Классическая война № 1-25

Автор: Бардахчиев Ю.

Газета «Суть Времени» Категория: Классическая война

«Объектом классической войны являются вооруженные силы государства и его территория. Противник стремится уничтожить наши вооруженные силы и захватить территорию. Даже сейчас противник еще не решается на ведение против нас классической войны, но рано или поздно, по мере нашего ослабления и усиления противника, он на это решится»

Доктрина Великой войны. Сокрушительный «Багратион»
Наступление началось 22 июня. Это была не случайная дата. Нужны были символы, говорящие о глубине произошедшего перелома. И такие символы — сознательно подобранные и «подаренные» самой военной обстановкой — сопровождали всю операцию

Доктрина Великой войны. Огненная дуга Курска
Гигантская Курская битва стала третьим стратегическим контрнаступлением Красной Армии после битвы за Москву и Сталинградского сражения. Но она была первым заранее организованным и подготовленным ответным ударом на удар противника

Доктрина Великой Войны. Сталинградское «Кольцо»
Сталинградская битва показала, что русские усвоили уроки немцев и сумели перенять их военную доктрину. Причем впервые в мировой военной истории это произошло в ходе самой войны

Доктрина Великой Войны. Первое стратегическое контрнаступление.
Начальная фаза Московской битвы стала тяжелым поражением. Однако советская система продемонстрировала в этой экстремальной ситуации свою исключительную оперативность и невероятную живучесть. Советское военное руководство быстро училось

Доктрина Великой войны. Анатомия агрессии.
Являясь частью нового, очень тонкого и нетривиального общества, советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо

Доктрина Великой войны. Качественное превосходство
К осени 1941 года основной цели — уничтожения Красной Армии — вермахту добиться не удалось. И хотя наши войска понесли большие потери, они не только устояли, но и были готовы к дальнейшему отпору

Доктрина Великой войны. Борьба стратегий
Было два слагаемых духовного сопротивления советского народа машине немецкого уничтожения. Первым был идеологический энтузиазм... Вторым — тяжелая глубинная ненависть русского народа к такому нечеловеческому злу

Единая военная доктрина Фрунзе
Теоретические положения, внесенные Фрунзе в военное искусство, получили полное подтверждение в годы Великой Отечественной войны

На пути к советской военной доктрине
Гражданская война была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, его следовало осмыслить

Доктрина революционной армии
Большевики великолепно знали и активно использовали опыт Великой французской революции для решения задач Великой Октябрьской революции и Гражданской войны

Доктрина тотальных войн (продолжение)
Выход из бесперспективного конфликта между ревнителями феодализма и духа и ревнителями капитализма и техники был найден только в советский период

Доктрина тотальных войн
Можно бесконечно перечислять преимущества традиционной российской армии и говорить о русском особом пути. И все это будет справедливо. Но чем русская армия должна была ответить на вызовы современности?

«Военная доктрина — это я»
Конечно, в любой войне задействованы и дух, и материальные интересы, но не так сложно определить, что превалирует — дух или материя

Иллюзии постклассической войны – 3
Американцы хотят увести с поля боя своего солдата – носителя агрессивной воли – и вывести вместо него бездушный механизм: роботизированный комплекс, оружие с удаленным управлением, беспилотный самолет, танк, артиллерийскую установку...

Иллюзии постклассической войны – 2
Проблема в том, что армия, использующая нелетальное оружие, должна сражаться против армии, вооруженной обычным, смертельным оружием

Иллюзии постклассической войны
Несмертельное оружие – это способ управления сознанием людей в целях, необходимых армии и правительству США

Петли анаконды – 2
Факт остается фактом – военные базы построены или получены в аренду Соединенными Штатами почти во всех бывших республиках СССР

Петли анаконды
На сегодняшний день, по подсчетам западных экспертов, 95% военных баз в мире принадлежат Соединенным Штатам

По ту сторону «сердюковщины»
Может быть – крамольная мысль! – надо и впрямь поставить памятник Сердюкову за то, что он бездарно занимался осуществлением вредного проекта?

Новая «Сатана» против ЕвроПРО
Главный американский козырь, благодаря которому они надеются безраздельно управлять миром с позиции силы, может быть побит Россией

«Звездные войны» европейского масштаба
Односторонние действия США обязательно повлекут за собой ответные меры со стороны ядерных государств – а их не так мало

США – предвидение новых войн
Суть глобальной военно-силовой доктрины США – в реализации ничем не сдерживаемого интервенционизма

Para bellum
США надеются быть готовыми к 2020 году, но сейчас – не готовы

Доктрина Великой войны. Сокрушительный «Багратион»

Наступление началось 22 июня. Это была не случайная дата. Нужны были символы, говорящие о глубине произошедшего перелома. И такие символы — сознательно подобранные и «подаренные» самой военной обстановкой — сопровождали всю операцию

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 16 мая 2013 г.
опубликовано в №25 от 24 апреля 2013 г

Величие победы измеряется степенью ее трудности.

М. Монтень

Курское сражение означало некий рубеж в Великой войне. Историки и журналисты называли этот рубеж по-разному: «слом хребта немецкой военной машины», «поворот вспять колеса войны» и так далее. В чем было реальное военно-стратегическое содержание этих метафор? В том, что теперь Красная Армия навязывала вермахту свои стратегические правила, выбирала место и время глобальных наступательных операций, перехватила и уже больше не отдала стратегическую инициативу.

То, что Красная Армия должна научиться бить врага его же собственным оружием, было понятно с первых дней войны. Курская битва, употребляя еще одну метафору, была сдачей последнего практического экзамена на овладение оружием блицкрига.

Маршал Василевский, оценивая значение Курской битвы, писал: «Мы не только выиграли битву, но и выросли в ней. Мы научились лучше разгадывать намерения врага. У нас хватило воли, характера, просто выдержки и нервов, чтобы… не дать врагу лишний шанс».

Следующая стратегическая битва, о которой мы намерены рассказать, — операция «Багратион» — была не меньше чем «кандидатской диссертацией» наших солдат и полководцев, демонстрацией не подражательно-ученического, а настоящего творческого исполнения «русского блицкрига».

Было замечено, что победные стратегические сражения второй половины войны разыгрывались почти в тех же местах, где происходили крупнейшие разгромы первой половины войны.

Так было и в ходе операции «Багратион»: советские войска в Белоруссии в 1944 году почти идентично повторили события 41 года. Только теперь мы побеждали, а немцы проигрывали, мы наступали, а они отступали, «котлы» создавал не Гудериан, а Рокоссовский, и немецкие окруженцы пробивались на запад, а не наши — на восток.

За год после Курской битвы была снята блокада Ленинграда, сокрушен «непреодолимый» Восточный вал, выстроенный немцами на Днепре, освобождены Правобережная Украина, часть Молдавии, Крым. Красная Армия вышла на подступы к Польше и уже перенесла боевые действия на территорию Румынии.

К лету 1944 года германское военное руководство ожидало продолжения наступления на юге — там же, где проходило весеннее наступление Красной Армии. Однако советская Ставка еще с начала мая планировала летнее наступление совсем в другом месте — на центральном направлении, против армий самой мощной в вермахте группы «Центр». Это был чрезвычайно масштабный и рискованный замысел, поскольку до этого момента уничтожение целой группы армий считалось невыполнимой задачей.

Белорусский «балкон»

Еще после зимне-весенних сражений линия фронта в Белоруссии оформилась таким образом, что образовался обращенный на восток огромный по протяженности и площади выступ, т. н. белорусский «балкон», который занимала группа армий «Центр» (генерал-фельдмаршал Э. Буш). Не уничтожив эту крупную стратегическую группировку противника, нельзя было освободить Белоруссию.

На этом «балконе» немцы создали очень мощную в инженерном отношении оборону глубиной 250–270 км. Две полосы обороны, доты и дзоты, бронеколпаки и железобетонные огневые точки, блиндажи с перекрытием в пять–шесть бревенчатых накатов, укрепленные изнутри железобетонными плитами, так называемые лисьи норы (глубокие подземные щели-укрытия для солдат) — немцы были готовы к отражению самых яростных атак. Оборону на белорусском направлении держали 1,2 млн человек, 900 танков и штурмовых орудий, почти 10 тысяч полевых орудий и минометов. С воздуха германские войска поддерживали 1350 боевых самолетов, а города Витебск, Орша, Бобруйск, Могилев, Борисов и Минск были превращены в неприступные узлы сопротивления и объявлены Гитлером «укрепленными районами».

Именно эту мощнейшую оборону собиралась взломать Красная Армия. Замысел, разработка и планирование операции по освобождению Белоруссии принадлежали генералу А. Антонову, заместителю начальника Генштаба РККА. Планом был предусмотрен одновременный прорыв обороны противника на шести участках, расчленение его войск и разгром по частям.

Затем советские войска должны были неотступно преследовать врага, не давая ему закрепиться на промежуточных рубежах обороны. Выполнение этого плана позволило бы освободить Белоруссию, выйти на побережье Балтийского моря и к границе Восточной Пруссии.

Для операции «Багратион» были собраны огромные силы. Советские войска превосходили германские в людях в 2 раза, в танках и самоходных орудиях — в 5,8 раз, в орудиях и минометах — в 3,8 раз, в боевых самолетах — в 3,9 раз. Никогда до этого ни в одной операции Великой Отечественной войны не было задействовано такой мощи.

Но главное было вовсе не в большой концентрации войск, танков, орудий и самолетов. В сражении за Белоруссию превосходство в силе было необходимым, но не определяющим. Как мы уже говорили, исполнение операции «Багратион» характеризовалось множеством нестандартных, импровизационных элементов стратегического характера, что и сделало ее одной из лучших операций советского командования.

Взять, например, такой прием, как предваряющая наступление действующей армии партизанская «рельсовая война». В Белоруссии партизанское движение было очень многочисленным (около 150 тысяч человек), да и вооружение мало уступало воинским соединениям. За три дня до наступления Красной Армии партизаны одновременно по строгому плану начали взрывать рельсы, выводить из строя важнейшие железнодорожные коммуникации, производить крушения поездов. В результате этого большая часть военных перевозок врага была парализована. Начальник транспортного управления немецкой группы армий «Центр» Г. Теске писал: «Молниеносно проведенная в эту ночь крупная операция партизанских отрядов вызвала полную остановку железнодорожного движения на всех важных коммуникациях, ведущих к районам прорыва».

Считается, что крупное наступление скрыть невозможно — противник по перегруппировке войск, а также массе других признаков «вычислит» его. Поэтому обычно скрывают не само наступление, а где и когда оно произойдет. Но советскому Генштабу благодаря целому комплексу мер удалось добиться того, что подготовка огромного по масштабам наступления осталась практически незамеченной. Вот это уже был высший пилотаж!

Были использованы все методы: строительство оборонительных укреплений на ложных направлениях с нарочитым усилением войск и концентрацией тяжелой техники, организация фальшивых аэродромов с фанерными макетами самолетов, подбрасывание ложных доказательств, ведение стратегической радиоигры, сотни других способов ввода противника в заблуждение. В итоге германскому командованию не удалось раскрыть ни общего замысла операции, ни ее масштаба, ни направления главного удара, ни срока начала боевых действий.

Тогдашний командующий 4-ой полевой армией Курт Типпельскирх так описывал настроения в немецком руководстве: «Не было никаких данных, которые позволили бы предугадать направление или направления, несомненно, готовившегося летнего наступления русских. Временами приходилось руководствоваться лишь догадками. Так как авиация и радиоразведка обычно безошибочно отмечали крупные переброски русских сил, можно было думать, что наступление с их стороны непосредственно пока не грозило. В генеральном штабе сухопутных сил… полагали, что противник основные усилия сосредоточит на фронте группы армий «Северная Украина», с целью отбросить последнюю к Карпатам. Группам армий «Центр» и «Север» предсказывали «спокойное лето».

Отвлекая внимание противника на Украину, наши войска днем и ночью готовились к предстоящим боям в Белоруссии. На фронте будущего наступления предстояло преодолеть множество болот и мелких речек, лесов и оврагов. Поэтому солдат, по заветам Суворова, обучали плавать, преодолевать водные преграды на подручных средствах, ориентироваться в лесу. Придумали простые, но эффективные способы, как переправлять по лесным дорогам танки и артиллерию. Тренировались летчики, танкисты, саперы, другие военные специалисты.

Невероятную работу проделали службы тыла. Четырем готовящимся к наступлению фронтам ежедневно подавалось в среднем по 100 эшелонов с боеприпасами, горючим, продовольствием и фуражом, другими грузами.

Символика войны

Наступление началось 22 июня. Это была не случайная дата. На данном этапе войны нужны были символы, говорящие о глубине произошедшего перелома. И такие символы — сознательно подобранные и «подаренные» самой военной обстановкой — сопровождали всю операцию.

Чтобы скрыть направление главного удара, наступление осуществлялось на широком фронте в 450 км. Впервые за три года войны не немецкая, а советская армия открывала летнюю кампанию крупным наступлением силами нескольких фронтов.

Главная роль в наступлении по плану отводилась 1-му Белорусскому фронту под командованием К. Рокоссовского. Ему предстояло наносить удар двумя танковыми корпусами и четырьмя общевойсковыми армиями через сплошные топи. Ставка беспокоилась, не завязнут ли войска в болотах. Однако Рокоссовский был убежден, что поскольку немцы на этом участке не ждут удара, их оборона слаба. А значит, именно здесь и надо наносить главный удар. При помощи партизан были разведаны лесные дороги, через болота проложены гати.

И когда мощные бронированные колонны русских появились из считающихся непроходимыми болот, враг дрогнул. Причиной страха была не только внезапность нападения, но и непонятная мистическая предопределенность поражения.

Главным достижением операции «Багратион» была целая череда крупных «котлов», которые Красная Армия в совершенстве научилась организовывать. И это тоже было символом того, что военная удача окончательно оставила вермахт.

25 июня был взят в кольцо Витебский укрепрайон (около 35 тысяч солдат противника). Немцы упорно сопротивлялись, предприняли попытку прорвать окружение. Совместным ударом двух армий при поддержке авиации группировка была расчленена и уничтожена. В плен попало лишь около 10 тысяч человек.

В «котел» под Бобруйском 27 июня попала не менее крупная группировка немцев (около 40 тысяч). Для их скорейшего уничтожения по приказу Ставки была привлечена 16-я воздушная армия. Около 400 бомбардировщиков и штурмовиков полтора часа бомбили гитлеровцев, нанеся не только огромный урон, но и полностью деморализовав их. В этот день был освобожден Бобруйск.

3 июля был создан самый большой Минский «котел», в который попала стотысячная немецкая группировка. 12 июля окруженные войска капитулировали, иначе они были бы уничтожены. В плен попали 40 тысяч солдат и офицеров, 11 генералов — командиры корпусов и дивизий. Это была катастрофа для группы армий «Центр».

Бросается в глаза та решительность и беспощадность, с которой уничтожались окруженные группировки. Лозунг «Если враг не сдается — его уничтожают» действовал в ходе этой операции в полной мере. За смерть и разрушения, за угнанных в Германию советских людей Красная Армия мстила сурово.

Наконец, с операцией «Багратион» соотносится еще один яркий символ. 17 июля по центральным улицам Москвы под конвоем провели более 57 тысяч взятых в плен в Белоруссии немецких солдат и офицеров. Шествие продолжалось почти три часа. Грязные, оборванные, униженные «сверхчеловеки» прошли по улицам столицы СССР, которую им так и не удалось покорить. И финальный символический аккорд — вслед за последней колонной пленных шли десятки поливальных машин, смывая с улиц оставшуюся от них грязь.

Операцию «Багратион» отличает огромный пространственный размах и значительные оперативно-стратегические результаты. За два месяца наступления войска Красной Армии продвинулись на 550–600 км. От захватчиков была освобождена почти вся Белоруссия и часть Польши.

Основные силы группы армий «Центр» были разгромлены, немцы потеряли свыше 400 тыс. солдат и офицеров, в том числе свыше 250 тысяч — безвозвратно. Это были потери сталинградского масштаба.

Наши безвозвратные потери составили 178 507 человек, что, конечно, тоже немало, но в данном случае мы вовсе «не заваливали врага трупами», как любят утверждать либеральные историки, а победили его умением, переиграли. Недаром «Багратион» считается, наверное, самой филигранной и эффективной операцией Красной Армии за годы войны.

Оценивая итоги Белорусского наступления наших войск, фашистский генерал Зигфрид Вестфаль писал: «В течение лета–осени 1944 года немецкую армию постигло величайшее в ее истории поражение, превзошедшее даже сталинградское... Германия неудержимо катилась в пропасть».

Наши войска вышли на государственную границу СССР. Теперь им предстояло освобождать Европу.

Доктрина Великой войны. Огненная дуга Курска

Гигантская Курская битва стала третьим стратегическим контрнаступлением Красной Армии после битвы за Москву и Сталинградского сражения. Но она была первым заранее организованным и подготовленным ответным ударом на удар противника

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 16 мая 2013 г.
опубликовано в №24 от 17 апреля 2013 г

Становление и развитие советской военной доктрины прошло через несколько этапов. Сначала это были достаточно традиционные представления о позиционной войне с участием больших масс людей и техники, сильно напоминавшие опыт Первой мировой войны. Гражданская война дополнила советскую доктрину представлениями о стратегических возможностях по прорыву обороны и дальнейшему наступлению маневренных (конных) войск. Быстрое развитие новой военной техники (танков, авиации) позволило в качестве основных маневренных сил прорыва использовать не конницу, а механизированные и танковые дивизии, поддержанные с воздуха. Наконец, следующим шагом стала разработка теории глубокой операции, создавшая стратегические и тактические основы современной наступательной войны.

Однако эта теория, разработанная за несколько лет до начала Великой Отечественной войны, не была масштабно опробована. Кроме того, в советской военной доктрине не была должным образом проработана теория стратегических оборонительных операций, поскольку прорыв глубокой эшелонированной обороны считался маловероятным. Точно так же были рассмотрены лишь в общих чертах основы оперативно-стратегического взаимодействия фронтов и видов вооруженных сил в наступлении. Наконец, не было ясности в способах завоевания авиацией господства в воздухе, действий в составе больших авиационных групп и т. д.

Но именно с этим Красной Армии пришлось столкнуться с началом германского блицкрига. Прорывы нашей обороны мобильными танковыми и механизированными соединениями противника не были предусмотрены боевыми уставами, контрнаступления наших войск в начальный период войны во многом были безрезультатны из-за отсутствия взаимодействия, а наши летчики поначалу сильно уступали немецким асам как в мастерстве, так и в умении действовать слаженно.

Всему этому пришлось учиться на ходу, и здесь боевая практика уже опережала теорию. Правила германского блицкрига, добытые эмпирическим путем, дополнили наши стратегические наработки по теории глубокой операции.

Обороняться или наступать?

Гигантская Курская битва стала третьим крупным стратегическим контрнаступлением Красной Армии после битвы за Москву и Сталинградского сражения. Но в отличие от них, она была первым заранее организованным и подготовленным ответным ударом на удар противника.

В конце марта 1943 года обе армии — наша и немецкая — не имели больше сил наступать и перешли к обороне. Обеим сторонам необходимо было закрепиться на достигнутых рубежах, пополнить свои войска людьми, техникой и снаряжением, извлечь уроки из предыдущих сражений и разработать планы последующих.

Установившиеся позиции двух армий в этот период представляли собой почти прямую линию, протянувшуюся через всю страну с севера на юг. На этой линии резко выделялся Курский выступ, который на 200 километров вдавался в расположение немецких войск. Этот выступ, несомненно, был для обеих армий объектом особого внимания — по окончании трехмесячной стратегической паузы, начавшейся в конце марта, наше руководство рассматривало его как плацдарм для будущего летнего наступления, а немцы — как будущий «котел», в котором будут перемолоты основные советские силы.

Германское руководство не считало войну проигранной и надеялось выправить тяжелое положение, тем более что вермахту удалось к весне 1943 г. стабилизировать обстановку, предприняв успешные контрнаступления и захватив Белгород и Харьков.

Немецкий Генштаб планировал в районе Курска не просто наступление, но реванш. И к этому были основания. Еще в начале 1943г. Германия начала грандиозную программу увеличения производства вооружений. Резко возросло производство танков, особенно тяжелых и средних (почти на 200 %). Начался массовый выпуск новых типов танков («Пантера» и «Тигр»), самоходных орудий («Фердинанд»), самолетов («Фокке-Вульф» и «Хеншель»). На эти новинки возлагались большие надежды

В результате тотальной мобилизации численность вооруженных сил увеличилась на 1,5–2 млн человек и была доведена до 10,3 млн человек. К лету вермахт имел на Восточном фронте на 42 дивизии больше, чем к началу войны.

Германский Генштаб особенно тщательно готовился к операции на Курском выступе, которая получила название «Цитадель». В разработку плана был вложен весь огромный опыт Генштаба, учтены ошибки первых лет войны. Ни к одной операции Второй мировой войны немецкое командование не готовилось так методично и всесторонне, как к битве под Курском. В приказе от 15 апреля оно отмечало: «Этому наступлению придается первостепенное значение. Оно должно быть проведено быстро и успешно. В связи с этим… на направлениях главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшее оружие, большое количество боеприпасов».

Ставка была сделана на нанесение мощного удара по советской обороне, прорыв ее на узком участке и развитие наступления вглубь страны. Операция «Цитадель» должна была стать генеральным сражением всей войны, продемонстрировать превосходство немецкой военной стратегии, возросшую мощь вермахта и вернуть утраченную стратегическую инициативу. «Здесь, на востоке, решается судьба... Здесь русские должны быть истреблены и как люди, и как военная сила и захлебнуться в собственной крови» — напутствовал Гиммлер офицеров танкового корпуса СС в апреле 1943 г.

Какую же стратегию в этой ситуации выбрало советское Верховное главнокомандование, которое обдумывало план дальнейших действий еще с конца марта 1943 года?

После Сталинградской битвы Красная Армия окрепла организационно. Повысилось ее боевое мастерство. Возрос моральный дух наших воинов. К лету 1943 года в составе действующей армии было свыше 6,4 млн человек, она имела почти 99 тысяч орудий и минометов, около 2,2 тысяч установок реактивной артиллерии («Катюши»), 9,5 тысяч танков и самоходных орудий, почти 8300 боевых самолетов. Такие силы позволяли Красной Армии начать крупное наступление.

Однако было понятно, что враг также готовится к летнему наступлению. Советская разведка подтверждала это. Она сумела в подробностях вскрыть план этого наступления и даже его дату. Перед советским военным руководством встала дилемма — обороняться или наступать?

Оборона означала возможность остановить немецкое наступление, но, одновременно, и огромные жертвы без территориального и военного выигрыша, риск потери стратегической инициативы, возможное затягивание войны на еще более долгий срок.

Наступление означало плохо организованные упреждающие операции, что сильно уменьшало шансы на победу. Кроме того, не было времени на подготовку оборонительных рубежей, на которых можно было бы закрепиться в случае неудачи. У Ставки и особенно у Сталина не было уверенности и в том, что наши войска обладают достаточным мастерством, чтобы вести наступление не против ослабевшего и обескровленного, а против полного сил, опытного и изворотливого врага — до сих пор летние наступления Красной Армии не удавались.

В начале апреля было предпринято детальное обсуждение имеющихся вариантов военными советами фронтов, Генеральным штабом. Среди прочих свои соображения прислал и заместитель Верховного главнокомандующего г. Жуков. Он писал: «Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем ему танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника».

Это предложение еще более усилило колебания Ставки. Совмещение обороны и наступления требовало двойных усилий от войск, от тыла, от военной промышленности, требовало гигантских организационных и мобилизационных усилий. Но зато оно позволяло тщательно подготовить оборону, обескровить наступающего врага, а затем свежими силами вести дальнейшее наступление.

С точкой зрения Жукова согласился начальник Генштаба А. Василевский, многие командующие войсками фронтов. 12 апреля план действий на лето и осень 1943 года в общих чертах был принят. Произошел редчайший случай, когда сторона, имевшая стратегическую инициативу, превосходящие силы и все необходимое для наступления, сознательно согласилась ожидать удара противника в обороне.

Это был крайне рискованный вариант, но это был единственным оптимальным. Он был рассчитан, в первую очередь, на то, что советские солдаты выдержат чудовищной силы удар немецкой военной машины, не испугаются, не побегут, а напротив, вслед за этим ударят сами и погонят немцев.

Обороняться и наступать!

Преднамеренную оборону (так на военном языке был назван этот тип боевых действий) на заранее подготовленных рубежах на курском выступе держали два фронта — Центральный и Воронежский. Они были максимально усилены людьми и вооружениями, трехмесячное затишье было использовано для создания прочной, глубоко эшелонированной обороны глубиной до 180–200 км. Кроме того, в резерве у Ставки было сосредоточено пять танковых армий, отдельные танковые и механизированные корпуса и большое количество стрелковых корпусов и дивизий.

Еще один мощнейший резерв обороны и, одновременно, те самые «свежие силы» для наступления должен был обеспечить вновь образованный Степной фронт (командующий — генерал-полковник И. Конев). По своему боевому и численному составу он представлял собой наиболее мощную стратегическую группировку Ставки, когда-либо создававшуюся в ходе войны.

Гигантская организаторская работа, проведенная в кратчайший срок, материальные и духовные ресурсы, мобилизованные на отпор захватчикам, — все это, наверное, было под силу лишь СССР того периода.

Сложнейшим оперативным вопросом был выбор момента перехода от обороны к контрнаступлению. Надо было безошибочно определить, когда наступил кризис в наступлении немецких ударных группировок, когда именно враг ввел в сражение все свои силы без остатка.

Начало немецкого наступления несколько раз переносилось. По последним данным разведки и показаниям пленных, оно ожидалось 5 июля в 3 часа. Командующие Центральным и Воронежским фронтами К. Рокоссовский и Н. Ватутин встали перед выбором — верить или нет показаниям пленных? В результате они самостоятельно приняли решение на проведение артиллерийской контрподготовки всей мощью запланированных для этого огневых средств.

И это решение оказалось правильным. В 2 часа 20 минут артиллерия 13-ой армии, против которой ожидался главный удар, нанесла сокрушительный удар по немецким частям, приготовившимся к наступлению. На первой позиции готовые к наступлению части противника были буквально сметены внезапным упреждающим артиллерийским огнем. Не ожидающие этого немецкие войска понесли урон в людях и технике, управление войсками было нарушено, сроки сорваны, немецкие армии не смогли начать согласованное и одновременное наступление, как было запланировано.

Тем не менее, борьба была крайне тяжелой и упорной. Вражеская группировка, действующая узкими ударными клиньями, обладала огромной пробивной силой. Наступление поддерживалось с воздуха — в некоторые моменты в небе одновременно находилось до 400 самолетов.

Но упорство наших войск и мощь обороны были таковы, что за первые два дня боев противник продвинулся лишь на 6–10 км. Наши войска отражали за день до 13–16 атак врага. В бою под Прохоровкой лоб в лоб во встречном сражении столкнулись две сильные ударные группировки. Тут показали себя новые немецкие танки, способные поражать наши Т-34 с дистанции около 2 км. Тем не менее, к 12 июля командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге признал, что окружить советские войска на Курском выступе невозможно.

В период с 12 по 17 июля в битве произошел решающий перелом. За неделю с небольшим советские войска похоронили замысел операции «Цитадель». И начали собственное наступление (операции «Кутузов», «Суворов» и «Румянцев»), отбросив врага на 140–150 км, вынудив его перейти к обороне и удержав стратегическую инициативу.

Под Курском советская армия сумела превратить сложную, почти проигрышную для себя ситуацию в победоносную, поначалу отдав инициативу противнику, выдержав его удар и затем перейдя в наступление. Стратегия преднамеренной обороны стала классикой воинского искусства. Впрочем, чтобы ее воплотить, другим армиям мира надо было бы иметь таких стойких и мужественных солдат, таких талантливых полководцев и таких беспримерных тружеников тыла, какие были у СССР в то время.

Но и Курская битва не была еще верхом достижений Красной Армии. Впереди была ювелирная по замыслу и осуществлению операция «Багратион».

Доктрина Великой Войны. Сталинградское «Кольцо»

Сталинградская битва показала, что русские усвоили уроки немцев и сумели перенять их военную доктрину. Причем впервые в мировой военной истории это произошло в ходе самой войны

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 14 апреля 2013 г.
опубликовано в №23 от 10 апреля 2013 г

Советские солдаты штурмуют дом в Сталинграде. Декабрь 1942 г

Успех на войне и в бою зависит главнейше
от хорошего нравственного состояния войск.

М. Драгомиров

Дух вообще и боевой дух в частности — вовсе не эфемерное понятие. Он имеет прямую проекцию на материальные (количественные, технические, военные, производственные и прочие) факторы, воздействуя на них таким образом, что они начинают давать удвоенную, утроенную, удесятеренную отдачу. Такое воздействие обычное сознание иначе чем невероятным, магическим назвать не может. Но люди военные, возможно, не вдаваясь в высокое теоретизирование, на практике знают и учитывают все изменяющую силу духа.

Конечно, в том случае, если он присутствует. Если же воинский дух потерян, то напротив — его приходится компенсировать удвоенным, утроенным, удесятеренным превосходством в технике, вооружениях, новых технологиях, наконец, в удобстве и комфорте (иначе бездуховный солдат просто не станет воевать). Примерно таким путем идут США и, надо сказать, у них это от года к году все хуже получается.

В рамках темы нашей статьи существует поразительный пример, когда благодаря именно духовному фактору был достигнут коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны. Речь идет о Сталинградской битве.

Предварительные итоги

Итогом первого контрнаступления под Москвой стали не только стратегические и военные результаты, хотя они тоже были огромными: ликвидация угрозы Москве, укрепление обороны Ленинграда, освобождение свыше 60 советских городов, разгром 50 фашистских дивизий (потери немцев составили более 830 тысяч человек). И все же главным результатом победы под Москвой стал невероятно возросший дух советских солдат — и столь же катастрофическое падение немецкого духа. Английский историк Б. Лиддел Гарт писал, что победа была достигнута «прежде всего мужеством и стойкостью русского солдата, его способностью выносить тяготы и непрерывные бои в условиях, которые прикончили бы любую западную армию».

Зима дала России столь необходимую передышку. Немецкий блицкриг — молниеносное оружие только летом, зимой он останавливается, завязает в снегу. И когда на смену войне моторов пришла война людей, выяснилось, что Германии надо либо признать необходимость перехода к затяжной войне, либо на время остановить наступление, чтобы к лету возобновить блицкриг. Гитлер выбрал второе, но попутно в ярости отправил в отставку главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича и трех командующих группами армий, а затем и главного теоретика и практика блицкрига Г. Гудериана.

СССР использовал это время, чтобы создать новые танковые армии. Причем иначе как чудом — источником которого (наряду с беспрецедентным организационным талантом проклинаемой теперь ВКП(б)-КПСС) был все тот же дух народа — это назвать невозможно. Семь эвакуированных танковых заводов совместно с Челябинским тракторным образовали мощный танковый комбинат, знаменитый Танкоград. Его конструктора и ученые освоили штамповку танковых башен и автоматическую сварку брони, наладив поточное производство танков — такого не было нигде в мире. Гитлеру доложили, что русские производят 700 танков в месяц, — он закричал: «Не верю!» — и был прав. Потому что на самом деле Танкоград давал не 700, а 2 тысячи танков в месяц (Германия производила около 400 танков). К тому же в большинстве это были лучшие в мире танки Т-34, предмет зависти и ненависти немецких танкистов. В течение 1942 года была создана броневая армада из 28 танковых корпусов и двух танковых армий.

Стратегическая инициатива (еще одно понятие, относящееся и к полководческому искусству, и тесно связанное со сферой духа) была перехвачена Красной Армией. Но и немецкие генералы это прекрасно понимали. Их задачей было поднять подорванный поражением под Москвой боевой дух своих войск, усилить и перегруппировать их, временно поменять направление удара, чтобы вырвать стратегическую инициативу. Именно вокруг борьбы за нее разворачивались все сражения 1942 года.

В 1942 году вермахт уже не мог, как в начале войны, наносить удары по трем стратегическим направлениям — сил и средств хватало лишь на одно. Новым направлением удара было выбрано южное. Разгром южной группировки советских войск и овладение Кавказом позволили бы вермахту решительно ослабить СССР, обеспечить свои войска советской нефтью, а также подтолкнуть Турцию и Японию к вступлению в войну. Затем предполагалось нанести завершающий удар на Москву и закончить войну осенью 1942 года.

К маю 1942 года, еще до начала большой летней кампании, немцам удалось нарастить свой военный потенциал, доведя численность войск до 5,4 млн человек (кроме войск союзников — а это еще 0,8 млн человек), количество танков и штурмовых орудий — до более 3,2 тысяч, количество боевых самолетов — до 3,4 тысяч, количество орудий и минометов — до 57 тысяч.

Наше военное руководство не разгадало замыслов немецкого Генштаба: ожидая повторного удара мощной немецкой группировки (около 70 дивизий) на Москву, оно укрепляло оборону главным образом на западном направлении. Поэтому весной и летом 1942 г. в районе Харькова и в Крыму немцы сумели нанести нашим войскам тяжелые поражения, вновь овладели стратегической инициативой и в конце июня развернули общее наступление. К середине июля противник занял Донбасс, вышел на большую излучину Дона, захватил Калмыкию, Ростовскую область, Краснодарский и Ставропольский края, частично проник на Северный Кавказ, а 17 июля атаковал Сталинград. Это стало началом более чем шестимесячной ожесточенной и героической Сталинградской битвы.

Величайшая битва
Второй мировой войны

В одной из первых статей мы говорили, что изобретение нового вида оружия, новой технологии или новой военной доктрины дают их обладателю столь решающее преимущество, что он, создав армию нового типа, может вести войну на захват и освоение новых территорий, завоевание и истребление своих врагов. Именно за счет этого создавались мировые империи (конечно, если помимо новых технологий народ-завоеватель обладал и множеством других качеств, позволяющих ему стать народом-имперцем).

Так арии, изобретя боевую колесницу в середине первого тысячелетия до нашей эры, всепобеждающей волной прошли по Восточной Европе, прорвались на Ближний Восток и завоевали Индию и Иран.

