. А Устрялов писал так: «Было нечто импотентное и половинчатое в нейтрализме итальянских социалистов. Ни откровенного патриотизма их европейских коллег, ни действительного революционного дерзновения русского стиля... поверхностный пацифизм, проникнутый страхом... Не фанатическая ставка на революцию и гражданскую войну, а умывание рук, апелляция к узкому расчету...».

Но народное большинство, в отличие от социалистов, искренне считало войну шансом на возвращение ранее отнятых у Италии Австро-Венгрией территорий с преимущественно итальянским населением. В первые же месяцы войны на нее ушли более 200 тыс. добровольцев.

Кроме того, военные заказы промышленности, основанные на зарубежных (в основном английских) и внутренних кредитах, в период войны существенно оживили итальянскую экономику и снизили уровень социального протеста.

Однако окончание войны очень быстро развеяло массовые оптимистические ожидания.

Когда Италия в апреле 1915 г. подписывала в Лондоне секретное соглашение с Англией, Россией и Францией, ей за вступление в войну против Германии, Австро-Венгрии и Турции было обещано вернуть земли «неискупленной Италии» (Italia irredenta) — Южный Тироль, часть северной Адриатики, а также отдать часть территорий Османской империи.

По Сен-Жерменскому мирному договору 1919 г. Италия получила немало из обещанного, но далеко не все. Она не добилась своих целей в Далмации и Албании, и не получила город Фиуме на Адриатике, издавна населенный преимущественно итальянцами (Раппальский договор 1920 г. объявил Фиуме самостоятельной городской республикой).

Почти вся Италия говорила об «украденной победе» и о «предательстве союзников». Причем наиболее резкие и громкие голоса звучали со стороны Муссолини и его сторонников по фашистской лиге. Так, один из первых фашистских соратников Муссолини, Дино Гранди, заявлял: «Победоносная тирания англо-французской плутократии, которая, навязав миру чудовищный по своей исторической несправедливости и цинизму Версальский договор, приложила все усилия к тому, чтобы лишить нас элементарных и священных плодов нашей победы. И ей удалось это! Наша победа на деле оказалась лишь оборотом литературной речи, а наша страна очутилась в разряде побежденных и удушенных стран».

То есть, интервенционистская «почва» для фашизма в стране после окончания войны оказалась вполне подготовлена. Но война подготовила в Италии для фашизма и другую, еще более серьезную почву.

Фашизм. Французские истоки и итальянские предтечи

Миф должен был пробудить в массах единое нерассуждающее и целеустремленное желание действия (в том числе насильственного действия) по указанию вождей

Из работ по теории элит, которые мы обсудили ранее (и которые очень внимательно «осваивали» империалистические идеологи), следовало несколько достаточно ясных концептуальных выводов в части возможностей «остановить красных».

Нужно было последовательно вытеснять и замещать в массовом сознании «возвышающий» коллективизм равенства и братства рациональных и осознающих свои интересы и цели масс — «опускающим», регрессивным коллективизмом нерассуждающей иррациональной толпы (по Михельсу и Лебону).

Нужно было стать полноценной контрэлитой и в этом качестве, опираясь на уже созданную нужным образом иррациональную толпу, взять в свои руки власть (по Моска и Парето).

И нужно было воспользоваться властью и толпой, чтобы не только разгромить красных, но и удерживать эту толпу «в согласном повиновении». И в результате успешно решать и задачи поддержания внутренней социально-политической стабильности, и задачи внешней империалистической экспансии.

Главным технологическим механизмом должен был стать особого рода миф (по Сорелю). То есть такая нерасчлененность иррационального (слепой веры в миф, олицетворяемый вождем) и рационального (доверия к пропагандистской аргументации вождя), при помощи которой вожди создают у масс целостный образ реальности, а также указывают главных врагов масс в этой реальности. Такой миф должен был пробудить в массах единое нерассуждающее и целеустремленное желание действия (в том числе насильственного действия) по указанию вождей.

А чтобы миф внедрить в массы и в них его поддерживать, сохраняя в массах свойства этой самой толпы, — нужно было создать и использовать собственную мощную информационно-пропагандистскую машину.

Это хорошо понимали и те, кто стремился остановить красных, и те, кто добивался политической победы коммунистов. Так, например, В. И. Ленин (который внимательно читал и Парето, и Лебона, и Сореля) в небольшой статье 1917 г. «Империализм и раскол социализма» написал: «Без масс не обойтись, а массы в эпоху книгопечатания и парламентаризма нельзя вести за собой без широко разветвленной, систематически проведенной, прочно оборудованной системы лести, лжи, мошенничества, жонглерства модными и популярными словечками, обещания направо и налево любых реформ и любых благ рабочим — лишь бы они отказались от революционной борьбы за свержение буржуазии».

Идеологическое первенство в создании концептов протофашизма, видимо, принадлежит Франции. Идеи крайне правого аристократического реванша начали оформляться во Франции с 70-х годов XIX века, после поражения в франко-прусской войне. В стране в этот период возникали и набирали политическое влияние многочисленные правые группировки (лиги) дворян, офицеров, интеллигенции. Часть которых, исповедующая радикальный монархизм, в 1899 г. объединилась в организацию «Аксьон франсэз» («Французское действие»).

Идейно-политической платформой «Аксьон франсэз» стал так называемый интегральный национализм. «Интегральный миф», который выстраивала «Аксьон франсэз», адресовался к Франции времен позднего средневековья и «великих королей». В его рамках подразумевались строгая социальная иерархия и «межклассовый мир», которые обеспечиваются корпоративно-сословной организацией социально-политической и экономической жизни в стране под управлением монархии.

Лидер «Аксьон франсэз» Шарль Моррас прямо писал о возможности реставрации монархии во Франции при помощи «нового генерала Монка» (напомним, что в Англии Монк в 1660 г., после смерти Кромвеля, обеспечил восстановление династии Стюартов на английском престоле). При этом «Аксьон франсэз» уже в начале ХХ века использовала в силовых акциях против своих красных противников отряды так называемых королевских молодцов (прообраз будущих фашистских штурмовиков в Италии, Германии, Испании и т. д.).

Идеи и политическая практика «Аксьон франсэз» оказали существенное влияние на развитие фашистских организаций в других странах Европы (в Бельгии, Румынии, Испании и т. д.). Так, позже глава бельгийских фашистов-рексистов Леон Дегрель, генерал элитных нацистских Ваффен-СС и любимец Гитлера, в своей книге называл Морраса «интеллектуальным отцом всех европейских фашизмов».

Знаменательно, что в «Аксьон франсез» было вовлечены и поклонники Ж. Сореля. Например, синдикалист Жорж Валуа, который называл себя «верным духовным сыном» Сореля, в 1912 г. создал свой политический кружок из синдикалистов и радикальных националистов. А позже подчеркивал, что именно из этого кружка в итоге выросла основанная Валуа в 1925 г. «Фасэ» — первая французская политическая организация, которая прямо объявила себя фашистской.

Другим крылом французского «протофашизма» стали радикальные националисты, лидером которых был Морис Баррес. Они, в отличие от «Аксьон франсэз», строили свой политический миф на основе «межгосударственного» социал-дарвинизма и «этнического» расизма. И нередко использовали антикапиталистическую риторику и социалистические лозунги, призывая обеспечить классовый мир за счет объединения всех классов под знаменем «национального патриотизма».

Одна из наиболее влиятельных «лиг» националистов, исповедующая воинствующий расизм в духе Гобино и Х. Чемберлена, прямо называла себя «Антисемитской лигой» и «национал-социалистами». Позже Баррес стал горячим поклонником итальянского фашизма и лично Муссолини. Он писал, что «…именно фашизм объединяет… предпринимателей, служащих, специалистов, рабочих... с целью их примирения».

«Аксьон Франсэз» и националисты Барреса сыграли большую роль в создании во Франции в 1927 г. протофашистской организации участников Первой мировой войны «Огненные кресты». А после оккупации Франции Германией в ходе Второй мировой войны выходцы из «Аксьон франсэз» и националистов Барреса составили существенную часть «режима Виши» — коллаборационистской прогитлеровской администрации Франции.

Тем не менее, первый опыт прихода фашизма во власть состоялся не во Франции, а в «молодой империи» — Италии.

В Италии массовая эйфория от первых империалистических успехов в Эритрее и Сомали в 1885–1889 гг. была в каком-то смысле перечеркнута в 1896 г. очень болезненным поражением в Эфиопии от войск императора Менелика. В стране не только обострилась система элитных расколов (монархисты, либералы, клерикалы, буржуазия промышленного Севера и помещики-латифундисты Юга), но и резко активизировались социалистические низовые движения городского пролетариата и крестьянства — от партий и лиг социалистов и анархо-синдикалистов до крестьянских католических и светских «синдикатов» и «трудовых ассоциаций».

В этих условиях премьер Италии, крупный либеральный политик Джованни Джолитти провозгласил «новую политику государственной консолидации» за счет реформ системы заработной платы, сокращения рабочего дня, обеспечения профсоюзных свобод и таможенного протекционизма. В этой политике интеграции городского и сельского пролетариата в либеральную буржуазную систему за счет союза либералов с социалистами-реформистами — Джолитти, по сути, шел по стопам своего германского предшественника Бисмарка с его «прусским социализмом».

Однако политика Джолитти, основанная на соглашательстве с рабочими массами и снижении нормы эксплуатации, а также на умеренности в части империалистических планов, категорически не устраивала элитный союз крупной буржуазии и латифундистов, поскольку сокращала их сверхприбыли и не давала шансов на форсированную внешнюю экспансию. А заодно эта политика вызывала падение популярности социал-реформистов из Соцпартии, которых низовые массы обвиняли в классовом предательстве.

После поражения социалистов на выборах 1912 г. и падения либерально-социалистического правительства — в Италии (и в элите, и в массах) резко нарастает влияние правых националистов. Которые были готовы в решении внутренних и внешних политических проблем перенести ставку на насилие. Причем пропаганда насилия и прямого действия у националистов привлекала немалую часть итальянских синдикалистов и анархо-синдикалистов, у которых эта пропаганда вполне сочеталась с проповедями о насилии их кумира Ж. Сореля.

Лидер националистов Энрике Коррадини уже давно и настойчиво пропагандировал «международный социал-дарвинизм» как основание для империалистической экспансии. Коррадини регулярно ссылался на величие Древнего Рима, которое призвана возродить новая Италия. А при этом заодно предъявлял миф о неизбежности борьбы между нациями старыми и дряхлыми (они же «капиталистические и плутократические») и нациями молодыми и энергичными (они же «пролетарские»); борьбы, в которой общие национальные интересы должны объединять всех итальянцев.

В 1910 г. Коррадини учредил Итальянскую националистическую ассоциацию (ИНА), и на первом конгрессе ИНА заявил: «Подобно тому, как социализм разъяснил пролетариату значение классовой борьбы, мы должны разъяснить Италии значение международной борьбы. Но международная борьба — это же война? Ну что ж, пусть будет война, и пусть национализм пробудит в Италии жажду победоносной войны».

Другой тип мифологии фашистского национализма в эти же годы предъявлял обществу яркий и плодовитый писатель, журналист и оратор Габриэль д’Аннунцио. В своих книгах, статьях и выступлениях он, как и Коррадини, постоянно апеллировал к величию древнего Рима и обязанности Италии возродить это величие путем колониальных захватов. Однако в его выступлениях, в отличие от националистов, смысловым центром был не Рим как мировая империя (это подразумевалось как следствие величия), а образ римлянина-патриция как сверхчеловека в духе Ницше. То есть, аристократического героя-вождя, презирающего моральные условности и общественные ограничения, не знающего страха и сомнений и идущего к цели наперекор трудностям и судьбе.

Как свидетельствуют современники, д’Аннунцио в риторике своих выступлений очень откровенно и мастерски использовал рекомендации Г. Лебона из «Психологии толп»: «…Толпа способна воспринимать лишь упрощенные до предела идеи. Чтобы увлечь толпу, нужно обращаться не к ее разуму, которого нет, а к ее воображению. Она топчет слабых и преклоняется перед сильными… Тип героя, дорогого сердцу толпы, всегда будет напоминать Цезаря, шлем которого прельщает толпу, власть внушает ей уважение, а меч заставляет бояться».

А еще д’Аннунцио в своих романах, эссе, выступлениях явно ассоциировал себя со сверхчеловеком, по Ницше: «… Плебеи останутся всегда рабами, потому что у них врожденная потребность протягивать руки к цепям… Новый римский цезарь, природой предназначенный к господству, придет уничтожить или переместить все ценности, которые слишком долго были признаваемы различными доктринами. Он будет способен построить и перебросить в будущее тот идеальный мост, по которому привилегированные породы смогут, наконец, перейти пропасть, теперь еще отделяющую их, по-видимому, от вожделенного господства».

Отметим, что на первом этапе становления итальянского протофашизма популярность д’Анунцио даже превышала популярность Муссолини. И Муссолини лишь в ходе концентрации власти в своих руках постепенно отодвинул на второстепенные политическое роли этого слишком явного конкурента за роль вождя.

Не остались в стороне от конструирования итальянского фашистского мифа и многие деятели «новой культуры», и прежде всего футуристы. В частности, крупнейшая фигура итальянского футуризма, поэт Филиппо Маринетти, был восторженным почитателем Ж. Сореля и певцом «творящего насилия». Он был убежден в неостановимой динамике прогресса, а также в особой роли в нем физически мощного и воинственного нового человека и новой могучей техники. Маринетти в полемике с основным фашистским «древнеримским» мифом заявлял: «Мы хотим восславить войну — единственную гигиену мира... Пусть назойливое воспоминание о римском величии будет перечеркнуто стократ большим величием Италии».

Еще одна яркая фигура итальянского протофашизма — философ Джованни Джентиле. Еще до Первой мировой войны он начал разрабатывать неогегельянскую философскую теорию «актуального идеализма» (книга «Общая теория духа как чистого акта» вышла в 1916 г.). Гегелевский Мировой Дух у Джентиле, как и человеческий дух, — это диалектика неразрывных интеллекта и воли, познающего мышления и действия.