А персы и мидяне, переняв у скифов умение стрелять на скаку из лука, создали кавалерию, и результатом их завоеваний стало рождение мировой Персидской державы.

Македонская фаланга стала новым тактическим оружием, которое не только смогло противостоять коннице персов, но и позволило малочисленному и никому не известному народу во главе с царем Александром покорить половину Азии.

Римляне в начале II века до н. э. изобрели маневренную тактику полевых сражений и остановили македонцев. Именно новое оружие — римские легионы — и новая тактика сделали Рим на долгие века владыкой мира.

Фашистский Рейх создал блицкриг как новую агрессивную доктрину, а танковый кулак во взаимодействии с авиацией и пехотой стал новым видом оружия. И вермахт был в шаге от мирового господства, если бы его не остановила Красная Армия. Ее подвиг тем выше, что она сумела это сделать в ходе ведущейся против страны войны, выдержав удар нового оружия, а затем и уничтожив с его же помощью агрессора.

Почему мы говорим, что Красная Армия уничтожила фашизм его же оружием? Потому, что идея блицкрига, танковых и моторизованных клиньев, пробивающих фронт противника на большую глубину и окружающих его, уже была известна советским военным теоретикам — они называли это «теорией глубокого боя и операции». Основы новой теории разрабатывались почти шесть лет (1929–1935 гг.). Была создана официальная «Инструкция по глубокому бою», утвержденная наркомом обороны СССР 9 марта 1935 г. Более того, теория глубокого боя и операции проигрывалась на крупных армейских маневрах 1935–1937 гг., а также частично применялась в боях на Хасане и Халхин-Голе.

Но вермахт имел огромное преимущество в том, что практически опробовал блицкриг в ходе войн против Польши и Франции, а наши полководцы могли освоить всю сложнейшую военно-организационную систему взаимодействия при глубокой операции лишь теоретически.

Итак, с наступлением лета 1942 года немцы восстановились и психологически, и военно-технически. Надо отдать им должное — оправившись от шока поражения под Москвой, они мобилизовались до предела и осуществили очередной, крайне эффективный блицкриг. Настолько эффективный, что советские войска вновь стали терпеть тяжелые поражения.

Наиболее яркий пример. Когда танковая армия Гота в составе 800 танков прорвалась к Дону, Жуков бросил ей навстречу пять танковых корпусов, более тысячи танков. Но Гот уклонился от боя, заслонившись от контрудара пехотными дивизиями. А русские танковые корпуса вновь вступали в бой по отдельности, без поддержки авиации, управление многими частями было потеряно. В итоге контрнаступление захлебнулось, а стратегическая инициатива перешла к врагу — он выбирал, где и как нанести удар, какие силы и средства для этого применить.

Однако у Сталинграда немецкие танковые армии были остановлены — советские войска втянули их в затяжные бои, которые продолжались с августа по ноябрь.

Германское командование поначалу считало сталинградское направление вспомогательным, а кавказское — главным. Но постепенно оно меняло свои взгляды и все больше усиливало сталинградскую группировку за счет кавказской. Если в середине июля в наступлении на Волге участвовало 14 дивизий, то к концу сентября их число выросло до 81 дивизии. Здесь вновь образовался один из сильнейших немецких ударных клиньев, созданных за время Второй мировой войны.

Сталинградское направление превратилось в центр борьбы и для советского командования, которое после битвы под Москвой сначала планировало широкое летнее наступление почти на всем советско-германском фронте с целью разгрома вермахта и выхода на западную границу СССР. Однако расчеты оказались неверны, а противник явно недооценен.

Таким образом, каждая из сторон волей или неволей изменила свои планы на войну и силой обстоятельств была вынуждена сойтись с противником именно под Сталинградом. Здесь настал момент истины, момент проверки силы духа, а не только силы оружия.

Сражение под Сталинградом делится на две части — оборонительную и наступательную.

Оборонительные бои носили исключительно напряженный и тяжелый характер. Постепенно с дальних подступов они переместились на улицы города. Каждый дом становился центром обороны. Дом сержанта Павлова, дом лейтенанта Заболоцкого, мельница №4, превращенные в опорные пункты, удерживались до последней возможности. Мамаев курган, стратегическая высота, был захвачен немцами 14 сентября, отбит дивизией генерала Родимцева 16 сентября. Вокзал переходил из рук в руки 13 раз! Город был разрушен, превращен в груду развалин, битого кирпича и камня. Но здесь продолжали работать заводы, выпускавшие вооружение и боеприпасы. Сталинградский тракторный ежедневно выпускал новые танки, сразу же пополнявшие советские танковые дивизии. «За Волгой для нас земли нет!» — стало главным лозунгом, мыслью, стремлением каждого защитника Сталинграда.

Адъютант генерал-фельдмаршала Паулюса писал: «Ничего подобного мы никогда не видели. Советские войска сражались за каждую пядь земли, население Сталинграда проявляло исключительное мужество и взялось за оружие». Русский дух выдержал противоборство с немецким духом. Теперь дело было за русским умением побеждать.

К ноябрю Жуков подготовил новый танковый удар. 19 ноября шесть корпусов, около тысячи танков, прорвали немецкий фронт севернее и южнее Сталинграда, за четыре дня прошли 150 километров и соединились в районе Калача. В кольце окружения оказалось более 300 тысяч солдат армии Паулюса. Танковая армия Гота рванулась на подмогу, но в 40 километрах от Сталинграда, на реке Мышкова, немецкий танковый клин был встречен русскими танками и пехотой. Армия Гота было отброшена.

Это был первый русский блицкриг, исполненный по всем правилам немецкой школы. В дальнейшем удары Красной Армии только нарастали, немцы окончательно потеряли стратегическую инициативу.

Об этом — в следующей статье.

Доктрина Великой Войны. Первое стратегическое контрнаступление.

Начальная фаза Московской битвы стала тяжелым поражением. Однако советская система продемонстрировала в этой экстремальной ситуации свою исключительную оперативность и невероятную живучесть. Советское военное руководство быстро училось

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 13 апреля 2013 г.
опубликовано в №22 от 3 апреля 2013 г.

Нет ничего более расхожего и неверного, чем представление о фашистском духе, как о мещанском (немецко-бюргерском). Я вовсе не собираюсь восхвалять фашистский дух — напротив, я считаю этот дух концентрированным выражением абсолютного Зла. Зла именно предельного, метафизического. Но эту проблематику надо обсуждать в разделе «Метафизическая война», где она, я убежден, и будет обсуждена.

Здесь же я хочу сказать, что фашисты не только пересоздали немецкую армию, опираясь на наиболее эффективные и свирепые немецкие военные традиции. Не только проявили неслыханный военно-промышленный талант. Но еще и создали на немецкой — всегда свирепой — воинской основе особый фашистский воинский дух. Воскрешено было так называемое темное рыцарство. Именно его духовные практики были восприняты СС и переведены в новое качество, отвечающее возможностям XX века, века не только новых индустриальных, но и психологических технологий.

Конечно же, была разница между воодушевленностью рядового немецкого солдата, восхищенного националистическими тирадами фюрера, и той проникнутостью Тьмой, которая была свойственна элитным спецвойскам. Но именно военный авангард ведет за собой все остальное. И великие строчки из песни про бой с «фашистской силой темною, проклятою ордой» имеют не только пропагандистский, но и гораздо более глубокий метафизический смысл.

Короче говоря, фашисты не только дали вермахту блистательную стратегию, не только радикально улучшили опять же блестящую техническую оснащенность немецких войск — они еще невероятно укрепили всегда могучий немецкий воинский дух, придав ему абсолютно злое, темное, мобилизационное начало. Без признания этих трех фашистских достижений нет ни признания подлинного героизма Красной Армии, ни понимания подлинного величия нашей Победы.

Не осознав чужой злой гениальности, мы не сможем осознать и свою, добрую, гениальность. И будем вечно мусолить ошибки, стирая грань между покаянием и самооплевыванием.

Итак, наша добрая гениальность была основана на коммунистическом, советском перевооружении русского духа и русской мощи. А их злая гениальность была основана на нацистском, фашистском перевооружении немецкого духа и немецкой мощи. Именно эти два перевооруженных духа и две эти перевооруженных мощи столкнулись в битве под Москвой в геополитическом и эсхатологическо-метафизическом поединке.

К исходу третьего месяца войны стало ясно, что замысел Гитлера к 1 октября закончить войну с Россией рухнул. Война явно затягивалась, несмотря на то, что немецкие войска блокировали Ленинград, разгромили группировку Юго-Западного фронта под Киевом, отрезали Крым. Красная Армия наращивала резервы, взамен погибших и взятых в плен появлялись все новые и новые дивизии. Паники не было — была сосредоточенная злость к врагу и желание наконец погнать его вспять. Как писал в письме домой немецкий танкист, «несмотря на то, что мы продвигаемся на значительные расстояния, нет того чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытывали во Франции. Вместо этого — сопротивление, постоянное сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было».

6 сентября Гитлер подписал директиву №35 о большом осеннем наступлении на восточном фронте. Целью наступления было решительными ударами еще до начала зимы разгромить советские войска, овладеть Крымом, Харьковом, Ленинградом и, захватив Москву, закончить войну.

Москва была главной целью вермахта. С первого дня войны острие германского нашествия было нацелено на Москву, а самые значительные события войны происходили на московском направлении. Штаб оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) считал, что «наступление на Москву сломает спинной хребет русского оборонительного фронта. В этом наступлении будут уничтожены все крупнейшие русские силы, потому что русские будут биться за Москву до последнего и беспрестанно вводить в сражение новые силы».

Операция «Тайфун» началась 30 сентября на орловском направлении, а 2 октября — на вяземском. Немцы сумели сконцентрировать максимально возможное количество сил и средств, достигнув подавляющего превосходства в силах над советскими войсками.

Уже 7 октября прорвавшийся на трех участках обороны противник начал выход в тылы Западного, Резервного и Брянского фронтов, создав два «котла» окружения — брянский и вяземский.

Успех под Вязьмой и Брянском вызвал эйфорию в Третьем рейхе. Гитлер впервые после начала восточной кампании выступил публично и заявил, что «противник разгромлен и никогда больше не поднимется». Фашистская пропаганда упивалась успехом. На первых страницах газет красовались гигантские заголовки: «Прорыв центра восточного фронта!», «Исход похода на восток решен!», «Последние боеспособные дивизии Советов принесены в жертву!». Эта пропагандистская акция была направлена не только на то, чтобы убедить в победе нацистскую и военную элиту Рейха и все население Германии, но и создать за ее пределами впечатление полного и окончательного триумфа.

Немцы сразу же устремились к следующей, можайской линии обороны. Сплошного фронта не было. Наталкиваясь на очаги нашей обороны, гитлеровцы обходили их, атаковали с тыла и продолжали продвижение на Москву. Обстановка менялась ежечасно и ежеминутно.

В середине октября немцы устремились к Москве по Ленинградскому шоссе. За два дня они продвинулись на 40 км, но в районе Марьино были разгромлены оперативной группой Ватутина, а 9-я полевая армия и 3-я танковая группа вермахта были остановлены войсками генерала Конева. Фронт стабилизировался, причем войска Конева охватывали группу армий «Центр», грозя окружением.

На волоколамском направлении бои начались 16 октября ударом двух танковых дивизий по 16-й армии генерала Рокоссовского. За пять дней немцам удалось прорваться на глубину в полтора десятка километров и овладеть Волоколамском, но это оказалось последней удачей. Пришлось остановиться.

На можайском направлении советская 5-я армия заняла оборону на Бородинском поле. За 12 дней ожесточенных боев немцы лишь смогли вытеснить советские войска с Можайского укрепрайона, но продвинуться в направлении Москвы им не удалось. 29 октября враг был вынужден перейти к обороне. На линии фронта, проходившей в 70–110 км от Москвы, наступило затишье.

Итак, в третий раз с начала войны вермахту удалось прорвать стратегическую оборону, окружив до 64 % дивизий и до 84 % танковых бригад Красной Армии, сконцентрированных на этом направлении. Войскам Западного фронта пришлось отступить на 230–250 км, а Брянского — на 360 км. Начальная фаза Московской битвы стала тяжелым поражением.

Однако советская система продемонстрировала в этой экстремальной ситуации свою исключительную оперативность и невероятную живучесть и динамизм.

Советское военное руководство быстро училось. В короткий срок Ставка ВГК смогла перегруппировать силы между фронтами, создать и подтянуть резервы, восстановить Западный и Брянский фронты и закрыть образовавшиеся в стратегической обороне бреши. В результате к концу октября операция «Тайфун» захлебнулась, остановившись на Можайской линии обороны и на тульском направлении.

В это же время подошел к пику и народный дух сопротивления захватчикам. Тысячи и тысячи добровольцев записывались на призывных пунктах, осаждали военкоматы. Огромная страна высылала навстречу врагу новые и новые армии. В ближнем тылу Москвы действовало 237 отрядов и 468 групп партизан, наносивших удары по вражеским гарнизонам, нарушавших снабжение. Началась подлинно народная война.

7 ноября 1941 года в 8 часов 10 минут все радиостанции СССР начали передавать речь Сталина перед участниками военного парада на Красной площади. Это событие — невероятное, подобное разорвавшейся бомбе, — произвело огромный эффект и в нашей стране, и в мире. Оно означало, что дух русской армии и народа не сломлен. «Москва стоит, и будет стоять непобедимо», — писали американские газеты.

Еще более явственно это продемонстрировало наступление советских войск, плохо подготовленное, начатое в невыгодных условиях, меньшими, чем у немцев силами, и, тем не менее, успешное, заставившее мощные германские танковые и пехотные дивизии бежать от Москвы.

29 ноября командующий Западным фронтом Жуков предложил Сталину в короткие сроки подготовить и начать стратегическое контрнаступление. Свое предложение он обосновал тем, что немецкие войска истощены и обескровлены, лишены снабжения, их дух резко упал. Если же промедлить и дать врагу возможность закрепиться на достигнутых рубежах, дать отдых войскам, подвезти подкрепление и начать новое наступление, то неминуема катастрофа.

Сталин решил посоветоваться с Генштабом. Там были высказаны вполне обоснованные сомнения: общее соотношение сил — в пользу противника (немцы превосходили обороняющиеся советские группировки в личном составе в 1,5, в артиллерии — в 1,8, в танках — в 1,5 раза), у нас нет резервов, войска измотаны боями и т. д. Вывод: переход от обороны к контрнаступлению надо тщательно подготовить, иначе это гигантский риск почти без шансов на успех.

Сталин выслушал все мнения, все суждения — и приказал готовить контрнаступление. Вечером того же дня приказ был доведен до командующих фронтов. 1 декабря подготовка контрнаступления началась, а на рассвете 5 декабря уже был нанесен первый удар по противнику войсками Калининского фронта. Далее наступление разрасталось, как лавина. В бой вступали все новые и новые соединения. Немцы не выдержали напора и бежали, бросая технику и вооружение.

К 7 января 1942 года контрнаступление, продолжавшееся более месяца на фронте шириной до 1000 км, завершилось. Враг был отброшен от Москвы на 100–150 км, была снята угроза Московскому промышленному району, было разгромлено и частично уничтожено 23 пехотные, 11 танковых и 4 моторизованных дивизии вермахта.

В чем же причина победы советских войск — и поражения немцев?

Конечно, огромную роль сыграло все возрастающее сопротивление наших армий. Благодаря ему немецкие войска были остановлены у самой Москвы — уже практически истощенными, без должного снабжения, обмундирования и т. п.

Важным фактором стала и решимость Сталина поддержать рискованное предложение Жукова о контрнаступлении, и само гениальное предвидение Жукова, что именно сейчас наступает момент, когда можно рискнуть и выиграть битву за Москву. И победный результат наступления — настоящее чудо, необъяснимое с точки зрения обычной математики подсчета боевых и оперативных возможностей сторон.

Немецкие и европейские историки много пишут, что сама природа помогла русским — мол, сначала грязь русских равнин остановила германское наступление, а затем Генерал Мороз погнал их вспять. Это ложь, как и многое, что говорится ими о войне. Не было ранних дождей осенью 1941 года — немцы подошли на дальние подступы Москвы лишь к ноябрю, то есть именно тогда (не раньше!), когда в средней полосе обычно и начинается осенняя распутица. Что касается мороза, то эту ложь первым произнес Гитлер. Ежедневные оперативные сводки группы армий «Центр» свидетельствуют, что температура в ноябре держалась на уровне минус 4–6 градусов. Легкие заморозки наоборот резко улучшили условия проходимости немецких танковых и механизированных частей, которые получили возможность действовать вне дорог. А всего три дня крепкого мороза, когда термометр показывал минус 30–38 градусов, пришлись как раз на 5–7 декабря, начало русского наступления.

Главной причиной поражения под Москвой, я убежден, был упадок духа немецких войск. Германский исследователь П. Карелл пишет: «Здесь были первые случаи, когда солдаты валились в снег и кричали: «Я больше не могу!».

Физическое, а главное — психологическое напряжение немецких войск достигло предела, нельзя было не заметить признаки апатии, страха, нежелания повиноваться приказу. Главным стремлением было — перейти к обороне, отдохнуть, прекратить ежедневные бои с этими постоянно сопротивляющимися русскими.

Моральный дух солдат настолько упал, что командующий 2-й армией генерал Шмидт отдал приказ выявлять и расстреливать лиц, ведущих пораженческие разговоры. Гудериан писал в дневнике: «Наши войска испытывают мучения, наше дело находится в бедственном состоянии...».

Советский, коммунистический русский дух под Москвой — на последней грани, у крайней черты — превозмог фашистский немецкий дух.

Еще более великие свершения совершил наш дух под Сталинградом. Об этом — в следующей статье.

Доктрина Великой войны. Анатомия агрессии

Являясь частью нового, очень тонкого и нетривиального общества, советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 8 апреля 2013 г.
опубликовано в №21 от 27 марта 2013 г

В русском лагере для немецких военнопленных на стене висит политическая карта. Немецкий солдат подходит к ней и спрашивает:

– Что это такое маленькое коричневое в центре Европы?

– Это наша Германия.

– А вот это огромное розовое до Тихого океана?

– Это Советский Союз.

– А фюрер видел эту карту, когда посылал нас сюда?

Немецкий анекдот 1946 года.

Следуя линии на последовательное и более или менее хронологическое описание хода Великой Отечественной войны, я намеревался в этой статье перейти к анализу драматической Московской битвы. Но перечитав предыдущие статьи (а также получив на них несколько откликов), понял, что надо сделать остановку. Для того чтобы еще раз проговорить, как была устроена немецкая военная машина, почему она побеждала всех, с кем сталкивалась, — кроме Красной Армии.

Немцы разработали стратегию блицкрига («план Шлиффена») для Первой мировой войны. Согласно плану, Францию предполагалось захватить за полтора–два месяца, и тут же переключиться на Россию. Этим Германия избегала затяжной войны на два фронта, в которой она неминуемо проигрывала.

Однако произошло именно то, чего немцы опасались больше всего — французские и бельгийские войска выдержали первый натиск и навязали немецкой армии траншейную войну. Русская армия в это же время совершила стремительное наступление на Восточную Пруссию. Итогом стала война на два фронта.

То есть в Первую мировую стратегия блицкрига не выдержала испытания практикой или, точнее, не смогла себя показать. Однако новая мировая война дала еще один шанс — и уж Францию, во всяком случае, немцы сокрушили в полном соответствии со всеми его правилами.

Конечно, за годы между двумя войнами серьезно улучшилась военная техника, возросли возможности тылового обеспечения (появились мощные грузовые автомобили, заправщики и многое другое). Именно поэтому среди западных военных историков распространилось мнение о преимуществе немцев в бронетехнике, боевой авиации и другом вооружении современной маневренной войны. Но на самом деле можно уверенно утверждать, что во Второй мировой войне решающее преимущество вермахту дала именно военная доктрина, а не технологии.

С конца 1920-х годов немецкие стратеги упорно искали новую тактику, чтобы снова не попасть в безвыходную ситуацию вязкой позиционной войны 1914–1918 годов. В этом им, помимо всего прочего, помог Шарль де Голль, тогда еще полковник, который в изданной в 1934 г. книге «Vers l'armee de metier» («Профессиональная армия») предложил сделать основной упор на мобильные моторизованные части. Вместо наступающих пехотных колонн, с трудом преодолевающих 15–20 км в день, вместо артиллерийской перестрелки противоборствующих армий, от которой приходится зарываться в землю как кротам, вместо неподвижной линии фронта — скоростной бросок на 100 и более километров, окружение и разгром лишенных коммуникаций, тылов и подвоза боеприпасов армий противника.

Немецкие военные, тщательно проработав общую стратегию де Голля, успешно применили ее как раз для разгрома Франции. Среди наиболее известных теоретиков танковой войны вермахта были Гейнц Гудериан (один из создателей танковых войск как отдельного рода) и Эрвин Роммель, подчеркивавший важность прорыва и выхода в тыл противнику на предельно возможной скорости и с использованием фактора внезапности.

В результате сложилась стратегия молниеносных действий, ключом к которой была тактика прорыва мощными танковыми дивизиями («сжатым кулаком, а не раскрытой ладонью») в тесной координации с воздушной поддержкой. Координация достигалась благодаря использованию превосходной радиосвязи.

В немецком Генштабе и среди офицерского состава вермахта считалось неоспоримым, что скорость важнее численного преимущества, что выигрыш времени важнее обороны, что поддержание максимально высокого темпа дороже, чем осада и взятие укрепленных пунктов.

Технологически операции блицкрига проходили так.

Сначала в тылу противника разворачивала подрывную деятельность пятая колонна, собирая разведывательные данные, дезорганизуя действия тыловых служб, нарушая линии связи и т. д. Одновременно в тыл массово забрасывались тактические воздушные десанты и диверсионные отряды, просачивались группы автоматчиков.

Затем люфтваффе наносило массированные бомбовые удары, уничтожая военно-воздушные силы противника еще на аэродромах и в ангарах, выводя из строя коммуникации, транспортные и железнодорожные узлы, склады вооружений и горюче-смазочных материалов. Самолеты шли волна за волной, с воем сирен и специальных усилителей шума. Затем наносились бомбовые удары по скоплениям войск противника.

И только после этого в бой вводились мобильные подразделения — моторизованная пехота, легкие танки (обладающие наибольшей скоростью и максимальным моторесурсом) и самоходная артиллерия. Вслед за ними в атаку шли тяжелые танковые подразделения. И только в конце при поддержке полевой артиллерии в бой шла регулярная пехота.

Все это сопровождалось массовой (порой беспорядочной) стрельбой, психическими атаками мотопехоты и танков, ударами авиации по любому скоплению людей. Расчет был простой — вызвать растерянность и панику, ощущение, что враг везде вокруг, что обороняться бесполезно.

В ходе французской кампании в целом французы дрались довольно упорно, но были эпизоды, когда французские командиры настолько поддавались панике, что, получив отрывочные сведения о форсировании реки немецкими танками, в растерянности отводили свои войска. Паника действовала и на французских солдат в такой степени, что командиры не могли их остановить и были вынуждены «подчиниться ситуации», т. е. беспорядочно бежать вместе с ними.

Танковая дивизия была основной ударной единицей немецкого блицкрига. Она почти никогда не наступала на обороняющегося противника в лоб: либо в стыки между оборонительными линиями (их находила разведка, в основном, воздушная), либо в обход. Через разрывы и промежутки в обороне наступающие танковые подразделения быстро обходили опорные пункты и узлы сопротивления, блокировали или окружали их. Если по каким-то причинам не срабатывала разведка, танковые подразделения самостоятельно, как свора гончих, «прощупывали» оборону противника, ища любые слабые места. И как только такое место бывало найдено, танковая дивизия мгновенно перестраивалась и устремлялась в прорыв.

Тактика действий была достаточно разнообразной. Использовался великий тактический принцип, открытый еще древнегреческим стратегом Эпаминондом — неравномерное распределение сил по всему фронту. Это делалось, чтобы в случае необходимости войска можно было быстро сосредоточить на направлении главного удара.

Обязательным было комбинированное применение двух–трех родов войск: танков и артиллерии, танков и авиации, танков, авиации и пехоты.

Тактические приемы, использованные еще Ганнибалом против римской армии в сражении при Каннах, получили в блицкриге стратегическое развитие. Сильные фланги при относительно слабом центре позволяли охватывать боевые порядки обороняющейся армии, окружать ее и затем при помощи подошедшей пехоты уничтожать.

Правилом также было выделение резерва, который мог быть направлен на любой участок, где грозил прорыв. В ходе блицкрига резерв стал не только важным средством решения исхода боя, но и тем источником, где можно было черпать людей и технику для продолжения безостановочного наступления.

И, конечно, классикой блицкрига была тактика внезапных молниеносных ударов, глубоких танковых клиньев. С помощью этих и сходных тактических приемов вермахт неизменно одерживал победы в предыдущих кампаниях. Ставка делалась на силу огня и брони, на мощь ударов с воздуха.

Я рассматриваю все эти наиважнейшие подробности для того, чтобы вновь подчеркнуть общий тезис. Когда специалисты, сравнивая потенциалы двух армий, сопоставляют только количество боевой силы и техники, они существенным образом недоговаривают. Спору нет, это важно. Но еще важнее, как задействуются живая сила и техника.

Если вы научились почти одновременно вводить на главных направлениях стратегического удара всю имеющуюся у вас живую силу и технику, а ваш противник вводит ее по частям, то — при равном количестве боевой силы и техники — вы имеете двух-, а то и трехкратное преимущество.

Если ваш организационный и кадровый потенциал — при равном количестве боевой силы и техники — втрое больше, чем у противника, то ваше преимущество становится десятикратным.

А если вдобавок вы задействуете совсем новые принципы, сочетая эту новизну с высоким уровнем организационной готовности личного состава, его профессионализмом, его детальной технической оснащенностью, то ваше преимущество становится многократным.

А если учесть, что ваш противник из оправданных политических соображений боится отмобилизоваться, а ваша мобилизация идет на всю катушку, то…

Словом, когда приходится читать о некоем исходном равенстве сил у нас и у немцев, то тут уместно процитировать Грибоедова: «Я правду о тебе порасскажу такую, / Что хуже всякой лжи…»

Правда о равенстве в живой силе и технике — это правда, которая хуже всякой лжи. Потому что эта правда основана на тупой оценке количества живой силы и техники. А нужны тонкие оценки, в которых будет и качество живой силы и техники, их динамический потенциал, их квалификационные характеристики, и способность армии отмобилизоваться, предопределенная политикой, и временной параметр и многое другое.

С учетом этих тонких оценок придется признать, что немцы обладали реальной возможностью уничтожить нас за шесть месяцев. И что в том, что они нас не уничтожили, есть не закономерность, а великое чудо. Конечно же — рукотворное чудо, связанное с невиданной способностью советской системы к мобилизации, а советского общества — к принесению беспримерных жертв на алтарь победы.

Ни эту жертвенность, ни эту способность к мобилизации, ни эти организационные механизмы немцы не учли. А ведь все это взялось не из воздуха. Оно было наработано мучительным трудом, умом и подвижничеством в период с 1917 по 1941 годы.

Советская Россия училась по-новому работать, по-новому мобилизоваться и организовываться, по-новому любить страну и общенародные завоевания. И все это новое удалось сочетать с традиционным, извечно присущим народу, культуре, социуму.

Став индустриальным, советское общество не потеряло традиционность. И за счет этого обрело неслыханный потенциал. Гитлеровские аналитики не совершили грубых ошибок в оценке потенциала советской армии. Но гитлеровские советологи полностью провалились при анализе потенциала советского общества. А гитлеровские стратеги так и не поняли, что фраза «Народ и армия едины!» не пустые слова. Что речь идет о тончайшем синтезе, наработанном в советскую эпоху и воплощавшем в себе то лучшее, что существовало в эпоху досоветскую.

Являясь частью нового, очень тонкого и нетривиального общества (которое оценщики свели к банальным выжимкам из коммунистического догмата и банальной белогвардейской клевете), советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо.

Отдельный вопрос — о сопоставлении духовных потенциалов двух армий — фашистской и советской.

Сводить духовный потенциал фашистской армии к элементарному немецкому националистическому подъему, помноженному на страх перед гитлеровской карательной машиной, — значит совершить грубейшую ошибку.

Еще раз хочу подчеркнуть, что эта ошибка основана на совершенно неверном представлении о Гитлере и его окружении. Расхожие штампы о «бесноватом фюрере» и его тупых соратниках не позволяют увидеть масштаб и трагизм ситуации, выявить ее историческую специфику, понять ее беспрецедентность.

В самой сердцевине этой ошибки находится представление о неталантливости, а точнее даже — негениальности абсолютного зла. Рассуждение, чаще всего, неявное, но иногда и достаточно отчетливое, строится таким образом: «Гитлер — это абсолютное зло! А раз это абсолютное зло, то оно должно быть лишено гениальности, ибо, как сказал Пушкин, «гений и злодейство — две вещи несовместные». А раз так, то либо — либо! Либо он не злодей и гений (и это неофашистская версия, версия наших врагов). Либо он злодей и тогда не гений.

Вот и все! Это принцип. И рамка, которую этот принцип с неизбежностью порождает, в том, что фюрер может быть только бесноватым, а его нацистские соратники — только тупыми мясниками. Кроме того, это и советский подход, наследниками которого мы являемся. Так что за работу, товарищи историки!»

Об ошибочности такого подхода — в следующей статье.

Доктрина Великой войны. Качественное превосходство

К осени 1941 года основной цели — уничтожения Красной Армии — вермахту добиться не удалось. И хотя наши войска понесли большие потери, они не только устояли, но и были готовы к дальнейшему отпору

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 28 марта 2013 г.
опубликовано в №20 от 20 марта 2013 г

Немецкие пленные, захваченные под Смоленском в июле 1941 г., в пересыльном лагере. waralbum.ru

В этой и нескольких последующих статьях мы будем говорить о том, как в ходе самой тяжелой и кровопролитной за всю историю России войны постепенно вырабатывалась новая отечественная стратегия, позволившая уничтожить блистательную машину немецкого блицкрига, как формировались и выковывались новые качества советского солдата-победителя.

Начало

Мировая военная история еще не знала примеров, чтобы в первый же день войны агрессор бросал в сражение такие огромные силы. 70 % всех немецких дивизий, 75 % орудий и минометов, 90 % танков и боевых самолетов 22 июня начали вторжение на территорию СССР. Германское руководство намеревалось в первых же приграничных сражениях перемолоть все советские войска и сокрушить Красную Армию.

Немецкий Генштаб запланировал три стратегических направления удара по СССР: группа армий «Центр» наносила удар по Западному фронту (основное направление — на Москву), группа армий «Север» — по Северо-Западному и группа армий «Юг» — по Юго-Западному фронту.

У советской стороны на западной границе были расположены самые боеспособные части. Но они не были развернуты для отражения нападения.

Войска Западного фронта размещались в Белоруссии (командующий генерал Д. Г. Павлов). Полоса действий фронта — 470 км, состав — 44 дивизии. Большинство войск к 22 июня находились в казармах и лагерях, а 10 стрелковых дивизий резерва совершали пеший марш в приграничную полосу.

На Украине фронт протяженностью 860 км прикрывали войска Юго-Западного фронта (командующий генерал М. П. Кирпонос). В составе этого самого мощного фронта в Красной Армии было 58 дивизий. К 22 июня 15 дивизий находились на марше в 100–120 км от границы, остальные соединения находились на зимних квартирах и в лагерях.

Северо-Западный фронт держал оборону от Балтийского моря до южной границы Литвы на сухопутном фронте протяженностью 300 км. Войска фронта (командующий генерал Ф. И. Кузнецов) включали в себя 48 дивизий, почти треть из которых находилась на формировании в Пскове.

Лишь вечером 21 июня, когда от немецкого перебежчика были получены сведения о том, что немецкие войска занимают исходные позиции для наступления, была срочно подготовлена директива о приведении в боевую готовность войск западных приграничных округов (с припиской «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения»). Но оставались считанные часы, и войска так и не успели привести в полную боевую готовность, не говоря уже об их оперативном развертывании.

Нашествие

Уже в самом начале войны советским военным стратегам пришлось пересмотреть многие иллюзии, закоснелые догмы, самоуспокоительные представления. Стало понятно — такого мощного и злобного врага мы еще не знали. И что еще важнее — врага грамотного, умелого, предусмотрительного, сильного в планировании, гибкого в мгновенно меняющейся ситуации. В этой войне сошлись не только военные машины двух государств, но и национальные характеры: четкий, дисциплинированный, уважающий приказ, думающий наперед немец против стойкого, выносливого, безоглядно смелого, но и в немалой степени уповающего на авось русского солдата. И победить такого «интеллектуального» врага можно было, лишь приобретя такие же, как у него, качества, помноженные на русское презрение к смерти и нестандартность мышления.

Немецкая группа армий «Центр» была нацелена на Москву. На первом этапе ее основной целью был Минск, основным тактическим приемом — «двойные клещи», позволявшие охватывать целые армии, вносить дезорганизацию, лишать их снабжения боеприпасами и продовольствием, уничтожать как организованную воинскую силу. Наши командиры такие приемы знали, но в столь гигантских масштабах применять не умели. Тем не менее, шли упорные бои, продолжавшиеся неделю с неослабевающим напряжением. Но к 28 июня в Белостокско-Минском сражении советский Западный фронт был разгромлен, и группа армий «Центр» изготовилась к выполнению второго этапа плана «Барбаросса» — наступлению на Витебск.

Но дальше для германской армии начались неожиданности — советские войска стали организовывать мощные контрнаступления.

24 июня на Юго-Западном фронте советские войска нанесли сильный контрудар в районе Дубно–Луцк–Броды, вошедший в историю как величайшее танковое сражение Второй мировой войны. В сражении с обеих сторон приняли участие до 3200 танков. И хотя добиться серьезного перелома в ходе начального периода войны не удалось, ударные соединения Юго-Западного фронта на неделю задержали наступление немцев на Киев. Подвело советских полководцев отсутствие опыта современной маневренной войны — действия танковых корпусов свелись к разрозненным контратакам, а немецкое командование, грамотно руководя действиями своих войск, сумело отразить контрудар и разгромить советские армии.

Разгромленные после Минска войска Западного фронта были усилены свежими частями, отведены на новые рубежи и 6 июля в еще одном крупном контрнаступлении в направлении на Лепель (Белорусская ССР) попытались остановить немецкие ударные соединения. Наступление закончилось неудачей, несмотря на наше превосходство в живой силе и технике. Немецкое командование сумело сковать действия советских танковых соединений, а в обход были отправлены 3 мехдивизии, которые сходу форсировали Западную Двину и ворвались в Витебск. Сын Сталина, Яков Джугашвили, участвовавший в этом сражении в качестве командира батареи гаубиц и вскоре попавший в плен, записал в дневнике: «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования...».

Огромное значение для замедления продвижения вермахта на Москву имело Смоленское сражение, продолжавшееся два месяца (с 10 июля по 10 сентября). Оно разворачивалось на огромной территории — до 650 км по фронту и до 250 км в глубину — и стало важным этапом в срыве плана «Барбаросса». Несмотря на тяжелые потери, советские войска выиграли время для подготовки к обороне на московском направлении. Однако разгромить немецкие войска вновь не удалось. Наступление проводилось без тщательной подготовки, наспех, без необходимого материального обеспечения, при отсутствии достаточных сведений о противнике, без знания его слабых сторон.

Но сила сопротивления врагу нарастала так, что 11 августа начальник германского Генштаба Ф. Гальдер записал в своем дневнике: «Общая обстановка всё очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия… был нами недооценён…»

Сопоставление

Существует огромное количество исторической литературы, в которой объясняется, почему СССР оказался не готов к отражению агрессии в первые дни и недели войны. В ней сравниваются количественные показатели вермахта и Красной Армии, приводятся данные по выпуску вооружений, описываются внутренние и международные факторы, из-за которых положение Советского Союза оказалось именно таким, каким оно оказалось, и т. д.

Все это верно. Но нам кажется, что ко всему сказанному стоит добавить еще ряд факторов, которые военные профессионалы знают хорошо, но в широкой печати внимание на них не акцентируется.

Эти факторы скрыты в самой концепции блицкрига.

Немецкие войска были развернуты уже к середине июня 1941 года. Военный термин «развертывание» означает многоступенчатую операцию по приведению войск в боевую готовность, по выполнению стратегических перевозок и сосредоточению создаваемых группировок на избранных направлениях.

Все это — тысячи и тысячи рутинных операций, включая доставку вооружений, боезапаса, горючего, обмундирования и пр., подготовку техники, приведение в порядок оргструктуры войск, а также, при возможности, их боевое слаживание. Когда они завершены, наступает момент, когда одна сторона полностью готова к войне, а другая терзается в сомнениях — начинать развертывание своих войск (т. е. дать повод объявить себя агрессором) или нет?

Советская военная мысль подобную ситуацию прорабатывала. Так, по результатам германско-польской войны, военный теоретик Г. Иссерсон написал книгу «Новые формы борьбы», изданную в 1940 году. В ней он фактически предсказал, как будет проходить начало агрессии Германии против СССР:

«Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается еще шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остается в этом сомнении, другая, твердо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развернутой огромная вооруженная сила. После этого остается только дать сигнал, и война сразу разражается в своем полном масштабе».

Но это было теоретическое предвидение. До его практического воплощения в оперативные и мобилизационные планы требовались осознание именно такого хода событий, отбрасывание старых концепций, время для подготовки и перестройки оргструктур армии и многое другое. Этого времени у РККА не было.

Но вернемся к сказанному выше — что сама концепция блицкрига скрывает в себе ряд факторов, которые заведомо ставят защищающуюся сторону в слабое положение.

Во-первых, это возможность для агрессора сконцентрировать свои силы там и так, как это ему выгодно.

Во-вторых, возможность наращивать уровень отмобилизованности (он у немецкой армии был высочайший именно потому, что Германия готовилась к захватнической войне).

В-третьих, Германия имела возможность нарастить количественный параметр вооружений и личного состава до той степени, до которой это позволяли возможности военной экономики. Добавим, что помимо мощностей немецкой промышленности, Германия использовала промышленность чуть не половины Европы.

В-четвертых, вермахт мог сконцентрировать и одномоментно ввести в действие всю военную силу буквально в первый же день войны. Крайне важно, что до войны с СССР немцы такого нигде не применяли. Это было, так сказать, ноу-хау, придуманное специально для нас.

В-пятых, высочайшее качество подготовки войск, их взаимодействия, технической оснащенности (включая тактические новинки, например, наличие раций у каждого экипажа танка и самолета).

Добавить сюда опыт нескольких войн вермахта в Европе (и отсутствие такого опыта у нас, за исключением локальных сражений у Халхин-Гола и оз. Хасан), идеологический фактор (идеи реванша и расового превосходства были очень действенны), фактор неожиданности, — и ситуация для СССР оказывалась фактически безвыходной. Ибо с качественной точки зрения превосходство немецкой армии над советской было даже не в два, а в двадцать раз. Как в партии шахматного гроссмейстера против новичка победа достигается не за счет количества фигур, так и здесь было важно не количество танков, бронемашин, артиллерии, авиации и пр.

При этом и советская сторона допускала ошибки. Одной из серьезнейших военно-стратегических ошибок было предположение, что у РККА будет время для развертывания в ходе начавшейся войны. Нарком обороны и Генштаб считали (как писал в своих мемуарах г. К. Жуков), что война «должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений». Об этом же писал маршал А. М. Василевский: «…план по старинке предусматривал так называемый начальный период войны продолжительностью 15–20 дней от начала военных действий до вступления в дело основных войск страны».

Был и еще ряд ошибок, тяжелейшим образом сказавшихся на начальном этапе войны. Но к осени 1941 года — после ряда сражений, отступлений, контратак, гибели и пленения сотен тысяч солдат и офицеров, героического сопротивления армии и народа — вырисовалась следующая ситуация.

В ходе упорных оборонительных сражений блицкриг забуксовал, враг измотан, и пора ставить задачу на его отбрасывание в сторону границы.

Стратегия контрнаступлений является крайне эффективной. Только готовить их следует надлежащим образом.

Основной цели — уничтожения Красной Армии — вермахту добиться не удалось. И хотя наши войска понесли большие потери, они не только устояли, но и были готовы к дальнейшему отпору.

Как остановили, а потом и отбросили немцев — в следующей статье.

Доктрина Великой войны. Борьба стратегий

Было два слагаемых духовного сопротивления советского народа машине немецкого уничтожения. Первым был идеологический энтузиазм... Вторым — тяжелая глубинная ненависть русского народа к такому нечеловеческому злу

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 17 марта 2013 г.
опубликовано в №19 от 13 марта 2013 г

12 июня 1942 г. М.?Альперт. «Комбат». На снимке – младший политрук 220-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии Алексей Гордеевич Еременко поднимает бойцов в атаку. А.?Г.?Еременко погиб в этом же бою

В предыдущей статье мы говорили о двух разных военных стратегиях, принятых Германией и Советским Союзом в преддверии Великой Отечественной войны. Принятая советским командованием «стратегия измора», традиционная для нашей армии, в конечном итоге определила победу СССР, принятие германским командованием столь же традиционной стратегии «блицкрига» определило поражение Германии.

Суть теории блицкрига, разработанной немецким стратегом А. фон Шлиффеном, — в предельной скоротечности войны, в активном нападении и достижении победы еще до того, как противник окончательно мобилизует армию и запустит военную промышленность на полную мощность.

Стратегически операции блицкрига в ходе Второй мировой войны заключались в нанесении мощных рассекающих ударов танковыми соединениями при поддержке пехоты и авиации. На память сразу же приходит построение «свиньей» немецких и ливонских псов-рыцарей, с помощью которого русские дружины дробились на части и уничтожались по отдельности.

Таким же образом действовали и мобильные танковые группы и моторизованная пехота вермахта. Врываясь в стыки между обороняющимися частями, обходя сильно укрепленные позиции, они разрывали сплошной фронт противника, заходили в его тыл, прерывали линии коммуникаций, снабжение боеприпасами, техникой и продуктами питания, подавляли огнем сопротивление и затем легко добивали. Если добавить сюда сплошную бомбежку с воздуха, поддержку дальней артиллерией, отработанное тесное взаимодействие между всеми родами войск атакующих, то становится понятной вся грозная сила этой стратегии.

Именно так была разбита польская армия в 1939 году, хотя ее военно-технические возможности и людские резервы не были исчерпаны (осталось более миллиона не мобилизованных призывного возраста). Но психологический шок и паника сделали свое дело — Польша сдалась через 36 дней. В 1940 году Франция была разбита за 44 дня и затем оккупирована. К моменту нападения на СССР были так же сокрушены Чехословакия, Дания, Норвегия, Бельгия, Голландия, Люксембург.

Хотя Генштаб Рейха после этих побед уверовал в непогрешимость своей стратегии, он понимал, что перед ним доселе никем не побежденный враг и потому готовился к войне с немецкой тщательностью и педантичностью.

Директива №21, содержавшая план нападения на Советский Союз и получившая условное название «Барбаросса», была подписана Гитлером 18 декабря 1940 года. Основную суть директивы наиболее полно отражали фразы, с которых она начиналась: «Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Войну предполагалось начать летом 1940 года.

Германский Генштаб предложил Гитлеру два плана.

Автор одного из них, командующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал В. Браухич, считал, что у Красной Армии наличествует всего 50–70 боеспособных дивизий и для их уничтожения потребуется 80–100 немецких дивизий.

Другой план был представлен начальником управления оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта генерал-полковником А. Йодлем. Он был не согласен с оценкой Браухича и считал мощь Красной Армии сильно заниженной. Йодль потребовал для борьбы с Советской Россией не менее 120 дивизий и около 4 месяцев для их развертывания. Ему удалось также убедить Гитлера перенести сроки нападения на СССР на май 1941 года.

3 февраля 1941 года уточненная директива по стратегическому развертыванию была одобрена Гитлером. Но задолго до утверждения плана нападения на СССР была начата реорганизация вермахта и переключение экономики Германии на решение задач новой войны. До 1 апреля 1941 года было необходимо обеспечить полное перевооружение 200 дивизий, включая 10 моторизованных, 20 танковых и 20 резервных. На это работали не только военные предприятия Германии, но и 4876 заводов оккупированных Польши, Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии и Франции.

Повторимся, что в основе плана «Барбаросса» лежала стратегия блицкрига. Но блицкриг основан на постоянном наращивании темпа наступления. Потеря темпа означает переход в позиционную войну и заставляет коренным образом менять стратегию, на что у нападающей стороны просто не хватает ресурсов. Таким образом, если сопротивляющаяся сторона выдерживает первый удар и готова сражаться дальше, то неизбежна смерть блицкрига.

Именно так и произошло в 1941 году. Хотя в начальный период войны немецкие армии продвинулись на 100–300 км на восток, но потеря времени на борьбу с окруженными, но сражающимися советскими войсками, постоянные контрудары Красной Армии, непредвиденно большие потери техники и людского состава, наконец, гигантские пространства России уже к концу третьей недели войны сделали очевидным провал стратегии блицкрига.

Тем не менее, вопрос о том, почему произошли тяжелейшие поражения начального этапа войны, продолжает вызывать споры. Ведь советские военные руководители хорошо представляли себе сущность блицкрига, почему же не нашли эффективной стратегии противодействия ему?

По этому поводу высококвалифицированные военные историки спорят более шестидесяти лет. В Советском Союзе этот спор, увы, во многом оказался заложником политической конъюнктуры. Хрущеву нужно было доказать, что Сталин бездарно вел войну, совершал грубейшие ошибки. Брежнев, не отбросив полностью антисталинскую концепцию Хрущева, лишь существенно ее смягчил.

Зарубежные ученые в этом споре занимали, в основном, позицию Хрущева. Только Хрущеву нужно было дискредитировать Сталина как военачальника из внутриполитических соображений, а иностранцам нужно было добиться дискредитации Сталина и СССР как полноценного победителя Гитлера. Как мы видим, эта борьба ведется до сих пор.

Другая крайность, в которую впадают даже высококлассные исследователи, в том, чтобы, признавая зловещий характер фашизма, принижать созданную им военную машину. Рассуждения о ее заурядности, вторичности (мол, танки заимствованы у англичан, десанты — у нас), помноженные на признание ее количественной мощности, настолько внутренне противоречивы, что удивительно, как этого не замечают сами авторы.

В этом споре, однако, остается незаполненной некая военно-концептуальная ниша. Речь идет о признании того, что гитлеровская армия была организована и построена гениально или почти гениально. И что это была фактически непобедимая машина уничтожения.

Нет необходимости подробно останавливаться на причинах этой непобедимости. Здесь и лучшая в мире военная промышленность, выпускавшая отличную технику. И высочайший уровень военного планирования немецкого Генштаба. И великолепно подготовленный офицерский корпус — профессиональная каста, результат многолетней целенаправленной работы. И дисциплинированность германского солдата (немецкая формула — в первую очередь солдат обязан выполнить приказ, и лишь во вторую очередь подумать о том, чтобы остаться в живых). Это высокий уровень образованности, что особенно важно для овладения сложной техникой — танками, самолетами. Как кажется, факты сами говорят за себя.

Единственным уязвимым местом немецкой армии была сама концепция блицкрига — ее зависимость от скорости. Как только темп движения военной машины Рейха замедлялся, ее успехи заканчивались, она останавливалась. Как велосипедист, который не в силах крутить педали в сыпучем песке.

Отказаться от концепции блицкрига и сменить ее на ходу на какую-либо другую немцы не могли по очень многим причинам сугубо объективного характера. И это понимали сталинские стратеги. У них было две принципиальные возможности: сыграть на этой внутренней уязвимости блицкрига или капитулировать.

Капитулировать СССР, естественно, не хотел. Но как дать блицкригу завязнуть? Это значило пойти на огромные жертвы. Заставить немцев затормозить в вязкой сопротивляющейся массе чужой огромной и менее эффективной армии. Потому что сделать армию столь же эффективной, как немецкая, за имевшиеся сроки было попросту невозможно.

Надо было просто понять, что иной возможности победить врага нет. И поверить в свой народ, в его способность принести на алтарь победы огромные жертвы. Поскольку без этих жертв победа была в принципе невозможна, а поражение приводило к еще большим жертвам.

И совсем неспроста война была названа народной («Идет война народная, священная война»). Ведь что такое народная война? Это и есть война на торможение, война вязкого народного сопротивления блистательной машине, которая это сопротивление пытается таранить. Если блистательная машина завязнет, то она проиграет. Но завязнет ли она?

Тут все зависело от народного духа, от всенародной готовности идти на гигантские жертвы. Идти на них не из-под палки, а по причинам идеологического энтузиазма и глубочайшего нутряного осознания неизбежности именно этого варианта. Осознание это все больше нарастало в ходе войны. И в основе его лежало понимание того, что «немец» собирается истребить всех на корню. И что самые чудовищные жертвы — все равно меньше того зла, которое сотворит немец.

9 января, 17 и 30 марта 1941 года Гитлер выступал перед высшим командным составом вермахта со специальным заявлением о характере будущей войны против СССР. Он повторял и повторял, что эта война будет «полной противоположностью нормальной войне на западе и севере Европы», что в ней предусматривается «тотальное разрушение», «уничтожение России как государства». Он заявлял, что война против Советского Союза будет «борьбой двух идеологий с применением жесточайшего насилия», что в этой войне предстоит разгромить не только Красную Армию, но и «механизм управления СССР, уничтожить комиссаров и коммунистическую интеллигенцию» и таким путем разрушить «мировоззренческие узы русского народа».

13 мая 1941 года начальник штаба ОКВ Кейтель издал приказ «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» и особых полномочиях войск». Согласно приказу, с солдат и офицеров вермахта снималась ответственность за будущие преступления на оккупированной территории СССР. Им предписывалось быть безжалостными, расстреливать на месте без суда и следствия всех, кто окажет хотя бы малейшее сопротивление или будет сочувствовать партизанам.

Гитлер не верил, что существует единство советского народа — единство рабочих и крестьян с интеллигенцией, единство «комиссаров» и бывших кулаков, единство заключенных в лагерях и партийных функционеров. В чем-то его неверие оправдалось, если вспомнить бандеровцев на Украине, «лесных братьев» в Прибалтике, «власовцев» и прочих предателей. Но по большому счету он жестоко ошибся.

Повторим, было два слагаемых духовного сопротивления советского народа машине немецкого уничтожения. Первым был идеологический энтузиазм, присущий, в первую очередь, молодежи — поколению, родившемуся после революции, — его можно было задействовать немедленно. Вторым слагаемым была тяжелая глубинная ненависть русского народа, нутряное осознание неизбежности борьбы с таким нечеловеческим злом. Эта ненависть созревала нескоро, подспудно, по нарастающей, по мере того, как народ осознавал беспредельность немецких зверств.

Слагаемое идеологического энтузиазма спасло от абсолютного разгрома в 1941 году. А полная мобилизация второго, нутряного, слагаемого была завершена к середине 1942 года. И оно довело войну до победы и взятия Рейхстага.

Третьим, достаточно неожиданным, слагаемым была скорость обучения нашей армии искусству современной войны и талант наших новых, совсем не родовитых и не суперобразованных военачальников. Не так давно проводились математические расчеты оптимальности военных операций, проводимых в последние годы войны. Они показали, что, например, операция «Багратион» не знает равных по оптимальности.

Наконец, еще одно, на что следует обратить внимание. В рамках наших предыдущих статей мы много говорили о внутренних конфликтах в русской военной элите по поводу того, на чем должна строиться армия — на концепции духа или на концепции техники. Те самые три слагаемых, сложившиеся к концу Великой Отечественной войны, доказывают, что произошел синтез народно-партизанского военного начала с началом профессиональным. Концепции духа — с концепцией техники. Мучительно не совпадавшие на протяжении послесуворовских столетий военная русская мысль и военная русская практика, наконец, обрели целостность.

Как учились воевать в этой новой небывалой войне русский солдат и русский полководец — в следующей статье.

Доктрина Великой войны. Перед началом

Понятно, что «стратегия измора» является традиционной для русской армии. М.Фрунзе был убежденным сторонником этой стратегии

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 7 марта 2013 г.
опубликовано в №18 от 6 марта 2013 г.

Великая Отечественная война — огромное событие не только в нашей, но и в мировой истории XX века. Огромное по масштабам сражений, по вовлеченным в войну ресурсам, по напряжению сил страны, по уровню сопротивления армии и народа захватчикам, наконец, по трагизму и жертвенности. Такое гигантское событие невозможно всесторонне описать в газетной статье. Поневоле приходится сужать область рассмотрения, выбирать тот ракурс, который позволит увидеть суть проблемы.

Такой ракурс мы уже задали, начав обсуждать роль Фрунзе в создании советской военной доктрины. Его особая роль, на наш взгляд, заключается в том, что именно он предложил концепцию, которую сегодня назвали бы концепцией многомерной оптимизации. Что это такое?

Любая военно-стратегическая доктрина может быть представлена в виде отдельных блоков. Первый блок — это армия как таковая. Еще это можно назвать «фронтом».

Второй блок — тыл. Фронт и тыл связывает между собой военно-промышленный комплекс. Одна из его задач — обеспечить создание военной машины, позволяющей вступить в войну. Другая задача — обеспечить поддержку, воспроизводство, компенсацию нанесенного в войне урона и восстановление военной машины. Соответственно, чем более затяжной характер носит война, тем важнее, чтобы военно-промышленный комплекс и связанный с ним тыл могли восстанавливать истребляемую фронтовую военную машину.

С другой стороны — если предполагается блицкриг, то военную машину достаточно лишь поддерживать на имеющемся уровне. Но она должна быть супермощной на начало войны, чтобы победить в решающих сражениях.

Отечественная военная наука в 30-е годы активно обсуждала эту проблему стратегической концепции. Речь шла о выборе между стратегией «сокрушения» и стратегией «измора».

Стратегия сокрушения предполагала достижение решающего результата войны в ходе одной масштабной операции. Соответственно, и план войны практически сводился к плану одной гигантской операции. Советский военный стратег А. А. Свечин писал, что для ее успеха была необходима экстраординарная победа: «сотни тысяч пленных, поголовное уничтожение целых армий, захват тысяч пушек, складов, обозов». Но добиться решительной победы в ходе одной такой гигантской операции крайне сложно.

«Стратегия измора» предполагала ряд последовательных крупных операций, каждая из которых не означает достижения победы в войне, но позволяет укреплять позиции армии до момента нанесения окончательного удара.

При этом, утверждал Свечин, «сама стратегия измора вовсе не означает... пассивного ожидания развала неприятельского базиса. Она видит, прежде всего, невозможность достигнуть одним броском конечной цели и расчленяет путь к ней на несколько самостоятельных этапов. Достижение каждого этапа должно означать известный выигрыш в мощи над противником».

Понятно, что «стратегия измора» является традиционной для русской армии. Опыт войны 1812 года, позволивший измотать и обессилить постоянными боями лучшую армию мира того времени, был повторен и в ходе Великой войны 1941–1945 годов.

М. Фрунзе был убежденным сторонником этой стратегии. В 1925 году в статье «Фронт и тыл в войне будущего» он писал: «При столкновении первоклассных противников решение не может быть достигнуто одним ударом. Война будет принимать характер длительного и жестокого состязания, подвергающего испытанию все экономические и политические устои воюющих сторон. Выражаясь языком стратегии, это означает переход от стратегии молниеносных, решающих ударов к стратегии истощения».

Что касается выбора между блицкригом и его альтернативой, то этот выбор был сделан быстро и не в пользу блицкрига. Разговоры о том, что ставка делалась на быструю победу на чужой территории и на блицкриг, надо оставить в прошлом. Уже есть достаточный массив доказательств того, что второй и третий эшелон ВПК строились заблаговременно, с расчетом на существенную потерю территории.

Итак, советское руководство приняло именно «стратегию измора», тогда как в основе германского военного планирования лежала концепция блицкрига, т. е. стратегия сокрушения. Это наглядный пример ошибки в определении стратегического характера войны. Когда после поражения под Москвой стало ясно, что стратегия блицкрига провалилась, Германия уже не смогла перестроиться на рельсы долгой и изнурительной войны.

Но вернемся к описанию блоковой структуры военной доктрины. В ней всё не сводится только к указанным блокам. К фронту и тылу — и мостику из ВПК, соединяющему эти блоки, — нужно добавить еще и третий блок: мир. Мир — то есть мирная жизнь.

Советское общество было построено с ориентацией на определенный идеал. Выросшая на руинах гражданской войны и разрухи, утопия социалистического благоденствия требовала подкрепления делом. То есть хоть какого-то результата в том, что называется мирной жизнью. Речь шла не о потребительском благоденствии, но о том, что можно было назвать завоеваниями социализма. Сражаться по-настоящему люди могли только за эти завоевания.

Кстати, вопрос о «мире» возвращает нас к вопросу о духе армии. Мир, как ни странно, и есть дух. Это то, за что воины будут умирать. Как говорилось в «Василии Теркине», «смертный бой не ради славы — ради жизни на земле». Чтобы шел этот бой, чтобы он развернулся по-настоящему, нужен был баланс между танками и этим самым «миром», который воин должен защищать и в который он хочет вернуться. Нет этого мира, нет завоеваний социализма — какой дух?

А раз так, то часть скудных ресурсов страны надо было направить на обеспечение этих завоеваний, а не только на обеспечение военной машины. В начальный период советского военного строительства было много столкновений сторонников приоритета одних блоков над другими. И только Фрунзе предъявил неказистую, на первый взгляд, мысль о том, что нужно провести оптимизацию и гармонично распределить ресурсы между имеющимися блоками.

В этом смысле концепция военного строительства, созданная Фрунзе на основе принципа оптимизации, есть продолжение концепции государственного строительства, созданной Сталиным на основе того же принципа оптимизации.

Можно сколько угодно рассуждать об ошибках Сталина, но если бы не был внедрен в жизнь этот принцип, то имела бы место не система ошибок, которая существует в любой войне, а тотальный неисправимый провал. Мы либо увлеклись бы миром, завоеваниями социализма, как предлагал Бухарин. Либо превратили бы всю страну в один военный лагерь, как предлагал Троцкий. И этот военный лагерь не выдержал бы ни испытания длительной войной, ни необходимости длительной мобилизации.

Гитлер принял другую концепцию, другой принцип баланса между блоками. И потому проиграл — несмотря на то, что в его распоряжении были огромные возможности и блестящая военная машина.

Было бы неправильным обсуждать все это без рассмотрения того контекста, в котором это все разворачивалось. Суть этого контекста в том, что война накатывалась на мир быстрее, чем Советский Союз успевал наращивать военный потенциал.


Нагрудный знак «Участнику боев у озера Хасан»

Нагрудный знак «Участнику боев у Халхин-Гола»

Уже с начала 30-х годов в мире разгорались локальные войны — предвестники мировой войны. В 1931 году Япония захватывает у Китая Манчжурию, создав там военизированное марионеточное государство Манчжоу-Го.

В 1933 году в Германии к власти приходит Гитлер и заявляет о реванше — Германия начинает готовиться к войне.

В 1935 году фашистская Италия Муссолини захватывает Эфиопию. Агрессия прошла совершенно безнаказанно.

В 1936 году начинается франкистское восстание в Испании, поддержанное итало-германской интервенцией.

В 1937 году Япония вторгается в северный Китай. Войну с Китаем правящие круги Японии рассматривали как первый этап подготовки нападения на Советский Союз.

В марте 1938 года состоялся аншлюс («присоединение») Австрии Германией — реакции мировых держав опять не последовало.

В конце июля 1938 года — военный инцидент у озера Хасан. После двухнедельных ожесточенных боев японские войска разгромлены.

30 сентября 1938 года — «Мюнхенский сговор» Великобритании, Италии и Франции с Германией о передаче ей части Чехословакии. Лига Наций бездействует.

Летом 1939 года — советско-японский конфликт у реки Халхин-Гол, завершившийся полным разгромом 6-й отдельной армии Японии.

Наконец, 1 сентября 1939 года — агрессия Германии против Польши. Началась Вторая мировая война.

Советскому военному руководству было ясно, что надо готовиться к войне на два фронта: на западе — против фашистской Германии и ее сателлитов — и на востоке — против Японии. Ненадежным было и южное направление — со стороны Турции.

Противостоять бурно развивавшейся в промышленном и военном отношении Германии Советский Союз мог только в случае кардинального реформирования РККА, обеспечения ее всем необходимым для отражения складывавшихся угроз.

Однако подготовка к войне — это не только производство танков, самолетов и орудий, но и отбор и воспитание людей — в первую очередь, командных кадров. Формирование профессиональной и всецело преданной партии большевиков элитной группы высшего командного состава Красной Армии приобретало важнейшее значение. Ведь именно она должна была в период войны осуществлять руководство крупномасштабными боевыми действиями.

В этой связи Сталина беспокоила ситуация в армии. В РККА существовало три группы высшего командного состава. Одну, наиболее привилегированную и находящуюся под патронатом Сталина, составляли «конармейцы», т. е. командиры эпохи Гражданской войны, родом из народа, в основе своей идеологически стойкие и преданные партии и вождю. Эту элитную группу, руководители которой получили высшие военные посты, возглавлял К. Ворошилов.

Вторая группа также состояла из героев Гражданской войны, но формировалась, скорее, по «земляческому» признаку. Эта группа не была единой, среди них были «дальневосточники», «котовцы», «примаковцы», «самарцы», «чапаевцы», «щорсовцы» и другие. Среди «землячеств» выделялись группировки И. Уборевича и И. Якира, которые возглавляли первостепенные и самые насыщенные войсками военные округа — Белорусский и Киевский. Они обладали большим политическим весом и влиянием на дела Наркомата обороны.

Третья группа опиралась на «военспецов» — профессиональных военных руководителей, пришедших в РККА из царской армии. Ее возглавлял М. Тухачевский. Группа во многом представляла собой результат кадрового отбора Троцкого, который, будучи наркомом по военным и морским делам и председателем РВСР, имел возможность единолично формировать кадры высших командиров РККА. Это привело к тому, что во главе военных округов, армий, корпусов и дивизий оказались квалифицированные и способные военные, но не преданные коммунистической идеологии.

Между элитными группами возникали и множились конфликты — по поводу тактических и стратегических проблем армии, военных способностей друг друга, образованности и «безкультурья», разбавленные личной неприязнью. Шло соперничество за власть и привилегии, возникали разногласия по поводу прежних боевых заслуг. Фактически, в предвоенной элите РККА не было единства не только идеологического, но и корпоративного.

Двойственными были и результаты маневров Белорусского и Киевского военных округов 1935–1936 гг. С одной стороны, они показали западным наблюдателям силу Красной Армии, а с другой — выявили серьезные недостатки в боевой подготовке соединений. Именно эти маневры поставили вопрос о смене советской военной элиты.

Наконец, причиной «чистки» командного состава армии 1937–1938 гг. стали где-то реальные, а где-то мнимые заговоры военных, критически настроенных по отношению к политике руководства страны и к самому Сталину. Описывать эту сложную и неоднозначную страницу истории РККА здесь не место. Но стоит привести две оценки, в той или иной мере исходящие из высших эшелонов власти.

Борис Бажанов, работавший некоторое время одним из секретарей Сталина, а потом ставший эмигрантом, в своих воспоминаниях писал о военных той поры, что «это были кадры, вполне подходящие для государственного переворота в случае войны». Он же вспоминает слова Л. Мехлиса, начальника Главного политуправления РККА, явно воспроизводившего точку зрения самого Сталина: «Все эти тухачевские, корки, уборевичи, авксентьевские — какие это коммунисты? Все это хорошо для 18 брюмера, а не для Красной Армии».

В результате Сталин пришел к решению о необходимости выдвижения новых командных и начальствующих кадров армии. Для подготовки резерва высшего комсостава была создана Военная академия Генштаба РККА.

Первый набор Академии Генерального штаба (1936–1938 гг.) проходил под жестким контролем, сопровождался постоянными «чистками» от «неблагонадежных элементов». Тем не менее, именно выпускники академии в период Великой Отечественной войны сформировали ядро руководящего состава Советских Вооруженных сил и стали прославленными полководцами. Этот первый выпуск называют «маршальским курсом» Военной академии Генштаба.

Как воевали эти полководцы, как боролась с врагом страна — в следующей статье.

Единая военная доктрина Фрунзе

Теоретические положения, внесенные Фрунзе в военное искусство, получили полное подтверждение в годы Великой Отечественной войны

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 3 марта 2013 г.
опубликовано в №17 от 27 февраля 2013 г

Мы говорили в предыдущей статье о том, что в советской военной мысли 20–30-х годов сталкивались два радикально противостоящих друг другу представления о будущей войне: как о войне высокотехнологической, до предела насыщенной техникой, в которой человек будет играть лишь вспомогательную роль, и как о войне лихой, полупартизанской, где главной будет фигура парадоксально мыслящего, нестандартно поступающего народного командира.

Мы также упоминали о том, что во взаимном противоборстве находились не только эти две военные концепции сами по себе, но что они стали продолжением и проявлением конфликта совсем другого характера.

С одной стороны, этот конфликт был идеологическим: военно-политической идее о принесении революции в Европу «на штыках красных бойцов» противостояла другая идея, выраженная в словах популярной песни «чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим».

А с другой стороны, это был политический конфликт в элите (Троцкий и его группа против Сталина и его группы).

При этом надо учесть, что позиции сторон не были абсолютно однозначны и неизменны. Например, после проигрыша в советско-польской войне 1920 года и после поражения венгерской революции Троцкий снял тезис о необходимости нести революцию «на штыках», и напротив, говорил о важности обороны в будущей войне. А его сторонник Тухачевский продолжал отстаивать эту идею до конца 30-х годов.

Одним из критических событий с точки зрения выработки новой стратегии Красной Армии стало военное совещание на XI съезде РКП(б) весной 1922 года. Это совещание должно было дать рекомендации для резолюции съезда по вопросам военного строительства, однако фактически оно вылилось в непримиримое столкновение двух военно-политических концепций, двух различных подходов к содержанию военной доктрины Советского государства, его Вооруженных Сил.

Прежде чем описать это столкновение позиций, сделаем одно отступление.

XI съезд был последним, на котором выступал Ленин: здоровье больше не позволяло вождю революции практически участвовать в руководстве политикой страны. Однако к этому съезду Ленин задолго готовился и в ходе его использовал все политические и организационные механизмы, чтобы были приняты нужные ему решения. И, в частности, решение о назначении Сталина Генеральным секретарем ЦК РКП(б).

По этому поводу есть множество как заблуждений, так и сознательных инсинуаций. Одни утверждают, что Ленин не понял важности этого поста в руководстве и «упустил» утверждение на этот пост Сталина. Другие говорят, что Сталин заручился поддержкой Каменева и Зиновьева для утверждения своей кандидатуры, и потом коварно «убрал» их, чтобы скрыть следы этого сговора.

Последние исторические изыскания ставят все на свое место. И позволяют утверждать, что должность Генерального секретаря была создана в рамках проводившейся Лениным реорганизации системы управления партией, и что создавалась она именно под Сталина.


М.?В.?Фрунзе


Л.?Б.?Троцкий

К этому времени разногласия между Лениным и Троцким приобрели очень глубокий характер, однако они еще были скрыты от основной массы актива партии. И Ленин, видимо, не желал заставлять партию делать выбор, выражая Троцкому политическое недоверие посредством голосования на съезде.

Однако для высшей политической и военной прослойки партийных активистов эти разногласия были явными. Именно поэтому на военном совещании — а армия, как известно, была «вотчиной» Троцкого — развернулся почти открытый конфликт между Фрунзе, сторонником и учеником Ленина, и председателем РВС Троцким — по важнейшим вопросам военного строительства.

Фрунзе обладал громадным авторитетом в Красной Армии и как полководец, и как один из первых советских военных теоретиков (недаром в 1924 году он стал начальником Штаба РККА и начальником Военной академии — одновременно с работой заместителем председателя РВС республики, то есть Троцкого).

С. М. Буденный, который был участником этого военного совещания 1922 года, в своих мемуарах «Пройденный путь» писал: «Его (Троцкого) взгляды на военный вопрос были прямо противоположны взглядам Фрунзе. Все мы были буквально поражены: то, что он утверждал, противоречило марксизму, принципам пролетарского строительства Красной Армии.