По Джентиле, человеческое мышление, соединенное с волей, позволяет личности подниматься до исторических свершений, не признающих никаких заранее установленных законов, и свободно творить свой собственный закон и свой мир. При этом Джентиле считал, что его актуальная диалектика наиболее полно проявляется в метафизике и философии государства. И — как бы развивая Гегеля — делал вывод о том, что тотальная творящая историю личность наиболее полно реализует свое предназначение в тотальном государстве.

После прихода фашистов к власти Джентиле увидел в них реализацию своего философского замысла. В 1923 г. он стал министром образования в первом фашистском правительстве, в 1925 г. издал «Манифест фашистских интеллектуалов к интеллектуалам всех наций», а в 1929 г. — книгу «Основы фашизма», где объявил фашизм новой «политической верой…», способной «создать новое этическое государство».

Вот в такой концептуально-политической среде вызревал итальянский фашизм, вождем и олицетворением которого стал Бенито Муссолини.

Теория элит и неравенство — от концептов к идеологии

Цинизм «Государя» критиковали многие властные современники — они опасались, что такое раскрытие «кухни власти» может стать оружием против власти

Теория элит (которую иногда, избегая слова «элиты», называют социологией власти, теорией социальной стратификации и пр.) как отдельный раздел социальной науки возникла только в XIX веке и далее получила развитие в веке ХХ.

Были, конечно, и достаточно древние труды по социальному управлению — вплоть до подробных наставлений о правах и обязанностях каст и сословий. Однако главным предтечей теории элит весь мир признает флорентийского политика и философа рубежа XV–XVI веков Никколо Макиавелли. Который — почти за четыре века до научной социологии — в трактатах «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» и «Государь» впервые рассмотрел тот комплекс проблем, которые позже поставила перед собой социология власти.

При этом Макиавелли, обсуждая действия правителя, открыто противопоставил моральные нормы (освященные религией), человеческие законы (освященные традицией) — и политическую целесообразность для самого правителя и для государства, которым он правит. Макиавелли заявлял, что политическая целесообразность — важнее морали и закона, и что правитель может и должен пренебрегать всем, кроме успеха правления. Презирать плебс, лгать соседям и подданным, предавать союзников, нарушать законы, проявлять мало милости и много жестокости, внушать подданным не только любовь, но прежде всего страх.

Конечно, то время было очень жестоким — с захватами большой части территории Италии странами-соседями, с регулярными государственными переворотами, предательствами, войнами городов-государств между собой. И Макиавелли считал, что любой цинизм правителя может быть оправдан целями прекращения иноземных вторжений, междоусобных войн, низовой смуты и создания устойчивой государственности.

Но цинизм «Государя» критиковали даже многие властные современники. И не за цинизм — у властных семейств вроде Медичи или Борджиа своего цинизма хватало. Просто они опасались, что такое раскрытие «кухни власти» может стать оружием против власти. Не случайно Ватикан после смерти Макиавелли включил «Государя» в Индекс запрещенных книг.

Однако Макиавелли, не оглядываясь на критиков, утверждал, что государственный интерес оправдывает цинизм правителя прекращением смуты. Но при этом особо подчеркивал, что править без поддержки масс — нельзя. И что правитель, презирая, обманывая, карая массы, тем не менее должен обязательно обеспечивать себе их поддержку.

В этом смысле «Государь» — не только трактат по теории элит, но и одно из первых практических руководств по тому, что нынче называют политтехнологиями — управления элит массами с позиций человеческого неравенства. И, отмечу, не случайно одна из наиболее известных российских политтехнологических фирм называется «Никколо-М».

На рубеже ХХ века теорию элит активно развивали многие социологи: Гаэтано Моска, Вильфредо Парето, Роберто Михельс, Гюстав Лебон, Жорж Сорель и другие.

Однако союз империалистической буржуазии и родовой аристократии отбирал из их концептуальных наработок главное для целей своей атаки на коммунизм, равенство, свободу, братство:

– обоснование вечности человеческого неравенства;

– противопоставление элиты и презираемых масс, толпы, «быдла» (здесь читатель, надеюсь, вспомнит нынешние российские «околоболотные» расуждения о «дельфинах и анчоусах», «пчелах и мухах», «праве креативного класса» и т. д.);

– политтехнологии сочетания «презирающего управления массами» — и обеспечения поддержки этих масс.

Что же было сказано в трудах по теории элит из того, что могло пригодиться для атаки на «красных» и либералов с их призывами к равенству?

Г. Моска в работе «Элементы политической науки» (1896 г.) подчеркивал, что во все эпохи элита («политический класс») имеет право и обязанность властвовать над массами на основе таких своих качеств, как моральное, интеллектуальное и материальное превосходство и, как следствие, способность к управлению людьми. Среди важнейших качеств элиты Моска особо выделяет организаторские способности (и прежде всего способность самоорганизоваться): «Господство организованного меньшинства над неорганизованным большинством неотвратимо».

Моска также указывал, что главная опасность для элиты не массы, а претендующее на власть альтернативное организованное меньшинство (фактически то, что позже было названо контрэлитой), которое, в случае вырождения и ослабления властной элиты, вступает с ней в политический конфликт и становится новой элитой: «В действительности можно сказать, что вся история цивилизованного человечества сводится к конфликту между стремлением господствующих элементов монополизировать политическую власть и передавать обладание этой властью по наследству — и стремлением к вторжению на их место новых сил».

При этом Моска, полемизируя с марксизмом, подчеркивал первичность политики в сравнении с экономикой. Он утверждал, что именно политическая власть организованного меньшинства элиты над неорганизованным большинством массы позволяет в ходе реализации этой власти обеспечивать безусловное экономическое доминирование. Отметим, что этот тезис Моска позже взяли на вооружение фашисты итальянские (Муссолини) и германские (Гитлер). Которые после прихода к власти при поддержке буржуазии достаточно жестко «пригнули» буржуазную экономическую верхушку в своих странах.

В. Парето в своих книгах (в частности в труде «Социалистические системы», 1903 г.) высказывал убеждение в том, что людям присуще глубокое неравенство: «Человеческое общество неоднородно, и индивиды различаются интеллектуально, физически и морально». Элита в силу ее превосходства над массой по этим качествам выделяется из массы своей психологической способностью управлять другими.

Однако эти свойства правящей элиты не абсолютны: она начинает делать ошибки (деградирует, теряет свои качества превосходства) и выводит общество и государство из политического, социального, экономического равновесия. И тогда ее постепенно вытесняет или революционно меняет новая правящая элита, и цикл повторяется, то есть происходит «ротация элит». Парето пишет: «Аристократия переживает упадок не только количественный, но и качественный... Правящий класс пополняется семьями, происходящими из низших классов… История — кладбище аристократий».

При этом Парето указывает, что основной дефект правящих элит, приводящий их к потере власти, — неспособность вовремя уловить те требования реальности, которые создают необходимость менять методы организации масс и социального управления. Он впервые сформулировал важнейшее понятие теории социального управления — «ресурс согласия управляемых» (основанный на умении элит убеждать массы в своей правоте). А также подчеркивал (во многом опираясь на Макиавелли) значимость в элитном управлении эмоциональной манипуляции массами: «Политика правительства тем эффективнее, чем успешнее она использует эмоции толпы». Именно этот вывод Парето с успехом использовали в своей пропаганде фашисты.

Р. Михельс начинал свои социологические исследования как социалист. Но далее, придя к выводу, что «прямое господство масс технически невозможно», стал противником любой демократии и провозгласил «железный закон олигархизации».

В книге «Социология политической партии в условиях современной демократии», вышедшей в 1911 г., Михельс утверждал, что любая форма демократической власти (партийной, профсоюзной, государственной) в конечном итоге обязательно создает управляющую организацию подавляющего меньшинства, которая превращается в олигархию. Почему? Потому, что сложная специфика профессии управленца в сложной социальной, экономической, политической среде лишает массы возможности контролировать управленцев. Потому, что массы испытывают страх перед проблемами, которые они не в силах решить. И потому, что в этих условиях вожди неизбежно навязывают свою волю подвластным.

Эти выводы Михельс делал на основании убежденности в исходном человеческом неравенстве и специфической психологии «массового человека». Которому, по Михельсу, свойственны «…политическая индифферентность, некомпетентность, потребность в руководстве, чувство благодарности вождям, создание культа личности вождей». И значит, любые политические программы, берущие на вооружение лозунги демократии, в реальности лишь затушевывают стремление одних удержать власть и стремление других эту власть захватить: «…вечная борьба между аристократией и демократией на деле, как свидетельствует история, является лишь борьбой между прежним меньшинством, защищающим свое господство, и новым честолюбивым меньшинством, стремящимся к завоеванию власти…».

Г. Лебон был, в отличие от Моска, Парето или Михельса, убежден в наличии именно антропологического неравенства людей. В работе «Психология народов» (1895 г.) Лебон писал: «…новейшие успехи науки выяснили всё бесплодие эгалитарных теорий и доказали, что умственная бездна, созданная прошлым между людьми и расами, может быть заполнена только очень медленными наследственными накоплениями».

При этом Лебон настаивал, что расовые различия неизбежно связаны и с фундаментальными цивилизационными различиями: «…существуют великие неизменные законы, управляющие общим ходом каждой цивилизации. Эти неизменные, самые общие и самые основные законы вытекают из душевного строя рас. Жизнь народа, его учреждения, его верования и искусства суть только видимые продукты его невидимой души. Для того, чтобы какой-нибудь народ преобразовал свои учреждения, свои верования и свое искусство, он должен сначала переделать свою душу…»

Переходя от анализа народов к анализу политической организации («Психология толп», 1897 г.), Лебон утверждал, что большинство людей из-за их волевой и интеллектуальной неразвитости не может и не хочет брать на себя труд осознанного решения проблем, и руководствуется в основном неосознанными инстинктами. Причем это их свойство приобретает особое значение, если они объединяются в толпу: «При известных условиях… собрание людей имеет совершенно новые черты, отличающиеся от тех, которые характеризуют отдельных индивидов, входящих в состав этого собрания. Сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, именуемое толпой, принимают одно и то же направление… Собрание… становится тем, что я назвал бы… организованной толпой, …составляющей единое существо и подчиняющейся закону духовного единства толпы».

Лебон подчеркивает, что это касается не только сборищ плебса, но и собраний образованных людей, и что рост власти толпы — в отличие от исторических государственных образований, которые управлялись аристократией, — признак угасания цивилизаций: «Цивилизации создавались и оберегались маленькой горстью интеллектуальной аристократии, никогда — толпой… Владычество толпы всегда указывает на фазу варварства… Главной характерной чертой нашей эпохи служит именно замена сознательной деятельности индивидов бессознательной деятельностью толпы».

Лебон неоднократно подчеркивает, что в толпе у людей пропадают рациональность оценок и осмысленность действий, падают ответственность, самостоятельность, критичность и, в конечном итоге, исчезает личность как таковая. И этот его вывод (равно как и постулат антропологического неравенства, касающийся не только разных рас и народов, но и индивидов внутри одного народа) сполна использовали в политической практике вожди итальянского и германского фашизма. Как свидетельствуют очевидцы, оба названных труда Лебона, и в особенности «Психология толп», — позже стали «настольными книгами» у Муссолини и Гитлера.

Ж. Сорель, начинавший свой научный и политический путь как марксист, вскоре ушел от марксизма в анархо-синдикализм в духе Прудона. А затем стал переосмысливать социалистические идеи как отражения «естественной» иррациональности представлений о благе. Из такого переосмысления Сорель сделал вывод («Размышления о насилии», 1906 г.), что любая социальная группа глубоко пропитана иррационализмом и целостно воспринимает мир лишь в форме законченного мифа.

По Сорелю, именно такой миф, непротиворечиво соединяющий рациональное и иррациональное и создающий полный образ желанной реальности, обладает способностью обеспечивать мобилизацию масс на исторические свершения. Причем в этот миф обязательно входит идея благого преображения мира через насилие: «Миф — это реализация надежд через действие; но он не служит доктрине, так как доктрины и системы суть интеллигентские спекуляции, имеющие мало общего с реальной схваткой и интересами пролетариев. Насилие — это доктрина в действии, чистая воля, а не умственная конструкция». Сорель был убежден, что в основе мифа о революции лежит идея «нравственной ценности насилия» над неблагим миром. И потому «насилие является ключевой движущей силой истории».

«Размышления о насилии» также стали настольной книгой Муссолини. Который говорил, что «…именно этот учитель синдикализма через свои теории о революционной тактике более всех способствовал формированию дисциплины, энергии и силы фашистских когорт».

Вот из какой суммы социологических идей властные элиты начала ХХ века начали формировать «военно-концептуальную базу» для борьбы с марксистским коллективизмом и идеологиями равенства. То есть, создавать разного рода управляемые «национально-коллективистские», «расово-коллективистские» и иные концептуальные и идеологические альтернативы.

Марксизм, империализм и оправдание неравенства

В рамках победившего либерализма (с его «свободой, равенством, братством» на знаменах) оправдать неравенство было невозможно. А значит, равенство можно и нужно было только антропологически

Роль Отто фон Бисмарка в том, что касается построения мощного немецкого государства, признается не только друзьями, но и врагами «железного канцлера». Но и друзья, и враги этого объединителя Германии, заявившего, что государство строится железом и кровью, не слишком склонны обсуждать, какое именно государство построил Бисмарк. Да, говорят и те и другие, Бисмарк построил мощное государство, преодолел противоречия между добуржуазными элитами (прусской военной аристократией прежде всего) и восходящей новой буржуазной элитой. Но и не более того. Даже Ленин — один из самых глубоких аналитиков своей эпохи — проводя параллели между Бисмарком и Столыпиным, не счел необходимым детально проанализировать «бисмаркианство», поставив его в один ряд с марксизмом.

Между тем, без такого анализа трудно обсуждать и суть марксизма, и реальные альтернативы развития человечества в XXI столетии.

Первая черта модели Бисмарка — крайне сдержанное отношение к колониальным захватам.