«О чем он говорит? — недоумевал я. — Или ничего не понимает в военном деле, или умышленно запутывает предельно ясный вопрос».

Троцкий заявлял, что марксизм, мол, вообще к военному делу неприложим, что война — это ремесло, совокупность практических навыков и потому не может быть науки о войне. Он обливал грязью весь боевой опыт Красной Армии в гражданской войне, говоря, что нет там ничего поучительного.

Характерно, что в течение всей речи Троцкий ни разу не сослался на Ленина. Он обходил тот общеизвестный факт, что Владимир Ильич — создатель учения о войнах справедливых и несправедливых, создатель Красной Армии, что он руководил обороной Советской Республики, разрабатывал основы советской военной науки. А ведь, отмечая в тезисах необходимость решительных наступательных действий и воспитания воинов в духе высокой боевой активности, Фрунзе опирался именно на труды В. И. Ленина, в частности руководствовался его речью на VIII съезде Советов.

Выходило, что не Фрунзе «опровергал» Троцкий, а Ленина!».

Каковы же были установки Фрунзе относительно построения Красной Армии, установки, которые так жестко отвергал Троцкий?

В строительстве новой армии советскому государству приходилось идти неизведанным путем. Не было понимания характера будущей войны и представления о способах её ведения, не было готовых рецептов строительства и подготовки вооруженных сил. Отсутствовали новые уставы, другие основополагающие документы. Остро стоял вопрос создания военной промышленности — а для этого надо было иметь представление, какие рода войск и какую военную технику развивать. Неясно было, отличается ли чем-нибудь Красная Армия от армий буржуазных стран, чем она должна руководствоваться в идейно-политическом отношении.

На основе обобщения опыта Первой мировой и Гражданской войн М. Фрунзе написал труды по важнейшим вопросам военного строительства: «Реорганизация рабоче-крестьянской Красной Армии» (1921), «Единая военная доктрина и Красная Армия» (1921), «Военно-политическое воспитание Красной Армии» (1922), «Фронт и тыл в войне будущего» (1924), «Ленин и Красная Армия» (1925).

И уже к 1922 году у Фрунзе сложилось представление о необходимости создания единой военной доктрины Красной Армии, в которой идеологические вопросы были бы тесно увязаны с военно-техническими, организационными, мобилизационными и военно-промышленными. Фрунзе также сумел дать научное определение военной доктрины: «Единая военная доктрина есть принятое в армии данного государства учение, устанавливающее характер строительства вооруженных сил страны, методов боевой подготовки войск, на основе господствующих в государстве взглядов на характер лежащих перед ним военных задач и способа их разрешения, вытекающих из классового существа государства и определяемых уровнем развития производительных сил страны».

Фрунзе заявлял, что Красная Армия должна строиться и функционировать на совершенно иных — идеологических — основаниях, каких нет в армиях буржуазных стран. Он утверждал, что внутренние свойства Красной армии, ее революционный дух, ее боевой порыв являются «проявлениями классовой природы руководивших в ней пролетарских элементов».

То есть Фрунзе прямо требовал, чтобы социалистическое народное государство имело именно народную армию, а не армию кастовую, оторванную от народа. Фрунзе считал, что лишь такая армия способна постигать интересы и чаяния народа и защищать эти интересы до последней капли крови. И что лишь народная армия будет пропитана тем воинским духом, который позволит победить любого врага.

Конечно, это не значило, что народная армия не должна быть высокопрофессиональной — на этом Фрунзе постоянно настаивал, требуя вслед за Лениным учиться военному делу, поддерживать в Красной Армии высокую боевую готовность, готовить её к активным и решительным действиям.

При этом троцкистскую идею «революции на штыках» Фрунзе не принимал. Еще осенью 1921г. он утверждал, что надеяться на поддержку иностранного пролетариата в будущей войне неразумно. Фрунзе считал, что «вполне вероятным является факт появления перед нами противника, который очень туго будет поддаваться доводам революционной идеологии». Поэтому, писал он, в расчетах будущих операций главное внимание необходимо уделить не надеждам на политическое разложение противника, а возможности «активно физически раздавить его».

Основным видом военных действий Фрунзе считал наступление, но одновременно подчеркивал важность обороны, которая должна носить активный характер и создавать условия для перехода в наступление. Огромная роль в будущей войне, утверждал Фрунзе, будет принадлежать тылу, поэтому крайне важно не упускать подготовки тыла страны как основы оборонной мощи Советского государства.

Еще одной стороной будущей войны, которая обязательно проявится, Фрунзе считал ее маневренный и активный характер (как в Гражданской войне), а также то, что в ней будут применяться технические средства в еще больших размерах, чем в Первой мировой войне: «Для достижения победы воюющие стороны будут бросать в бой все последние достижения науки и техники. Не исключены в будущей войне и элементы позиционности, прорыва сильно укрепленных полос обороны противника. И здесь опыт Первой мировой будет необходим».

Огромное внимание Фрунзе уделял танкам и авиации. Еще в 1921 году он поставил вопрос о необходимости развертывания в нашей стране танкостроения: «…хотя бы в ущерб и за счет других родов оружия». Роль военной авиации Фрунзе также считал огромной: «…при самой скромной оценке воздушного флота его значение будет решающим. Всякое государство, которое не будет обладать воздухофлотом, будет обречено на поражение».

При этом Фрунзе резко выступал против фетишизации техники. Важна не техника сама по себе, а люди, от которых зависит успех ее применения. И потому главная задача бойцов и командиров — учиться владеть техникой: «Только этим мы добьемся побед «малой кровью», с наименьшими жертвами».

В январе 1925 года Фрунзе был назначен председателем Реввоенсовета республики вместо Троцкого.

Возглавив РВС, Фрунзе активно продолжил шедшую ни шатко ни валко военную реформу, известную как военная реформа 1924–1925 годов. Среди ее первоочередных задач значились: резкое сокращение вооруженных сил с 5 млн человек до 500 тыс. (тогда территория Российской республики была много меньше, и этого количественного состава Вооруженных сил хватало для ее защиты), резкое сокращение центрального военного аппарата (прежде всего, за счет сторонников Троцкого), сокращение Реввоенсовета, Генштаба, Наркомата по военным и морским делам.

Кроме того, была проведена в жизнь смешанная система строительства армии; была создана более четкая система снабжения Вооруженных Сил; разработана и введена новая организационно-штатная структура частей и соединений; перестроена система подготовки командных кадров; разработаны и введены новые уставы и наставления.

Эту огромную практическую организационную работу, сулившую большие результаты, прервала неожиданная и в какой-то мере загадочная смерть Фрунзе. Он скончался во время операции язвы желудка, и почти сразу же в его смерти был обвинен Сталин.

Мы уже говорили, что с точки зрения элитной конфигурации Фрунзе не был преданным сторонником Сталина, хотя всегда сохранял с ним неплохие отношения. Он считал себя — и был им — верным учеником В. И. Ленина. Однако важнее было другое — то, что Фрунзе был военным руководителем, причем очень крупным, открыто и непримиримо противостоявшим Троцкому. Для Сталина, ведшего идейную и политическую борьбу с Троцким, фактически переданную ему по наследству Лениным, Фрунзе был находкой, важнейшим союзником. Тогда как можно говорить о заинтересованности Сталина в смерти Фрунзе?

Если же отойти от элитных разногласий и попытаться оценить Фрунзе именно как военного теоретика и организатора, то следует сказать, что он не был просто удобной фигурой компромисса между двумя враждующими группировками военных, как это можно предположить. Фрунзе был самозначимой величиной, мощной творческой личностью, внесшей неоценимый теоретический и практический вклад на самом первом и самом важном этапе строительства армии Советской республики.

Более того, теоретические положения, внесенные Фрунзе в военное искусство той эпохи, получили полное подтверждение в годы Великой Отечественной войны. К тому, как формировались эти оперативные и организационные представления, мы и перейдем в следующей статье.

На пути к советской военной доктрине

Гражданская война была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, его следовало осмыслить

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №16 от 20 февраля 2013 г.

И.Э.Якир, С.М.Буденный, М.Н.Тухачевский. 1935 г. Фото с сайта mn.ru

Период после Первой мировой войны в западной военной мысли характеризовался появлением целого ряда новых стратегических концепций. Этому было несколько причин.

Прежде всего, появилось новое поколение вооружений, которое полностью изменило техническую базу войны (отсылаю читателя к статье «Para Bellum» в №1 нашей газеты). Научно-технические усовершенствования, обновление старой и внедрение новой военной техники привели к небывалому усилению боевых возможностей всех родов войск. За годы войны почти заново создается авиационная промышленность и совсем заново — танковая. Неузнаваемо меняется промышленность, производящая подводные лодки. Колоссальные успехи делает производство артиллерийской техники (к примеру, сверхдальние орудия стреляли уже на несколько десятков километров). В Первую мировую появились и широко применялись самолеты, танки, подводные лодки, зенитные и противотанковые пушки, минометы, газобаллоны, газовые и дымовые снаряды, различные зажигательные средства, оптические и измерительные приборы, средства связи (телеграф, телефон, радио).

В связи с этим от военной теории потребовалось изменение стратегических подходов. В частности, стратегия обязательности генерального сражения, когда-то общепринятая и бесспорная, уже не отвечала новым требованиям войны. Теперь следовало учитывать возможность длительного сопротивления противника, в том числе, первому наносимому удару.

Кроме того, очень скоро стало понятно, что итоги Первой мировой не удовлетворяют ни одну из ведущих мировых держав. От военных теоретиков потребовалась разработка военных концепций новой мировой войны. При этом стремление империалистических держав к мировому господству толкало их политиков к созданию многомиллионных армий, однако военные теоретики предостерегали от этого.

Они утверждали, что широкое участие народных масс в войне таит в себе огромные опасности, в частности, с точки зрения морального состояния армии. Война дала примеры революционных выступлений армий против собственных империалистических правительств, показала ненадежность массовых пролетарских армий для достижения целей буржуазии.

Невозможность управлять такими массами людей без идеологической мотивации, невозможность заставить их подчиняться приказу и отдавать свою жизнь ради непонятных им целей, опасность выхода из подчинения «человека с ружьем» — вот основания для появления концепций о необходимости небольших профессиональных армий с исключительно высокой насыщенностью техникой — «рыцарей в бронированных латах». Об этом писал модный в те годы в Европе военный исследователь англичанин Лиддель Гарт.

Другие теоретики решали эту проблему иначе. Большой популярностью пользовалась военная теория итальянца Дж.Дуэ о завоевании победы путем «воздушной войны». Ставку на «танковую войну» делали англичанин Дж.Фуллер и немец Х. Гудериан. Официальными считались концепции «тотальной и молниеносной войны» (Э. Людендорф, Германия), «морской силы» (А. Мэхэн и его последователи в Великобритании и США), «позиционной войны» (французский Генштаб).

Таким образом, западным военным теоретикам приходилось в своих концепциях учитывать такой фактор, как мощное революционизирующее влияние на пролетариат всего мира Великого Октября и Советского Союза — государства с совершенно новым общественным строем, которого не было прежде в мировой истории.

При этом Советский Союз был сильным и энергичным государством, готовым активно защищать свои завоевания. Достичь победы над его армией и народом было непросто, особенно учитывая начавшееся перевооружение Красной Армии.

Какой же была, с учетом сложившейся военно-политической обстановки в мире, военная доктрина молодой Советской республики? Могла ли отечественная военная мысль что-то противопоставить западным военным концепциям?

У советских военных теоретиков не было сомнений в большой вероятности новой агрессии против Советской республики со стороны империалистических государств. В. И. Ленин всегда требовал помнить «о постоянно грозящей нам опасности, которая не прекратится, пока существует мировой империализм». Партия большевиков также считала, что самым опасным является недооценка возможных противников. Уже в декабре 1921 г. в резолюции IX Всероссийского съезда Советов было записано: «Новые враги могут оказаться лучше организованными, обученными и вооруженными, чем те, над коими Красная Армия одержала столько славных побед».

Для большинства отечественных военных мыслителей было бесспорно, что со стороны империалистических государств СССР угрожает опасность, и что война с ними будет борьбой за спасение социалистического Отечества. Но кто же именно будет вероятным противником, как сложится соотношение сил в будущей войне, какое место в ней займут различные виды и рода вооруженных сил, какова будет роль человека и техники — вот вопросы, на которые должна была ответить будущая военная доктрина Красной Армии.

Военно-стратегические представления о характере будущей войны у советских военных теоретиков в 20–30-е годы формировались, исходя из опыта двух войн: Первой мировой и Гражданской войны 1918–1922 годов. В итоге сложились два направления: к одному относились военные теоретики и практики, отдававшие предпочтение опыту мировой войны (условно, «технократы»), а к другому — те, кто считал наиболее ценным для понимания будущих войн опыт Гражданской войны (условно, сторонники «стратегической конницы»). Между этими двумя группами сложились отношения антагонизма, которые продолжались вплоть до начального периода Великой Отечественной войны.

Однако было бы упрощением сводить противостояние внутри военной элиты Советского государства лишь к конфликту «техника или конница», как это принято считать с хрущевской подачи. Линия размежевания внутри советской военной элиты проходила и в связи с их ориентацией на высших партийных руководителей СССР — И. Сталина и Л. Троцкого.

Смерть В. И. Ленина в 1924 году положила начало внутриэлитному конфликту не только среди высших советских партийных деятелей, но и среди военных. Причем позиции одних (сторонников Л. Троцкого) были заведомо сильнее, чем позиции других.

Троцкий и его сторонники (в числе главных — М. Тухачевский, И. Уборевич, И. Якир и др.), а также часть бывших офицеров и генералов царской армии, перешедших на службу в части и штабы Красной Армии, абсолютизировали опыт Первой мировой войны и полностью отрицали достижения и опыт, накопленный в годы Гражданской войны. Они утверждали, что в эту войну военная наука и искусство деградировали, и поэтому опыт Гражданской войны не может найти себе применения.

Противоположные позиции занимали молодые командиры, ставшие военачальниками в годы Гражданской войны — Ворошилов, Буденный, Щаденко, Кулик и другие. Они, в свою очередь, абсолютизировали ее опыт, недооценивали роль техники и военной науки, считали, что главным и решающим условием победы является боевой дух и революционное сознание. Сторонники этой позиции во внутриэлитной борьбе ориентировались на И. Сталина.

Отметим, что вновь перед нами выступает проблема противостояния «духа» и «материи», но уже в совершенно новой ситуации военно-политического строительства армии фактически с нуля.

Еще одной точкой конфликта между двумя группами военных была идеология. Сторонники Троцкого в полном согласии с идеей «перманентной революции» считали, что долгом Красной Армии является внесение в Европу «революции на своих штыках». Эта идея занимала центральное место в рассуждениях и военной практике М. Тухачевского, который в сборнике статей «Война классов» в 1921 году, в частности, писал: «Совершенно невозможно вообразить, чтобы мир, потрясенный до своих основ мировой войной, мог бы вдруг спокойно поделиться на две части — социалистическую и капиталистическую, которые могли бы вдобавок жить в мире и согласии. Совершенно ясно, что такого времени не настанет и социалистическая война будет непрерывна до победы той или иной стороны». И дальше: «...Государство, находящееся под властью рабочего класса, ставит себе политическую цель в войне не сообразно со своими вооруженными силами, а, наоборот, должно создать себе достаточные силы для завоевания буржуазных государств всего мира».

Полноты ради надо отметить, что таких же радикальных взглядов на характер доминирующих отношений в мире придерживались не только советские военные, опьяненные победами революции и Гражданской войны. Так же, «через прорезь прицела», смотрели на взаимоотношения с Советским государством и противники СССР.

«Конники», как полупрезрительно называли сторонники Троцкого командиров Гражданской войны, скептически смотрели на идею интернационализации революции и главной задачей государства считали защиту и сохранение завоеваний Октября на собственной территории.

Как мы видим, вновь возник все тот же конфликт «огнепоклонников» и «штыколюбов», как во времена Драгомирова, только теперь «штыколюбов» сподручнее было бы называть «конелюбами» или «тачанколюбами».

Конфликт, существовавший еще в царской армии, воспроизвелся в армии Советской России, одновременно существенно усложнившись. Ведь в чем состояла, если можно так выразиться, концептуальная и одновременно психологическая суть подхода, исповедуемого Троцким и его командой?

Суть этого подхода состояла в следующем: «Да, нам пришлось во время Гражданской войны опереться на плохо организованное мужичье и его причуды. На всех этих Котовских, Буденных, Чапаевых... На этих полубандитов. Да, с их помощью мы победили! Но теперь мы взяли власть, мы — государство. И теперь мы можем опереться на солидное, обстоятельное, отбросив всю эту пену эпохи Гражданской войны. И конечно, нам надо самым существенным образом вобрать западный военный опыт, он более прогрессивный!».

Спросят — а что тут не так? Разве в Гражданскую войну не было пены? Разве не надо было сделать все по-взрослому и готовиться к большой войне, которая не чета Гражданской? Конечно, надо было. И конечно, в Гражданской войне было много пены. Ведь подход, который исповедовали новые «штыколюбы», они же «тачанколюбы», заключался в том, что все надо было оставить так, как это было во время Гражданской войны. Разбили ведь беляков и Антанту! Теперь надо воспроизвести позволившую это сделать военную модель, увеличив ее во много раз. Скажем, в масштабе 1:20. Больше коней, больше тачанок... Конечно, добавить кое-какой техники... И так далее.

Этот подход был подвергнут глумлению при Хрущеве. Ворошилов, Буденный и прочие (а они-то и были антитроцкистами по очень многим причинам) были названы «старыми, безграмотными дилетантами». Что было явным образом клеветой. И глубоким искажением существа дела.

Но как же можно было пройти между двумя этими крайностями? Как и куда, в какую новую военную реальность? Ведь задача и впрямь состояла не в том, чтобы увеличить количество тачанок и усовершенствовать их устройство. Так в чем же правда «тачанколюбов», героев Гражданской войны, и стояла ли за ними какая-то правда?

Правда состояла в том, что, отказываясь от прямого копирования той модели, которая дала возможность победить в Гражданской войне, нельзя было отказываться от некоего концептуального принципа, суть которого состоит в следующем. Гражданская война вообще и в особенности та Гражданская война, которая прошла по территории Советской России, была не только мутью и ужасом, но и гигантской вспышкой разнообразного творчества, включая военное. Его породили народный гений, народная страсть, и его следовало осмыслить и перевести в новое качество. Но именно осмыслить, а не отбросить, как этого хотел Троцкий, и не буквально воспроизвести, как этого хотели его противники. При этом раздув эту буквальность, и только.

Обязательно должен был появиться человек, сказавший: «Просто раздувать эту буквальность не будем, но и отбрасывать военное творчество народа тоже не будем. Будем это творчество осмысливать, выявлять в нем подлинно драгоценное. И это подлинно драгоценное переводить в новое качество. Мы как ученики Ленина будем делать это со всем — с общественной жизнью, с образованием, культурой. И это же мы будем делать с армией. Осмысливать, сепарировать, переводить в совершенно новое качество и верить в принципиальную важность народных открытий. Вот новая военная формула».

Эту формулу предложил М. В. Фрунзе. О том, как именно он это сделал и каковы были последствия — в следующей статье.

Доктрина революционной армии

Большевики великолепно знали и активно использовали опыт Великой французской революции для решения задач Великой Октябрьской революции и Гражданской войны

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №14 от 6 февраля 2013 г

Первая мировая война обозначила окончательный крах Российской империи — ее социально-политического устройства, ее экономического базиса, ее национальной, культурной, религиозной политики. И конечно, наиболее ярко этот крах проявился в отношении русской армии, все три с половиной года войны проливавшей кровь непонятно за чьи интересы.

Февральская буржуазная революция, казалось, ответила на этот вопрос, заявив, что власть в стране принадлежит теперь народу, а значит, война идет именно в его интересах. Но реального решения назревших социально-экономических проблем, прежде всего, проблемы социальной справедливости, народ так и не получил. А значит, вновь почувствовал себя обманутым.

Что касается армии, то введение Временным правительством новых и с виду отчаянно демократических правил — выборности командиров, отмены военно-полевых судов, отмены военной цензуры и т.?п. — только усилило разложение армии. С одной стороны, эти правила серьезно подорвали дисциплину и военную субординацию, без которых воевать невозможно, а с другой стороны, сделали массовым бегство солдат с фронта. Всем надоела война с непонятными целями, все стремились домой в надежде получить, наконец, землю и вернуться к мирной жизни. Ставка полнилась сообщениями с мест о «полном упадке военного духа среди значительной части солдатских масс», их «ярко выраженном желании скорейшего заключения мира», о «недоверии офицерам, призывающим к исполнению воинского долга и продолжению войны до почетного мира».

Говоря словами Ленина, сложилась та самая революционная ситуация, когда верхи больше не могли управлять по-старому, а низы не могли жить по-старому.

Именно Октябрьская революция решила задачу создания общества социальной справедливости. Но мало было создать такое общество, приняв соответствующие декреты и указы, — его надо было практически реализовать, сломив сопротивление внутренней контрреволюции и внешней интервенции. А для этого была нужна новая революционная армия. В октябре 1918 года, когда угрозы новой власти надвигались со всех сторон, Ленин сказал: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться».


Лазар Гош

Франсуа Марсо

Жан Ланн

Семен Михайлович Буденный

Григорий Иванович Котовский

Василий Иванович Чапаев

Но как было подступаться к решению этой задачи, которую никто прежде не решал, — к созданию армии на абсолютно новых принципах, с новым командным составом, новым подходом к военной стратегии и тактике? Единственным примером такого рода в истории был пример создания новой армии в эпоху Великой французской революции.

Здесь стоит на время отвлечься ради обсуждения одного важного и интересного вопроса.

Конечно, большевики великолепно знали и активно использовали опыт Великой французской революции для решения задач Великой Октябрьской революции и Гражданской войны. В том числе, и в отношении формирования армии нового типа. Однако знать опыт и воспроизводить его — абсолютно разные вещи. Совсем другая эпоха, другая ментальность народа, другие традиции армии, наконец, другая общественно-политическая ситуация. Казалось бы, прямого воспроизведения опыта Французской революции в строительстве армии русской революции добиться невозможно, да и, насколько мне известно, руководители русской революции его и не добивались.

Но здесь-то и кроется самое интересное. Сравнивая этапы, направленность и ход военного строительства французской революционной армии и Красной Армии, созданной декретом 1918 года, приходишь к поразительному выводу об их огромном сходстве — от общих тенденций до мелких порой деталей.

Что было этому причиной — пресловутая полумистическая «логика революции» или гораздо более реальное стечение сходных военно-политических обстоятельств — сказать трудно. Но факты говорят о том, что такое удивительное совпадение существовало. И рядом русских и западных исследователей после 1917 года это сходство было обнаружено и описано.

Попробуем проследить, как происходило создание новой французской революционной армии, впоследствии под руководством Наполеона ставшей лучшей армией Европы (и потерпевшей поражение лишь от русской армии). И параллельно — как кристаллизовалась армия революционной России, через два десятилетия с небольшим ставшая, без сомнения, лучшей армией мира, победительницей фашизма.

Импульсом, который потребовал создания новой революционной армии и во Франции конца XVIII века, и в России начала XX века, было сопротивление контрреволюции. В случае Франции это были жирондисты, вставшие на путь террора против якобинцев, в случае России — монархические и белогвардейские мятежи, включая мятеж чехословаков. Еще больше сходства добавляли крестьянские восстания против новой власти — соответственно, в Вандее и на Дону. Наконец, и во Франции, и в России внутренняя контрреволюция была поддержана вооруженной иностранной интервенцией.

Превосходящим силам контрреволюции и интервенции молодое Советское государство могло противопоставить лишь разрозненные отряды Красной гвардии, состоящие из рабочих-добровольцев, прошедших ускоренную военную подготовку, и несколько частей царской армии, перешедших на сторону революции, включая матросов с кораблей Балтийского флота. Согласно декрету от 15 января 1918 года эти части и составили Рабоче-Крестьянскую Красную Армию (РККА), сформированную по принципу милиции, т.?е. добровольных вооруженных территориальных отрядов трудящихся.

Однако очень скоро стало понятно, что добровольческими отрядами задачу защиты государства и революции не решить. Поэтому 29 мая того же года ВЦИК принял постановление о переходе от добровольного принципа комплектования Красной Армии к мобилизации рабочих и беднейших крестьян.

И в первом, и во втором решении руководство молодой республики следовало за такими же шагами французского Конвента, который поначалу много надежд возлагал на Национальную гвардию — отряды вооруженных граждан в каждом крупном и мелком городе Франции, а затем на национальных волонтеров (volontaires nationaux). Добровольческий принцип комплектования тех и других давал основания вождям революции считать эти отряды крайне надежными с точки зрения верности делу революции. Возможно, это было и так, но с военно-профессиональной точки зрения эти отряды не годились никуда.

Профессиональный военный, генерал Ламорльер писал военному министру республики: «Я имею честь доложить вам о том, что среди волонтеров совершенно отсутствует дисциплина, и прошу вас указать мне такое наказание, которое нужно ввести для того, чтобы заставить волонтеров слушаться и подчиняться своему начальству, так, как это подобает всякому солдату». Это весьма напоминает и красногвардейцев эпохи русской революции 1917 года.

Причем, Конвент держался за добровольческий принцип формирования армии до последнего (русская революция исправила свою ошибку очень быстро). Достаточно сказать, что Национальное собрание, принимая регламент, регулирующий службу волонтеров, вписал пятым пунктом: «Все граждане, допущенные в добровольческие батальоны Национальной гвардии, будут свободны уйти из их состава по окончании каждой кампании, предупредив своего капитана об этом за два месяца; каждая кампания будет кончаться первого декабря каждого года».

Идея всеобщей поголовной мобилизации возникла не в головах вождей революции, а пришла снизу, по инициативе первичных народных собраний, причем их делегаты, прибывшие в Париж в августе 1793г., сами потребовали принятия этой меры от Конвента. Якобинский Комитет общественного спасения подхватил эту идею и под его давлением Конвент принял декрет о массовом наборе в народное ополчение. Статья 1 этого декрета гласила: «С настоящего момента и до тех пор, пока враги не будут изгнаны за пределы территории республики, все французы объявляются в состоянии постоянной реквизиции».

Еще один пункт сходства в строительстве двух армий в том, что сам ход борьбы с контрреволюцией и иностранной интервенцией потребовал и от вождей французской, и от вождей русской революции жесткой централизации в руководстве армией, выстраивания четкой иерархии подчинения, суровой дисциплины. И хотя степень формализации резко возросла, воинский дух и моральное состояние молодых армий Франции и России находились на высочайшем уровне. Стойкость и преданность делу революции сочетались с громадным желанием учиться военному делу.

Солдаты революционной армии и во Франции, и в России были плохо одеты и обуты, но далеко превосходили противника воинской доблестью, высокой сознательностью, патриотическим воодушевлением. Им было за что воевать — они защищали отечество, нацию, свободу. Ради спасения революции они готовы были жертвовать собой.

Перед обеими армиями в разное время, но одинаково остро стоял и вопрос о командных кадрах. И вновь обе они пошли в решении этого вопроса сходными путями.

Комитет общественного спасения открыл доступ к высшим командным должностям каждому, кто мог практически доказать свое военное искусство и преданность революции. От военачальника требовался не диплом об окончании военного учебного заведения, а умение побеждать. И в короткое время революция дала французской армии целую плеяду блестящих полководцев и военачальников, вышедших из народа. Лазар Гош, полководец, которого ставили в один ряд с Бонапартом, был сыном смотрителя королевской псарни. Генерал Марсо, олицетворение отваги французской революционной армии, был простым писцом у провинциального прокурора. Знаменитыми наполеоновскими маршалами стали крестьянин Ланн, сын трактирщика Мюрат, бывший юнга и контрабандист Массена. Да и сам Наполеон происходил из бедной корсиканской дворянской семьи.

Русская революция и Гражданская война также создали народных полководцев — Чапаева, Буденного, Котовского и многих других. Одновременно, руководители республики согласились с необходимостью привлечения на службу бывших царских офицеров, не запятнавших себя борьбой против революции. При этом так же, как и во Франции, политический контроль в войсках осуществляли комиссары (даже слово было использовано то же самое), «безупречные революционеры, стойкие борцы за дело пролетариата и деревенской бедноты».

Еще один момент сходства заключался в создании новой тактики и стратегии ведения войны. Напавшие на Францию армии коалиции состояли из подневольных крестьян или наемников, использовали старые, рутинные приемы (например, войска располагались по всему фронту в растянутые линии), действовали медленно и обладали низкой маневренностью.

Французы в ходе войны выработали новую гибкую тактику (впереди шла подвижная стрелковая цепь, а за ней двигались сведенные в сомкнутые колонны батальоны, обладавшие большой мощью). Были упразднены громоздкие обозы, что резко увеличило маневренность армии. Большая подвижность, концентрированная сила удара, стремление к достижению количественного превосходства над противником на решающем участке — таковы были важнейшие элементы новой тактики революционной армии Франции.

Новая тактика Красной армии также стала основой ее побед в Гражданской войне — достаточно назвать легендарные атаки тачанок Первой конной Буденного, ставшие образцом маневренного боя. Вылетавшие на высокой скорости и мгновенно разворачивавшиеся тачанки обрушивали на противника концентрированный пулеметный огонь, тут же расходились в стороны, уступая место легкой коннице, завершавшей конной атакой разгром неприятеля.

Можно назвать еще множество элементов сходства в практике военного строительства двух революционных армий. Например, концепцию «экспорта революции», которая должна была привести, по мнению вождей французской революции, к созданию всемирного союза республик. Правда, Робеспьер в 1793 году отказался навязывать другим народам революцию силой оружия. Зато позже эту идею в полной мере воплотил Наполеон Бонапарт.

Советские руководители тоже долго тешили себя иллюзией о «классовой солидарности» пролетариата капиталистических стран в случае прихода туда Красной армии. Даже проигранная русско-польская война 1920 года не избавила от подобных иллюзий. И до самого начала Великой Отечественной войны идея о мировой революции, продвигаемой на штыках Красной армии, все еще продолжала подспудно определять направление стратегических поисков наших военачальников.

Но об этом — в следующей статье.

Доктрина тотальных войн (продолжение)

Выход из бесперспективного конфликта между ревнителями феодализма и духа и ревнителями капитализма и техники был найден только в советский период

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №13 от 30 января 2013 г.

Тема готовности (точнее, неготовности) России к тотальной Первой мировой войне, в которой ей пришлось участвовать буквально через десять лет после проигранной русско-японской войны, слишком обширна, чтобы можно было уложиться в рамки одной статьи. Поэтому продолжим рассказ о русских военных концепциях перед войной и о событиях самой войны, которая тоже оказалась проигранной Россией.

В предыдущей статье мы назвали три боровшиеся на тот момент военно-политические группировки, обсуждавшие, какую военную доктрину принять. Теперь подробнее опишем их представления.

Итак, с западниками все понятно — они и тогда, так же как и сейчас, были одержимы одной идеей: нечего изобретать то, что уже давно придумано более толковыми людьми. Речь, естественно, шла о германских, прусских и французских военных доктринах как самых «передовых» для того времени. Кстати, французская и прусская доктрины — сильно отличались. В том числе, и в вопросе о роли духа (по-французски — «элан»). Но наших военных-западников это не очень волновало. Им главное было уесть военных-почвенников. Чтобы не выдумывали, гады, свой велосипед, а делали все так, как «у них».

Что же касается почвенников, то они спорили не только с западниками, но и между собой. Одних военных-почвенников можно назвать технократами. Они сражались за необходимость полного технического перевооружения армии, хотя и пытались при этом не потерять исконно присущий русской армии воинский дух. Этих военных-почвенников называли «огнепоклонниками».

Другие же военные-почвенники настаивали на том, что любой технократизм погубит дух русской армии. И потому надо этот технократизм отвергнуть — во имя буквального воспроизводства суворовско-петровских традиций. Таких военных-почвенников называли «штыколюбами».

В каком-то смысле «штыколюбы» призывали к возвращению основ крепостного абсолютизма, ибо без такого возвращения их идеальная армия никак не вытанцовывалась. Разумеется, они ничего подобного напрямую не утверждали. Но царь и его окружение улавливали скрытый пафос «штыколюбов» и благоволили к ним, потому что хотели того же самого. Ведь нельзя было сохранить абсолютную монархию в России без возврата к той феодальной «бытийственности», на которую она опиралась. И опять же — ни царь, ни его окружение не могли напрямую об этом сказать. Умолчание «штыколюбов» и умолчание царского двора прекрасно дополняли друг друга. Возникала тайная взаимная симпатия «умалчивающих о главном».

Феодальную бытийственность никто, естественно, не восстанавливал. Ибо это было невозможно. А вот переход военного строительства на рельсы буржуазных принципов — тормозился всеми способами.

Понять, к чему это приводило на практике, можно, ознакомившись с позицией лидера партии «штыколюбов» генерала М.?И.?Драгомирова. Драгомиров был выдающимся военным мыслителем и весьма экстравагантным человеком. Он обладал громадным авторитетом в армии, писал талантливые статьи и книги по военной теории, высоко ценил традиции русских полководцев прошлого. Но отвергая все, что стремительно вносила в жизнь ненавидимая им буржуазная эпоха, Драгомиров договаривался до бредовых вещей, никак не совместимых с его умом и талантом.

Например, он категорически не признавал современной техники в армии, высмеивал пулеметы и тяжелую артиллерию.

Вот что он писал о пулемете Максима, когда несколько образцов этого оружия привезли для испытаний в Россию: «Если бы одного и того же человека нужно было убивать по нескольку раз, то это было бы чудесное оружие. На беду для поклонников быстрого выпускания пуль, человека довольно подстрелить один раз, и расстреливать его затем, вдогонку, пока он будет падать, надобности, сколько мне известно, нет».

Надо ли говорить, что пулемет Максима сыграл выдающуюся роль и в ходе Первой мировой, и Гражданской войн, да и в начале Великой Отечественной он все еще состоял на вооружении. Однако «штыколюбы» не поняли значения новой техники и не приняли ее, пока не разразилась Первая мировая война.


И.Репин (1889). Свиты Его Величества генерал-майор Михаил Иванович Драгомиров. С сайта portrait-photo.ru

Генерал Алексей Брусилов в 1917 году. Фото с сайта commons.wikimedia.org

А.А.Маниковский. С сайта rufort.info

А теперь — о самом главном. Выход из бесперспективного конфликта между ревнителями феодализма и духа и ревнителями капитализма и техники был найден только в советский период. Большевики предложили новый тип бытия, который не был ни буржуазным, ни феодальным, хотя имел черты и того, и другого. Найдя новый синтетический тип бытия (он же советский образ жизни), большевики построили и новую армию, в которой осуществили синтез духа и технократии. И на этой основе выиграли Великую Отечественную войну.

То есть настоящее решение фундаментальной военной проблемы находилось за пределами того, что могли предложить сами военные. Сначала Ленин и Сталин создали новый общественный строй, соединив развитие с нашей традицией, и обеспечив синтез этих двух начал, а затем Фрунзе и Шапошников создали новый тип армии на основе синтеза «штыколюбства» и «огнепоклонничества».

Из фундаментального военного тупика можно выйти, только начав решать проблемы более масштабные, чем чисто профессиональная военная проблематика. Думается, что эти уроки прошлого не потеряли значения для нашего настоящего и будущего.

Что же касается царской армии, то оказавшись заложницей тезиса и антитезиса, лишенных всяческой возможности синтеза, она заплатила страшную цену.

Ведь непримиримо враждовавшие военные партии создали своим конфликтом ситуацию, при которой никакое развитие вооруженных сил было невозможно. В конце концов, по итогам многолетних споров, была принята «Большая программа» по усилению армии, в которой было отражено так называемое компромиссное решение, обрекавшее армию на поражение.

Справедливости ради укажем, что сама программа все-таки позволяла вводить какие-то необходимые технические и организационные усовершенствования. Однако тупиковый конфликт военных партий привел к тому, что этот документ столь долго проходил согласования, что силу закона он получил лишь за три недели до начала войны, когда уже реально ничего нельзя было сделать.

Описанная мною трагедия русской армии весьма поучительна. Как писал историк военного дела Н.?Н.?Головин, «русская военная наука, насчитывавшая в своих рядах многих выдающихся ученых, зачастую уподоблялась ведущему колесу без сцепления». Теперь мы понимаем, почему этого сцепления не было.

Понимаем мы и то, чем обернулось отсутствие такого сцепления на практике. Парализованная описанным выше конфликтом военная мысль не сумела вовремя понять, что будущая война превратится в многолетнюю гигантскую кровавую бойню. В военном министерстве и в Генеральном штабе при составлении планов войны исходили из того, что она будет скоротечной — три–четыре месяца, самое большее, полгода. Генштабисты были убеждены, что при лобовом столкновении крупных европейских держав все решится молниеносно, поскольку длительной войны, сопровождающейся разрывом взаимных экономических связей, ни одно из противоборствующих государств не выдержит.

А раз так, считали в Генштабе, наличных запасов оружия, артиллерии, снарядов, амуниции российской армии на такое время хватит. Например, к 1914 году винтовок изготовили 4,5 млн штук — как раз, чтобы вооружить отмобилизованную армию плюс 10%-ный запас. То же самое было со снарядами — по 1000 снарядов на трехдюймовую пушку и по 300–500 на тяжелое орудие.

Однако первые же сражения показали, что судьбы этой войны решались артиллерийским огнем. Расход боеприпасов оказался невероятным — по 300 снарядов в день выпускали скорострельные трехдюймовки. За два–три дня уходил боезапас, рассчитанный на всю войну!

Осенью 1914 года стало понятно, что исход войны будет решен не доблестью войск, растянутых на фронте в полторы тысячи верст, а производительностью оружейных заводов в тылу. Стало понятно, что эта война совершенно другая — высокотехнологичная, требующая развитого и бесперебойно работающего военно-промышленного комплекса. Стало понятно, что к войне с участием массовых армий необходимо было заранее продуманно готовить все общество, весь потенциал нации — военный, духовный, экономический и т.?д., подчинить задачам фронта всю жизнь страны. Но Россия была к этому катастрофически не готова.

Причем, как выяснилось, не была готова не только организационно и технически, но и идеологически. Знаменитый русский воинский дух, на который как на палочку-выручалочку так надеялись наши полководцы, не являлся там, где солдаты не понимали, за что они воюют. Первая мировая, война массовых армий, впервые показала, какое громадное значение имеет пропагандистская и идеологическая работа в войсках.

Как оказалось, ни военное руководство, ни командиры воинских подразделений не могли внятно объяснить солдатам, за что они должны проливать кровь на фронте. Вот отрывок из военного приказа по 2-й армии от 4 июня 1915 года: «В настоящей войне с вековым врагом славянства — с немцем, мы защищаем самое великое, что только когда-либо могли защищать, — честь и целость Великой России».

Мало сказать, что эти абстрактные и высокопарные слова не могли поднять дух солдат — они им были попросту непонятны. Непонятны были не только умозрительные «честь и целость», но и гораздо более конкретные — славянство, Германия, Австро-Венгрия и т.?п.

По этому поводу существует замечательное наблюдение в мемуарах прославленного русского генерала, героя Первой мировой войны А.?А.?Брусилова. Он пишет не только о гораздо худшем, чем у противника, техническом оснащении русских войск, но и о том, что «еще хуже была у нас подготовка умов к войне... Даже после объявления войны прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война свалилась им на голову, — как будто ни с того ни с сего. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы — не знал почти никто, что такое славяне — было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать — было совершенно неизвестно. Выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу царя. Что же сказать про такое пренебрежение к русскому народу?».

Мы не будем описывать всю трехлетнюю историю Первой мировой войны, столь драматично сложившуюся для России.

Ни того, как героически сражались русские солдаты в первые два года войны — и как бездарно и преступно осуществлялось снабжение войск провиантом, амуницией и, главное, оружием.

Ни того, как хищнически действовали частные фабриканты, отбирая военные подряды у казенных военных заводов и, вместо производства столь необходимого для нужд фронта оружия, разворовывали деньги военного бюджета.

Ни того, как вопреки всей системе один-единственный честный человек — начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) генерал А.?А.?Маниковский — сумел наладить сначала выпуск артиллерийских снарядов, а потом, став военным министром, и все тыловое снабжение армии. Однако было уже поздно, ибо армия отказалась воевать.

Вместо этого приведем строки поэта Валерия Брюсова:

Мы пред врагом отступать
Будем теперь — почему же?
Брошена русская рать
Там, на полях, без оружий.
Нечем на залп отвечать,
Голые руки... О, Боже!
Многое можно прощать,
Многое, но ведь не все же!

Категория прощения, возможно, здесь вообще неприемлема. Но если она в каком-то смысле и правомочна, то лишь постольку, поскольку может быть осознана фундаментальная природа произошедшего. И из этого осознания должны быть сделаны настоящие выводы, которые в будущем спасут нас от повторения прошлого.

Доктрина тотальных войн

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №12 от 23 января 2013 г

Атака японской кавалерии – японский плакат времен русско-японской войны. propagandahistory.ru

В прошлой статье, рассказывая о реформе Милютина, мы отметили, что ее результатом было полное изменение подхода к формированию русской армии — вместо рекрутского набора была введена всеобщая воинская повинность.

Мы обсудили также одну почему-топочти не обсуждаемую проблему: а так ли уж плох рекрутский набор? И так ли уж хороша всеобщая воинская повинность?

Ведь сейчас, столетия спустя, вновь говорят о профессиональной армии. А профессиональная армия — это, по сути, возврат к рекрутскому набору, но, конечно же, в новом качестве. Так надо ли было от рекрутского набора отказываться? Мы в прошлой статье уже начали рассказывать читателю, что эту проблему обсуждали современники реформ Милютина. Что в каком-то смысле она была для них очевидной. Или, точнее, очевидно было то, что у рекрутского набора есть далеко не только недостатки.

Повествуя читателю о том, как именно это обсуждалось тогда, мы познакомили его с высказыванием известного военного историка той эпохи Антона Керсновского, утверждавшего, что новый, массовый, милютинский способ набора военнослужащих неизбежно приводит к бюрократизации военного управления и потере того воинского духа, которым когда-то славилась русская армия.

Но так считал отнюдь не только Антон Керсновский. И это мы уже тоже начали обсуждать в предыдущей статье. Мы оговорили, что критиками реформы Милютина были умнейшие, образованные и высокопрофессиональные военные той эпохи, боевые генералыА.?Барятинский, Р.?Фадеев, М.?Черняев и многие другие. Именно они считали реформу Милютина катастрофической и противопоставляли «милютинской» армии прежнюю, петровско-суворовскую.

Приведем их аргументы чуть более развернуто. И отказавшись от привычного шельмования чудовищной, крепостнической, рекрутской армии, укажем на преимущества этой армии, которые замалчивают. А преимущества эти таковы.

Для солдат-рекрутов, из которых состояла прежняя армия, военная служба была фактически пожизненной профессией. Они были замкнутым военным сословием — со своими традициями, воспитанием, кодексом чести, спайкой и, между прочим, о чем сейчас говорят достаточно редко, достаточно высокими для той общественной организации социальными льготами.

Так, отдавая сына в рекруты, крестьянин и его семья освобождались от крепостной зависимости, да и солдатские дети становились свободными. Они имели шанс получить образование и выйти в люди. Сам рекрут при хорошей службе мог получить офицерский чин и даже дворянство.

При этом, служа долгое время и приобретая боевой опыт, солдат становился профессионалом военного дела, а между ним и его командирами возникали подлинно человеческие (несмотря на социальное неравенство) отношения. В войнах того времени такая армия была непобедима.

Критики новой милютинской армии доказывали свою правоту не только словами, но и ссылками на негативный милютинский военный опыт. Ведь именно милютинская армия проиграла русско-японскую войну 1904-1905 гг.. - войну со слабым (сравнительно с мощью, территорией, ресурсами России) противником.

Противники милютинского подхода справедливо утверждали, что новая массовая армия потому-то и проиграла войну, что отошла от петровско-суворовских традиций. Она состояла из плохо овладевших военным делом солдат, недоучившихся унтер-офицеров и полностью оторванных от общей «серой массы» дворян-командиров, то есть отражала наиболее слабые черты тогдашнего общества.

Эту массовую армию, утверждали высокопрофессиональные противники милютинского подхода, уже нельзя было просто бросить в бой, как прежних рекрутов-профессионалов — а уж дальше они сами знали, как побеждать. Эту массовую армию необходимо было теперь учить не только военному делу (что худо-бедно делалось). Нет, нужно было каким-то совершенно новым способом ускоренно укреплять ее боевой дух. Ускоренно, доходчиво и убедительно объяснять зеленым новобранцам смысл ведущейся войны, причем смысл весьма и весьма неочевидный. Этого сделано не было. Не было даже нащупано подходов к тому, как это делать.

В результате отправленные на войну с Японией солдаты не понимали, зачем и ради кого они сражаются за тысячи километров от родной земли. И огромные потенциальные возможности русского солдата — его стойкость, мужество, чувство долга — были бездарно растрачены на маньчжурских полях.

Однако противники милютинского подхода не смогли убедить руководство страны в своей правоте. И не только потому, что руководство не внимало голосу разума. Конечно, оно не внимало голосу разума. Если бы внимало, то мы бы не проиграли Первую мировую. Но были и другие причины, по которым был отвергнут подход, альтернативный милютинскому. Эти другие причины назовем стратегическими и правомочными. Но перед тем как их обсуждать, раскроем иные, нестратегические и неправомочные причины, из-за чего армия и дальше комплектовалась по накатанной милютинской схеме. Эти нестратегические и неправомочные причины таковы.

Первая — недоучет значения поражения в русско-японской войне.

Поражение в войне было сочтено казусом, случайностью. Ведь победившая Япония, убеждали царя военные руководители, к концу войны на самом деле была на грани истощения, а Россия только-только разворачивала свои силы. А великий князь Николай Николаевич, председатель Совета государственной обороны и сторонник продолжения войны, даже обещал, буде ему дадут такую возможность и 1 миллиард рублей, через год собрать новую армию и вернуть потерянные позиции.

Вторая — подражание западным образцам строительства армий.

Массовые армии уже стали веянием времени. Страны Европы уже давно ввели у себя массовые армии — и делали на них главную ставку. В европейских армиях главенствующее место занимал вовсе не дух, а техника, не качество солдат, а количество. Под гигантское количество солдат в будущей войне и работала европейская промышленность: шла технологизация и модернизация оружейного дела, изобреталась невиданная прежде военная техника (пулеметы, скорострельные орудия, танки), появилась авиация как новый вид войск, полным ходом готовились запасы химических боевых отравляющих веществ и т.?д.

Европа готовилась к войне совершенно нового типа — войне тотальной. И чем могли ответить противники Милютина?

Можно бесконечно перечислять преимущества традиционной российской армии и говорить о русском особом пути. И все это будет справедливо. Но чем русская армия должна была ответить на вызовы современности? Был ли этот вопрос в тех еще не до конца сформировавшихся условиях сформулирован четко или он мог повиснуть в воздухе, но его не могло не быть.

И этот вопрос возникает сейчас опять. Он возникает на каждом шагу, о чем бы ни шла речь — об армии, образовании, культуре, промышленности, методах управления обществом и экономикой. Везде критика справедлива, везде лица, копирующие западный подход, предлагают нам чудовищные, разрушительные копии, абсолютно неподходящие для русской действительности. И везде их противники не предлагают фактически ничего.

Скажут: «Как же ничего? Они предлагают вернуться к тому типу организации той или иной сферы нашей жизни (военной, в том числе), который существовал».

И тут можно сказать о третьей, стратегической, абсолютно правомочной причине, по которой руководство не могло ориентироваться на антимилютинцев.

Прежний тип армии существовал не в безвоздушном пространстве. Он был связан с другим типом жизни. То есть феодально-крепостническим устройством общества. И все фантастические преимущества рекрутской армии существовали до тех пор, пока существовало крепостничество. И крестьяне ценили освобождение от крепостной зависимости именно потому, что была крепостная зависимость. И служба в рекрутской армии была одним из основных механизмов освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Да, солдатские дети становились свободными. Но они становились свободными в условиях несвободы, свойственной феодально-крепостническому обществу. А с его исчезновением уже нельзя было поощрять рекрута освобождением детей, потому что дети были свободны.

Крестьян освободили в 1861 году. Но их ведь и освободили потому, что Россия Николая первого, державшаяся за крепостническое устройство, проиграла. Потому-то их и начали освобождать. Другое дело, что их сначала бездарно не освобождали, а потом начали бездарно освобождать. Но их нельзя было не освобождать, с этим и так задержались.

В любом случае, условием воссоздания прежней системы рекрутского набора было ни больше ни меньше как возвращение к крепостной зависимости, ибо без ее возвращения нельзя было построить петровско-суворовскую армию.

Так что борьба милютинского и антимилютинского подходов в армии — это не только часть борьбы западничества и почвенничества (в которой мы всегда на стороне почвенничества по вполне понятным причинам). Это еще и элемент борьбы буржуазного и феодального устройства общества. А значит, буржуазного и феодального устройства армии.

Феодальное устройство позволяет создать высокопрофессиональную армию с определенным упором на дух и гигантским сроком военной службы. А буржуазное общество не позволяет ее создать. Она позволяет создать армию того типа, которая будет отвечать задачам буржуазного устройства.

И мировую капиталистическую войну выиграет то буржуазное государство, которое наилучшим образом приспособит свою армию к задачам буржуазного устройства общества. Либо же мировую капиталистическую войну выиграет армия еще более высокого типа — социалистического, которая сможет совместить достоинства буржуазной армии с новым пониманием духовности и патриотизма.

Именно эта задача стала главной при создании Красной Армии в Советской России после революции 1917 года и Гражданской войны. Но об этом позже, а пока продолжим рассматривать военную мысль эпохи перед Первой мировой войной.

Надо отметить, что она вовсе не была скудной. Работали блестящие военные специалисты, были созданы крупные военно-стратегические заделы, давались ценнейшие прогнозы. Так, один из крупнейших наших военных теоретиков, работавших в области военной стратегии, профессор Николаевской академии Генерального штаба, генерал Н.?П.?Михневич написал замечательный труд «Основы стратегии». В этом труде не было ни следа почвенного ретроградства. Он опережал свою эпоху и на его основе был дан единственный верный прогноз развития событий.

Последнее издание книги Михневича «Основы стратегии» вышло в 1911 году. В противовес господствовавшему тогда на Западе (да и в нашем Генеральном штабе) мнению, что будущая война будет скоротечной, Михневич утверждал, что она неизбежно приобретет затяжной характер. Михневич также полагал, что такой затяжной характер войны для России выгоден, что война на изнурение будет лучшим способом действий: «Время, — говорил он, — является лучшим союзником наших вооруженных сил».

Блестящими военными теоретиками были генералы А.?Г.?Елчанинов,?В.?А.?Черемисов, полковник А.?А.?Незнамов. Вместе с Михневичем они разработали вопросы роли экономики и морального фактора в будущей войне. Они призывали осмыслить суворовское наследие применительно к современной войне, помнить о русских воинских традициях.

Все эти патриотически настроенные военные уже закладывали основы армии, которая через десятилетия начнет побеждать. И в этом смысле все наши симпатии на их стороне, а не на стороне западников, которые душили военную мысль, принижали ее значение и требовали, не мудрствуя лукаво, тупо скопировать походы, выработанные западными властителями дум: генералом германского генштаба Шлиффеном, прусским полководцем Мольтке, французским маршалом Фошем.

Язык не поворачивается назвать таких российских военных западников той эпохи предшественниками Сердюкова. Потому что, в отличие от Сердюкова, они были умны, образованны и бескорыстны. Но правда была, конечно, не за ними, а за современно мыслящими почвенниками, наработками которых воспользуется уже советская власть.

Отдав дань таким почвенникам, укажем на то, что они оказались скомпрометированы своей причастностью к совсем иным почвенникам. Тоже умным, образованным, прекрасно видевшим преимущества прошлого и недостатки настоящего. Но при этом...

О том, что при этом пытались навязать нашей армии такие — и впрямь в полном смысле этого слова реакционные — почвенники, и чем все это обернулось для России, в следующей статье. Здесь же еще раз подчеркнем, что такие обсуждения прошлого нужны нам для обеспечения победы в будущем. И для выхода из нынешнего, очень многоликого, но в том числе и концептуального, тупика.

«Военная доктрина — это я»

Конечно, в любой войне задействованы и дух, и материальные интересы, но не так сложно определить, что превалирует — дух или материя

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 11 февраля 2013 г.
опубликовано в №11 от 16 января 2013 г.

После поражения в русско-японской войне особенно остро стала проблема разработки военной доктрины. Одни утверждали, что доктрина должна быть государственной, другие — что исключительно армейской, третьи предлагали брать в готовом виде доктрины Клаузевица, Мольтке или Жомини. Дискуссия прекратилась после того, как император сказал военному министру Сухомлинову: «Военная доктрина в России — это я».

В прошлогодних номерах нашей газеты мы много говорили о том, как Соединенные Штаты представляют себе устройство и структуру своей армии, какие цели и задачи перед ней ставят, к каким перспективам ее готовят. Вскользь мы упоминали и о том, как обстоит дело с этим в современной российской армии. Однако одного упоминания совершенно недостаточно, поэтому было бы правильно с первых же номеров нового года начать подробный разговор о том, как видит себя, врага и способы борьбы с ним армия России. И начать этот разговор лучше всего с того, как нынче руководство страны и армии представляет себе обеспечение национальной безопасности российского государства.

Обычно это представление бывает отражено в военной доктрине государства — документе, определяющем ради чего (цели и задачи), как (способы) и с кем (кто враг) намерено воевать государство.

Такой документ крайне важен потому, что в нем в комплексном виде дана оценка всей совокупной мощи страны (не только военной, но и экономической, культурной, политической, демографической, мобилизационной и т.?д.). В доктрине отражаются состояние и перспективы развития военной промышленности, задачи обеспечения вооруженных сил боевой техникой, оружием, средствами связи, амуницией и т.?д., особенности работы по боевой подготовке военнослужащих, меры улучшения боеготовности и боеспособности войск и сил флота и т.?д.

Что не менее существенно, в доктрине отражено, на какую войну нацелено государство — на оборонительную, целью которой является защита его территориальной целостности и суверенитета, или на захватническую, агрессивную.

И наконец, принципиально важно в доктрине то, на что нацеливается армия и народ для достижения победы в войне — на духовную компоненту (патриотизм, любовь к родине, гордость за свою историю, воля к победе) или на материальную (приобретение новых территорий, захват ресурсов побежденного государства, приобретение торгово-экономических выгод).

Конечно, в любой войне задействованы и дух, и материальные интересы, но не так сложно определить (хотя бы на материале военной истории страны), что превалирует — дух или материя.

К примеру, средневековое западноевропейское рыцарство, пока оно не выродилось, или военно-религиозные ордена, пока они реально воевали с мусульманами за гроб Господень, были одухотворены высокой идеей и ради нее умирали и побеждали. Но как только исчезала высокая духовность, армия превращалась либо в шайки разбойников, либо в наемный инструмент любого, кто больше заплатит.

Дух, как ему и положено, есть самая тонкая, неуловимая и легко исчезающая субстанция. И хотя в русской армии воинский дух вкупе с любовью к родине всегда ставился превыше всего, но и в нашей военной истории случались ключевые, переломные моменты, когда в военно-политическом руководстве страны происходили колебания — на что ставить? На традиционно присущий, но требующий к себе постоянного внимания дух армии, или, как это заведено у наших «цивилизованных» соседей, на необходимое, но совершенно недостаточное материальное начало — организацию, структуру, технику.

Прежде чем обратиться к первому такому эпизоду противоборства между духом и материей, отраженному в русской военной истории XIX века, сделаем еще одну оговорку.

Писанные военные доктрины появились совсем недавно, и до конца XIX века не только Россия, но и большинство развитых государств мира не имели подробных военных концепций и доктрин. Военные планы и разрабатывавшие их штабы были, геополитические представления о том, кто враг, а кто союзник — несомненно, были, стратегии защиты и стратегии наступления — разумеется, были. Но единое комплексное понимание целей и способов подготовки и использования вооруженных сил государства в войне, за редкими исключениями — завоевание XX века.


Портрет князя Дмитрия Алексеевича Милютина (1816–1912) работы художника П.И.Нерадовского. Государственный исторический музей. Фото с сайта actualhistory.ru

Генерал-фельдмаршал, князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879). Рисунок с сайта slovari.yandex.ru

В России первым случаем, когда была произведена системная оценка всех необходимых для существования и поддержания армии сторон деятельности государства, составлен план и практически осуществлена реформа армии и всего ее обеспечения, была реформа графа Д.?А.?Милютина, военного министра при императоре Александре II.

Как военная держава Россия в то время находилась в двусмысленном положении. С одной стороны, она все еще славилась непобедимостью своей армии, созданной Румянцевым, Суворовым, Кутузовым и другими полководцами-победителями, что позволяло ей на равных с великими державами управлять европейскими делами.

С другой стороны, Россия была объявлена «жандармом Европы» за подавление революционных выступлений во Франции, серия русско-турецких войн донельзя истощила русскую армию, а Крымская война 1853–1856 гг. (Франция, Англия и Турция против России), несмотря на весь героизм защитников Севастополя, окончилась тяжелым поражением.

Русские генералы и офицеры, как и только что вступивший на престол Александр II, понимали, что причинами военных неудач были полный хаос в военном хозяйстве, отсталость русского вооружения и недостатки снабжения, отсутствие подготовленных и способных к самостоятельным действиям военных руководителей, воровство и злоупотребления во всех звеньях военной и гражданской машины.

Но мало было разгрести эти завалы в военной организации империи — необходимо было принципиально изменить всю предыдущую «плацпарадную» военную систему, доставшуюся в наследство от Николая I, заменить ее на новую, отвечающую требованиям прогресса военного дела, тенденциям развития армий передовых европейских государств.

Император-реформатор Александр II нашел в лице Милютина единомышленника и все двадцать лет реформ поддерживал его, а министр обороны проводил реформу последовательно, эффективно, в соответствии со сложившимися у него научными представлениями и в либерально-просветительском духе.

С 1861 по 1881 годы Милютин, как утверждали его сторонники, проделал огромную и спасительную для армии работу. Впрочем, только ли спасительную? На это и во времена Милютина, и особенно после его отставки, существовала и противоположная точка зрения. Критики министра обороны доказывали, что следование западным веяниям зашло слишком далеко и лишило русскую армию ее своеобразия.

Однако прежде чем привести мнения критиков Милютина, опишем вкратце содержание его реформы.

Срок солдатской службы в 25 лет (фактически пожизненный) был резко сокращен: действительная служба продолжалась 6 лет, а затем отслужившие зачислялись на 9 лет в запас (во флоте, соответственно, 7 лет и 3 года). Этим облегчалось положение солдат и одновременно создавался обученный резерв на случай мобилизации.

В 1864 году была введена военно-окружная система. Империя была поделена на военные округа (в 1871 году их было 14: десять в Европейской России, три в Азиатской и отдельный Кавказский округ) во главе с командующим с широкими полномочиями. Этим были созданы условия для быстрого и организованного проведения мобилизации в отдельных частях государства.

Была полностью реорганизована система военного образования — основа подготовки офицерского состава армии. Вместо прежних немногочисленных кадетских корпусов появились «военные гимназии» — в старших классах в них занимались специальной военной подготовкой будущих офицеров (прообраз «военных училищ»). Высшее военное образование давали академии: Генерального штаба, инженерная, артиллерийская, военно-медицинская, военно-юридическая.

Но главной заслугой реформы Милютина считалось введение всеобщей воинской повинности вместо прежних рекрутских наборов. С 1874 года, когда был опубликован Устав о воинской повинности, каждый год в ноябре производился призыв на действительную военную службу. Важно отметить, что первая статья Устава гласила: «Защита престола и отечества есть священная обязанность каждого русского подданного».

Благодаря реформам в 60-е и 70-е годы изменился весь характер жизни русской армии. Из нее была изгнана суровая муштра и палочная дисциплина с жестокими телесными наказаниями. Их место постепенно заняло воспитание и обучение солдат — вместо «церемониальных маршей» солдаты обучались стрельбе в цель, фехтованию и гимнастике. Было также улучшено вооружение армии.

Итак, реформы Милютина позволили создать в России массовую народную армию, в достаточной степени боеспособную и мобильную. Так, реорганизованная русская армия в целом выдержала испытания Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, добившись победы.

Однако так ли уж неправы были критики реформы, утверждавшие, что вместе с водой ретроградства Милютин выплеснул и ребенка суворовских побед? В ходе реформы как-то незаметно оказалось утеряно своеобразие русской армии, то, что отличало ее от большинства других — ее духовный настрой, ее настойчивость и воля к победе, ее вера в свое предназначение носителя православных и гуманистических ценностей.

Неоспоримо, что Милютин был талантливым военным администратором и организатором. Но ведь и противниками курса, которым он вел армию, были знаменитые военачальники, не только имевшие боевой опыт и знавшие военное дело, но и понимавшие, как устроена русская армия в ее духовном измерении.

Главным критиком Милютина был покоритель Кавказа, победитель Шамиля, «Божьей милостью солдат» фельдмаршал Александр Барятинский. Он писал государю: «Зачем учреждения военного времени истекают у нас из учреждений мирных? Так как армия существует для войны, то и выводы должны быть обратными... Боевой дух армии необходимо исчезнет, если административное начало, только содействующее, начнет преобладать над началом, составляющим честь и славу воинской службы». Император не прислушался к герою Кавказа.

Были и еще более радикальные точки зрения. Боевой военачальник Михаил Черняев прямо заявлял: «Реформы Милютина сгубили армию... Война неудачная может повести далеко...» Ростислав Фадеев, «генерал-мыслитель», как говорил о нем Ф.?М.?Достоевский, выпустил несколько солидных печатных трудов, доказывая пагубность реформ Милютина. Все они указывали на то, что в процессе рационального бюрократического реформирования упразднено ядро самобытной русской военной системы — солдатская профессиональная армия петровско-суворовского типа с ее длительными сроками службы, опытом и искусством.

Противники Милютина не просто критиковали, но предлагали альтернативные меры.

Прежде всего, сохранить долгосрочную солдатскую боевую армию (нынешняя идея с длительной службой профессионалов-контрактников), усилить ее добровольцами и отборными частями (силы специального назначения).

Далее, заранее готовить обученное народное ополчение для больших войн или решения вспомогательных задач (национальная гвардия).

Армия и в мирное время должна быть «военной», должна быть постоянно боеготовой, а во главе ее должен быть известный в обществе, заслуженный боевой генерал.

Военный министр призван не вести войска, а решать административные и хозяйственные вопросы, заниматься снабжением армии.

И наконец, самое важное, — надо, чтобы военная система представляла собой «живой организм» с духом и душой, а не мертвую окаменелость.

Нетрудно заметить, что в лице Милютина и его критиков противоборствовали (как, впрочем, и позднее, в XX веке) две идеи: идея армии как системы «вооруженного народа» (принцип всеобщей воинской обязанности) и идея «малой» профессиональной армии, опирающейся на резерв и подготовленное народное ополчение.

После поражения России в русско-японской войне 1904–1905 годов стало очевидно, к чему привела армию милютинская реформа. Блестящий военный историк Антон Керсновский в «Истории русской армии» писал: «Все недочеты (реформы) бледнеют перед главным и основным пороком деятельности Милютина — угашением воинского духа… Военному организму был привит невоенный дух. Это катастрофическое снижение духа, моральное оскудение бюрократизированной армии не успело сказаться в ощутительной степени в 1877–1878 годах, но приняло грозные размеры в 1904–1905-м, катастрофические — в 1914–1917 годах».

Описанный в этой статье период русской военной истории — не случайность и не эпизод. Мы убеждены, что противостояние духа и бездуховности в военной сфере вообще, и в организации российской армии, в частности, есть ключевой пункт, определяющий возможность победы государства в любой войне. В следующих статьях мы рассмотрим военные доктрины советского государства под тем же углом зрения.

Иллюзии постклассической войны – 3

Американцы хотят увести с поля боя своего солдата – носителя агрессивной воли – и вывести вместо него бездушный механизм: роботизированный комплекс, оружие с удаленным управлением, беспилотный самолет, танк, артиллерийскую установку...

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 11 января 2013 г.
опубликовано в №10 от 26 декабря 2012 г.

Солдат США в Афганистане. Фото с сайта boston.com

Концепция нелетальной войны, конечно же, так и осталась бы безумной заморочкой Джона Александера (воевать, не убивая, — кому такое придет в голову?), если бы она очень удачно не вписалась в другие военные доктрины, разрабатываемые с прицелом на XXI век.

Руководство Пентагона в 90-е годы было озабочено тем, как соответствовать задачам новой эпохи, которая, исходя из сложившегося на тот момент геополитического расклада, по факту оказывалась эпохой мировой гегемонии США.

В самом деле, Советский Союз — главный противник — перестал существовать. Китай набирал мощь, но еще даже близко не претендовал на роль нового антагониста США. Казалось, весь мир уже готов признать единственного владыку — надо только предложить ему новую, прежде небывалую, объединяющую идею. Но какую? Как быть, если хочется всемирной империи, но все 200 лет своей истории ты твердил о ценностях демократии? А именно так и действовать — по-прежнему твердить о демократии, а железный кулак упрятать в бархатную перчатку. Назвать захватническую войну «миротворческой операцией», агрессию — «свержением диктатора», вмешательство во внутренние дела других государств — «революцией цветов». Так идея была найдена: Америка правит миром с помощью «мягкой силы» (soft power), а американская армия не несет миру ничего, кроме гуманизма. Понятно, что в этих условиях концепция нелетальной (гуманной) войны была просто находкой.

Но и имеющиеся к тому времени концепции не были отброшены. Их набралось около полудюжины (многовато для одной страны, но дальше станет понятно, почему). Перечислим самые главные:

– информационная война — применяется на начальном этапе войны для демонизации народа и страны, на которые нацелена агрессия, в глазах остальных стран. Дополняется экономической и политической блокадой, «оранжевой революцией», созданием вооруженной оппозиции, инспирацией госпереворота и т.?д.

– концепция неядерного сдерживания — угроза уничтожения или уничтожение ядерного арсенала страны, против которой планируется агрессия, с помощью массированного применения высокоточного оружия, крылатых ракет и т.?п. Позволяет заблокировать ответный ядерный удар.

– бесконтактная война — война, в которой за счет технологического превосходства (высокоточное оружие, авиация, боевые вертолеты, беспилотники и т.?п.) армия США практически не вступает в ближний бой с противником, а истребляет его на расстоянии.

– сетецентрическая война — благодаря высокому уровню компьютеризации и новейшему вооружению армия США в состоянии действовать как ряд автономных и сверхмобильных подразделений. За счет спутников, систем наблюдения и разведки, систем связи и пр. они взаимодействуют друг с другом как слаженный механизм, знают о противнике все, видят поле боя принципиально лучше его и могут быстро сконцентрировать силы на любом угрожающем направлении.

– консциентальная война — позволяет переформатировать идентичность целых социальных общностей. Фактически это разрушение единого самосознания народа: «я — русский, и я часть русского народа». В результате консциентальной войны уничтожаются не люди — носители этого самосознания, а идентификационные матрицы в их головах, определяющие их общность с другими гражданами данной страны. Вот уже сейчас есть группа граждан, относящая себя не к «анчоусам», а к «дельфинам».

– наконец, нелетальная война, о которой уже много сказано — применение ряда технологий, позволяющих не угрожающим жизни образом прекратить организованное сопротивление противника.

Каждая из концепций отражает одну из сфер будущей войны, но не покрывает остальные. Казалось бы, в чем смысл? А он в том, что все эти концепции существуют не отдельно друг от друга, а как нечто единое, применяемое в комплексе. И работать этот комплекс должен так.

Перед началом войны на полную мощность будет включена информационная война (чтобы дискредитировать руководство и армию выбранной в жертву страны).

Превентивная бесконтактная война станет основным способом уничтожения армии и вооруженных сил государства-врага, его управленческой сети, промышленной инфраструктуры и т.?д.