Завершив политическое объединение разрозненных немецких территорий в 1871 году и отпраздновав победу над Францией Наполеона III, Бисмарк резко отверг предложения включить далеко не консолидированную немецкую империю в «колониальную гонку». Почему? Потому что, заявлял Бисмарк, лучшие колонии уже поделены имперскими конкурентами. А значит, издержки, связанные с включением Германии в передел колониальной периферии мира, резко превысят приобретения. Ведь воевать-то придется с крупнейшими мировыми державами. И прежде всего с Великобританией.

Но, обосновывая свою антиколониальную позицию несоответствием издержек и приобретений, связанных с завоеванием колоний, Бисмарк слегка лукавил. Внимательное рассмотрение его модели говорит о том, что он смотрел в будущее и понимал неустойчивость держав, построенных по колониальному принципу. И явно хотел противопоставить этому фундаментальному колониальному принципу другой принцип, ничуть не менее фундаментальный.

Этот свой принцип «прусского государственного социализма» (то есть иной, совсем не марксистской модели социализма), Бисмарк наполнял достаточно отчетливым антиколониальным содержанием. Ведь колониальная экспансия и впрямь требовала направления огромных ресурсов в военные отрасли, что неизбежно снижало уровень жизни большинства населения. А что значит такое снижение? Оно значит, что рабочий класс и другие малообеспеченные слои нельзя должным образом приподнимать (или, как говорили марксисты, подкупать).

Впрочем, тут даже неважно, шла ли речь об элементарном подкупе рабочего класса или о его интеграции в некое особое бисмаркианское «общество коллективного благополучия». Главное было в том, что и для подкупа, и для такой интеграции нужны ресурсы. И Бисмарк не хотел, чтобы эти ресурсы были пущены на колониальные захваты и те большие войны, которые такие захваты не могли не сопровождать.

Однако Бисмарк был всего лишь канцлером, а не императором. Его политические возможности были не безграничны. И в 1884 году ему, под давлением ведущих властных групп, пришлось объявить, что ряд уже освоенных германским бизнесом африканских территорий (то бишь, потенциальных колоний) находятся под защитой Империи. Так у Германии появились колонии и протектораты: Германская Юго-Западная Африка (нынешняя Намибия), Германский Камерун, Германская Восточная Африка, Виту (Германская Кения) и др.

Тем не менее, Бисмарк, пока он оказывал решающее влияние на политику германской империи, всячески использовал это влияние для сдерживания германского колониализма. И, по сути, рассматривал германские колонии лишь как предмет торга с колониальными конкурентами. Так, в 1890 г. он фактически просто обменял колонию Виту на остров Гельганд в Северном море, который считал стратегическим опорным пунктом империи в соперничестве с Англией.

Кайзер Вильгельм II в 90-х годах XIX века, после отставки Бисмарка, начал новый этап колониальной экспансии. И сразу столкнулся с серьезными внутренними политическими вызовами.

Вторая важная для нас черта модели Бисмарка — отказ от войны с Россией.

Третья черта — противопоставление марксизму не тех или иных антисоциалистических моделей, а именно новой оригинальной модели «госсоциализма». Если бы Бисмарк удержал Германию в рамках такой стратегии, возможно, иной была бы вся история ХХ века. Но, увы, роль личности в истории имеет свои лимиты, а положение Бисмарка было не лишено определенной политической шаткости. В итоге бездарный Вильгельм II отправил в отставку гениального Бисмарка. И тут же столкнулся с такими же внутренними политическими вызовами, как и его итальянские, столь же банальные (чтобы не сказать бездарные) политические двойники.

Как и Германия, Италия завершила объединение территорий в Итальянское королевство только в 1871 году. Причем формальное объединение далеко не остановило соперничество региональных (династических, экономических, политических) групп за позиции в королевстве. И потому Италия смогла начать колониальную экспансию только на исходе века. Сначала на Африканском Роге (аннексия Эритреи в 1885 г. и части Сомали в 1889 г.), а затем в Северной Африке (аннексия Ливии после итальянско-турецкой войны 1911–1912 гг.). Однако уже первые колониальные войны вызвали внутри Италии серьезные социально-политические «напряжения», связанные с активностью красных политических сил.

Ибо, как только (и выше это мы уже обсудили) начинается изымание внутренних ресурсов объединившегося капиталистического государства на колониальные захваты и войны — у такого государства теряется стратегическая субъектность во всем, что касается единства нации и гармонизации отношений между трудом и капиталом.

Красные (социалисты и коммунисты) начинают бить в больную точку, указывая на то, что ресурсы, необходимые для подобной гармонизации, изымаются невесть куда... И, что называется, нечем крыть. Конечно, можно просто подавлять этих слишком уж неудобных красных. Но... такое подавление чревато серьезнейшими политическими и иными издержками, что ясно продемонстрировал опыт французских, итальянских, немецких и т. д. революционных всплесков второй половины XIX века.

А потому властные группы не могли не искать «концептуальные противоядия» получавшим все большее влияние «социалистическим» концептам пролетарской солидарности и интернационализма.

В чем, прежде всего, искали такие «противоядия»?

Уже из теоретических изысков в сфере социал-дарвинизма и «расовой борьбы» стало понятно, куда был направлен основной удар. Главная атака пошла на тот (освященный сначала христианством, а затем и Великими буржуазными революциями!) концепт, который довели до логической завершенности социалисты и коммунисты. На концепт фундаментального — антропологического — человеческого равенства.

Нельзя не признать, что вся история человечества прошла под знаком социального человеческого неравенства и обоснования этим неравенством «власти избранных». Так, например, более двух тысяч лет назад Платон (диалог «Государство») и Аристотель (трактат «Политика») в Греции, Конфуций («Беседы и суждения») в Китае, Вишнагупта (трактат «Архашастра») в Индии — утверждали и оправдывали социальное неравенство, а также строили различные модели «идеального правления» с учетом этого неравенства.

Однако и у Платона, и у Конфуция власть должны были осуществлять, во-первых, только достойнейшие и нравственные и, во-вторых, только преследуя цели общего блага. Причем если у Платона и Вишнагупты достойнейшие определялись аристократически — по признакам происхождения и благородного воспитания и образования, то у Конфуция «низкородный» тоже мог стать достойнейшим и восходить по лестнице власти за счет своего труда, таланта и готовности служить общему благу.

Великие авраамические религии (иудаизм, христианство, ислам) признавали равенство всех людей перед богом (то есть, антропологическое равенство), но делали из этого равенства исключение. Это исключение было наиболее проработано в католическом христианстве. Суть его была в том, что право на власть освящалось Папой Римским как наместником бога на земле и даровалось монархам. Которые актом папского помазания на царство как бы приобщались божественной власти, и далее как бы «божественной милостью» делегировали часть своей власти вниз по «пирамиде» властной иерархии: князьям, герцогам, графам, баронам и т. д. — родовой «аристократии происхождения».

Протестантизм, как мы обсуждали ранее, отказался признавать «божественное право» Папы. То есть разрушил фундамент той многовековой властной иерархии «аристократов происхождения», которая освящалась католицизмом. И именно под знаменем антропологического равенства всех людей происходили буржуазные революции Нового времени: голландская, английская, а также Великая французская. Та самая, которая провозгласила Свободу, Равенство, Братство. Та самая, которая вскоре решительно вознесла на верхние этажи власти «аристократию денег» (и в какой-то мере труда по производительному использованию денег) — буржуазию.

«Аристократия происхождения», в революциях проигравшая львиную долю власти восходящему (по преимуществу «низкородному») буржуазному классу, в основной массе была вынуждена смириться с поражением. Но ее немалая часть мечтала о реванше. Особенно наглядно это происходило во Франции, с ее несколькими реставрациями монархии после Великой французской революции.

В последней трети XIX века пролетариат стал организованной политической силой (главная заслуга в этом принадлежит, конечно же, марксизму), заявил в качестве своей цели пролетарскую революцию, а также сформулировал свои принципы истинного «коллективизма равенства», пролетарской солидарности и интернационализма. То есть, стал столь же реальной угрозой для власти буржуазии, какой буржуазия ранее стала для власти аристократии.

Именно в этот момент империалистическая буржуазия ощутила потребность в «недобитой» аристократии как в интеллектуальном и политическом союзнике против социалистов и коммунистов. Именно в таком — еще недавно немыслимом — единстве целей и были поставлены задачи «оправдания власти неравенством».

Но как это сделать? В рамках победившего в буржуазных революциях либерализма (с его «свободой, равенством, братством» на знаменах) оправдать неравенство было невозможно. А значит, равенство нужно было атаковать вместе со свободой и братством. То есть? То есть, только антропологически. Ведь действительно, именно антропологическое равенство оказывается фундаментом и предпосылкой человеческих свободы и братства (того самого «истинного коллективизма» по Марксу). Нет равенства — не может быть ни братства, ни свободы.

В арсенале аристократии имелись давние концептуальные основания для атаки и на равенство, и на свободу, — радикальные версии гностицизма с их именно антропологическим неравенством. О гностицизме, который в первые века новой эры был главным — и очень мощным — концептуальным и даже метафизическим соперником христианства, мы обстоятельно поговорим позже. Здесь лишь отметим, что расовые теории аристократов Жозефа де Гобино и Хьюстона Чемберлена, которые мы обсуждали ранее, имеют явные гностические корни.

Однако в тот момент расистские концепты было трудно перенести на национальную почву и адресовать главным врагам — социалистам и коммунистам. Поди найди и обоснуй критерии, по которым их надо признать «расово чуждыми» в собственной стране! В конце XIX — начале ХХ веков на это еще никто не решался.

И потому антикоммунистический союз родовой аристократии и империалистической буржуазии обратился к наиболее убедительным для тогдашних масс «научным» обоснованиям неравенства. А именно, к развивавшейся в то время социологии власти и, конкретнее, к определенным вариантам так называемой «теории элит».

Подчеркнем, что «теория элит» — в целом наука вполне почтенная. Она признает, что в сложно организованном обществе с его разделением труда не может не выделяться особая функция социально-политического, экономического, государственного управления. И, значит, обязательно существует особая группа, которая исполняет эту функцию — управляющий класс, или элита. И значит, не может не быть объективного неравенства по принципу «управляющие — управляемые».

Отсюда следует необходимость изучения многих вещей. Функции элиты и требования к ее качествам... Принципы и условия формирования элиты... Критерии ее соответствия своей роли... Риски вырождения или перерождения элиты, когда она либо оказывается неспособна качественно выполнять свои функции управления, либо подменяет цели своего управления, заботясь не об общем благе (по Платону или Конфуцию), а только о своих политических, экономических, в целом властных интересах.... Наличие и свойства каналов социальной мобильности, которые позволяют обновлять или радикально менять элиту... Устройство общества и способы управления обществом и государством, которые позволяют элите наилучшим образом выполнять функции управления... И так далее.

О том, каковы были результаты этих исследований и как эти результаты использовались (применялись) в «войне с равенством», — в следующей статье

Будущее марксизма

Подлинный Маркс — горяч, а не холоден. И в этом его сила

Иоганн Генрих Фюссли. Одиссей между Сциллой и Харибдой (фрагмент). 1794

Лично я убежден в том, что марксизм содержит в себе огромный не до конца раскрытый (а то и вообще не раскрытый) потенциал. Что марксизм не холоден, а горяч (вспомним «Апокалипсис», в котором Сидящий на троне, обращаясь к ангелу Лаодикийской церкви, говорит: «Знаю дела твои; ты не холоден и не горяч; о если бы ты был холоден или горяч! Но так как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих»).

Увы, в XXI веке слишком многие рассуждают о судьбах человечества не холодно и не горячо, а непонятно как. Другие, правда, рассуждают об этих судьбах с невиданно холодной жестокостью: мол, пора подводить черту, расставаться с иллюзиями, исходить из презренности и бесперспективности существа, именуемого «человек»…

Но подлинный Маркс — горяч, а не холоден. И в этом его сила. Понимаемая и ненавидимая такими холодными интеллектуальными существами, как Поппер. Ведь в чем упрекал Поппер Маркса? В том, что Маркс ввел в науку ценности. А их в науке быть не должно. В науке Поппера их и впрямь быть не должно. И такая, окончательно освобожденная от ценностей, наука уже маячит на горизонте. Она-то и есть сверххолодное и сверхжестокое пресмыкающееся, призванное пожрать человечество.

И потому так важен Маркс, отказывающийся от выведения ценностей за рамки научности.

Занимаясь устремленным в будущее и заряженным ценностями марксизмом, необходимо вновь совершить подвиг древнегреческого героя Одиссея, сумевшего провести свою ладью между двумя стремившимися пожрать ее морскими чудовищами — Харибдой, олицетворяющей всепоглощающую морскую почину, и Сциллой.

Споры о том, что такое Сцилла, идут тысячелетиями. В отличие от Харибды, которая представляет собой, в конечном счете, просто водоворот, хаос, всепоглощающую безликую пучину, Сцилла — это личность. Это лающее шестиглавое чудовище, полусобака-полуженщина, людоедка, пожравшая шесть спутников Одиссея. Считается, что когда-то Сцилла была красивой девушкой. Но злая волшебница отравила воду, в которой она купалась, магическими снадобьями. Отравленная вода превратила красивую девушку в свирепого зверя.

Проходя между Сциллой и Харибдой, Одиссей принимал страшное решение. Он понимал, что Сцилла и Харибда по очереди отвлекаются. И что двигаться в проход нужно тогда, когда отвлеклась Харибда. Потому что Харибда поглотит всех. А Сцилла поглотит лишь некоторых.

Как же выглядят Сцилла и Харибда в случае, когда ты, как Одиссей, пытаешься провести ладью марксизма в будущее?

Харибдой тут надо считать огульное, тупое, темное отрицание марксизма. Наша интеллигенция очень преуспела в такой «харибдизации» марксизма. Цепляясь за те или иные изъяны советского общества, она повторяла, как коллективный попугай, всё то, что сооружали западные антикоммунистические пропагандисты. Мол, все предсказания Маркса оказались ошибочными. Модели Маркса чудовищно упрощены… Капитализма, описанного Марксом, не существует и так далее.

После кризиса 2008 года выдающиеся мыслители, христианские в том числе, признали, что Маркс жив. И крупнейшие экономисты признали, что его модели выдержали испытание временем.