Концепция неядерного сдерживания (и наличие ПРО) предотвратит или сделает бессмысленным возможный ответный удар, если противник владеет ядерным оружием.

Сетецентрическая война позволит добить оставшиеся после нанесения высокоточного удара разрозненные формирования противника, партизанские отряды, террористические группы и т.?д.

Консциентальная война будет развернута после поражения армии, распада государственности, структур управления побежденной страны и превратит прежде единый народ в хаотически перемещающиеся броуновские частицы.

И вот тогда наступит черед нелетальной войны, которая превратится в серию полицейских операций против не смирившихся с поражением и оккупацией одиночек.

Согласитесь, картина получается невеселая и очень напоминающая то, что уже происходит в реальности.

Правда, пока до такого всеобъемлющего комплекса достаточно далеко, хотя США и стремятся к нему с маниакальной настойчивостью. Более того, ряд экспертов, военных и гражданских, указывают на принципиальные недостатки и противоречия такого видения будущей войны.

Прежде всего, указывается, что Пентагон слишком увлечен технологической и военно-технической составляющими войны будущего.

Например, в концепции сетецентрической войны главная ставка сделана на высокоточное оружие и системы информационного (компьютерного) обеспечения. Между тем, уже сегодня перехват данных с беспилотников армии США могут сделать даже террористы из «Талибана». Если же вместо малограмотных талибов противником будет сильное государство, чьи электронные системы гораздо мощнее, оно сможет не только нарушить функционирование информационной системы, но и полностью перехватить управление ею.

Точно так же сильного противника нереально победить только воздушно-космической операцией, как это было в Югославии, — необходимо будет задействовать сухопутные войска для завершения его разгрома, причем воевать им придется в самом классическом смысле. То есть проводя войсковые операции, стратегическое развертывание, используя наступление, оборону и многое другое.

Те же самые талибы всего через несколько дней после начала американских воздушных атак научились маскировать военную технику подручными средствами, использовали для скрытности особенности горной местности, применяли тактику рассредоточения сил. Они оказывали серьезное сопротивление и после массированных бомбежек, и после применения высокоточного оружия. В ходе операции «Анаконда» в марте 2002 г. американской разведке, которая использовала все преимущества беспилотной техники, космических спутников, радаров, тепловизоров и аппаратуры прослушивания, удалось обнаружить менее половины огневых позиций талибов.

Профессор Военно-морского колледжа США М.?Вего добавляет, что никакой технический прогресс, каким бы значительным он ни был, не может изменить истинную природу войны и критикует пентагоновских стратегов за отход от взглядов Карла фон Клаузевица и других классиков военной мысли.

Апологеты новых концепций войны считают, что информационное превосходство приведет к увеличению скорости и точности в принятии решений, а также позволит проводить параллельные и непрерывные операции. Однако в основе управления на поле боя находится человек, утверждает М.?Вего, с его особенностями мышления и скоростями реакции. Требование увеличения скорости принятия решений грозит поспешностью и непродуманностью командования, крайне опасными в боевой обстановке.

По мнению заместителя директора Института по проблемам обороны А.?Кауфмана, Пентагон трансформирует армию для того, чтобы вести войны, которые он хочет вести, вместо того чтобы готовиться к войнам, которые, скорее всего, придется вести.

Наконец, недавний министр обороны США Роберт Гейтс, выступая в Университете национальной обороны в сентябре 2008 года, заявил: «Никогда не игнорируйте психологическое, культурное, политическое и человеческое измерение войны, которое неизбежно имеет трагический, непроизводительный и неопределенный характер. Скептически относитесь к системному анализу, компьютерному моделированию, теориям игр, иначе говоря, к доктринам, которые проповедуют противоположные идеи».

Тогда почему военное руководство США так ухватилось за комплекс высокотехнологических концепций войны и, в том числе, за концепцию нелетальной войны? Только ли потому что она придала этому комплексу агрессивных концепций маскирующую гуманистическую направленность и даже особый шарм — мол, мы завоевываем вас, но предельно бережно и гуманно?

Создается впечатление, что отказ от традиционных взглядов на природу войны, в чем критики упрекают пентагоновских стратегов, — осознанная позиция военного руководства США.

Например, К.?Клаузевиц утверждал, что «…война не есть деятельность воли, проявляющейся против мертвой материи… или же направленная на одухотворенные, но пассивно предающие себя его воздействию объекты. Война есть деятельность воли против одухотворенного реагирующего объекта».

То есть, он считал, что суть войны — это открытое столкновение двух противоположных воль. Американцы же хотят увести с поля боя своего солдата — носителя агрессивной воли — защитить его, спрятать — и вывести вместо него бездушный механизм: роботизированный комплекс, оружие с удаленным управлением, беспилотный самолет, танк, артиллерийскую установку и т.?д. То есть, на поле боя будет совершенный военный механизм, а направляющая этот механизм воля будет далеко и недоступна для поражения.

Когда мощный боевой лук стал массово применяться против рыцарской конницы, его назвали «подлым оружием». Потому что считали верхом подлости убийство противника из безопасного места — вместо открытой честной схватки, в которой все решает сила и воля.

Как в таком случае назвать высокоточную ракету?

Но нелетальное оружие, на наш взгляд, является еще более подлым изобретением.

По своему принципу действия: не убивать противника, а заставлять его оставлять поле боя, убегать от сражения.

По подходу к решению задачи: использующий нелетальное оружие — гуманист, а его противник, стреляющий в ответ из обычного оружия, — варвар.

По цели воздействия: не наносить серьезные повреждения организму противника, и тем более, несовместимые с жизнью, а лишь раз за разом отучать его сопротивляться.

По способу воздействия: на низший, физиологический или даже клеточный, уровень, которому почти невозможно сопротивляться сознанием. Если тебя охватывает жгучий жар, или неудержимый рвотный рефлекс, или сводит невероятная судорога — как с этим бороться? А спасение вот оно, рядом — стоит только убежать подальше с поля боя.

При поражении классическим оружием человек тоже испытывает боль, шок, страх, однако превозмогает их силой духа. Даже осознание возможной смерти является фактором, которое дает человеку чувство гордости от того, что он духовно выше смерти, что о нем будут помнить как о герое, что он не потерял честь и не поддался слабости.

При поражении нелетальным оружием человек не подвержен страху смерти, но и не может считать себя духовно выше ее. Напротив, он не может надеяться считать себя героем, поправшим смерть, не может верить, что остался в памяти родных, друзей и Родины как солдат, который пал, защищая их. А значит, теряют свое значение все высокие чувства, ради которых человек когда-то шел на смерть — патриотизм и любовь к Родине, месть за близких, благородная ярость и другие.

Итак, Америка, прекращающая войну после гибели нескольких десятков своих солдат, Америка, в которой рекомендуется не давать отпор напавшим на вас хулиганам, а отдать им все, что они потребуют, Америка, уповающая на технологии и ни на что другое — намеревается унизить, а то и уничтожить дух. Сначала на поле боя, а далее — везде. Американские Технологии будут бороться с всечеловеческим Духом, и надеются победить.

Америка стремится превратить мир в свое подобие. Но американцы судят по себе. Не все народы готовы променять свободу, родину, честь — на блага предлагаемой США цивилизации, не все готовы принять их версию нового мира вместо собственного самобытного образа жизни.

В следующем номере газеты мы начнем серию статей о том, что есть у России, чтобы сопротивляться этой подлости — и в сфере технологий, и в сфере духа. И что надо сделать, чтобы — если подкачает технология, без которой, как ни крути, не обойтись, — дух все-таки выстоял.

Иллюзии постклассической войны – 2

Проблема в том, что армия, использующая нелетальное оружие, должна сражаться против армии, вооруженной обычным, смертельным оружием

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 3 января 2013 г.
опубликовано в №9 от 19 декабря 2012 г

Главстаршина 2-го класса с авианосца «Авраам Линкольн» (CVN 72) В.Арройос испытывает нелетальное оружие Dazzler, предназначенное для временного ослепления или дезориентации противника. Фото с сайта 4gwar.wordpress.com

Прежде чем рассказать о детище Д.Александера и его команды — нелетальном оружии, добавим еще два слова об атмосфере, которая сейчас существует в США вокруг темы спецсолдат-экстрасенсов, левитаторов, телепатов и прочих проходящих сквозь стены, одним словом, воинов-джедаев.

Эта тема сначала была поводом для скандала (армию США обвиняли в пытках заключенных тюрем Гуантанамо, Абу-Грейб и других с применением нелетальных технологий Александера), потом ее творцы стали восприниматься почти как сумасшедшие, но безобидные уфологи.

В 2004 году британский журналист Джон Ронсон написал злую сатирическую повесть «Вперившиеся в козлов» («The Men Who Stare at Goats»). Название намекает на неудачный эксперимент по мысленному контакту с животными, а сама повесть Ронсона представляет собой полудокументальное исследование с реальными именами и эпизодами, множеством интервью с бывшими «джедаями», с их бывшими руководителями и т.д. А в 2009 году Голливуд выпустил по его книге фильм под названием «Безумный спецназ», где сарказм Ронсона смягчен до легкой иронии, а лирико-драматический финал прямо намекает на то, что над неудачами первопроходцев поначалу всегда смеются, но именно благодаря им человечество познает неизведанное.

Ирония... Патетика... Определенная доля военного бюджета США тратится на настоящее нелетальное оружие. Речь идет о десятках миллиардов долларов. И три процента от этих десятков миллиардов идут на экзотические причуды Александера. Казалось бы, мелочь. Но если практичные американцы, трепетно относящиеся к расходованию средств налогоплательщиков, расходуют их на экзотику, то потому, что хотят извлечь из этого реальную выгоду. Ведь извлекли же архитекторы нашей перестройки вполне реальную выгоду из телевизионных выступлений Кашпировского, Чумака и многих других. Советский Союз развалился, потому что по общественному сознанию был нанесен удар, в том числе, и с помощью этого. И когда видишь, как вздымается новая волна того же самого (а она, к сожалению, очевидна), посещают самые мрачные мысли. В том числе, и о перестройке-2.

Но пора переходить от обсуждения экзотики к обсуждению нормальных видов нелетального оружия. Тех видов, в которых нет ничего от экстрасенсорных фантазий (которые, как мы убедились, тоже ведь не вполне фантазии).

Нормальные нелетальные технологии, как уже говорилось, признаны последним словом в военном деле, их воплощением в практику заняты десятки и даже сотни исследовательских и производственных групп и, несмотря на строгую секретность (или благодаря ей), постоянно находятся в поле внимания СМИ.

Сейчас в отечественной и западной прессе существует не только описание тех или иных видов этого оружия, но и серьезные классификации NLW по факторам и способам воздействия на человека.


Разработчики нелетального оружия В.Морс и Д.Пэчеко настраивают портативную «Систему активного отбрасывания» – Active Denial System, вызывающую у человека непереносимые болевые ощущения. Фото с сайта share.sandia.gov

Наиболее устоявшееся определение нелетального оружия таково: «Оружие нелетального воздействия — это оружие, которое разработано специально и применяется главным образом так, чтобы выводить из строя персонал или вооружение и военную технику противника, минимизируя при этом безвозвратные потери личного состава и нежелательное нанесение ущерба материальным ценностям и окружающей среде».

Нелетальное оружие считается не только наиболее гуманным видом оружия, но и наиболее эффективной альтернативой классическому и, тем более, ядерному оружию в недалеком будущем.

Факторы нелетального оружия воздействуют на человека двумя способами. Во-первых, непосредственно (прямое воздействие), т.е. путем ограничения его возможностей (нарушение внимания, мышления, движения, способности принимать решения) или через воздействие негативных импульсов на органы чувств (вызывающих раздражение, резкую боль, временную потерю зрения, равновесия и координации движения, потерю сознания), или, наконец, механическим способом через применение обездвиживающих средств (специальной сверхлипкой пены, клея, сетей и т.д.).

Во-вторых, это косвенное (непрямое) воздействие, когда применение NLW нарушает условия жизни или работы, выводит из строя жизненно необходимые системы (источники энергии, системы пищевого снабжения, средства коммуникации, системы наблюдения и наведения и т.п.).

Среди средств прямого воздействия можно выделить средства кинетического воздействия, например, всем уже известные травматические пистолеты, стреляющие резиновыми пулями или особыми мешочками с песком. Или сеткометы, набрасывающие на человека прочную кевларовую сеть на расстояние до 10 метров. Или водометы, применяемые для разгона демонстрантов. Или ружья, стреляющие ирритантами — химическими составами раздражающего, усыпляющего или паралитического действия, а также малодорантами — зловонными веществами. Или электрошоковые устройства, стреляющие специальными картриджами, которые при попадании воздействуют мощным электрическим зарядом.

Сюда же относятся световые (ослепляющие), шумовые (оглушающие) гранаты и их комбинации; акустические пушки, долженствующие вызвать сильную боль в ушах (такие сегодня применяются против морских пиратов); вооружения, использующие электромагнитное (микроволновое) излучение, которое вызывает труднопереносимую обжигающую боль, но не нарушает работу жизненно важных органов человека; наконец, всевозможные пенные составы, либо прилепляющие противника к земле, либо делающие дорогу столь скользкой, что по ней невозможно передвигаться.

Другой вид нелетального оружия — средства воздействия на вооружения и военную технику. От простейших — специальных сетей, способных остановить на скорости четырехтонный грузовик, до более сложных — аэрозолей, превращающих бензин или смазку в военной технике в густое желе, или химических веществ, воспламеняющих резину колесной техники.

Во время агрессии в Югославии, например, с натовских самолетов разбрасывались длинные металлизированные ленты, которые, попадая на провода линий электропередачи, создавали короткие замыкания.

В ходе войны в Ираке США впервые применили установки психотронного воздействия, которые были размещены на американском крейсере «Белкап». После включения этих установок, как пишут западные издания, закаленные гвардейцы Саддама Хусейна, охваченные животным страхом, сдавались сотнями и тысячами.

Отметим также, что практически все работы по конструированию и совершенствованию несмертельного оружия заказываются и финансируются Пентагоном, а его конструктивные особенности и физические принципы являются строжайшим секретом. Кроме того, в 1999 году Советом НАТО утверждены основы для принятия нелетального оружия на вооружение альянса.

Одновременно идет безудержная реклама этого вида оружия в СМИ. Маститые и не очень эксперты убеждают, что будущая война будет выглядеть так: солдаты противника, ослепленные и оглушенные, потерявшие представление о том, где они находятся, беспорядочно разбегаются в разные стороны, оставляя на поле боя обездвиженную и горящую военную технику, а супертехнологичные американские войска победно движутся к своей цели.

Впрочем, это картинка для особо впечатлительной публики. На деле все немного сложнее.

Начать с того, что пока трудно найти примеры высокой боевой эффективности как нелетального оружия в целом, так и отдельных его видов. Главным образом его сегодня применяют при проведении полицейских и миротворческих акций — разгонах демонстраций, подавлении беспорядков в гражданском секторе и т.д., а это, согласитесь, вовсе не равнозначно боевому применению.

Правда, западные источники утверждают, что именно полицейские и миротворческие акции станут основным содержанием войн будущего, а те, кто ориентируется на традиционную войну, — отсталые консерваторы, но проверить, так ли это будет, пока нет никакой возможности.

Так, по ряду сообщений, в 1995 году в Сомали американские морские пехотинцы использовали липкую пену для того, чтобы построить заградительный барьер против мятежной толпы. Когда пену распылили, и она мгновенно образовала заградительную стену, сомалийцы подождали, когда она подсохнет, и легко перелезли через нее. Утверждается, что это был первый и последний случай применения пены в боевых условиях.

Многократно описанная микроволновая система активного отбрасывания (Active Denial System), вызывающая у человека нестерпимую жгучую боль, весьма эффектно смотрится на полигоне — в чистом поле стоит человек, на него направляют излучающую антенну... и он с криком убегает. Но в реальной боевой обстановке система обладает массой недостатков.

Во-первых, прибор имеет весьма малый радиус действия (до 500 метров), и добиться его увеличения пока не удается. Кроме того, сама установка и обслуживающий ее персонал весьма уязвимы. Это безоружную толпу демонстрантов легко разогнать обжигающими микроволнами, а как противостоять регулярным войскам, имеющим на вооружении не только обычное стрелковое оружие (что стоит снайперу с расстояния в километр «снять» оператора?), но и дальнобойную артиллерию, управляемые противотанковые средства, боевые вертолеты и беспилотники? Еще сложнее использовать прибор в партизанской войне — в лесу, на пересеченной местности, из засад, невидимые и неслышимые, партизаны уничтожат установку в два счета.

Химические составы раздражающего и усыпляющего действия также не лишены принципиальных недостатков. Во-первых, они известны еще с Первой мировой войны и против них давно нашли защиту в виде противогазов и средств химзащиты. Во-вторых, использовать их можно лишь в особых, почти стерильных условиях — при отсутствии ветра, осадков, тумана и т.п. — иначе либо химсостав значительно ослабнет, либо, при перемене ветра, может повредить собственным войскам

О самых фантастических изобретениях из области нелетального оружия уже сами авторы стараются не упоминать. Например, предлагалось распылять над войсками противника особый состав, привлекающий кусающих и жалящих насекомых, и «боевые пчелы» или «боевые комары» набросятся на солдат противника и зажалят их если не до смерти, то до потери чувства долга. Что ж, в любую войну солдатам приходилось терпеть кровососущих насекомых, и история войн умалчивает о том, чтобы какое-либо сражение было проиграно из-за их укусов.

Короче говоря, сами творцы и сторонники нелетального оружия сейчас сконцентрировались лишь на перспективных направлениях разработок. Это, в частности, психотронное оружие, лазерное оружие, компьютерное оружие, инфразвуковое оружие, оружие с использованием электромагнитного импульса и ряд других.

Наконец, есть ряд нерешенных концептуальных проблем. Одна из них в том, что дисциплинированного солдата слабыми «нелетальными» средствами остановить очень сложно. А если усилить, к примеру, электрический импульс электрошокового устройства или концентрацию паралитического газа, то оружие из нелетального тут же превращается в летальное.

Другая проблема в том, что нелетальное оружие пока непривычно, и поэтому срабатывает эффект неожиданности. Но как только оно станет достаточно распространенным, изобретательный человеческий мозг обязательно придумает либо средство защиты от него, либо средство его уничтожения.

Наконец, еще одна проблема в том, что армия, использующая нелетальное оружие, должна сражаться против армии, вооруженной обычным, смертельным оружием. Как долго выдержит такую войну армия, связанная принципом «гуманной войны»?

Аналитик в области безопасности Сидни Фридберг как-то заметил, что превосходство в технологии почему-то не спасло США 11сентября 2001 года. Инженерное чудо — пассажирские лайнеры «Боинг», использованные для атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, — были захвачены террористами, вооруженными обычными ножами.

Войска США, проводившие антитеррористическую операцию в Афганистане, в горах Торо-Боро, чаще использовали верховых лошадей и старейший самолет-бомбардировщик B-52, произведенный полвека назад, чем новейшие супертехнологии.

Как ни удивительно, именно Джон Александер считает, что чем сложнее и высокотехнологичнее система обороны и безопасности, тем эффективнее будут против нее самые примитивные методы ведения войны и совершения диверсий. Современный военный компьютер, способный точно рассчитать траекторию попадания боевой ракеты прямо в бункер Бен Ладена, имеет множество слабых мест. Его не только можно перепрограммировать и отправить ракету обратно — то есть в самого стреляющего, но и сделать полностью бесполезным, просто обесточив.

Что ж, приходится согласиться с Александером в этом утверждении.

Мы вовсе не хотим сказать, что высокие военные технологии не важны и не нужны и что в случае войны мы шапками закидаем летящие на нас крылатые ракеты. Мы лишь хотим подчеркнуть, что традиционное оружие и технологии еще долго не утратят своего значения, а новейшие методы ведения войны, включая нелетальные, далеко не везде и не всегда можно применять.

Иллюзии постклассической войны

Несмертельное оружие – это способ управления сознанием людей в целях, необходимых армии и правительству США

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 21 декабря 2012 г.
опубликовано в №8 от 12 декабря 2012 г

Винтовка PHASR – лазерное оружие несмертельного действия, созданное Минобороны США. Используется для временного ослепления и дезориентации противника. Фото с сайта topwar.ru

Всем известный прагматизм и практицизм американцев не мешает им иногда сходить с ума. В этой и следующих статьях исследуем, как Соединенные Штаты сочетают рациональную гонку новых военных технологий с подходами, порой изумляющими своей нерациональностью, но находящими, тем не менее, свое место в сознании американского общества и — ни много ни мало — военной элиты.

Итак, есть передовой фронт науки — и есть нечто совсем другое. В Соединенных Штатах они порой смешиваются.

Например, уже существуют — где в относительно разработанной теории, а где даже в виде экспериментальных установок — различные виды оружия на новых физических принципах. Этот довольно расплывчатый термин объединяет такие принципиально новые виды оружия, как геофизическое, электромагнитное, лазерное, информационно-психологическое и ряд других.

Всем давно знакомый эффект «разгона облаков» для кратковременного (на один-два дня) улучшения погоды в дни важных праздников — на самом деле один из видов оружия метеорологической войны. Впервые обратную задачу — провоцирования дождя — американцы поставили перед собой во время войны во Вьетнаме. Они рассеивали в дождевых облаках йодистое серебро для создания наводнений, прорыва защитных дамб и затопления обширных территорий.

Существует (или разрабатывается в глубокой тайне) геофизическое оружие. Известно, что после Второй мировой войны в США проводились исследования образования молний («Skyfire»), управлению землетрясениями («PrimeArgus»), ураганами и цунами («Stormfury»). О результатах этих работ очень мало сведений. В частности, упоминается о том, что в 1961 году в США был проведен эксперимент по забрасыванию в верхние слои атмосферы более 350 тысяч двухсантиметровых металлических игл, которые резко изменили тепловой баланс атмосферы. Предполагается, что в результате этого произошло землетрясение на Аляске, а часть побережья Чили сползла в океан.

Новым стратегическим видом оружия считается радиочастотное оружие, воздействующее на электронику с помощью мощного электромагнитного импульса. Явление ЭМИ было впервые обнаружено в ходе первых испытаний американского ядерного оружия, позже стало понятно, что электромагнитный импульс можно получить и другим способом. Такое оружие, учитывая степень насыщенности электроникой современных систем управления практически в любой стране, способно вывести из строя все незащищенное оборудование государственного и военного командного комплекса.

Эти примеры приведены для того, чтобы показать, насколько активно в США исследуются любые новые явления в науке и технике. Но с той же энергией американцы бросаются изучать и использовать явления, не принятые фундаментальной наукой, более того, тут же пытаются применить их в военном деле. Дело порой доходит до повального увлечения элементарной мистикой, получившей ныне политкорректное наименование «паранаука».


Полковник Джон Александер.

Система активного отбрасывания – Active Denial System. Главный поражающий фактор – КВЧ-электромагнитное излучение, вызывающее у человека непереносимые болевые ощущения.

Авторитетным исследователем паранормальных явлений и гуру в соответствующих вопросах среди американских военных считается военный психолог, доктор философии Джон Александер.

Его работы засекречены. Основное направление работы — исследование паранормальных способностей человека. Исследованиями занимается в Лос-Аламосской лаборатории, где создавалась первая атомная бомба. Деятельность пересекается с работами Майкла Джмура, который ведет разработку системы искусственной телепатии.

Александер — интересный человек. Он полковник «коммандос» в отставке, в свое время воевал в Таиланде и Вьетнаме, где командовал подразделением «зеленых беретов», проводил через линию фронта камбоджийских наемников и участвовал в ряде тайных операций, в том числе, в программе «Феникс» (поиск обломков НЛО). В те годы Александер увлекся буддизмом, изучал его различные течения в местных монастырях, и, как утверждается, приобщился к секретным буддийским практикам. Видимо, с тех пор у него появился стойкий интерес ко всем паранормальным явлениям.

Сочетание воспринятой им буддийской доктрины с ее заповедью не убивать живые существа и его собственной военной профессии дало странный результат — Александер стал сторонником и активнейшим пропагандистом так называемой нелетальной войны.

Александер не был первооткрывателем этого вида войны: и понятие нелетального оружия, и оно само использовались разведывательным, политическим и военным сообществом достаточно давно. В частности, еще в 1981 году военная полиция США использовала некое «новейшее эффективное оружие» против женщин-участниц демонстрации против ядерного оружия. По симптомам (а женщины жаловались на головокружения, разрывы глазных сосудов, ожоги лица даже в ночное время, тошноту, неспособность сконцентрировать внимание, сильнейшие головные боли, временный паралич, нарушения речи, необоснованное чувство паники) доктор Роберт Беккер, специалист в области воздействия электромагнитных волн на человеческий организм, определил, что использовалось микроволновое оружие.

Александер сделал другое — он привлек внимание генералов Пентагона к оружию этого вида и дал его первичную систематизацию. В 1980 году в американском военном журнале Military Review Александер опубликовал программную статью «Новое ментальное поле битвы» о будущих видах оружия. В ней полковник спецназа утверждал, что «есть системы оружия, которые действуют на мозг». И далее описывались экстрасенсорное восприятие, «телепатические модификации поведения», парапсихология, видение на расстоянии, выход из тела и прочие оккультные и нью-эйджевские чудеса, которые, по мысли автора, должны составить новый инструментарий военной разведки.

Надо отметить, что нью-эйдж, оккультизм, необуддизм, сатанизм, уфология и прочие «паранауки» занимают непропорционально большое место в духовном климате Америки. И ладно бы среди офисно-чиновного люда, которому больше нечем себя занять. Но когда подобному поветрию отдаются серьезные функционеры и руководители Пентагона и спецслужб, становится не по себе.

Итак, статья Александера получила широкую огласку и разноречивые отклики, полковником заинтересовались крупные военные чины, в основном представители сообщества специальных операций. В 1983 году, благодаря дружбе с генерал-лейтенантом Стабблабайном, который затем возглавил Управление военной разведки и безопасности США, Александер выбил средства под программу исследований телекинеза, которую он назвал «Джедай» (по аналогии с фильмом «Звездные войны», где фигурирует некий клан космических «рыцарей Джедай», обладающих тайной силой).

Следующая работа Александера была написана в соавторстве с Полем Вэллели, командиром 7-го подразделения психологических операций резерва сухопутных сил армии США на базе Президио в Сан Франциско, штат Калифорния, и далеко выходила за пределы рекламы экстрасенсорики и других паранормальных методик. Речь в ней шла как раз о тех самых чудесах, но уже в приложении к глобальным задачам — о пси-войне против всего человечества.

«Стратегическая пси-война, — утверждается в статье, — должна парализовать разум народа-врага любыми доступными средствами и поразить солдат противника до того, как они наденут военную форму... Как раз дома, и в общении в своем кругу они наиболее уязвимы для пси-воздействия...

В стратегическом аспекте пси-оружие должно поражать без разбора друзей, врагов и нейтралов по всему миру, и не примитивными листовками, разбрасываемыми на передовой, и не через громкоговорители агитотрядов спецпропагандистов, и не слабыми, неточными и узконаправленными средствами психотроники, но с помощью средств, находящихся в распоряжении США и способных достичь буквально любого человека на Земле. Конечно, это электронные СМИ, телевидение и радио.

Развитие спутниковой связи, техники видеозаписи и оптоволоконной технологии позволило проникать в умы людей по всему миру с такой силой, что раньше невозможно было и представить. Нам нужно только протянуть руку и взять волшебный Экскалибур (меч короля Артура), и он преобразит для нас весь мир, если только у нас хватит отваги и решимости подстегнуть такими средствами мировую цивилизацию. Без этого меча возможности вдохнуть нашу мораль в чужие культуры будут слабее. И если после этого они все еще пожелают морали, не удовлетворяющей нас, у нас не будет другого выбора, кроме как бороться с ними более грубыми методами».

Из цитаты видно, что нелетальное оружие (оно же несмертельное оружие, неразрушающий контроль и т.д.) — это, прежде всего, способ управления сознанием людей — в целях, необходимых армии и правительству США. Главный принцип — отказ от убийства. Все же остальное, коль оно ведет к достижению необходимого результата, — позволено.

После выхода этой работы Александер окончательно получил статус гуру в политических и военных кругах США. Ему удалось подружиться с вице-президентом США Альбертом Гором, которого он обучал методам нейролингвистического программирования. Новые знакомые помогли Александеру с финансированием многих его проектов.

В 1988 году Александер уволился из армии и поступил на работу в Национальные лаборатории Лос-Аламоса, где возглавил программу нелетальных вооружений. В Лос-Аламосе он попал под крыло Джанет Моррис.

Джанет Моррис — еще одна причудливая фигура в среде американских специалистов нетрадиционных военных действий. Она в основном известна в США как автор научно-фантастических романов. Однако это только верхушка айсберга. До 1980 года она была членом Нью-Йоркской Академии наук и членом Ассоциации военно-промышленной электроники (Association for Electronic Defense). Кроме того, она является директором по исследованиям Совета глобальной стратегии (USGSC), который одно время возглавлял бывший замдиректора ЦРУ Рэй Кляйн — легендарная и крайне неоднозначная фигура в американском разведывательном сообществе. Именно USGSC стоит у истоков национальной программы США в области несмертельного оружия, пролоббировав создание множества лабораторий по этой проблеме.

До определенного момента Александер, Джанет Моррис и другие поборники нового вида оружия действовали хоть и при поддержке отдельных групп в армии и спецслужбах США, но, так сказать, в самодеятельном порядке. Но с начала 90-х годов уже можно зафиксировать интерес к этой проблематике у высшей политической власти США.

При президенте Джордже Буше-старшем (1989–1993гг.) проект нелетального оружия вызвал интерес у министра обороны Дика Чейни. В 1990 году USGSC создал группу политического надзора за нелетальным вооружением, получившую поддержку у Председателя сенатского комитета по вооружениям сенатора Сэма Нанна.

Заместитель министра обороны Пол Вулфовиц был горячим сторонником идей Александера и в марте 1991 года направил Чейни меморандум «Нужна ли нам программа нелетальной обороны?». В нем он писал: «Лидерство США в области нелетальных технологий расширит наши возможности и укрепит наше положение в мире после завершения холодной войны». А к приходу в Белый дом президента Б.Клинтона (1993–2001гг.) уже существовало общее согласие по разработке несмертельного оружия.

В 1992 году сенатор Сэм Нанн вынес на рассмотрение предложение о возможности использования нелетального вооружения (non-lethal weapons, NLW) против Сербии, чтобы путем разрушения всей электросети Сербии заставить ее капитулировать.

Зимой 1994 года заместитель секретаря министерства обороны США Джон Дойч одобрил рекомендации для развертывания широкомасштабных исследований и активных внедрений Пентагоном нелетального вооружения. Рекомендации были даны по результатам продолжавшихся в течение
1993 года американских военных операций в Сомали (хотя, надо сказать, эксперты оценили результаты использования примененных там нелетальных вооружений как весьма неоднозначные).

Вслед за США новомодной тенденцией увлеклись и другие страны. Широкие научные изыскания по самым различным проблемам технического и психофизического воздействия на людей осуществляются в университетах Бонна и Фрайбурта (Германия), в лондонском, кембриджском, бристольском университетах (Англия), во Франции, Италии, Дании, а также в Австрии, Аргентине, Бразилии, Голландии. В Китае, Японии, Израиле, ЮАР ищутся новые приемы, способы, формы и методы воздействия на сознание и психику больших масс людей и армейских подразделений.

Таким образом, нелетальное оружие сегодня не только в США, но и в мире, как считается, является наиболее пионерным направлением военных исследований. На них ежегодно выделяются немалые и все увеличивающиеся суммы из государственных бюджетов.

Что конкретно представляет собой нелетальное оружие и так ли лучезарны его перспективы, как об этом говорят американцы, мы обсудим в следующей статье.

Петли анаконды – 2

Факт остается фактом – военные базы построены или получены в аренду Соединенными Штатами почти во всех бывших республиках СССР

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №7 от 5 декабря 2012 г

Советский плакат времен холодной войны. В.Говорков. Фразы... и базы. 1952 г.

Среди политологов бывших советских республик существует устойчивое мнение, что распад СССР в 1991 году еще не был годом его смерти. Хотя бы потому, что довольно долгое время народы и даже элиты республик бывшего Союза считали, что расхождение республик – дело временное. Что единое государство можно восстановить. Что пусть даже новые независимые республики развиваются самостоятельно, но прежние экономические, транспортные, энергетические, культурные, даже языковые отношения поневоле приведут к новой интеграции.

Но когда наш геополитический противник разными способами стал растаскивать все еще стремившиеся друг к другу республики и народы и закреплять достигнутое распадение с помощью строительства там иностранных военных баз – вот тогда распад СССР оформился окончательно.

Трудно сказать, действительно ли существовали такие представления и насколько они были иллюзорными. Но факт остается фактом – военные базы построены или получены в аренду Соединенными Штатами почти во всех бывших республиках СССР. А вслед за строительством военных баз приходит политическое влияние, которое, в свою очередь, является проводником влияния экономического. Так прежде «независимая» республика переориентируется политически – от пророссийского вектора к проамериканскому.

На западном направлении республики Прибалтики были первыми, давшими толчок к распаду Союза – теперь они давно уже члены блока НАТО и в каждой из них есть американские военные базы. Молдавия, имеющая нейтральный статус, все еще сопротивляется размещению базы на своей территории (хотя под нее уже давно присматривают полигон в Бульбоаке), но деньги от США на военные нужды республика берет. Да и «братская» Румыния, член НАТО, оказывает давление. Долго ли сможет сопротивляться этому Молдавия, неизвестно.

В Белоруссии американских военных баз нет, и, надеемся, не будет, а вот Украина уже добрый десяток лет колеблется. Она принимает военную и экономическую помощь США и Европы, совсем недавно прямо готовилась к вступлению в НАТО. Новое руководство страны затормозило эти процессы, но если вектор его политики вновь повернется, появление военных баз в этой республике неизбежно.

Бывшие советские республики Закавказья давно находятся под прицелом дипломатии и военного ведомства США. Грузия, всецело находящаяся в орбите США, не только имеет несколько военных баз на своей территории, но и всю свою армию строит по американским лекалам. Азербайджан находится в сложном положении – эта страна граничит с Ираном, который является следующей целью США, и ей приходится лавировать между близким соседом и заокеанским боссом. Между тем американцы шантажируют «авторитарное» руководство Азербайджана требованиями «расширения демократии» (читай: применением стратегии «цветной революции»), если оно не пойдет на уступки. Пока, как утверждает официальная власть Азербайджана, на территории страны нет военных баз, но так ли это на самом деле?