Итак, с Харибдой все более-менее ясно. Что же касается многоглавой Сциллы, то одна ее пасть — это безумно упрощенный догматизированный марксизм, отрицающий все то, что способно соединить марксизм с XXI столетием. Эта пасть рычит: «Руки прочь от Маркса! Никаких нововведений, проклятые ревизионисты!» — и так далее. Если мозг, соединенный с этой пастью, спросить о том, что означают тонкие размышления Маркса о свободе, мозг выключится, а пасть зарычит: «Путинские клевреты!»

Другая пасть рычит, что Маркс русофоб. Это, конечно, не так. Но даже если бы это было так, какое это имеет значение? А если бы Ньютон был русофобом? Мы бы перестали использовать механику и сопромат?

Третья пасть рычит, что Маркс — агент британской разведки. Опять же, сие имеет очень слабое отношение к реальности. Но примем это за истину. И что? Шекспир, видимо, даже не агент, а оперативник, не правда ли? Тогда перестаем читать «Гамлета»?

Четвертая пасть... Пятая... Проклятия, восхваления... Конспирологическая околесица... Порой и впрямь начинает казаться, что Сцилла и Харибда находятся в сговоре. И что сделано всё для того, чтобы отвратить мыслящих людей от постижения глубины и сложности подлинного, а не сциллоподобного марксизма.

Впрочем, рычащие и шипящие пасти Сциллы — это еще не всё. У Сциллы есть и прелестная, прямо ангельская, головка с кокетливым ротиком, накрашенными губками… Правда, зубки вполне крокодильи... Но прельстившиеся этой головкой будут зубки именовать клеветой до момента, когда их эти зубки начнут перекусывать... Так вот, прелестная головка готова обсуждать марксизм во всей его утонченности, минуя то грубое и страстное, что составляет душу марксизма. Душу же головка с особой яростью пожирает.

Мы уже обсудили с читателем вопрос о душе марксизма. И установили, что душа эта связана с определенным, очень глубоким и тонким, представлением о коллективизме. Вовлеченное в горнило политических боев своего времени, это тонкое и глубокое представление о коллективизме неизбежно должно было подвергнуться политическим упрощениям — и превратиться в то, что именуется пролетарским интернационализмом и пролетарской солидарностью.

Я вовсе не призываю читателя негодовать по поводу этого упрощенчества. Живая политика всегда приводит к упрощению. Но глубоко неправы те, кто отделяет «высоколобые» концепты от реальной политической жизни, мол, начнешь в эту жизнь втягиваться — и прости-прощай, тонкость, сложность et cеtera. Нет, именно та и только та сложность и тонкость, которая не испаряется в грубом и жестоком горниле политической жизни, заслуживает подлинного внимания.

И потому давайте не осуждать и не восхвалять все то, что именуется пролетарским интернационализмом и пролетарской солидарностью. Давайте это самое — конечно, жизненно огрубленное, но в силу этого от жизни не отчужденное, — исследовать. Причем именно так, как предлагал Маркс — исторически. И прежде всего давайте исследовать, каким именно проблематизациям (или же концептуальным бомбардировкам, коль скоро речь идет о концептуальной войне) подвергались марксовы огрубленные, но обладающие политическим бытием построения.

Первые удары по этим построениям нанес социал-дарвинизм.

Предтечей оного являлся Томас Мальтус, а основоположником — Герберт Спенсер. Для одних социал-дарвинистов (Ф. Шальмайера, например) люди — это почти что звери. И потому они — для того, чтобы развиваться, — должны вести себя по-звериному. То бишь пожирать друг друга.

Для других социал-дарвинистов (таких, как М. Ваккаро) люди — это социальные звери. Они наделены не биологическими, а социальными зубами. То есть и биологическими тоже, но еще и социальными. А также не биологическими, а социальными желудками, когтями и так далее. А также не биологическими, а социальными инстинктами. И если эти социальные звери не начнут по-социальному грызться, то социальной эволюции не будет.

Да, социальная эволюция — это не вполне биологическая эволюция. Но основа одна — грызня. Каждому виду эволюции нужен свой вид грызни, но всем видам эволюции нужна грызня. И потому долой сострадание! Долой альтруизм! Да здравствует неравенство! И будь проклят этот самый коллективизм, да еще и прочно склеенный с гуманизмом.

Если кто-то думает, что речь идет только о Шальмайере или Ваккаро (то есть о делах давно минувших дней), то этот кто-то недооценивает и влияние социал-дарвинизма на современном Западе (пример — Ф. фон Хайек), и глубину человеконенавистничества так называемых российских реформаторов.

Гайдар, Чубайс и их «соратники» — это грубые ипостаси того же самого. Это фанатическое огрубление учений Спенсера, Шальмайера, Ваккаро. Ну, и Л. Гумпловича, который признает регулятивную роль не только биологических и социальных инстинктов, но и потребностей. Оговаривая при этом, что основная потребность — это потребность в господстве. И потому «да здравствует грызня» как единственный способ удовлетворения этой — видите ли, фундаментальной — потребности.

Итак, первые удары концептуальных бомб, призванных сокрушить марксистские построения, нанесли Герберт Спенсер и его последователи. «Какой коллективизм! Какая справедливость! — восклицали они. — Цветы развития растут из сора биологической и социальной грызни. Коллективизм и солидарность должны быть вырваны с корнем из человеческой жизни, если мы хотим развития. Им нет места ни на уровне индивидов, ни на уровне классов, ни на уровне международных отношений».

Эти концептуальные бомбы — и нанесенные с их помощью удары по марксизму — при всей их важности не исчерпывают ни ассортимента боеприпасов, с помощью которых следовало обрушить марксизм, ни видов концептуальной войны, ведущейся против марксизма с помощью этих боеприпасов.

Наряду с социал-дарвинистскими велись и расистские концептуальные бомбардировки. Жозеф де Гобино и Хьюстон Чемберлен утверждали, что равенство в любой его модификации невозможно в расово разделенном человечестве. Что оно неизбежно приводит к торжеству посредственности. Что равенство и коллективизм тождественны антропологической катастрофе. И что в основе жизни человечества лежат принципы «расовой борьбы».

Если Фридрих Ницше, философ, несомненно, гениальный и противоречивый, с болью восклицал о невозможности сочетания принципа жизни и принципа справедливости, то Гобино и Чемберлен с беспощадностью хладнокровных «интеллектуальных пресмыкающихся» выстраивали интеллектуальную инквизицию, призванную искоренить все, что связано с равенством и справедливостью. То, что при этом искоренялся не только марксизм, но и христианство, — несомненный факт. Равно как и то, что именно идеи Гобино и Чемберлена оплодотворяли бесноватого Гитлера.

Обвинять в оплодотворении немецкого нацизма Ницше или Хайдеггера вряд ли целесообразно. Этак можно до многого дообвиняться. Но Гобино и Чемберлен — не Хайдеггер и не Ницше. Они достаточно примитивны. И самым непосредственным образом повлияли на гитлеризм.

Впрочем, здесь важно подчеркнуть не то, как именно они повлияли на гитлеризм, а то, под каким интеллектуальным углом они наносили удар по марксизму вообще и, прежде всего, по его концепции коллективизма, братства, равенства, справедливости.

Под другим углом другие удары нанесла, например, вполне разумная и весьма далекая от расизма социология индустриального общества. Разрабатывавшие эту социологию ученые (я имею в виду Эмиля Дюркгейма и его последователей) утверждали, что в зрелом индустриальном обществе уже невозможна старая «механическая» внутриклассовая солидарность, и что эта солидарность не может не потерять столь дорогой для Маркса и марксистов собственно пролетарский характер. Ибо в зрелом индустриальном обществе она, якобы, уступает место новой «органической» межклассовой солидарности работников, предпринимателей, управленцев и т. д., занимающих взаимно-необходимые роли в индустриальном разделении труда и совместно заинтересованных в наращивании и использовании результатов этого труда.

Но главная атака на концепт пролетарского интернационализма и солидарности, конечно же, шла не от теории, а от политической практики. Уже во время войн последней трети XIX века и, тем более, во время Первой Мировой войны не только широкие массы воюющих стран, но и большинство рабочих и даже (!) большинство социалистов оказалоиь охвачены достаточно воинственным патриотическим национализмом.

Все это не могло не привести к ослаблению национальных марксистских (социалистических и коммунистических) партий, а также международного марксизма (крах Первого и затем Второго Интернационала). И не могло не привести к попыткам марксистов переосмыслить концепт пролетарского интернационализма (Эдуард Бернштейн, затем Карл Каутский, Альбер Тома и другие) вплоть до его полного отрицания.

В предыдущих статьях я уже обсуждал и Бернштейна, и Каутского, и других. Напомнив читателю об этих марксистах (да-да, конечно же, марксистах, причем далеко не второстепенных)… Напомнив читателю о попытках этих марксистов — друзей Маркса, его соратников — ответить на вызовы времени, я должен теперь перейти в своем анализе драматической и даже трагической истории марксизма (а любая история крупного мировоззрения всегда и драматична, и трагична одновременно) к рассмотрению всего того, что связано с политической подоплекой осуществляемых антимарксистских концептуальных бомбардировок.

Почему в рассматриваемую эпоху необходимо было столь форсированное концептуальное противодействие коллективистскому марксизму? Какие исторические обстоятельства, классовые в том числе, порождали такое противодействие?

Общеизвестно, что империалистическому государству как субъекту мировой политики уже с середины XIX века очень мешали социалисты и коммунисты. Мешали и теоретическим обоснованием классовой борьбы, и регулярными попытками реализации в политической практике той или иной формы классовой и международной солидарности.

Гораздо реже обсуждается ключевой, с моей точки зрения, вопрос о том, каким именно империалистическим государствам и почему все это мешало в наибольшей степени. Об этом — в следующей статье.

По ту сторону интереса, или О марксизме

Самое интересное в марксизме — это его внутреннее чувство понимания истории и его чувство справедливости. Он не ученый, он пророк нового времени. И в этом его мощь
(выдержки из выступления на III летней школе «Сути времени» в Александровском)

Концептуальная война
Сергей Кургинян , 29 сентября 2013 г.
опубликовано в №47 от 25 сентября 2013 г

III летняя школа «Сути времени» в Александровском

Нам необходимо что-то определить с Марксом. Да, с Марксом. Потому что это совсем не простой вопрос для «Сути времени».

Во-первых, я абсолютно твердо уверен, что большинству по самым разным причинам Маркс крайне симпатичен. И я, может быть, и стал бы это переламывать, если бы не одно тайное обстоятельство: мне он тоже симпатичен. Зачем мне это переламывать, если он мне глубоко симпатичен и интересен?

Но даже если бы он мне, предположим, был не так интересен, как мне он интересен на самом деле, а он мне очень интересен… я бы все равно занял какую-то позицию. Потому что зачем мне Кара-Мурза с его «Маркс против русских» и так далее? Вот с этой всей антимарксистской фигней, которая сейчас явным образом творится?.. Но он мне интересен! Я считаю его глубоким, я считаю его гениальным человеком, очень много угадавшим... И очень полезным для того, чтобы понимать ситуацию.

Я совершенно согласен с концепцией Маркса, заключающейся в том, что класс существует в себе, когда он не понимает интересов, и для себя, когда он начинает осознавать эти интересы.

Теперь я хочу сказать, что я понимаю. Первое — что интересы существуют и они важны. Второе — что интересы действительно могут пребывать в осознанном и неосознанном виде. И третье — что интересы имеют огромное значение.

Проблема начинается в тот момент, когда интересам придается тотальное значение. Как это назвать? Ультраинтересантизм, гиперинтересантизм, моноинтересантизм? Интерес начинает выступать в качестве фундаментальной и всеобъемлющей категории. Вот как только интерес начинает выступать всеобъемлющим, ясным образом это начинает входить в сумасшедшее несоответствие с реальностью. Это вовсе не означает, еще раз повторю, что интереса нет. У каждого есть интересы, как групповые, так и персональные, и всякие, и всяческие. Это вовсе не означает, что интерес не может быть: а) неосознанный, б) осознанный. Это вовсе не означает, что внутри интересов не происходит никакой исторической динамики. Всё это имеет важнейшее значение. Всё это гениально раскрыто и описано Марксом. И без всего этого картина будет жалкой, глупой и неправильной. Но столь же жалкой, глупой и неправильной она будет в случае, если люди скажут, что есть только интерес. И только его осознание определяет стратегию поведения и прочее.

Человек не состоит из интереса, как социального, так и другого. Он очевидным образом из него не состоит. Поразительно то, что многие марксисты... Как и говорил когда-то Владимир Соловьев про революционеров-демократов, что они твердо убеждены в том, что человек произошел от обезьяны, и потому все люди — братья. Так же среди марксистов есть колоссальное количество внутренних идеалистов по поведению. Все это кончается, когда внутри включается некая программа под названием «интерес».

Третий раз говорю — это же не значит, что его нет. Каждый, кто скажет, что интереса нет, — идиот. Но что мы делаем, когда сводим всё к осознанию интереса? В таком случае мы говорим, что в конечном итоге действия любого человека, исторического субъекта и исторический процесс происходят потому, что огромные группы осознают свои интересы и начинают за них сражаться. Но ведь большую часть истории двигало то, что люди шли куда-то вопреки своим интересам!

Человек — это субъект, который в крайних и решающих случаях идет наперекор своим интересам. И, в сущности, он становится человеком только тогда, когда он идет наперекор своим интересам. Каждый из нас стал человеком потому, что он пошел наперекор своим интересам. Интерес может быть узкоматериальный или другой, но любой интерес — материальный или нематериальный — не исчерпывает человека. Остается нечто в сухом остатке. И именно это, оставшееся, вдруг с каким-то гигантским импульсом начинает действовать.

Самая сильная черта Маркса находится за пределами его теории классовых интересов. Там было задето фундаментальное, вне всяких интересов находящееся, острейшее чувство справедливости. Пафос марксизма заключался в фантастически страстном чувстве справедливости. Социальной, прежде всего, но и вообще. Задев нерв этого чувства справедливости, справедливого и несправедливого, марксизм разогрел человечество и создал вот эту новую ситуацию.

Но чем больше акцентировалось всё на интересах, а интересы начинали сводиться к интересам материальным, тем в большей степени марксизм остужал людей и, в конечном итоге, возвращал их назад в то состояние, в котором они сейчас и находятся. При этом я подчеркиваю, что в серьезном разговоре, конечно, нельзя редуцировать интересы до экономических и даже до социальных. Интересы могут быть и духовными, и какими угодно. Хотя у классов, разделяющихся по их месту в системе общественного производства, интересы существуют, конечно, социально-экономические.

Великий пафос марксизма заключался в том, что, если пролетариат придет к победе, не будет уже ни интересов, ни классов, ни грызни, ничего. Наступит рай земной. Хилиастическая утопия была невероятно сильной. Сказали, что рай земной наступит, что надо реализовать то, что говорит Маркс. Маркс говорил убедительно, и русские стали умирать миллионами... но ни один человек не будет умирать за интерес. Никто не умирает за деньги! За деньги не умирают, за деньги убивают. Умирают за что-то другое, находящееся по ту сторону интересов. Потому что главный мой интерес — если я существую только в логике интересов — носит биологический характер. И мой интерес в том, чтобы сохранить жизнь. И все остальные интересы: экономические, социальные и прочие — мне не нужны, если я теряю жизнь. И когда говорят, что, мол, «они за землю шли», то это неправда. Для этого надо было прийти в свой уезд, шлепнуть пару людей из винтовок, вырезать клин и начать пахать. А они шли в Красную Армию! Умирать! На Сиваше, где-то еще, с невероятно яростной силой — за что-то, находящееся по другую сторону интересов.

Именно вот это центрирование на интересах является ахиллесовой пятой марксизма. Именно по этой пяте ударили те люди, которые в это просто не верили... Нельзя же говорить, что марксизм критиковали только наймиты капитализма. Его критиковали люди, имевшие разные убеждения, потому что в противном случае надо сказать, что десантный офицер, запустивший «Рамштайн», — агент американского империализма. Если все, кто критиковал марксизм, являлись наймитами капитализма, и никто не вел с ним диалога по существу, то это — теория заговора.

Конечно, очень и очень многие сражались с марксизмом всерьез и по существу. Но главное, на что начали указывать сразу, — это дефекты, связанные с теорией интереса. Потому что как только во главу угла ставятся интересы — всё сразу начинает кончаться. Либо есть идеалы, барьеры, самопожертвование, готовность умирать и всё остальное, либо этого нет. Если этого нет, человечество кончается. История не есть война классовых интересов. История есть стремление и готовность больших человеческих сообществ ради идеала идти на смерть и продвигать человечество к новым высотам этого идеала. Больше ничего нет.

Повторяю снова: свести всё к идеалу и сказать, что всё дело только в том, что есть идеал, и снять полностью концепцию человеческих интересов разного рода, классовых в том числе, а также войну против Маркса со стороны действительно адептов буржуазного общества — очень глупо. Вопрос заключается не в том, чтобы это всё снять. Вопрос состоит в том, что к этому надо добавить, где нужно увидеть слабые точки и в чем они заключаются.

Марксизм-ленинизм существовал. На основе марксизма-ленинизма было построено великое справедливое общество, и это великое справедливое общество спасло человечество от порабощения навсегда, спасло историю. Но это великое справедливое общество, руководимое этим марксизмом, умерло. Оно ушло без борьбы. Оно не оставило после себя отступавших сосредоточенно людей и так далее. Потому что было сказано — интерес.

То есть вопрос не в том, есть ли интересы. Конечно, есть! Важны ли они? Конечно, важны! Правильно ли их раскрыл Маркс? Он их гениально раскрыл! Надо ли изучать Маркса? Безусловно, надо! Можно ли отдать его на поругание? Ни за что нельзя! Вопрос заключается в том, так ли сильны и тотальны интересы, имеем ли мы право превращения интереса в монофактор. Нет, мы на это права не имеем. И потому мы не можем всё свести к марксизму, хотя во всём, что касается интереса и прочего, мы должны руководствоваться им, а не идиотскими и действительно буржуазно-провокационными теориями стратификаций и пр. Всё это есть, оно сохранено, оно осталась, но есть и что-то другое. Это все видят, и именно упущенное другое привело к распаду СССР, привело к краху, привело к тому, что мы имеем. Именно его мы должны изучать наряду с Марксом. Никоим образом не отказываясь ни от Маркса, ни от теории классовой борьбы, ни от всего прочего. Это первое.

Вопрос второй. Почему не были осознаны интересы пролетариата? Предположим, что речь идет только об интересах. Почему в советском обществе не были осознаны интересы пролетариата? И кто их должен был осознать? Сам пролетариат? Или кто-то за него? В пролетариат нужно привносить сознание или он в состоянии стать сознающим классом? Стал ли пролетариат классом для себя? Почему пролетариат не осознал свои интересы? Если бы пролетариат осознал свои интересы, одна всеобщая забастовка парализовала бы действия Горбачёва и всех остальных, порвали бы в клочья. Но он же не осознал свои интересы. Что же произошло? Почему пролетариат не стал классом для себя? У него для этого было государство, 70 лет, всё, что угодно. Что произошло?

Богданов говорил, что до тех пор, пока пролетариат не осознает общую организационную науку и всё остальное, пока он сам не будет полностью зряч и будет надеяться на кого угодно, на интеллигенцию и так далее, никогда не победит пролетарская революция. Прав он или нет — вопрос отдельный. Но это сильный тезис. Сильный тезис! В работе Богданова, которую я цитировал в «Школе сути», встает рабочий и говорит: «Ну теперь ты мне всё прояснил, я понял, в чем мой интерес и в чем ложь. Но если каждый раз ты мне будешь объяснять, даже честно, мы обязательно проиграем. Я должен понимать сам».

Вот это и называлось богдановской линией. Если эта линия не богдановская, тогда линия состояла в том, что партия непрерывно должна была делать и поддерживать в пролетариате понимание класса для себя. Но партия же перестала это делать. Она превратилась в управленческую структуру, которая потом повернула, ушла в управление. Она же не держала этот огонь понимания классом себя. Она его предала. Так что тогда получилось? И что мы делаем опять?

Итак, пункт первый. Вопрос об интересе вообще является важнейшим, но только до момента, пока мы его не абсолютизируем. Можете вписать в мою матрицу слабых частей Маркса важнейший и руководящий принцип — абсолютизация интереса: «миром правит интерес». Правит он им, правит. Но не до конца.

Повторить? Абсолютизация интереса есть одно из слабых мест, а возможно, ахиллесова пята марксизма, его слабейшая точка. Не теория интереса, не ошибки в теории интереса — он гениально описал интерес. Никого не интересно читать, кроме него, когда читаешь об интересе. Он гений в этом вопросе. И интерес очень важен. Вопрос возникает там, где проходит тончайшая грань между очень большой важностью и абсолютизацией. Когда вы говорите: «Это — и точка», — всё, вы переходите грань, и это ведет к катастрофе. Когда вы говорите: «Да нет никакого интереса, мы все живем только романтическим импульсом», — это то же самое. Когда вы отрицаете свою плоть и всё прочее — вы сумасшедший. Когда вы ее абсолютизируете — тоже. Вопрос заключается в той маленькой дельте, существеннейшей и судьбоносной. Той дельте, которая еле проходит между большой важностью интереса и абсолютизацией интереса.

Мы признаём большую важность интереса. Мы восхищены тем, как Маркс его описывает. Мы понимаем его великую роль. Мы отказываемся от одного — абсолютизировать интерес. Вот здесь проходит наша грань между СССР 2.0 и нашими построениями сверхмодерна — и классическим марксизмом.

И второе. Абсолютизации марксизма, абсолютизирующего интерес.

Внутри самого марксизма мы должны искать всё, что не абсолютизирует интерес. Это, конечно, «Экономическо-философские рукописи 1844 года» и многое другое. Это можно найти и в «Капитале», если внимательно читать, очень внимательно.

Самое интересное в марксизме — это его внутреннее чувство понимания истории и его чувство справедливости. Он не ученый, он пророк нового времени. И в этом его мощь.

Поппер упрекнул Маркса, что он не ученый, потому что он ввел ценности в науку. Да, его высочайшая заслуга в том, что он ввел ценности в науку. И этим проложил путь к науке нового времени, которая и станет ядром сверхмодерна.

Вот примерно как мне видится эта система. Поэтому я предлагаю следующую короткую декларацию по марксизму.

Пункт второй. Маркс гениально описал всё, что связано с классовыми интересами.

Пункт третий. Классовые интересы имеют огромную роль в жизни общества. Никто не описал их лучше Маркса. Поэтому марксистское учение живо.

Пункт четвертый. Признавая огромную роль интереса вообще и классового в особенности в жизни обществ на современном этапе, мы отказываемся от абсолютизации этой роли и от абсолютизации интереса как такового. Мы отказываемся от одного — от абсолютизации интереса как суперрегулятора в общественной жизни. Мы проводим четкую деликатную грань между признанием огромной роли интереса и абсолютизацией. Недооценка интереса так же ошибочна, как переоценка. А главное — абсолютизация недопустима.

Пункт пятый. Именно абсолютизация интереса привела в итоге к тому, что на первом этапе войны и при подготовке к войне с Гитлером мы сделали ставку на немецкий пролетариат, который уже был нацистским. «Эксперимент», проведенный в ходе Великой Отечественной войны, доказал, что справедливы наши пункты № 1, 2 и так далее, а не абсолютизация интереса и не ставка на пролетарский интерес.

Пункт шестой. Это было ясно раньше, в связи с той коллизией, которая произошла между марксистами и бисмарковским социализмом, а потом с марксистами в Первую мировую войну. Факты обрушились на марксистов, и они не могли с ними справиться с помощью теории классовых интересов. Не помогли ни Бернштейн, ни Каутский, ни Люксембург.

Пункт седьмой. Но особо ясно, беспощадно ясно, суперясно все это стало в связи с кровавым, чудовищным «экспериментом» в кавычках, проведенным в ходе Великой Отечественной войны. Тут беспощадность осознания стала сверхпредельной. Стало ясно, что делать ставку на абсолютизацию классового интереса — не учет его, а абсолютизацию его — можно только для того, чтобы умыться кровью и перестать существовать как страна.

Пункт восьмой. Гениальное предвидение Сталина, успевшего проанализировать опыт, малый опыт войны в Эфиопии итальянской и большой опыт войны в Испании. Гениальное предвидение Сталина, успевшего проанализировать эти опыты и повернуть в русло, определяемое фильмами Эйзенштейна «Александр Невский» и всем, что связано было с Суворовым, Ушаковым и русским духом, спасло советский народ от беспощадного истребления. Одним из орудий которого являлась бы не теория классового интереса, а теория абсолютизации классового интереса. Захлебываясь в крови, советские пропагандисты первых месяцев войны взывали к немецким пролетариям, кричавшим им в ответ «хайль Гитлер». Только то, что были отмобилизованы заранее вот эти архетипы, спасло Советский Союз. И в этом величайшая заслуга Сталина как идеолога, сумасшедшая заслуга, огромная!

Пункт девятый. Ни национально-освободительная борьба, ни другие необходимые виды политических союзов и коалиций не объяснимы в рамках теории абсолютизации классовых интересов. Разговор о буржуазии и называние части буржуазии компрадорской предполагает, что есть другая, называемая национальной. Любая национально-освободительная борьба требует широкого союза на основе чего-то большего, чем классовый интерес. На основе чистого классового интереса национально-освободительная борьба невозможна. Абсолютизация классового интереса есть поражение не только во внешней войне, но и в национально-освободительной борьбе, что особо важно для текущего момента.

Пункт десятый. Совершенно неясно в рамках классового интереса, как именно пролетариат должен был стать классом для себя из класса в себе. Должно ли это было быть вспыхнувшее самосознание класса или кто-то должен был его принести? Неясно, почему это вспыхнувшее сознание не побудило рабочих страны Советов парализовать Горбачева одной политической забастовкой.

Здесь есть два сценария. Сценарий номер один. Классовое самосознание должно быть имманентно присуще самому классу. Должно быть внутренне присуще классу. Это есть тезис Богданова. Сценарий номер два — оно должно непрерывно привноситься некоторой структурой. В этом случае следует признать, что партия, отказавшись от роли структуры, привносящей классовое сознание, и перейдя на роль управленческой структуры, предала пролетариат, а в конечном итоге и дело коммунизма.

Существует по этому поводу предсказание конца 20-х годов: «Оторванная от широких масс партия может в лучшем случае погибнуть в неравном бою, а в худшем? Скажете — сдаться в плен? Нет, в политических битвах в плен не берут. В худшем она предаст интересы породившего ее класса. В этом суть и смысл термидорианского перерождения». Это не Троцкий, это какой-то из секретарей райкома, позже обвиненный в троцкизме, единственный выдержавший пытки и никого не сдавший. Чуть ли не краснопресненский райком. Представляете?… «Оторванная от широких масс партия может в лучшем случае погибнуть в неравном бою, а в худшем? Скажете — сдаться в плен? Нет, в политических битвах в плен не берут. В худшем она предаст интересы породившего ее класса. В этом суть и смысл термидорианского перерождения».

Если исходить из сценария № 1, по которому самоорганизующийся класс является носителем пролетарского самосознания сам по себе и становится классом для себя за счет самоорганизации внутри себя и непрерывного самоподдержания этого сознания по сценарию Богданова, то непонятно, почему все, кто был за этот сценарий, были уничтожены и почему этого не было.

Если же речь идет о том, что структура должна поддерживать ее, то непонятно, почему структура предала с такой силой, с какой ни одна… но совершенно ясно, что главную роль в этом играла именно абсолютизация интереса, ибо структура поняла, что у нее есть свой интерес и своя идентичность. И поступила сообразно интересу и идентичности, выступив в роли неслыханного иуды для человечества.

Проблема XXI века состоит в том, чтобы соединить марксистскую теорию интересов со всем, что связано с вещами, находящимися по ту сторону интереса. И в этом смысле эту декларацию можно назвать «по ту сторону интереса». Если то малое, что находится по ту сторону интереса, будет учтено и соединено с марксизмом, мы победим, и будет СССР 2.0 и коммунизм 2.0. В противном случае, нам грозит неминуемый проигрыш. А даже если и не будет этого проигрыша, мы всё равно второй раз наступим на те же грабли.