Сомнения возникли у экспертов потому, что еще в 2010 году газета The New York Times сообщила о подписании администрацией Обамы документа, позволяющего Пентагону создавать секретные военные базы, в частности – в Грузии, Турции, Азербайджане и Узбекистане. В документе эта тактика называется «расширением нетрадиционных военных действий в странах, где формально США не имеет своих баз». Российский интернет в свое время вдоволь поиздевался над политкорректным термином «нетрадиционные военные действия», но на самом деле не до смеха. Мы вновь убеждаемся, что Обама, пусть и в другой форме, настойчиво развивает экспансионистскую политику Буша-младшего, и шире – стратегию анаконды. Даже Армения, наиболее верный союзник России в Закавказье, не избежала колебаний под давлением США.

Наконец, наибольшее внимание с некоторых пор США уделяют бывшим среднеазиатским республикам, ныне республикам Центральной Азии.

Бывшая советская Туркмения благодаря экспорту нефти и газа не нуждается в деньгах, и финансовая приманка, с помощью которой США обычно добиваются согласия на строительство военных баз, ее не прельщает. Но ведь экономика, да еще сырьевая – не самая устойчивая вещь в современном мире. И вскоре может наступить момент, когда Туркмении не удастся отказать США, даже имея статус нейтрального государства.

В Киргизии, в аэропорту Манас, в 10 км от Бишкека, уже размещена 76 эскадрилья ВВС США, переброшенная сюда из Германии. Руководство республики утверждает, что это – явление временное. Что ж, это возможно. Тем более что недалеко от Бишкека размещена и российская военная база Кант.

Однако существует ярчайший пример того, как трудно вытолкать американцев за дверь – это ситуация с кубинской базой Гуантанамо, прославившейся доказанными пытками заключенных. Уже несколько десятков лет Куба настаивает на выводе американской базы со своей территории, однако США этого не делают, ссылаясь на бессрочный договор 1934 года, составленный так, что он может быть расторгнут лишь «по обоюдному согласию сторон, либо же при нарушении условий аренды». Своего согласия на расторжение договора США не дают, а условия аренды строго выполняют, выплачивая Кубе арендную плату по ценам 30-х годов. Более того, Верховный суд США в 2008 году постановил, что «с практической точки зрения, Гуантанамо – это не заграница».

Узбекистан, согласно договоренностям с Пентагоном, также готов предоставить для американских войск свой аэропорт Ханабад. И не только. В Кокайды, где в прежние времена располагалась одна из ключевых советских баз, на авиабазе Каган, в 10 км юго-восточнее Бухары, американцы также планируют разместить свои эскадрильи.

В Таджикистане в поле жизненно важных интересов США попали Курган-Тюбе и Куляб. На каждой из этих баз может одновременно размещаться более 50 самолетов американских ВВС.

Американские политологи объясняют напряженный интерес сверхдержавы к столь отдаленному от США региону, как Центральная Азия, проблемой Афганистана. Эта проблема действительно все еще далека от решения, несмотря на то, что еще в августе 2011 года начался вывод американских войск из Афганистана. По 5 тысяч военнослужащих были выведены летом и в конце года, около 20 тыс. солдат и 3000 сотрудников технического персонала – к президентским выборам в США. Передача контроля над безопасностью афганским военным должна полностью завершиться к 2014 году.

Но американцы прекрасно понимают, что окончательный вывод коалиционных войск может привести к масштабной и необратимой дестабилизации в стране. Правительственная армия крайне слаба (так, в ее составе практически нет пуштунов – основного афганского этноса) и вряд ли способна удержать страну под контролем, президент Афганистана Х.Карзай фактически является «губернатором Кабула», значительная часть афганских племен настроена резко антиамерикански и, что еще важнее, проталибски. В итоге сами американцы не исключают того, что после вывода войск Афганистан вновь окажется под контролем «Талибана» (об этом говорится в секретном докладе НАТО, ставшем достоянием общественности в начале 2012 года).

Да, все так – афганская проблема, как и предсказывалось, стала для США и НАТО нерешаемой, и наличие военных баз в Центральной Азии может хоть в какой-то степени купировать ее самые негативные последствия.

Но практичные американцы не были бы американцами, если бы не имели в виду и еще один аспект использования баз – для контроля (и возможного использования в случае обострения ситуации) таких пограничных с Центральной Азией стран, как Россия и Китай.

И Россия, и Китай это прекрасно понимают. В январе 2012 года в газете «Жэньминь жибао», органе ЦК КПК, была опубликована статья под названием «Китаю и России следует создать Евразийский альянс». В статье говорится, что «наши страны преследуют единые интересы и поэтому должны совместно сдерживать действия США... По отдельности Китай и Россия сильно отстают от США, а объединившись, наши страны обладают мощной силой. Они располагают огромной территорией, большим населением, многочисленными армиями, владеют ядерным оружием. Так что США даже вместе с НАТО не смогут эффективно окружить нас и тем более изолировать. Более того, такой тесный союз неизбежно привлечет к себе и других участников, к примеру, Иран и Пакистан».

Можно сказать, что отдельная статья погоды не делает, что Китай и США активнейшим образом торгуют друг с другом и скованы взаимными обязательствами, что ползучая китайская миграция на Дальнем Востоке вот-вот де-факто лишит Россию огромной части ее территории, что китайский геополитический принцип «обезьяны, сидящей на дереве и наблюдающей схватку тигра и дракона» по-прежнему в силе и т.д. Все верно. Как верно и то, что Россия сама допустила такую ситуацию и с миграцией, и с отсутствием политической воли, и со столь долго продолжающейся слабостью.

Не опровергая сторонников осторожного отношения к Китаю, скажем только, что Китай умеет мыслить не только тактически, но и стратегически. И понимает, что его беспрецедентный экономический рост сделал его реальным врагом №1 Америки, первым кандидатом на столкновение с США.

Приведем всего один пример. В июле 2009 года состоялись третьи по счету и крупнейшие за всю историю российско-китайские сухопутные учения, причем они проходили как на российской, так и на китайской территории (в той самой Манчжурии, освобожденной советскими солдатами во Вторую мировую войну). Цель, которую должны достичь обе страны, проводя подобные учения, сформулировал замначальника Управления по международным связям Министерства обороны Китая полковник Ли Чжэнь: «Мировой порядок должен быть многополярным, что исключает возможность диктата какой-либо страны в отношении других членов международного сообщества. В этом вопросе позиции России и Китая полностью совпадают».

Кстати, согласие Китая принять у себя российские войска для проведения совместных учений произвело в США исключительно сильное впечатление.

Представление, что для того, чтобы ощущать себя в безопасности в глобальном масштабе, Америка должна не допустить появления равного по масштабу соперника, под корень выжечь всю мировую поляну, появилось вовсе не во времена Буша-младшего, а гораздо раньше. И адмирал Мэхэн, введший в геополитику принцип анаконды, и позднейшие американские стратеги, планировавшие ядерные бомбардировки СССР в 1945 году, исходили именно из этого понимания.

Генри Киссинджер, патриарх американской дипломатии, еще в 1957 году писал: «Как только держава достигнет всех своих целей, она будет стремиться к достижению абсолютной безопасности... Но поскольку абсолютная безопасность для одной страны означает абсолютное отсутствие безопасности для всех других, она... может быть достигнута лишь посредством завоевания».

Призывал ли Киссинджер к этому завоеванию или предостерегал от него – в данном случае не так важно. Потому что США уже устремились по этому пути. Для Америки главенствующим благом является ее безопасность, и ради достижения своей безусловной безопасности она готова буквально на все. И это подтверждает еще одна цитата – из доклада Пентагона, опубликованного в 1992 году: «Нашей стратегией должно быть предотвращение возникновения любого потенциального будущего глобального соперника».

И хотя от принципа «морской мощи» США все более переходят к принципу абсолютного проецирования силы во всех средах: на море, на суше, в воздухе и в космосе – главное остается неизменным. Именно сила в любых ее видах и проявлениях есть то, что, как считается, гарантирует США мировое господство.

Не будем задаваться философским вопросом, а возможно ли вообще, чтобы принцип силы, проецируемый одним-единственным субъектом, мог стать определяющим в столь огромном, изменчивом, разновекторном и многостороннем мире? И бывает ли так, чтобы какой-то единый принцип гарантировал одной стране достижение цели планетарной гегемонии?

Спросим о другом, более практичном – при всей экономической, военной, политической мощи и глобальном информационно-идейном влиянии, готова ли Америка подтвердить свои всемирные претензии тем, что практически обязательно для сознательного лидера, – безграничным количеством жертв, материальных и людских?

Ведь миссия планетарного лидера, которой так домогаются США, потребует отказа от потребительского комфорта и принесения огромных жертв на алтарь имперской эффективности.

Между тем, на просторах США царит такое жизнелюбие, которое впору назвать гедонизмом. И изменить американское национальное сознание в пользу имперской жертвенности очень и очень сложно.

Если это условие невыполнимо, то империя невозможна, а значит, рано или поздно Америка рухнет под тяжестью собственных непосильных притязаний. Вот только что она перед этим сделает с миром? И как ей помешать утащить за собой в ад все человечество?

Петли анаконды

На сегодняшний день, по подсчетам западных экспертов, 95% военных баз в мире принадлежат Соединенным Штатам

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №6 от 28 ноября 2012 г

Для любого государства война, среди прочего, есть испытание на ресурсную самодостаточность – если государство в ходе войны способно долгое время продержаться на собственных военных, промышленных, продовльственных, человеческих (и, конечно, духовных) ресурсах, оно может победить. Если же оно существует почти исключительно за счет торговли и не обладает собственными ресурсами, внешний враг легко сможет прервать торговые коммуникации и победить только за счет блокады.

Это положение лежит в основе военно-морской концепции американского контр-адмирала Альфреда Тайера Мэхэна (1840–1914), известной под названием «морская мощь» (sea power). Иначе эту концепцию, которую вот уже много лет успешно применяют Соединенные Штаты, называют «принцип анаконды».

Мэхэн был одним из первых геополитиков XIX века, т.е. придерживался точки зрения об определяющем влиянии географии на образование, развитие и взаимоотношения государств. Мировой океан Мэхэн рассматривал как некое коммуникационное пространство, не разделяющее, а связывающее находящиеся на континентах страны. При этом ключевым фактором этой связи он считал морскую торговлю, обладающую определяющим влиянием на развитие и рост благосостояния государств.

Согласно Мэхэну, существуют «морские нации», к которым он в первую очередь относил Великобританию и США, и сухопутные (континентальные) державы, для которых роль морской торговли невелика, т.к. они существуют за счет собственных ресурсов и внутриконтинентального рынка. Современная геополитика для обозначения этих двух видов государств оперирует терминами «атлантические» и «евразийские», т.к. за сто с лишним лет после Мэхэна именно на этих географических полюсах в XX веке выделились главные мировые соперники – США и СССР (Россия).

Американский адмирал предсказывал, что главными врагами «морской цивилизации» (т.е. США) станут континентальные государства – в первую очередь, Россия и Китай, и, во вторую очередь, Германия. Для борьбы с ними из истории Гражданской войны за независимость в США он заимствовал так называемый «план анаконды», который перенес на планетарный уровень.

В Гражданской войне «план анаконды» успешно применял против южан генерал Д.Мак-Клеллан. Его войска последовательно отрезали южные сельскохозяйственные штаты от береговой линии, уничтожая все прибрежные города, порты и флот южан, и одновременно блокируя их с моря. Тем самым генерал лишал южан возможности как получать доход от морской торговли зерном, так и покупать оружие и боеприпасы.

Мэхэн предложил нечто очень сходное в отношении континентальных врагов Америки – удушать сухопутные государства в «кольцах анаконды», выводя из-под их контроля береговые зоны и перекрывая их выходы к морским пространствам. Уже по этим положениям можно понять, что Мэхэн мыслил вполне глобалистски, причем существенно опережал свое время.

Мэхэн вывел формулу, позволяющую, по его мнению, это сделать в планетарном измерении: SP = N + MM + NB, то есть морская мощь (sea power) достижима при наличии мощного военно-морского флота (navy), торгового флота (merchant marine) и сети военно-морских баз (naval bases), окружающих страну-противника.

Эта формула требует практически абсолютного превосходства на море, а значит, огромных средств, вкладываемых во все ее компоненты. Но зато она позволяет установить контроль над Мировым океаном и закрыть любые пути, по которым может снабжаться экономика и армия противника.

Завязанность на международной торговле (а она была активно развита уже в XIX веке, и уж тем более теперь) позволяла использовать «стратегию анаконды» для того, чтобы «удушить» любое государство с моря. Даже такие гигантские по территории континентальные государства, как Россия и Китай, обладающие собственными ресурсами. В наше время без выхода к морям с последующим выходом в Мировой океан ни одна держава не может считать себя великой. А значит, стратегия анаконды по-прежнему действенна и эффективна.

Мэхэн был убежден, что США как ведущая морская держава должны раздвигать границы своего влияния, сначала интегрировав в себя весь американский континент, включая Центральную и Южную Америки, а затем и установив мировое господство. «Морская мощь, – писал он, – необходима Соединенным Штатам для того, чтобы цивилизовать окружающий мир», так как «все еще большая часть мира принадлежит дикарям или же государствам, которые в экономическом или политическом отношениях недоразвиты и из-за этого не в состоянии использовать полный потенциал территорий, которыми они владеют. С другой стороны, у высокоцивилизованных государств накопляются излишки энергии. Эта энергия в очень близком будущем должна быть направлена на завоевание новых пространств».

Свое основное внимание в смысле завоевания новых пространств Америка, по мнению Мэхэна, должна обратить на Евразию (территорию, принадлежащую «дикарям» и «недоразвитым странам»). Именно на ней будут сталкиваться интересы морских держав – США и Великобритании – и сухопутной континентальной империи – России.

Неудивительно, что книга адмирала «Влияние морской силы на историю» имела колоссальный успех – она выдержала 32 издания в США и Великобритании, была переведена практически на все европейские языки, включая русский. Экспансионистская стратегия вкупе с предсказанием мирового господства пришлись по душе американцам – конечно, прежде всего, американским военным.

Теорию «господства над морем» примерно в одно время с Мэхэном развивал и английский военно-морской теоретик Ф.Г.Коломб (1831–1899). Самым известным его произведением является труд «Морская война: ее основные принципы и опыт». Теоретические выводы Коломба практически полностью совпадают с положениями Мэхэна, он лишь подкрепил их глубокими историческими примерами. Таким образом, в начале XX века в западной военной мысли утвердилась «мэхэно-коломбовская концепция» господства над морем, которая стала важнейшим принципом политики и стратегии США, ибо она якобы могла привести к установлению мирового господства.

Наконец, американский политолог Н.Спайкмен развил идеи своих предшественников по отношению к сухопутным границам государств, причем применил свою концепцию именно к пространству Евразии, включая территории бывшего СССР, Китая, Юго-Восточной Азии и регионы Европы. Так стратегия анаконды получила законченную форму.

Конечно, нет необходимости считать геополитику чем-то самодостаточным. Но нельзя и игнорировать значение данного фактора по отношению к классической войне. То есть, где классическая война, там и геополитика. Добавим к этому, что коль скоро американские военные и политические стратеги в своей борьбе за мировое господство руководствуются именно геополитикой, было бы неверно не рассмотреть те практические шаги, к которым их приводит следование теории «морской силы».

В формуле адмирала Мэхэна было три слагаемых: военно-морской флот, торговый флот и военные базы. О многочисленности и мощи обоих американских флотов известно, наверное, всем, а вот о покрывшей весь мир сети американских баз знают немногие.

В Первую мировую войну и позже военно-морские базы США на чужих территориях появлялись спорадически – в той мере, в какой это было необходимо для задач государства, например, для обеспечения деятельности флота.

Так, базы на Ближнем Востоке должны были гарантировать безопасность транспортировки нефти из зоны Персидского залива. Базы на Окинаве в Японии, в Сингапуре, Таиланде и на Филиппинах были построены для обслуживания океанского флота США.

Однако уже тогда базам придавалось не только утилитарное, но и стратегическое значение. США было крайне важно иметь базы на российской территории – и такие попытки предпринимались несколько раз. Как утверждает исследователь М.И.Лазарев, США пытались создать военные базы на Дальнем Востоке и на севере России сначала в ходе интервенции против большевистской России, а затем под союзническим флагом в 1943 и 1945 годах (Военно-морские базы, которых не было // Московский журнал международного права, 1999, №2).

Массированное создание военных баз США по всему миру началось уже в ходе Второй мировой войны. Создавались две линии баз: базы «правой руки», расположенные от Гренландии до Карачи (условно – линия НАТО) и базы «левой руки», протянувшиеся от Аляски до Филиппин (здесь союзы с США заключались на двусторонней основе). Обе эти «руки» тянулись в Индию, где и должны были сомкнуться, но тогда это не удалось: Индия объявила о своей приверженности к некапиталистическому пути развития. Тем не менее, контроль над Индийским океаном по-прежнему является целью США, достижению которой мешает окрепшая Индия, а теперь еще и Иран.

На Дальнем Востоке США действовали по идентичной схеме. После окончания войны в зоне их оккупации оказались капитулировавшая Япония, южная часть Корейского полуострова, остров Тайвань и некоторые территории континентального Китая. Перед Народно-освободительной армией Китая американцам пришлось отступить – на материке построить базы им не удалось, но Тайвань как стратегический плацдарм, необходимый для контроля над регионом, они сохранили. Точно так же они сделали своими союзниками Японию и Южную Корею, где и построили большое количество баз.

В годы холодной войны строительство баз и военных союзов продолжалось по всей дуге противостояния с Советским Союзом, и было дополнено экономической и технологической блокадой, гонкой вооружений и военными акциями ограниченного масштаба. Базы строились тогда и строятся теперь, во-первых, на территориях стран-союзников (Великобритания, Израиль, Западная Германия, Япония, Южная Корея, Турция и др.), во-вторых, в государствах, где США вели войны, военные операции или осуществляли урегулирование после военных конфликтов (Ирак, Косово, Кувейт, Афганистан и др.), и, в-третьих, в стратегически (энергетически) важных зонах мира (например, в Центральной Азии).

На сегодняшний день, по подсчетам западных экспертов, 95% военных баз в мире принадлежат Соединенным Штатам, остальные 5% – Франции, Британии, Индии и другим странам. Что касается нас, то сначала СССР, а затем Россия последовательно выводили свои базы из государств-членов Организации Варшавского договора и стран, связанных с СССР военно-политическими соглашениями – из Вьетнама, КНДР, Кубы.

США и НАТО, в противовес этому, расширяли сферу военного присутствия в мире, последовательно занимая всё пространство, которое вышло из-под контроля СССР после его распада. Сначала под политическое, экономическое и военное влияние США попали страны – бывшие члены Варшавского договора. Позже Прибалтика, Украина, Молдавия, Грузия, Азербайджан, ряд республик Средней Азии сменили пророссийский вектор на проамериканский. Делалось это разными способами: при помощи программ «Партнерство ради мира», индивидуальных планов сотрудничества с НАТО, участия в антитеррористической коалиции. В результате число баз в непосредственной близости к границам России кратно выросло по сравнению с периодом «холодной войны». Стратегия окружения (окольцовывания) России стала гораздо активнее именно после перехода России в ипостась демократически-либерального государства.

Сейчас США постепенно оттесняют Россию от Европы (создание проамериканских лобби в странах Восточной Европы, работающих против экономических связей России со «старой Европой», попытки дестабилизации ситуации в Приднестровье, намерение создать Балто-Черноморский союз, направленный против России).

Одновременно создаются новые и раздуваются старые конфликты на Северном Кавказе, для чего используется религиозно-этнический фактор. Если бы Россия проиграла августовскую войну 2008 года, то северокавказские республики и Поволжье могли бы превратиться в незатухающий очаг сепаратизма и экстремизма.

Сегодня главным теоретиком стратегии анаконды по факту является З.Бжезинский, который в свой книге «Великая шахматная доска» четко обозначил главную цель США: не допустить возрождения России в виде евразийской империи. И для осуществления этой цели в дополнение к стратегии удушения используется множество других средств – от психологической войны до всего арсенала «цветных революций».

Каким может быть противодействие России этой направленной против нее «удушающей» стратегии? Какие стратегические перспективы можно обозначить для нашей страны в нынешнем веке, казалось бы, безраздельного господства США? Об этом – в следующей статье.

По ту сторону «сердюковщины»

Может быть – крамольная мысль! – надо и впрямь поставить памятник Сердюкову за то, что он бездарно занимался осуществлением вредного проекта?

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №5 от 21 ноября 2012 г

2010 г. Главнокомандующий Д.Медведев и министр обороны А.Сердюков. Фото - РИА НОВОСТИ

После снятия А.Сердюкова в отечественной прессе появилась серия статей, пытающихся подвести итоги его шестилетней деятельности на посту министра обороны. Мнения сильно разделились. Либеральная и официальная пресса в оценке его деятельности были на удивление единодушны: Сердюков, утверждали они, был в целом эффективным министром. Плохо отзывались о «мебельщике» лишь патриотические СМИ (впрочем, их у нас немного и их голос едва слышен), «желтая» пресса, смакующая детали коррупционного скандала в «Оборонсервисе», и интернет-сообщество, которому сам черт не брат.

Почему официозу надо если не защищать, то хотя бы не очернять Сердюкова – понятно. Он был кремлевской креатурой и управлял министерством, каждый раз фактически получая отмашку власти. Когда же недовольство министром в армии стало зашкаливать, именно власть инициировала расследования миллиардных коррупционных схем, которые сам Сердюков если и не организовал, то, мягко говоря, закрывал на них глаза. Тем самым власть сделала вид, что все шесть лет просто не знала о творящихся злоупотреблениях. Но уж как только узнала, то тут же, невзирая на лица... ну, и так далее. В полном соответствии с мифом о нашей строгой и справедливой власти. Но, думается, главной причиной этого решения было опасение, что Сердюков такого наворотил в системе обороны страны, что, возможно, скоро и армии-то вообще не останется. А время ведь нынче неспокойное, того и гляди, и впрямь воевать придется.

Понятно также, почему либеральный клан обеляет экс-министра, несмотря на явную парадоксальность ситуации. Казалось бы, до мозга костей путинский чиновник схвачен за руку в деле о воровстве астрономического масштаба – вот где простор для обличения «партии жуликов и воров». Ан нет! Сам премьер-министр называет его «эффективным министром обороны», а либеральная пресса взахлеб перечисляет его заслуги на ниве реформирования армии, лишь где-то под занавес, почти шепотом, упоминая, что он-де, мол, было дело, подворовывал, но кто у нас не ворует?

Вот, для примера, статья «Чрезвычайный Шойгу» из «Независимого военного обозрения» практически начинается с панегирика Сердюкову: «Кто бы и что бы ни говорил о нем, но первый по-настоящему гражданский министр обороны оставил заметный след в истории Вооруженных сил». Вот как! Ни много ни мало – «в истории Вооруженных сил». Видимо, наряду с маршалами Победы Жуковым и Рокоссовским, наряду с теоретиками и организаторами послевоенного советского флота адмиралами Кузнецовым и Горшковым, наряду с создателем Воздушно-десантных войск CCCР генералом Маргеловым (легендарным «дядей Васей») и Стратегических ракетных войск маршалом Неделиным.

Дальше – больше. В статье «Сердюков. Послесловие» в журнале «Однако» экс-министра, не стесняясь, ставят еще выше: «Сердюков оказался более чем на высоте стоявших перед ним задач и был, вероятно, лучшим военным министром в Москве со времен Троцкого... Троцкий создал Красную армию, Сердюков в значительной мере заложил основы создания действительно современных Российских ВС».

Что же такого замечательного сумел сделать Сердюков, преодолевая сопротивление генералитета (естественно, коррумпированного), офицерского корпуса (естественно, косного) и, как говорит автор статьи Р.Пухов, «получив в награду по большей части злобу и ненависть»?

Главной заслугой экс-министра называется то, что он сократил армию, причем, как признает автор, «грубо, беспощадно и хладнокровно». И это правда – именно так были сокращены численность армии, органы управления, структуры, системы подготовки офицеров, военные училища, аппарат Генерального штаба, различные военные НИИ, даже музеи Вооруженных сил по городам страны.

Надо ли было именно так «модернизировать» армию? Вопрос не к Сердюкову, уверяет Пухов, а к Путину, который дал ему такое задание: «При этом очевидно, что военная реформа, начатая в 2008 году, была не сердюковской. Это от начала и до конца путинская реформа, задуманная и проводимая Путиным, в которой Сердюкову с самого начала отводилась роль временного исполнителя, призванного безжалостно сделать свое дело и быстро уйти под злобное шипенье и улюлюканье в спину». Этакий мавр, который должен сделать свое дело – и умереть. А потом его что, по русской традиции, надо пожалеть?

Зато массовые (а значит, желающие подкормить своего читателя «жарехой») СМИ и интернет-ресурсы никого и ничего не жалеют, во всех подробностях расписывая, как, сколько и по каким схемам воровал Сердюков и его «амазонки» (как называли в Минобороны приведенную им из Агропрома женскую команду).

Но коррупция, мошенничество и прочее – дело следственных органов, поэтому их мы здесь обсуждать не будем. А вот если попытаться выудить из неблагосклонно настроенной по отношению к Сердюкову прессы итоги его деятельности на посту министра обороны, получится любопытная картина, в корне противоречащая мифу об «эффективном менеджере».

Свою деятельность на посту министра Сердюков начал со смены формы одежды военнослужащих. На разработку новой формы из бюджета было выделено 100 млн рублей. Однако те части, которые были переодеты в форму «от Юдашкина», были ею крайне недовольны: неудобна, плохо сшита, из синтетических тканей, быстро изнашивается и рвется. В итоге (по официальной версии – из-за недостатка бюджетных средств) переодевание армии было отложено на неопределенный срок.

Еще Сердюков запомнился многочисленными кадровыми перестановками и отставками в военном ведомстве, причем независимо от заслуг и профессиональной ценности увольняемого. Были отправлены в отставку: начальник вооружения, главкомы ВВС и ВМФ, начальник Главного управления международного военного сотрудничества и начальник Главного управления воспитательной работы. Сами ушли в отставку из-за несогласия с политикой, проводимой Анатолием Сердюковым, начальник Генерального штаба Юрий Балуевский, начальник Главного оперативного управления Генштаба Александр Рукшин и начальник связи ВС генерал-полковник Евгений Карпов. По некоторым данным, за время пребывания на посту министра, Сердюков сменил высший кадровый состав Минобороны на 70 процентов.

Но это бы ладно – каждый новый руководитель приводит с собой свою команду и изгоняет команду предшественника. Многие в армии если и не одобряли «кавалерийские наскоки» Сердюкова, тем не менее, понимали необходимость реального реформирования, и поначалу даже с энтузиазмом восприняли новые веяния. Вся военная пресса была заполнена статьями и советами о том, как лучше, безболезненнее и эффективнее проводить реформу. Однако ответом было глухое молчание министра и всего ведомства – и абсолютное самоуправство, без тени мысли о каких-либо последствиях. Военное сообщество поняло, что его игнорируют, что министр, обладающий абсолютной властью, даже не собирается прислушиваться к советчикам.

По прошествии пары-тройки лет стало ясно, что реформа по-сердюковски заключается, в основном, в двух вещах: максимальном и зачастую бессмысленном сокращении армии и переструктурировании оставшихся частей по западному образцу. Подходит ли для России западный (американский) опыт, годится ли для нее структура бригад вместо дивизионной структуры, надо ли так радикально сокращать костяк армии – офицерский корпус, – об этом, как и о многом другом, не было ни общественной, ни профессиональной дискуссии. Минобороны никого и ничего не хотело слышать.

Поэтому оценка военным сословием деятельности Анатолия Сердюкова на посту министра обороны сменилась на негативную. Ему ставят в вину абсолютный дилетантизм в военном деле, сугубо менеджерский подход к любым военным вопросам, попытки фактической коммерциализации Вооруженных сил.

Для Сердюкова и его команды не было табу по имени «национальная безопасность и обороноспособность страны». Например, 31-й Государственный проектный институт спецстроительства (ГПИСС) являлся единственной в стране специализированной головной организацией по проектированию спецобъектов. Этот секретный институт, имевший прямое отношение, в том числе, к воздушно-космической обороне (реконструкция космодромов, проектирование шахтных пусковых установок и пр.), был неожиданно приватизирован, переведен в «непрофильные» активы и продан по резко заниженной, по сравнению с рыночной, цене.

Незаконно был продан нефтеперевалочный комплекс в Мурманской области – опять с разрешения Сердюкова. Комплекс, необходимый для снабжения Северного флота горюче-смазочными материалами, несмотря на возражения командования, был продан, как и в случаях с объектами «Оборонсервиса», по заниженной цене. Сходная история происходила и с целым рядом других объектов, имевших большое значение для безопасности и обороны страны, и находившихся, в основном, в Москве и Подмосковье.

Тема махинаций с бывшими военными объектами, активно распродаваемыми Министерством обороны, возникала в прессе регулярно. При этом внимание привлекало то, что продажа или вывод военных частей, НИИ или военных училищ из столицы производились не по соображениям целесообразности, а из желания чиновников военного ведомства заработать на продаже объекта, находящегося на сверхдорогой московской земле.

Много шума вызвала история с продажей военного аэродрома в Кубинке, где базируются две пилотажные группы: «Стрижи» и «Русские Витязи». В июле 2010 года Минобороны с одобрения министра продало 2/3 аэродрома миллиардеру Сулейману Керимову под создание аэропорта для бизнес-авиации. Элитным летным группам было предложено перебазироваться в Липецк. Но липецкое авиакомандование имеет собственную пилотажную группу «Соколы России» – и не заинтересовано в сохранении «Витязей» и «Стрижей», которых оно готово использовать лишь как обычных рядовых летчиков.

Автор этих строк сам являлся свидетелем, как выводился из Подмосковья секретный военный НИИ, занимающийся проблемами баллистики. После взрывов в московском метро нашему Центру понадобилось провести баллистическую экспертизу. Когда я приехал в НИИ, меня поразила атмосфера нервозности и неуверенности – огромное секретное учреждение сворачивалось, паковало архивы и исследовательские лаборатории и готовилось по приказу Минобороны выезжать... неизвестно куда.

От очень многих отставных и действующих военных приходилось слышать то, что в марте 2008 года открыто заявил генерал Л.Ивашов: «В Минобороны творится что-то невероятное. Если в ситуацию не вмешаются оба наших президента – уходящий и избранный, полагаю, последствия в сфере безопасности для России могут оказаться необратимыми».

Сейчас на пост министра обороны утвержден бывший глава МЧС Сергей Шойгу, происходят замены «девочек Сердюкова» на кадровых военных и вроде бы начат постепенный отказ от «новаций» экс-министра: приняты решения о возвращении на Парад Победы нахимовцев и суворовцев, о приостановке перевода в Санкт-Петербург Тверской академии ПВО имени Жукова и возвращении в Монино Военной академии имени Гагарина. Все это замечательно, но пока напоминает косметические меры. Между тем, важно другое – продолжит ли Шойгу ту траекторию реформирования армии, которую начал Сердюков.

Не замахиваясь в этой статье на анализ элитной подоплеки снятия Сердюкова (борьба «путинского» и «медведевского» кланов, ущемление интересов военной контрразведки, новый виток конкуренции крупных экономических кланов, возвращение вместе с Шойгу на политическую сцену устраненного с нее Сердюковым ГРУ и т.д.), я хотел бы поставить перед читателем один простой вопрос: а зачем нам нужна та армия, которую пытался создать Сердюков? И какую именно армию он силился создать?

Премьер Медведев, явно задетый отставкой Сердюкова, взахлеб хвалит проворовавшегося «мебельщика» и, походя, в очередной раз лягает все советское – на этот раз армию. Мол, советская армия нам не нужна. Чем плоха была советская армия? А главное, какая армия нам нужна? Если мы приступаем к строительству новых мощных МБР, сравнимых с «Сатаной», то вряд ли речь идет об армии, способной участвовать лишь в локальных конфликтах.

И не о том ли речь, что по сумме открывшихся обстоятельств стало ясно – проект вхождения России в Европу накрылся медным тазом. И та армия, которую строил Сердюков – не нужна. Оставим в стороне вопрос о том, что он ее строил бездарно. Он подгонял нашу армию под натовские стандарты. И превращал ее в некую деталь, которую можно присобачить тем или иным образом к механизму под названием НАТО.

А потом хозяева механизма сказали: «Нам не нужна никакая ваша деталь, даже совместимая с механизмом!». Так может быть – крамольная мысль! – надо и впрямь поставить памятник Сердюкову за то, что он бездарно занимался осуществлением вредного и провалившегося проекта? Но ведь не может только армейский проект оказаться вредным и провалившимся? И какие проекты мы начнем осуществлять по ту сторону этого провала, носящего системный характер?

Новая «Сатана» против ЕвроПРО

Главный американский козырь, благодаря которому они надеются безраздельно управлять миром с позиции силы, может быть побит Россией

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №4 от 14 ноября 2012 г

Ракетный комплекс Р-36 М «Воевода» (по классификации НАТО SS-18 «Satan»). Фото с сайта missiles.ru

Когда-то находящаяся на отдельном континенте Америка самой природой была защищена от вторжения агрессора. Однако с появлением стратегических ракет эта природная защищенность свелась к нулю: обеспечить свою безопасность от межконтинентальных баллистических ракет (МБР) можно было, либо договорившись о ракетном ненападении, либо создав систему противоракетной обороны.

Америка выбрала второй вариант – мол, раньше можно было вести диалог о ненападении с одним только СССР, а теперь в мире стало появляться слишком много обладателей МБР, со всеми не договоришься.

Какая-то логика в таких рассуждениях есть, но это логика абсолютно эгоистическая. Поскольку одна-единственная страна в мире будет обладать системой ПРО, то только она и сможет вести себя со всеми остальными странами так, как ей заблагорассудится, т.е. безнаказанно.