Чтя Маркса, его гениальность, чтя великий опыт борьбы наших дедов и прадедов за победу трудящихся над эксплуататорами, понимая блестящий характер раскрытия Марксом категории интереса, важность интереса и незаменимость Маркса, мы говорим «Да!» вовлечению всего этого в наш сегодняшний день с учетом современности, и мы говорим «Нет!» абсолютизации интереса. Мы ищем синтеза между этой марксистской теорией интереса и всем, что находится по ту сторону интереса. И именно этот синтез и будет синтезом с православием, и будет синтезом вообще с религией, и будет синтезом национальным, и будет синтезом духовным. Именно этот великий синтез должен спасти человечество!

У Маркса есть теория прибавочной стоимости. Это великая теория. И классовый интерес пролетариата заключался в том, чтобы перераспределить прибавочную стоимость в интересах пролетариата. Это великий интерес, который заключался в том, что это перераспределение приводило к тому, чтобы были дома, квартиры, общественный строй и все прочее. В этом был интерес. Интерес был в прибавочной стоимости. И вся теория прибавочной стоимости была нужна для того, чтобы предъявить ее для того, чтобы осознан был интерес. Но это же Маркс, это не то, что у вас в голове у каждого Маркс. Он что-то написал, он жил, там есть тексты, в них все написано, в них есть определенная логика. Если выбросить из нее «Экономически-философские рукописи». Одни на них только и цепляются, другие говорят, что они есть юношеские отклонения от того, что он подлинно понял. Сложнейшая фигура, целая трагедия жизненная, понимаете? Но там-то шло все вокруг прибавочной стоимости, так что там-то речь шла в каком-то смысле просто вокруг материального интереса.

Интерес шире, чем материальный интерес. Он может быть и другой. Но вы определите, где кончаются интересы, и начинается что-то другое. Если интересы — это всё, то это бессмысленная категория. Как когда-то говорил один мой знакомый о математической логике, которой тоже занимался, рассмотрим множество глобальное, потому уникальное. Смеются те, кто понимают. … Если интересы — это категория глобальная, то это уникальная категория, другие не нужны. Но, на самом деле, зачем-то нужны были идеалы, зачем-то противопоставляли идеалы интересам.

Когда началась классовая война? Когда Ксения Собчак заявила о том, что у нас норковая революция, я сказал: «А у нас — ватниковая». И процитировал песню Высоцкого (собранную из двух разных стихотворений Брехта):

Меня учили в школе
Закону: «мое — не твое»,
А когда я всему научился,
Я понял, что это не все.

У одних был вкусный завтрак,
Другие кусали кулак.
Вот так я на деле усвоил
Понятие «классовый враг».

Но дальше там есть вторая часть, Брехт-то — главный марксист. Дальше припев-то какой:

Шагают бараны в ряд,
И бьют барабаны, –
Кожу для них дают
Сами бараны.

Перестройка, а это писалось все в 30–40-е годы.

Потом порешило начальство,
Что республику создадут,
Где каждый будет свободен и сыт,
Тучен он или худ.

Тогда голодный и битый
Очень возликовал,
Но толстопузый и сытый
Тоже не унывал.

Шагают бараны в ряд,
И бьют барабаны, –
Кожу для них дают
Сами бараны.

Кто уничтожил Советский Союз? Ну так это! Значит, это уже разговор о том, что ты сначала усваиваешь понятие классовый враг, а потом вот это всё начинается. Поэтому вопрос заключается в том, что нам ужасно важно понять классовую структуру, очень важно понять социальную структуру. С кем мы имеем дело, кто на нас наступает, что представляет собой, в чем герменевтика социального субъекта на современном языке структур? Что он собой представляет? С марксистской точки зрения? С какой угодно другой? Со всех вместе? Мы хотим знать врага! Как говорил Лаэрт по известному поводу у Шекспира в связи с встречей с Гамлетом: «Не знаю сам. Но встретиться хочу». Произойдет эта встреча, это я вам обещаю. И мы это знаем, и они это знают, и очень готовятся. Я думаю, что мы готовимся гораздо меньше, чем они. И они готовятся по-другому. Я хочу знать этого реального врага.

Дальше вопрос о классе был поставлен абсолютно по-новому. В этих же разработках, когда речь пошла о том, что есть класс на революционной фазе, есть класс на стабилизационной, есть класс на реакционной фазе. Один и тот же класс может быть революционным… что, французская буржуазия вначале не была революционным классом, и Маркс не считал ее таковой? Конечно, считал. Это была революционная буржуазия, которая сметала остатки старого и шла вперед. Потом она стабилизировалась в середине века, и все поняли, что это ужас, и романтики завыли, что лучше было при феодализме.

О революционной романтике начали говорить. Беранже ведь говорил: «Летит идея, всем буржуа внушая страх». Потом этот класс, этот буржуа стал реакционным, потому что он захотел историю повернуть назад. И у него впервые за все время существования человечества появилась возможность это сделать — в виде телевидения и всего остального, а также своей глобализации. Уже не надо подкармливать рабочих всех стран для того, чтобы они создавали лучшие машины, и ты побеждал чужих капиталистов.

Родилась новая ситуация. Практически уже внеисторическая до конца, при которой он хочет остановить историю. Он стал абсолютным врагом в этом своем реакционном контристорическом качестве. Но он когда-то был другим. И надо эту динамику расписать. И действительно, все, что делается вокруг сейчас с миром и так далее — вот этот класс в его взбесившейся фазе — и это надо тоже описать. Это он все делает. Но только он не прибавочную стоимость здесь отстаивает. Плевал он тут на прибавочную стоимость. Ему нужно другое. Ему нужно обладать всем как скотом.

И он в этом смысле становится уже не буржуазным и не феодальным, а фактически рабовладельческим и дорабовладельческим, он приобретает другое качество и втягивает в себя всё: ту аристократию, которую отшвырнул, черную и всякую другую, самые реакционные мракобесные элементы. Он сбрасывает христианство, потому что в нем есть какое-то ощущение единства рода человеческого. Он готовится к чудовищной операции по отношению к человечеству. Первой пробой его пера был фашизм. Теперь новая проба, которая намного страшнее.

Это наш враг! И мы прекрасно понимаем его, знаем его в лицо, но это не тот классический капитализм Маркса, который существовал тогда и который алкал в основном прибавочной стоимости и был готов к развитию средств производства и ко всему остальному. Это принципиально другой капитализм. Это новое еще надо назвать, надо понять, можно ли его считать на данном этапе капитализмом или нет.

Коллективизм и история — 6.

Шок Первой мировой: от национализмов — к расизму

Расовые идеи Чемберлена в момент их появления подавляющее большинство современников называло «бредом сумасшедшего». Однако так было лишь до того страшного массового психологического кризиса, который принесла Первая мировая война

Как я уже писал в предыдущей статье, в начале ХХ века идеи «коллективизма буржуазной нации» (Бернштейн и др.) и возможности окончательной победы грядущего «ультраимпериализма» (Каутский) вызвали среди социалистов острую концептуальную полемику и множественные идеологические расколы.

Первыми ощутили особую опасность этих расколов для международного социалистического движения Роза Люксембург и Ленин. Причем оба они понимали, что главным знаменем «раскольников» оказывается Каутский. После смерти Энгельса в 1895 г. и благодаря ключевой роли Каутского в борьбе с «бернштейнианством», он в начале ХХ века фактически занял место наиболее крупного теоретика марксизма. И вдобавок стал наиболее влиятельной фигурой в самой сильной — германской — социал-демократии.

В 1913 г. Р. Люксембург опубликовала большую книгу «Накопление капитала», где она развивает марксову теорию накопления и использования капитала. И, в том числе, доказывает, что финансовым базисом для подкупа пролетариата в развитых странах и возникновения в пролетарской среде синдрома «коллективизма буржуазной нации» является империалистическое ограбление колоний и их использование в качестве новых рынков сбыта, что только и позволяет резко увеличивать оплату труда рабочих метрополии. А значит, крах возможности этого подкупа пролетариата неизбежен по мере исчерпания в мире «неосвоенных» колоний.

В отношении же самого Каутского, который к началу Первой мировой войны встал на позиции «коллективизма буржуазной нации», Роза Люксембург в своих выступлениях использует и вовсе резкие определения типа «уличная девка».

Ленин очень высоко ценил Каутского и за его точное знание и глубокое понимание Маркса, и за его борьбу с правым «бернштейнианским» уклоном в социал-демократии. Однако после поворота Каутского к «ультраимпериализму» и «национальному коллективизму» Ленин начинает с ним резкую концептуальную и политическую полемику. Сначала в статье 1915 г. «Крах Второго интернационала», а затем в 1916 г. на страницах книги «Империализм как высшая стадия капитализма».

В этой блестящей книге Ленин не только глубоко развивает Маркса, создавая теорию империализма. Он заодно очень жестко и доказательно, приводя огромный объем статистических данных по разным странам, критикует и опровергает Каутского, а также его «ревизионистских» союзников из разных партий Второго Интернационала: Отто Бауэра, Альбера Тома, Рамсея Макдональда и др.

Во-первых, Ленин еще раз показывает, что ограбление колоний в силу неравномерности развития различных империалистических держав — это состояние мира, которое не может быть устойчивым. И следовательно, возможности империалистической буржуазии поддерживать в своих странах-метрополиях относительный «классовый мир» — ненадежны и недолговечны.

Во-вторых, Ленин убедительно демонстрирует, что в тогдашней ситуации антагонизм между финансовыми монополиями, ставшими ядром империализма, принципиально не позволяет им перейти в ультраимпериалистическую стадию.

Ленин пишет: «Капиталисты делят мир не по своей особой злобности, а потому, что достигнутая ступень концентрации (капитала — Ю.Б.) заставляет становиться на этот путь для получения прибыли; при этом делят они его «по капиталу», «по силе» — иного способа дележа не может быть в системе товарного производства и капитализма. Сила же меняется в зависимости от экономического и политического развития… а есть ли это изменения «чисто» экономические или внеэкономические (например, военные), это вопрос второстепенный…»

Первая мировая война и впрямь показала, что в отношении возможности ультраимпериализма в ту эпоху был прав Ленин, а не Каутский. Но означает ли это, что концепт Каутского никогда не будет реализован империализмом, желающим предотвратить нежелательный для него ход событий?

Сейчас же подчеркну, что, доказав правоту Ленина по вопросу о том, что империализм начала ХХ века не может преодолеть антагонизм основных финансовых империалистических монополий, Первая мировая война доказала и многое другое. Она, в том числе, убедительно продемонстрировала правоту Бернштейна и Каутского в части сомнений в пролетарском интернационализме.

Сторонники интернационализма говорили о «националистическом угаре», противники — о «национальном патриотизме». Но факт заключался в том, что широкие рабочие массы воюющих стран шли в бой «за Отечество», а большинство лидеров социалистических партий солидарно голосовали в своих парламентах за военные кредиты своим правительствам.

Это сделало неизбежным крах Второго Интернационала. И это, конечно, был глубокий кризис идеи пролетарского интернационализма в ее «вненациональном» варианте. Кризис, который не мог не породить очень разные выводы и идейные трансформации в социалистических и коммунистических движениях.

Война не только предоставила новый обширный практический материал для дискуссий по таким базовым для социалистов и коммунистов вопросам, как классовая солидарность, коллективизм и пролетарский интернационализм. Война еще и вывела на поверхность полемики темы национального и расового неравенства, о которых я упоминал в предыдущей статье.

Страшная «человеческая мясорубка» первой Мировой войны вызвала во всем мире мучительный поиск ответов на вопросы: «кто виноват» и «что делать». И огромные массы людей, не искушенных в социологии, философии, политике и экономике, не могли не обращаться к наиболее простым (и потому понятным) ответам. Причем таким ответам, которые и объясняли бы «в трех словах» суть происходящего, и заодно оправдывали личный, национальный и исторический смысл вовлеченности в бойню войны ее участников. Как участников заинтересованных и активных, так и участников невольных и рядовых. Именно в этих условиях оказывались востребованы идеи, объясняющие свою «правоту» и «неправоту» противника с позиций того или иного антропологического, национального и т. д. неравенства.

Одним из таких востребованных объяснений оказались интерпретации дарвинизма в духе антропологического неравенства, предъявленные Гербертом Спенсером.

Английский философ и социолог Спенсер в своей теории общества (опубликованные в 1874–1896 гг. «Основания социологии») во многом опирался на дарвиновскую теорию эволюции. Но если Дарвин, признавая разделение народов на «цивилизованные» и «варварские», считал одним из ключевых признаков цивилизованности солидарность и взаимопомощь (то есть коллективизм!), которые и позволяют цивилизации выигрывать конкуренцию с варварством, этой солидарности лишенным, то Спенсер заявляет в приложении к обществу принципы «органицизма» и «естественного отбора».

Смысл органицизма заключался в том, что общество не строится, как здание, а развивается по естественным законам, подобно биологическому организму. А потому любое целенаправленное вмешательство в его развитие (то есть историческое проектирование — социалистическое, коммунистическое или любое иное) порождает только издержки.

Далее, Спенсер настаивал на том, что в конкуренции людей (как организмов биологических) и в конкуренции обществ и государств (как организмов социальных) действуют единые принципы «борьбы за существование» и «выживания наиболее приспособленных».

Эти принципы Спенсера, позже названные «социбиологизмом» и «социал-дарвинизмом», объявляли неизменной и неотменяемой «естественной нормой» и внутриклассовую конкуренцию между эксплуатируемыми и между эксплуататорами, и межклассовую конкуренцию, и межнациональную и межгосударственную (в том числе, империалистическую) конкуренцию. Причем «естественность» этой нормы как бы предопределяла и невозможность «истинного» коллективизма (в понимании Маркса, о котором я писал ранее), и бесполезность любого вмешательства в социальную сферу в формах классовой борьбы, и неизбежность побед «сильнейших» наций-государств и поражений «слабых» наций-государств в международной конкуренции и сопровождающих эту конкуренцию военных конфликтах.

Спенсеровская апология человеческого и национально-государственного «естественного» неравенства перекликалась с возникшими в конце XIX в. идеями расового неравенства. Наиболее влиятельными авторами расовых концептов были француз Жозеф Артюр де Гобино и англичанин Хьюстон Стюарт Чемберлен.

«Опыт о неравенстве человеческих рас» Гобино, опубликованный еще в 1855 г., современники почти не заметили. Однако в конце XIX — начале ХХ века он стал очень популярен и в Европе, и в Америке. Главный тезис Гобино — наличие исходного и неотменяемого человеческого и социального неравенства, определяемого расовым фактором.

Гобино выделил в человечестве три «чистые» расы — белую, желтую и черную, и присвоил каждой из них неизменный, данный природой, уровень способности к развитию и творчеству. Белая раса, по Гобино, обладает в творческом отношении высшими способностями, желтая раса — намного ниже, и ниже их обеих находится черная раса. Причем высшей творческой частью белой расы у Гобино оказываются германцы, которых он называет «арийцами».

Смешение рас, происходящее в Новое время повсеместно, включая Европу и Америку, Гобино считал главным фактором человеческой деградации. Он утверждал, что белая раса, создавая по всему миру новые цивилизации, неуклонно «растрачивает» свой высший творческий потенциал. И что «отравленная кровь низших рас» уже проникла повсюду, и потому вырождение человечества уже необратимо.

Гобино утверждал также, что на настоящий коллективизм, как осознанное творческое достижение, способна только чистая белая раса. А значит, он уже невозможен, поскольку повсеместно, включая Европу и Америку, белая раса неисправимо «заражена» кровью низших рас.

Х. С. Чемберлен начал писать о расах намного позже Гобино, причем его первую книгу «Основы девятнадцатого века» в Англии печатать отказались, и она вышла в 1899 г. в Германии, в Мюнхене. Чемберлен свою расовую теорию упростил до предела: у него есть лишь две основные «чистые» расы — «арийская» (она же «нордическая») и «семитская». Причем Чемберлен, основываясь на идеях так называемой антропометрии — французского биолога и антрополога Жоржа Ляпужа, присвоил этим расам строгие антропологические характеристики.

По Чемберлену, «арийцы» — светлокожие с длинными черепами («долихокефалы»), а «семиты» — курчавые и круглоголовые («брахикефалы»). Все великие достижения мировой цивилизации, начиная с падения Римской империи, обеспечили арийцы, а их исторические неудачи связаны с противодействием семитов, которые к творчеству неспособны и только паразитируют на достижениях арийцев. Мировая история — это история борьбы арийской и семитской рас, и ее исход зависит от того, какая из рас в итоге одержит победу.

Отмечу, что расовые идеи Чемберлена в момент их появления подавляющее большинство современников называло «бредом сумасшедшего». Однако так было лишь до того страшного массового психологического кризиса, который принесла Первая мировая война. На фоне которой эти идеи были востребованы, как минимум, большим количеством людей, дезориентированных и подавленных ужасами войны, но не способных осваивать более сложные концепции.

Осведомленный читатель, возможно, вспомнит, что именно эти идеи — от социал-дарвинизма Спенсера до расизма Гобино, Ляпужа и Чемберлена — прочно вошли в идеологию германского нацизма. И, возможно, спросит: зачем я сейчас возвращаюсь к этим идеям, вроде бы, полностью дискредитированным и отвергнутым во второй половине ХХ века?

Подчеркну, что эти идеи не только в очень большой степени повлияли на мировую историю. Они в значительной степени определили содержание концептуальной полемики последнего столетия в социальной философии, социологии, политических науках по всем базовым вопросам развития общества и человека: равенство, справедливость, коллективизм и индивидуализм, историческое развитие и историческое творчество и т. д.

Еще более важно то, что после распада СССР и фактического уничтожения мировой социалистической альтернативы «рыночным» обществом — идеи антропологического, национального, расового неравенства вновь, на наших глазах, всплывают на поверхность. Причем «плюрализм и свобода мнений», в ситуации «атакующего постмодерна» объявленные чуть ли не главной человеческой свободой, выводят эти идеи неравенства в зону легальности и даже как бы «научной респектабельности». Ведь не случайны же открытые адресации к антропологическому неравенству в выступлениях наших «болотных» идеологов о дельфинах и анчоусах, пчелах и мухах и т. п.!

Возвращаясь к проблемам осмысления широкими массами феномена катастрофической бойни Первой мировой войны, признаем, что поиск ответов на главные мучительные вопросы «кто виноват» и «что делать» — не мог не затронуть, причем очень глубоко, социалистические и коммунистические партии и движения. И не мог не вызвать в этих партиях и движениях достаточно радикальные концептуально-идеологические «повороты» — и в части представлений о коллективизме, национализме и интернационализме, и в части представлений о движущих силах истории.

Коллективизм и история — 5.

Интернационализм, национализм или ультраимпериализм?

Для коммунистов-марксистов, в том числе для Ленина, тезис Каутского об ультраимпериализме, по сути, означал признание возможности такого «буржуазного интернационализма», которая практически исключает победу даже коллективистски организованного пролетариата

Как мы уже показали в предыдущих статьях, после роспуска в 1876 г. Первого Интернационала марксистские концептуальные позиции по вопросу о пролетарском интернационализме заметно пошатнулись. И это не могло не вызвать у марксистов стремление как-то исправить положение. Одним из исправителей стал Эдуард Бернштейн.

Советский официоз расправился с Бернштейном, как и со многими другими, обвинив его в ревизионизме. А как быть, если ортодоксальный вариант идеологии атакуется всем, что происходит в сфере экономики, политики и так далее? В этой ситуации застылая ортодоксальность просто невозможна.

Никоим образом не хочу восхвалять Бернштейна. Просто обращаю внимание читателей на то, что Эдуард Бернштейн — это один из основных соратников Маркса. Что к 80-м годам XIX века он стал одним из самых влиятельных лидеров левого крыла германской социал-демократии. Что когда его выслали из Германии за революционную деятельность, он в Лондоне настолько сблизился с Ф. Энгельсом, что тот завещал Бернштейну как свои, так и марксовы рукописи.

И надо же — в 1890-х годах во взглядах Бернштейна произошел фундаментальный перелом! Почему? Будучи одним из лидеров марксизма, Бернштейн был просто обязан как-то отреагировать на поразительные результаты легальной, в том числе парламентской, политической борьбы немецкого пролетариата, которые сопровождали становление «новой имперской политики» Германии. Что же это за результаты?

Канцлер Бисмарк, который в это время завершал объединение германских княжеств и «земель» в единое централизованное государство, очень внимательно относился к рискам низового социального протеста. Бисмарк встречался по вопросам социальных требований рабочих с идеологом «мирного врастания социализма в государство» Фердинандом Лассалем (именно его позиции Маркс громил в 1875 г. в своей работе «Критика Готской программы»), консультировался с экономистами, отстаивавшими идеи так называемого катедер-социализма («государственный социализм» Луйо Брентано и др.).

В 1880-х годах Бисмарк провозгласил принцип «социальной ответственности государства» и политику «государственного социализма». И инициировал в германском законодательстве масштабные социальные реформы, которые включали законы об охране труда, о минимальной оплате и максимальной продолжительности рабочей недели, о медицинском страховании рабочих, о пенсионном обеспечении пожилых работников и опеке над инвалидами, и т. д.

Эти реформы, которые вскоре назвали «прусским социализмом», резко улучшили положение части рабочих, прежде всего — квалифицированных, которые составляли костяк германской социал-демократии. Бернштейн, повторю, не мог не отреагировать на успех «прусского социализма». Другое дело, была ли его реакция адекватной. Но без той или иной реакции ортодоксальный социализм был попросту обречен.

Как же именно отреагировал на политику Бисмарка один из самых верных и глубоких учеников Маркса, Эдуард Бернштейн? В ряде статей 1890-х годов, а затем в книге «Проблемы социализма и задачи социал-демократии» (1899 г.) Бернштейн заявил, что тезис Маркса об углублении абсолютного и относительного обнищания пролетариата ошибочен, и что историческое развитие общества ведет не к обострению классового противостояния между буржуазией и пролетариатом, а к их эволюционному сближению на основе становления в буржуазном национальном государстве демократических институтов.

Отсюда Бернштейн делал два фундаментальных политических вывода.

Во-первых, о том, что правильная политика партии пролетариата — не подготовка антибуржуазной революции, а постепенное «социалистическое перерождение» государства в ходе парламентской борьбы.

Во-вторых, о том, что в результате ранее бесправный пролетарий, получая все новые гражданские свободы, в полной мере осознает и признает свое единение с демократическим национальным государством. Он «…все больше становится гражданином... Полное уничтожение национальностей есть мечта, и притом некрасивая».

Тут ключевым словом, конечно же, является слово «некрасивая». Бернштейн не хочет отказаться от существования наций как таковых, не понимает, почему от них надо отказываться. Мы вновь возвращаемся к тому, что обсуждали в предыдущей статье. Да, вражда наций, эксплуатация одной нацией другой нации — отвратительны. Но почему нации не могут жить в мире и дружбе? Почему их надо приводить к одному знаменателю? К какому именно знаменателю их надо приводить? Бернштейн называет идею приведения наций к одному знаменателю некрасивой мечтой. Но что это за мечта вообще? Каковы ее контуры? Каков ее созидательный потенциал? Откуда проистекает необходимость такой мечты?

Но вернемся к далеко небезупречному Бернштейну.

Как мы видим, он фактически осуществляет ревизию принципа пролетарской солидарности (и проистекающего из него пролетарского коллективизма). И предлагает взамен принцип национальной солидарности (а значит, и идею коллективизма буржуазной нации).

Такой концептуальный и идеологический разворот Бернштейна в конце XIX в. расколол не только германских социал-демократов, но и ряд других партий созданного в 1889 г. Второго Интернационала. Георгий Плеханов и другие видные марксисты требовали исключить Бернштейна из партии. Однако ни один из последующих съездов партии на это не решился.

И причина не только в усилении «ревизионистского» крыла немецкой социал-демократии, действительно «подкупленной» реформами Бисмарка (на этот подкуп пролетариата, как новый в сравнении с эпохой Маркса фактор эпохи империализма, позже точно указывал В. И. Ленин).

Помимо этого, есть еще три причины, делавшие для марксистов невозможным радикальное мировоззренческое и политическое «отлучение» Бернштейна от марксизма.

Причина №1 — после кризиса интернационализма, обнаженного Франко-прусской войной, в социал-демократии начала активно обсуждаться недоопределенность позиций Маркса по национальному вопросу (в частности, тема возможной ликвидации наций в ходе становления мирового социализма). Развернулась полемика о соотнесении национальных интересов с коллективными классовыми интересами пролетариата.

Причина №2 — в это же время бурно обсуждались идеи основателя социологии Эмиля Дюркгейма (в частности, его книга «О разделении общественного труда»). Дюркгейм противопоставлял «механическую солидарность» доиндустриальных обществ, с их уравнительностью работников в одинаковых трудовых ролях, — и «органическую солидарность» сложно построенной капиталистической системы разделения индустриального труда. Такой системы разделения труда, где причиной солидарности становится глубокая взаимозависимость работников друг от друга, работодателя и работников смежных производств. То есть Дюркгейм доказывал, что изменения характера производительных сил и производственных отношений в индустриальном обществе (а ведь для марксистов именно это решающий фактор исторических трансформаций!) приводят к становлению внеклассового коллективизма индустриальной нации.

Причина №3 — опять-таки в это время в Европе и США распространяются и приобретают серьезный резонанс идеи национального неравенства. Социал-демократы вспоминают явно унаследованные от Гегеля тезисы Энгельса (например, высказанные в работе 1849 г. «Демократический панславизм») о разделении наций на «исторические» и «неисторические». Обсуждаются выводы о национальном неравенстве в ряде антропологических интерпретаций дарвинизма, а также теории «расовой борьбы» Гобино, Чемберлена и др.

Об этих интерпретациях и этих теориях мы поговорим позже. Здесь нам необходимо прежде всего обсудить, как именно отреагировали на уход от пролетарского интернационализма те марксисты, которым этот уход представлялся порочным и необоснованным. Главными из таких марксистов были Карл Каутский и Роза Люксембург.

Каутский уже в 70-х годах XIX века стал влиятельным коммунистическим теоретиком, отстаивавшим позицию Маркса по всем ключевым вопросам. В 1899 году Каутский выпустил книгу «К критике теории и практики марксизма. Анти-Бернштейн. Метод. Программа. Техника», в которой опровергал и «антиреволюционный» ревизионизм Бернштейна, и его тезис о возможности солидарного единения пролетариата и буржуазии в капиталистической нации. Одновременно свою книгу против Бернштейна «Социальная реформа или революция» опубликовала и другой лидер левой фракции германских социал-демократов, Роза Люксембург.

На рубеже ХХ века Каутский фактически возглавил левое, антибернштейновское, крыло в немецкой социал-демократии.

Однако и у самого Каутского отношение к проблемам пролетарского коллективизма и интернационализма было непростое. Еще в 1875г. он опубликовал статью «Дарвин и социализм», где признал справедливость теории Мальтуса об угрозе перенаселения планеты в связи с тем, что производство продовольствия отстает от демографического роста (так называемая «мальтузианская ловушка»). Далее у Каутского следует тезис о том, что повышение благосостояния пролетариата — при любом экономическом строе — усиливает его размножение, то есть демографическое давление на продовольственные ресурсы.

Отсюда Каутский делал вывод, что переход к более совершенному социалистическому способу производства только отодвинет по времени, но не решит проблему нехватки ключевых ресурсов. То есть, социализм не способен ликвидировать конкуренцию за обладание этими ресурсами как между социальными группами внутри стран и в пределах самих этих групп (включая пролетариат), так и между разными странами. А значит, не гарантирует устойчивой пролетарской солидарности и полноценного коллективизма ни в национальном, ни в интернациональном масштабе.

К 1890-м годам Каутский отказался от мальтузианства, признав, что возможно и наращивать производство продовольствия, и ограничивать демографический рост. Однако проблема «мальтузианской ловушки» его явно по-прежнему волновала.

В частности, Каутский объяснял империализм именно как стремление промышленно развитых стран подчинить себе аграрные страны и регионы для того, чтобы прокормить растущее население: «Империализм… означает особый вид политических задач, которые наметились вместе с новейшей фазой капитализма, но отнюдь не совпадают с ним. Его сущность заключается в том, что страна с высокоразвитым капитализмом стремится присоединить к себе большие сельскохозяйственные области…».

Видимо, именно с таких позиций неизбежности империалистической конкуренции чешско-немецкий коммунист Каутский в переписке со своей польско-немецкой соратницей Розой Люксембург заявил: «лучшее, что мы можем сделать для польских рабочих, — это германизировать их». Не в этом ли был подтекст той идеи уничтожения национальностей, которую Бернштейн назвал некрасивой? И впрямь, если речь идет о том, что идея уничтожения национальностей есть на самом деле идея уничтожения польской национальности в пользу немецкой национальности, то красивой ее назвать, мягко говоря, очень трудно.

Отметим, что проблема конкуренции империалистических держав как главной причины разрушительных войн в начале ХХ века обсуждалась не только социал-демократами. В 1902 году британский социал-либерал Джон Гобсон говорил об интер-империализме, который может прекратить войны в результате заключения финансовым капиталом крупнейших империалистических держав картельного сговора для совместного овладения и управления миром. В 1907 г. эту же тему затронул германский социал-демократ Карл Либкнехт. Он написал, что возможно «…выключение колониальной конкуренции между государствами, также как это происходит в частной конкуренции между капиталистическими предприятиями в картелях и трестах».

В 1914 г. Каутский пишет книгу «Национальное государство, империалистическое государство и союз государств» в которой превращает идеи Гобсона, Либкнехта и других в стройную концепцию «ультраимпериализма». Каутский пишет: «…Не может ли теперешняя империалистская политика быть вытеснена новою, ультраимпериалистскою, которая поставит на место борьбы национальных финансовых капиталов между собою общую эксплуатацию мира интернационально-объединённым финансовым капиталом? Подобная новая фаза капитализма во всяком случае мыслима…».

Очевидно, что для коммунистов-марксистов, в том числе для Ленина, тезис Каутского об ультраимпериализме, по сути, означал признание возможности такого «буржуазного интернационализма», такой «всемирной солидарности капитала», которая практически исключает победу даже очень хорошо коллективистски организованного пролетариата. В этом тезисе в неявной, но отчетливой форме содержалось признание возможности вечного торжества капитала и эксплуатации трудящихся — этакой пессимистической версии «конца истории»!

Конечно, Ленина и других марксистов возмутило не только это. Каутский, который до Первой мировой войны твердо стоял на позициях революционного марксизма и пролетарского интернационализма, с началом войны оказывается очередной жертвой, скажем так, «национально-коллективистского искуса» (или же — национально-коллективистского рока?).

Понятно, что вокруг этих проблем и в ходе войны, и после ее завершения развернулась острая полемика.

Аналитическое отступление: коммунистическое и национальное

В СССР не было эксплуатации одного народа другим. И не было вражды между народами. Но народы — были

В предыдущей статье я обратил внимание читателя на тот фрагмент из «Коммунистического манифеста», в котором сформулирована позиция Маркса и Энгельса по национальному вопросу.

В этом фрагменте классики утверждали, что коммунист должен защищать прежде всего «общие, не зависящие от национальности интересы всего пролетариата». Что «национальная обособленность и противоположности народов все более исчезают со свободной торговлей, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни». И что «в той же мере, в какой будет уничтожена эксплуатация одного индивидуума другим, будет уничтожена и эксплуатация одной нации другой. Вместе с антагонизмом классов внутри наций падут и враждебные отношения наций между собой».

Уничтожение таких отношений между нациями, которые приводят к эксплуатации одних наций другими… Уничтожение таких отношений между нациями, которые приводят к вражде наций между собой... Воистину это благороднейшая цель!

Но почему достижение этой цели должно породить уничтожение наций как таковых? Откуда это следует? Почему не может возникнуть братской семьи народов — такой, которая реально возникла в Советском Союзе? Ведь в Советском Союзе один народ (или одна нация — я пока не провожу тут разграничения между «народом» и «нацией», хотя оно крайне необходимо) не эксплуатировал другие народы.

Конечно, враги внушали объединившимся в Советский Союз народам, что их эксплуатирует русский народ, а русскому народу — что его эксплуатируют народы окраин. Но это была несомненная и провокационная клевета. Это было очевидно, когда СССР жил. И это стало вдвойне очевидно после того, как СССР развалили.

В СССР не было эксплуатации одного народа другим. И не было вражды между народами. Но народы — были. И советские коммунисты крайне активно заботились о том, чтобы все народы страны могли себя реализовать как коллективные личности. Развивались языки и культуры, традиции и идентификации. Никто не пытался стирать различия между народами, освободившимися от эксплуатации и вошедшими в братский союз.

Напротив, считалось, что каждый из таких народов, развивая братскую общность с другими народами, будет развивать и свою национальную идентичность. Считалось, что не только свободное развитие каждого человека является условием свободного развития всех людей, но и свободное развитие каждого народа является условием свободного развития братства народов, каковым в итоге и является коммунистическое человечество.

Это глубоко созвучно русскому представлению о братстве народов. Согласно этому представлению, народы, объединившись, образуют симфонию. Которая придает каждому народу особую уникальную ценность, вводя его в этот самый симфонизм, он же «цветущая сложность», о которой мечтал, например, Константин Леонтьев.

Но оставим в стороне русское понимание симфонизма (а также полифонизма и так далее). И зададимся общим вопросом: «А как при коммунизме будут существовать народы? Не так, как в СССР, а как-нибудь иначе? А какой другой принцип существования может быть положен в основу братства народов? Каждый народ перестает говорить на своем языке и начинает говорить на каком-то другом языке? Каком? Общем для всех?»

Эксперименты эсперантистов (были такие изобретатели универсального единого языка) не лишены, разумеется, этакого «космополитического романтизма»… Но жить по прописям эсперанто никто, по большому счету, не хочет и не может.

Не может потому, что язык — это штука невероятно глубокая. Язык — это своеобразный генератор, непрерывно посылающий импульсы в бесконечные глубины внутреннего мира, в глубины сознания и подсознания. Язык теснейшим образом связан с культурой, искусством, традициями, с неповторимым, богатейшим опытом мышления и чувствования... Зачем все это разрушать коммунистам?

Да, капиталисты это разрушают. И их свободная торговля, их единообразие промышленного производства и условий жизни, и всемирный рынок осуществляют чудовищную унификацию. То бишь ту самую глобализацию, от которой сейчас стонет весь мир. И уже совершенно ясно, к чему ведет эта глобализация. Ведет она явно к тому, что все должны оказаться под пятой у американцев и говорить по-английски. Конечно, гораздо раньше, чем это произойдет, планета сгорит в новой мировой (например, американо-китайской) войне. Потому что китайцы точно не захотят говорить по-английски и жить по законам и нормам, которые им предпишет «самая свободная и прогрессивная» американская нация.

Но даже если предположить, что все на это согласятся, — станет ли от этого богаче мир? Окажутся ли за счет этого раскрепощены и пробуждены в каждом человеке его высшие творческие способности, о чем мечтали Маркс и его последователи? Ведь эти способности «упакованы» в личность. Которая потому и является личностью, что выстраивает и оберегает «нити коммуникаций» не только с другими современниками, но и между собой и своими умершими предшественниками.

И конечно же, личность делает это, сообразуясь со своим «историческим началом». Которое народно и национально по своей сути. У истории нет бытия, нет смысла по ту сторону национального как такового. Не может быть личностью человек без укорененности в истории своего народа, человек «без роду без племени».

Не коммунизм отменяет историю! Коммунизм, напротив, переводит ее, историю, в новое качество. Отменяет историю капитализм. Именно он является убийцей истории! Рекомендую тем, кто интересуется деталями данного капиталистического проекта, еще раз внимательно перечитать статью Фукуямы «Конец истории?», а также его же другие работы, в которых обсуждается, как именно с концом истории будет исчезать человек.

Процитированный мною фрагмент «Коммунистического манифеста» говорит об отмене эксплуататорских отношений между народами, об отмене антагонизмов между народами — но не об отмене народов! Враги коммунистов постоянно говорили о том, что коммунисты хотят отменить народы как таковые. Что же касается самих коммунистов... Да, в «Коммунистическом манифесте» говорится о том, что капитализм стирает национальные особенности, приводит людей «к общему знаменателю» духовного производства и потребления. Но никакого ликования по этому поводу в «Манифесте» нет. Как нет в нем и ликования по поводу того, что капитализм, отчуждая труд, освобождает людей от всех связей между собой во имя триумфа одной-единственной связи — денежной.

Коммунисты рассуждали так: «Капитализм, развивая производительные силы, ломает все связи, которые существовали в предыдущих укладах! А потом придем мы! И мы не будем завершать это разрушительное дело капитализма! Мы, напротив, восстановим существовавшие ранее связи в их позитивности, освободив людей от всего эксплуататорского, всего порабощающего, что несли в себе эти связи, но не от связей как таковых».

То же самое, конечно же, касается и тех связей, наличие которых превращает народ в коллективную личность, в творца истории. То есть, связей государственных.

Конечно, можно свести существование государства к господству эксплуататоров над эксплуатируемыми, заявив: «Государство — это аппарат насилия, и точка». Но это очевидным образом не так. Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение.

Сравним эти два определения государства. Если государство — это только аппарат насилия эксплуататоров над эксплуатируемыми, то после прекращения эксплуатации государство должно отмереть. Но если государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение, то все иначе. Зачем народу, освободившемуся от эксплуатации, надо разрушать государство как средство развития своего исторического предназначения? Народ, освободившись от эксплуатации, хочет не прекратить длить и развивать свое историческое предназначение, — он, напротив, хочет полностью освободиться от других препятствий этому развитию.

Если история — это только борьба эксплуататоров и эксплуатируемых, то прекращение эксплуатации автоматически обнуляет историю.

Но если история — это восхождение человека, осуществляемое вопреки эксплуатации... Или с использованием эксплуатации как зла, призванного творить благо под названием история… Тогда все иначе.

Освободить историю от зла, мобилизовав тем самым иначе ее благие возможности, — или убить историю?

Освободить государство от зла — или разрушить государство?

Вот вопросы, которые встали перед марксистским коллективизмом фактически в тот же момент, когда этот коллективизм оформился. И здесь я вынужден вновь обратить внимание читателя на самое принципиальное — на отношение коммунистов к капитализму.

Для того чтобы до предела заострить возможные альтернативы, я предлагаю читателю два сценария.

Сценарий №1. Капитализм осуществляет работу по разрушению связей между людьми, по убийству всего, что составляет идеальную человеческую сущность, по убийству культуры, идентичности и так далее… Коммунисты меланхолично смотрят на то, как капитализм это делает. А когда он это сделает до конца, они ему скажут: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». И создадут социальный строй, внутри которого все результаты работы капитализма по разрушению идеальности, культуры, идентичности, истории будут сохранены, но не будет эксплуатации.

Сценарий №2. Коммунисты мучительно переживают то, как их злейший враг, капитализм, уродует человека и общество. Они, в отличие от романтиков, не ахают и не охают по этому поводу. И не зовут назад, в «счастливый» премодерн, феодализм и т. п. Они понимают, что звать назад бессмысленно. Понимают они и другое. Что капитализм, наряду с осуществлением невероятного зла, осуществляет и определенное историческое благо. Но коммунисты постоянно противостоят капиталистическому злу, капиталистической дегуманизации. И при первой возможности коммунисты, приходя к власти, начинают исправлять чудовищные разрушения, которые капитализм произвел в человеке и обществе.

Они делают это на новой основе, а никак не способом воскрешения феодальных и иных — условно гуманистических — традиций. Но они делают именно это.

Коммунистов не интересует капиталистический дом, в котором они заживут без эксплуатации. Коммунистов интересует свой, коммунистический, дом. Коммунисты — беспощадные враги капиталистической антигуманности. Коммунисты — гуманисты в высшем смысле этого слова.

К сожалению, нельзя сказать, что все исторические течения коммунизма сразу заявили, что принимают только второй сценарий. А поскольку и ныне — как только мы в «Сути времени» заговорили о соединении коммунистического и национально-исторического начала — начались кондовые псевдокоммунистические апелляции к первому сценарию, то стоит проанализировать, как именно одно переплеталось с другим в реальном, историческом, развитии идей коммунизма.

Ведь советская традиция изучения коммунизма, увы, сразу ставила крест на всем, что уклонялось от определенной — весьма условной — «марксистско-ленинской прописи». Такая — я убежден, что губительная, — советская традиция понимания истории коммунистических идей превратила в карикатуры Бернштейна, Каутского и многих других.

Напротив, антисоветская традиция превратила в карикатуры Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. И возвела Бернштейна с Каутским в ранг мудрецов, преодолевших косность марксизма.

В предыдущей статье я уже обратил внимание читателя на то, как взорвала марксизм недоопределенность этого учения в вопросе о нации, идентичности, истории, культуре. На то, как уже Франко-прусская война продемонстрировала марксистам, чем именно чревата такая неопределенность. А также на то, что во многом именно в результате этой неопределенности оказался распущен Первый Интернационал.

Но на этом хождения марксизма «по мукам» национального, культурного, исторического, гуманистического и иных вопросов только начались. Теперь, когда мы обсудили, каковы фундаментальные альтернативы, предлагаемые не коммунизмом, а разными «коммунизмами», — можно идти дальше. Освобождая историю коммунистических идей прежде всего от антисоветских штампов. Но в каком-то смысле и от советских тоже. Иначе невозможны ни коммунизм 2.0, ни СССР 2.0, ни четкое представление о различных вариантах решения проблемы будущего человечества.


*Каспар Фридрих, «Мечтатель», 1840 г.*


«Кабирия» (итал. Cabiria, 1914) — немой итальянский художественный фильм Джованни Пастроне


Бенито Муссолини


Габриэль д’Аннунцио


Густав Лебон


Роза Люксембург