Поэтому вряд ли руководство США прислушается к голосам экспертов, ставящих под сомнение разумность создания третьего эшелона ПРО в Европе. Политическая цена ПРО и ее значимость для национального сознания Америки столь высоки, что проект будут развивать, несмотря ни на что.

Недавно НАТО объявило о завершении формирования первой ступени ЕвроПРО, дающей возможность перехватывать одиночные тактические ракеты. А противостоять российским стратегическим силам «ядерный зонтик» НАТО частично – только частично! – сможет не раньше 2020 года. Впрочем, натовцы не говорят, что ПРО строится против российских стратегических ядерных сил – боже упаси! Напротив, они как заклинание повторяют, что система ни в коем случае не направлена против России. А слова о возможности «противостоять», уверяют они, говорятся всего лишь для сравнения, не более того.

Но если ПРО к моменту ее завершения к 2020 году должна быть в состоянии нейтрализовать любые ракеты, угрожающие США и их европейским союзникам, то при чем тут Иран и Северная Корея? Ведь очевидно, что ракетные программы этих стран еще долго будут далеки от совершенства.

Вот почему Россия убеждена, что ПРО в Европе разворачивается именно против нее. Российское руководство заявило, что даже частичное блокирование российских МБР нарушит стратегический баланс, удерживающий наши страны от ядерной конфронтации (читай войны). Не менее жестко выступил и Китай, крайне отрицательно оценивший размещение американских и японских элементов ПРО в Азии.

Конечно, Америке выгодно строительство эшелона ПРО за пределами ее территории. Ведь чем дальше от американского континента вынесены «щупальца», улавливающие момент запуска МБР противника (радары), и противоракеты, позволяющие сбить хотя бы часть атакующих ракет, тем больше времени и меньше целей для поражения останется на долю собственно территориального эшелона ПРО в самих Соединенных Штатах.

Одним из таких «щупалец» является самый большой в мире радар морского базирования, который уже перевезен с Гавайских островов в Тихом океане к Алеутским островам в Беринговом море, поближе к границам России.

По утверждению специалистов, радар предназначен для обнаружения и отслеживания малоразмерных объектов в космосе, в том числе боеголовок и ложных целей на начальном участке полета баллистических ракет. Информация о них будет поступать на Аляску и в Калифорнию, где установлены ракеты-перехватчики, а также на базу ПРО в Европе. Наши военные убеждены, что радар ориентирован прежде всего на ракетоопасные Россию и Китай.

Однако вспомним о предостережениях американских экспертов, утверждающих, что с военной точки зрения ПРО неэффективна. Ряд наших военных специалистов также считает, что пока США не могут похвастаться серьезными достижениями.

Прежде всего, сомнительна идея, положенная в основу создания проекта. Она заключается в том, что космические средства разведки и наземные радары, входящие в состав ПРО, обнаруживают МБР противника, а ракеты-перехватчики наземного и надводного базирования – уничтожают их на любом участке траектории их полета. Однако сам этот принцип защиты, по мнению ряда ученых, недостаточен и легко уязвим. Уже существующие, а тем более перспективные средства преодоления ПРО: радиопомехи, большое количество ложных целей, повреждение космических спутников слежения и целеуказания, более совершенные (маневрирующие) головные части МБР и многое другое – сведут любую противоракетную оборону на нет.

Добавим к этому, что и противоракеты, которые сегодня испытаны американцами, далеки от совершенства. Система GBI (Ground Based Interceptor), рассчитанная на чисто кинетическое (ударное) поражение баллистической ракеты противника, недостаточно эффективна. Пока она не способна отразить не только российский, но и китайский ракетный удар.

Система THAAD (Terminal High Altitude Area Defense) рассчитана на поражение тактических ракет и ракет средней дальности опять же с помощью чисто кинетической боевой части (ее дальность – 200 км, досягаемость по высоте – 150 км). То есть, она является оружием театра военных действий, и отразить летящую из космоса боеголовку, окруженную облаком ложных целей, вряд ли будет в состоянии.

По-настоящему дееспособной составляющей американской ПРО является морская – это управляемые ракеты «Стандарт-SM3», развернутые пока в незначительном количестве на крейсерах и эсминцах ВМС США. Но и они сегодня не способны перехватывать МБР и рассчитаны только на тактические ракеты и ракеты средней дальности. Сухопутный вариант этих ракет (которого пока не существует) предполагается развернуть в Польше и Румынии.

Есть и еще одно «но». Если бы эти ракеты были развернуты на территории США или поблизости от американского побережья на кораблях ВМФ США, то они смогли бы перехватить ракету на встречном курсе. А вот смогут ли они, находясь на базах в Польше, и тем более в Румынии, догнать русскую МБР – это большой вопрос.

Наконец, сами по себе позиции ПРО (радары и противоракеты) крайне уязвимы для самых различных видов оружия (прежде всего, для наших «Искандеров», а также для диверсий как извне, так и изнутри военных баз США).

Итак, военная составляющая проекта ПРО пока не выдерживает критики. Но это только пока. Строящаяся ПРО – так называемая открытая система, то есть она способна модернизироваться и усложняться по мере добавления в ее состав новых элементов. Америка – технологический лидер мира, рано или поздно она сможет решить военно-технические проблемы. Кроме того, помимо военных, у ПРО существуют и иные цели – политические и экономические.

Одна из целей, которую решает размещение элементов ПРО в Европе, заключается в том, чтобы «повязать» европейские страны с США и отделить их от России, сделав из России пугало.

Ведь первый удар в случае реальной войны русские ракеты неминуемо нанесут по местам дислокации элементов ПРО. Так взращивается образ будущего врага, от которого России чрезвычайно трудно «отмыться»: как бы по-доброму ты ни относился к соседу, военная необходимость заставит тебя нанести по нему удар. А тот, кто убедил европейцев построить в густонаселенной Европе военные объекты повышенной ракетной опасности, находится далеко и прикрыт противоракетным зонтиком.

Еще одна цель – это восстановление и укрепление американского влияния на Европу, которая экономически все более тяготеет к России, а политически становится все менее зависимой от США. За последние годы авторитет США в Европе довольно сильно упал: заокеанские союзники заставили Европу участвовать в нескольких бессмысленных войнах, американский финансовый кризис нанес удар по европейской экономике, от которого она никак не может оправиться, проблемы у евро возникли тоже, как подозревают европейцы, не без участия США.

В этой ситуации размещение ПРО в Европе – реальный шанс еще крепче привязать к себе Европу, пообещав ей безопасность от ракетного нападения. Однако будет ли и может ли европейская ПРО действительно защищать Европу? Ведь создаваемая система обороны – это собственность Америки, и предназначена она, естественно, для защиты Америки. Еще два года назад глава американского Агентства по противоракетной обороне генерал Патрик О’Рейли заявлял, что основная задача создаваемой системы ПРО – «защитить американские войска в Европе». Если провести мысленный эксперимент и представить, что одновременно две ракеты запущены в направлении США и в направлении городов Европы (где нет американских войск, конечно!), то какая именно будет сбита в первую очередь? А если таких ракет будет несколько сотен?

История повторяется – европейцы вновь совершают ту же ошибку, которую совершили в 60-х годах прошлого века, позволив США разместить на своей территории тактические ядерные ракеты. Тогда европейская общественность, напуганная реальностью ядерной атаки со стороны СССР, подняла многотысячные демонстрации против своих правительств с требованиями вывода этих ракет. Произошел крупнейший политический кризис, развернулось мощное движение борьбы за мир. Американские «Першинги» были выведены, а заодно и СССР перестал казаться исчадием зла. Теперь таким исчадием зла хотят сделать Россию. Можно только удивляться той ловкости, с которой ПРО в руках США попеременно превращается из пряника в кнут и обратно.

Очевидно, что ПРО также позволяет помешать сотрудничеству России с Европой. Мы помним, как долго химеричная идея «вхождения России в Европу» владела умами нашей политической элиты. Ну, и какое теперь может быть «вхождение», если на нас нацелены европейские противоракеты, управляемые к тому же американцами?

И наконец, подряды на строительство ПРО позволяет кормиться из бюджета многочисленным оружейным корпорациям США. Конечно, пока стоимость ПРО не дотягивает до расходов на войны в Ираке и Афганистане, но уверенно приближается к этим цифрам. Не экономить же на национальной идее, не так ли?

Что в этой ситуации делать России? Укреплять свою обороноспособность и рассчитывать только на себя.

Пока еще призрачная угроза ПРО вскоре может стать вполне осязаемой, поэтому абсолютно верно, что Россия занялась совершенствованием своих стратегических ядерных сил. Иначе говоря, мы начали ковать новый космический меч против американского ракетного щита.

В прошлой статье мы упоминали о мерах, которые могут быть предприняты Россией для гарантированного взлома ЕвроПРО. К этому можно добавить, что в 2011 году в России на базе Космических войск созданы войска Воздушно-космической обороны, задача которых и будет заключаться в противодействии американской системе ПРО. Войска ВКО объединили в своем составе системы предупреждения о ракетном нападении, противоракетной обороны, противовоздушной обороны, контроля космического пространства, запуска и управления спутников.

Ракетные войска стратегического назначения (РВСН) также готовят новый ответ американцам. В советское время символом отечественного космического меча была преодолевающая любые преграды тяжелая баллистическая ракета Р-36М2 «Воевода», которую на Западе окрестили «Сатаной». В свое время Роберт Макнамара, министр обороны США, подсчитал, что для полного уничтожения США понадобится всего 400 боеголовок мощностью в 1 мегатонну. У «Сатаны» было 10 боеголовок индивидуального наведения, каждая – мощностью чуть меньше мегатонны. А значит, для уничтожения США понадобилось бы порядка 40 ракет. А вот чтобы сбить саму «Сатану», необходимо было прямое попадание мощной противоракеты, которой американцы до сих пор не располагают.

Однако «Сатана» уже завершает срок своей службы. Поэтому принято решение о разработке новой 100-тонной жидкостной МБР, обладающей повышенными характеристиками по преодолению перспективной ПРО США. Ракета должна быть создана к 2018–2020 году – как раз к моменту, когда придет время для смены «Сатаны», а американская ПРО выйдет на заданные характеристики.

Главный американский козырь, благодаря которому они надеются безраздельно управлять миром с позиции силы, может быть побит Россией. Конечно, если российская элита будет ставить национальные интересы страны выше бессмысленной идеи «вхождения в мировую цивилизацию» на правах прислуги.

«Звездные войны» европейского масштаба

Односторонние действия США обязательно повлекут за собой ответные меры со стороны ядерных государств – а их не так мало

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №3 от 7 ноября 2012 г

Стратегическая оборонная инициатива Р.Рейгана (1983 г.). Фото с сайта Университета Северной Каролины http://www.unc.edu

В вопросе ЕвроПРО с недавних пор происходят некоторые брожения, причем инициируются они именно американскими экспертами. В сентябре этого года Национальный исследовательский совет (NRC) США опубликовал доклад, ставший итогом экспертизы строящейся европейской системы противоракетной обороны. Комиссия NRC пришла к выводу, что в нынешнем ее виде система не в состоянии надежно защитить США и их союзников от предполагаемой атаки со стороны Ирана. Вывод достаточно жесткий: необходимо полностью изменить концепцию.

За несколько месяцев до этого, в мае нынешнего года, с подобным же докладом выступили эксперты сразу двух правительственных ведомств: научного совета Пентагона и Счетной палаты правительства США. По их мнению, система ПРО, разворачиваемая США в Европе, является сугубо политическим проектом и в обозримом будущем не будет способна выполнять возложенные на нее военные задачи. Главным изъяном системы эксперты назвали малый радиус действия радаров и неспособность перехватчиков выбрать цель.

Нельзя сказать, что выводы обеих комиссий поверхностны – экспертиза NRC продолжалась три года, а доклад Пентагона и Счетной палаты готовился полтора года, причем свой секретный документ военные передали для изучения в Конгресс США.

Оба официальных исследования подтвердили выводы независимых экспертов, что и сама концепция ЕвроПРО, и используемые ею технические решения неэффективны. Однако главный вопрос заключается в том, будут ли они приняты во внимание американским руководством? Думается, нет. Строительство системы ПРО стало для Америки чем-то наподобие национальной идеи – а национальная идея выше и значительнее, чем любая военно-техническая эффективность.

Чтобы удостовериться в том, что идея «глобального космического щита» уже давно стала для США приоритетной, достаточно взглянуть на историю так называемых звездных войн.

Американцев всегда отличала тяга к новому, особенно в области техники, где они считали себя самой передовой нацией в мире. Тем сильнее была уязвлена их гордость, когда СССР 12 апреля 1961 года первым отправил человека в космос. Это самое выдающееся достижение человечества за тысячелетия его истории принадлежало не им, а восточным варварам – можно ли было с этим смириться?

Тогда США постиг буквально национальный шок, и лишь срочно придуманная «Лунная программа» как-то выправила психологическое уныние нации – 25 мая 1961 года президент Джон Кеннеди на заседании Конгресса США объявил о начале ее реализации.

Однако и тут не заладилось – технические неудачи постоянно преследовали программу. Тенденцию не переломил даже полет американского «Аполлона» на Луну в июле 1969 г.: тут же начались разговоры о фальшивом полете, мистификации, «лунном заговоре» и т.д. Кроме того, лунную программу по разным причинам вскоре пришлось закрыть, причем совсем не на победной ноте.

Но околоземной космос как средство применения военных технологий по-прежнему манил американцев. К тому же вновь появилась необходимость поднять национальный дух. Поэтому Рональдом Рейганом в 1983 году была предложена еще одна фантастическая идея – программа СОИ (Стратегическая оборонная инициатива), которую тут же, по аналогии с космическим голливудским сериалом, прозвали «Стратегией звездных войн».

Главные элементы системы СОИ – активные средства поражения вражеских – советских – ракет на новых физических принципах: лучевых, электромагнитных, кинетических, сверхвысокочастотных, а также с помощью усовершенствованных ракет «земля–космос», «воздух–космос». Предусматривалось, что они будут базироваться в космосе. Система должна была поражать до нескольких тысяч целей в течение нескольких минут.

Бывший голливудский актер Рейган оценил зрелищность, размах и глобальность идеи. Еще бы – кинофантастика становится реальностью, а США превращаются в космическую империю!

Программа была столь невероятной по целям и средствам их достижения, что снимала ощущение научно-технической неполноценности Америки и, одновременно, чувство незащищенности от ужасных русских ракет – чем не национальная идея?

Считается, что СОИ была большим блефом. Что на том уровне научно-технического развития невозможно было достичь заявленных целей. И что закончилась программа неудачей. Однако так стоит рассуждать, если считать программу СОИ лишь научно-техническим проектом. А она изначально была задумана как нечто большее, как, повторюсь, национальная идея. И как таковая СОИ свою задачу блестяще выполнила – она подняла патриотический дух Америки, а ее главного противника – СССР – лишила уверенности в своих силах. И итогом этого психологического надлома (наряду с другими факторами) стала гибель СССР.


Радар системы ПРО в Европе.

Радар ПРО морского базирования

Таким превосходным инструментом грех было не воспользоваться еще раз в момент, когда Америка вновь потеряла веру в себя после терактов 11 сентября 2001 года. И вот в декабре 2001 года президент Джордж Буш-младший официально объявляет о начале создания национальной системы ПРО, новых «звездных войн». Теперь размах программы еще шире – США готовы защищать не только себя, но и своих союзников, в том числе в Восточной Европе. Но и выглядит она гораздо реалистичнее – основой ПРО будут не фантастические космические лазеры, а добротные наземные ракеты-перехватчики большой дальности, ракеты морского базирования и сеть космических спутников обнаружения. Все это сводится в эшелонированную систему, размещается в позиционные районы развертывания не только на территории США, но также в Европе и Азии.

С этого времени новые «звездные войны» становятся национальным проектом США, и большая часть внешней военной политики определяется именно этим.

В июне 2002 года Вашингтон в одностороннем порядке выходит из договора 1972 года об ограничении систем ПРО – добровольного обязательства США и СССР (России) не создавать, не испытывать и не развертывать системы морского, воздушного, космического или мобильного наземного базирования. Новая интерпретация СОИ под названием «Национальная система противоракетной обороны» (НПРО) предполагала создание плавучих и наземных элементов системы, размещенных на Аляске, в Калифорнии, Японии, Гренландии и территории европейских стран.

В августе 2003 г. расконсервируется военно-морская база на о. Адак (Алеутская гряда) для обеспечения мощной мобильной РЛС морского базирования. Вместе с ракетами-перехватчиками на Аляске радар входит в состав интегрированной системы ПРО.

Осенью 2004 г. монтируются 6 пусковых установок ракет-перехватчиков на базе Форт-Грили (штат Аляска), в декабре – 4 пусковые установки на базе Ванденберг (штат Калифорния) и в 2005 г. – еще 10 пусковых установок в Форт-Грили.

В 2007 году начались официальные переговоры о размещении объектов ПРО США в Польше и Чехии.

Россия с естественной тревогой наблюдала за разворачиванием американского проекта. Дело не в том, что американцы замахнулись на технически крайне сложную проблему: хотят повторно наступать на те же грабли – пусть наступают. И даже не в том, что кроме баллистических ракет существует немало других средств доставки, которые ПРО просто не в состоянии нейтрализовать. Да и кроме ядерного оружия достаточно других средств массового уничтожения.

Но американцы строят ракетно-ядерную систему с множеством сверхсложных связей, с многоуровневой архитектурой элементов, которая должна с высокой точностью отделять помехи от настоящего сигнала, а ложные цели от подлинных. Такой системе, по определению, присуща нестабильность. Любая внутренняя неисправность или целенаправленное внешнее воздействие (а они обязательно будут) могут привести к пуску противоракет, которые другая сторона может принять за ракетно-ядерную атаку – и нанести ответный удар.

Еще одна сторона проблемы – это то, что односторонние действия США обязательно повлекут за собой ответные меры со стороны ядерных государств – а их не так мало. Россия, Китай, Индия начнут наращивать ракетно-ядерный потенциал, чтобы гарантированно преодолеть ПРО, малые ядерные страны: Иран, Северная Корея – также постараются не отстать.

Именно это и заявил в феврале 2007 года в «мюнхенской речи» Владимир Путин – что развертывание ПРО у границ России приведет к новой гонке вооружений. Россия попыталась найти компромисс: американской стороне предложили совместно использовать Габалинскую РЛС в Азербайджане и РЛС в Армавире, чтобы наладить совместный контроль за пусками, исключить обеспокоенность России, что ПРО создается против нее, а не против мифических ядерных ударов со стороны Ирана и Северной Кореи. США отвергли это предложение.

Тогда в ноябре 2008 года новый президент РФ Дмитрий Медведев заявил, что если не удастся договориться о создании общеевропейской ПРО или взаимном отказе от размещения противоракет, Россия готова разместить ракетные комплексы «Искандер» под Калининградом. Это означало, что и база противоракет в Польше, и РЛС в Чехии гарантированно будут уничтожены в первые же минуты после запуска, а вся инфраструктура европейской ПРО потеряет всякое значение.

Американцы очень серьезно восприняли угрозу, и в сентябре 2009 года президент США Барак Обама объявил об отказе от развертывания противоракет и радара в Польше и Чехии. Теперь элементы ПРО, включая и радар дальнего обнаружения, будут в основном базироваться на кораблях и морских платформах – вне пределов досягаемости русских «Искандеров».

В ноябре 2010 года на саммите НАТО в Лиссабоне Дмитрий Медведев сделал еще одну попытку решить вопрос миром: предложил создать секторальную ПРО с участием России. Это означало, что Россия и США (поскольку в мире нет других стран, обладающих системой раннего предупреждения о ракетно-ядерном нападении) разделят пространство над Европой на сектора, и каждая сторона будет прикрывать от ракетных атак свою зону ответственности. Но, как и в предыдущем случае, переговоры по данному вопросу завершились безрезультатно.

Итак, на сегодняшний день ситуация следующая: Россия, убежденная, что ЕвроПРО создается против нее, выставила США ряд ультимативных условий. Среди прочего – введение в действие радиолокационной станции системы предупреждения о ракетном нападении в Калининграде, оснащение российских баллистических ракет перспективными комплексами преодоления ПРО, разработка мер, обеспечивающих разрушение информационных и управляющих средств ПРО, размещение в Калининграде ракетных комплексов «Искандер» и – не исключено – выход из Договора о ликвидации ракет средней и малой дальности (чтобы можно было уничтожать элементы ПРО на тактических дистанциях).

Но почему же правительство США не принимает во внимание ни аргументов России, ни предостережений собственных экспертов, и с маниакальным упорством продолжает воплощать почти невыполнимый проект ПРО? Этому есть множество причин, как военно-политических, так и экономических, международных, клановых и других. Их подробный анализ мы проведем в следующей статье.

США – предвидение новых войн

Суть глобальной военно-силовой доктрины США – в реализации ничем не сдерживаемого интервенционизма

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №2 от 31 октября 2012

1943. Союзники. «Вместе мы сила. Вместе победим!» Американский плакат времен Второй мировой войны


1953. Как всё изменилось! Доктрина сдерживания: «Наши женщины будут беззащитны под сапогом русских азиатов». Американский плакат времен холодной войны.

Уже частично анализировавшаяся в предыдущей статье «Концепция совместных действий: Объединенные силы и средства 2020 не является в полном смысле слова новой военной доктриной США. Она, скорее – обоснованный прогноз на следующее десятилетие, подготовленный опытнейшими аналитиками Пентагона. Однако при всей ее новизне в плане государственной стратегии США она четко следует в фарватере гораздо более фундаментальной концепции, введенной в оборот при президенте Дж. Буше-младшем.

У Соединенных Штатов, после того как они перестали придерживаться политики изоляционизма и энергично вошли в мировую политику, было всего две фундаментальные концепции военной политики: стратегия сдерживания и бушевская стратегия превентивной войны – притом, что военных доктрин и планов было множество. А вот глобальная цель США как была, так и осталась одна – властвовать над миром.

Но легко сказать «властвовать над миром»... Как этого добиться, если рядом находятся державы, обладающие такими же претензиями и нешуточными возможностями? Ну, рухнула Германская империя в 1918 году... Рухнула Российская империя, Османская империя... Но ведь Британская империя осталась... И приходится с этим мириться, терпеливо ожидая желанного часа, когда рядом не окажется сильных государств, которые надо будет учитывать в своих планах. Того часа, когда на планете останешься сильным только ты – и слабые, которых можно будет поглощать одного за другим.

Британская империя продержалась недолго и рухнула вслед за фашистским рейхом. Но остался Советский Союз. И вновь пришлось обретаться в мире, где есть столь же сильные соискатели на ту роль, о которой ты так мечтаешь. Каков мир – такова и твоя стратегия. Пока в мире есть равный по силам соперник, ты можешь заниматься только его сдерживанием. Этим США и занимались вплоть до 1989 года.

«Стратегия сдерживания» (сдерживания СССР и коммунизма) была впервые заявлена в феврале 1946 года в знаменитой «Длинной телеграмме» американского посланника в СССР Джорджа Кеннана и вскоре была поддержана новым президентом США Гарри Трумэном. За короткий период антисоветская и антикоммунистическая пропаганда в США добилась перелома отношения к бывшему союзнику по антигитлеровской коалиции. Если в марте 1945 г. Советскому Союзу доверяло 55% опрошенных американцев, то в марте 1946 г. – только 33%. А в марте 1947 г. концепция сдерживания была официально принята в качестве основы внешней политики США. Так был уничтожен рузвельтовский курс, а США от изоляционизма перешли к интервенционизму.

Все послевоенные годы США достаточно успешно реализовывали свои преимущества первой экономической и военной державы мира, однако подлинной гегемонии Америки в мире по-прежнему мешал главный соперник – Советский Союз. Поэтому концепция сдерживания была основой всех военных планов и военно-политических союзов США в годы холодной войны. Впервые США обнаружили себя в статусе единственной сильной державы (а точнее, сверхдержавы), у ног которой распростерлись одни слабаки, после распада СССР.

Соединились же они – интеллектуально, психологически и т.д. – с этой новой ролью лишь в конце 90-х годов XX в. Именно тогда появилась адекватная этой новой роли глобальная доктринаСША в военно-силовой области. По-настоящему предъявлена миру эта доктрина была в годы правления президента Дж. Буша-младшего.

Суть доктрины – в реализации ничем не сдерживаемого интервенционизма. Эта доктрина была изложена в целом ряде документов, и в итоге стала самым значимым пересмотром американской внешней политики за годы после Второй мировой войны. Вот как она сформулирована в «Стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов», опубликованной 20 сентября 2002 года, и дополненной в 2006 году: «Соединённые Штаты должны и будут поддерживать такую боевую мощь, которая обеспечит поражение любых попыток любого противника – в лице государств, так и негосударственных субъектов – навязать свою волю Соединённым Штатам, нашим союзникам или друзьям».

Что это означает в теории и на практике? Здесь ключевыми являются слова «обеспечить поражение». Их можно понимать и как то, что США будут постоянно наращивать свое военно-техническое превосходство, чтобы преобладать над другими странами, и как то, что они будут разными способами блокировать попытки других государств соревноваться с США на этом поле. Казалось бы, в «Стратегии» подтверждается именно первое толкование, но, например, в выступлении Кондолизы Райс, главного советника Буша по внешней политике, в октябре 2002 года в Нью-Йорке прямо указывается и на иное понимание: доктрина направлена на то, чтобы «убедить потенциальных противников отказаться от попыток превзойти или даже достигнуть мощи, сопоставимой с мощью Соединенных Штатов и их союзников».

Таким образом, через «доктрину Буша» США предупреждали мир, что сделают всё (военным или любым другим способом), чтобы ни одно государство, враждебное или дружественное к США, никогда даже не пыталось конкурировать с ними в экономической, технологической или военной областях. Это и есть постановка задачи глобального доминирования. Иначе говоря, слова о «США как новой мировой империи» наподобие античного Рима – вовсе не пустое пропагандистское клише.

«Доктрина Буша» состоит из нескольких компонентов, среди которых главным является политика «превентивной войны». И хотя это положение вызвало в то время наибольшие споры в военно-политической элите, однако по факту именно превентивным образом США развязали войны в Ираке и в Афганистане. Суть этой политики была в том, что США имеют право (и даже обязаны) смещать режимы в других странах, которые представляют потенциальную или даже предполагаемую угрозу для их безопасности.

Еще одним компонентом этой доктрины была политика «распространения демократии» по всему миру. Делалось это под видом «борьбы с терроризмом». И третьим элементом «доктрины Буша» была новая для того времени готовность США следовать своим военным и национальным интересам в одностороннем порядке, т.е. без оглядки на мнение мирового сообщества, в том числе ООН.

Несомненно, что «доктрина Буша» никак не противоречит долгосрочным тенденциям американской истории новейшего времени, а как раз развивает их. Именно поэтому политика Обамы в военной сфере не отменяет, а продолжает идейные предпосылки бушевской внешнеполитической доктрины, а новая военная доктрина, опубликованная в сентябре 2012 года, в свою очередь, не отменяет «доктрину Буша», а является ее продолжением в новых условиях. И решает, вместе с политической, идеологической, культурной и другими доктринами США главную задачу – утвердить свое доминирование в мире.

С кем воевать?

Итак, если вновь вернуться к докладу Объединенного комитета начальников штабов США, представленного его председателем М.Демпси, то можно увидеть, что центральным является предложение об организации совместных интегрированных операций. Сегодня войны в одиночку вести слишком дорого, поэтому к совместным операциям подтягиваются партнеры по НАТО. Сама же американская армия должна быть готова сыграть роль объединяющего и направляющего центра, обеспечивающего глобальное руководство и военно-техническое превосходство.

Кстати, в своем техническом превосходстве американские стратеги безапелляционно убеждены. Начиная с 50-х годов, военные специалисты США все планы операций строили на представлении о качественном техническом преимуществе США над противником. Так было даже в годы холодной войны, когда мощь армий стран Варшавского договора оценивалась ими как количественно превосходящая, но качественно отстающая от сил Альянса. А после поражения СССР в холодной войне чувство превосходства стократно усилилось и превратилось в бесконечно высокомерную убежденность.

Это не означает, что концепция Пентагона предполагает только войны с современными туземцами, принципиально хуже оснащенными технически, чем нападающие на них колонизаторы. Напротив, в докладе прямо говорится, что на поле боя армия США может встретить противника, технически весьма подготовленного. Ведь сейчас самые совершенные военные технологии можно получить, просто заплатив достаточное количество долларов. И эта перспектива абсолютно не исключена. Но столкновение с отдельными очагами высокотехнологического сопротивления – это одно. А несопоставимость совокупных технологических возможностей США и их противников – это другое. По совокупным технологическим возможностям противник США, как считают американские стратеги, всегда будет качественно уступать американской мощи. И исходят из этого в планировании крупномасштабных военных операций.

Наконец, стоит сказать о том главном прогнозе, который предлагают авторы доклада, правда, не делая из него всех необходимых выводов. Он состоит в том, что в будущей войне в качестве субъекта будут выступать не только и не столько армии, сколько разнообразные негосударственные образования партизанского или иного типа.

Вот где таится, на наш взгляд, самая опасная новизна. Американцы осознают степень инновационности подобного вывода. Они признают, что, несмотря на накопленный за последнее десятилетие опыт войн в Ираке и Афганистане, а также опыт антитеррористической борьбы в этих и других регионах мира, эти виды войн сейчас для них непривычны. Недаром автор статьи в World Politics Rewiew Стивен Метц пишет, что новые веяния «обязывают американскую армию отказаться от своих громоздких, косных и бюрократических взглядов».

Но новая доктрина, указывая на наличие подобных нерегулярных контингентов (партизанских отрядов, бандформирований и т.п.) и даже классифицируя их, не рассматривает их возросшие боевые возможности в борьбе с регулярными войсками США и НАТО. Между тем, нерегулярные контингенты очевидным образом наращивают и боевое мастерство, и потенциал. Уже сейчас от них можно ожидать не только террористических актов и захватов заложников, но и широкомасштабных действий по захвату и упорной обороне важных стратегических объектов, открытых вооруженных столкновений с участием до 500 человек. А завтра армия США может столкнуться и с иными количественными возможностями нерегулярных войск, и с иным качеством их профессионализма и оснащенности.

Ведь и бандиты, и партизаны своеобразным способом «прогрессируют». Кроме того, к ним дело не сводится. Как грибы после дождя, растут частные армии. Вскоре за очень большие деньги можно будет нанять весьма дееспособные подразделения. И если они войдут в определенную связь с бандитами и партизанами, картина резко усложнится.

Наконец, существуют и постоянно укрепляющиеся транснациональные преступные кланы, представляющие собой сплоченные, вооруженные и обученные действиям в любых экстремальных ситуациях группировки, которые ради умножения криминальных доходов легко пойдут на открытый конфликт с государственными структурами. Единство этих кланов, частных армий, партизанских формирований и бандитских структур сулит серьезные угрозы, которые новая американская доктрина называет, но всерьез не учитывает.

И все же наиболее важно то, что новая доктрина предполагает возможность радикальнейшего изменения характера войн уже в ближайшее десятилетие. Причем стратеги США говорят об этой перспективе с определенной долей хорошо скрываемой неуверенности. Ведь дело не только в изменении тактики, появлении суперсовременного оружия и т.д. Дело в появлении совсем нового субъекта войны, который не учитывался прежде в штабных планах войн предыдущего поколения. Характеристики данного субъекта нам еще не раз придется анализировать в следующих статьях.

Para bellum

США надеются быть готовыми к 2020 году, но сейчас – не готовы

Классическая война
Юрий Бардахчиев , 14 декабря 2012 г.
опубликовано в №1 от 24 октября 2012 г

Классические войны в XXI столетии

Если объектом экономической войны является экономика государства, которую противник намерен уничтожить и захватить теми или иными средствами, а объектом культурной войны является культура, которую, опять-таки, противник хочет или уничтожить, или захватить (сменив ядро культуры, как это предлагал Ракитов), – то что является объектом войны классической? То есть той единственной войны, которую наш сегодняшний противник не решился вести против СССР, подменив эту войну всеми остальными войнами (экономической, культурной, идеологической и так далее).

Объектом классической войны являются вооруженные силы государства и его территория. Противник стремится уничтожить наши вооруженные силы и захватить территорию. Даже сейчас противник еще не решается на ведение против нас классической войны, но рано или поздно, по мере нашего ослабления и усиления противника, он на это решится.

Утверждение о том, что против СССР не велось классической войны, справедливо лишь частично. Действительно чужеземные армии не атаковали вооруженные силы СССР и стран Варшавского договора. И не осуществляли вторжения на территорию СССР и стран Варшавского договора. Но за пределами этой территории и в отсутствие прямого столкновения именно с войсками нашей страны и ее прямых идеологических и военных союзников противник вел самые разные войны. Что такое война в Корее или во Вьетнаме? Это войны, в которых мы участвовали уже почти классическим образом. Это были войны не на территории нашей страны и ее прямых союзников. И это были войны без прямого объявленного участия наших вооруженных сил. Но это была уже почти классическая война. Вполне готовая из почти классической перейти в классическую.

То же самое – на Кубе и в Афганистане. В Афганистане наши войска присутствовали уже вполне классическим образом. Но там не было официального присутствия США и НАТО. Можно сказать, что в Афганистане ситуация была обратной Вьетнаму. Там неклассически присутствовали американцы, а мы присутствовали классически. Очень нестандартной была ситуация на Кубе.

Итак, объект классической войны понятен. Это вооруженные силы (а также то, без чего вооруженные силы не существуют: транспортная инфраструктура, коммуникации, военная промышленность и так далее) и территория.

Задачи классической войны тоже понятны и всегда одни и те же – это уничтожение вооруженных сил и захват территории.

А вот средства ведения классических войн различны – например, в прошлом, настоящем и будущем они точно разные (и в зависимости от этих средств войны подразделяются на категории). Осознание этих различий важно для нас отнюдь не с академической точки зрения. Римская мудрость гласит: «Para bellum» (хочешь мира – готовься к войне). А раз так, то нам особо важно понимать, к какой именно классической войне нам надо готовиться. К войне какого поколения, какого масштаба, с какой спецификой и т.д.

Недавно в американском издании World Politics Rewiew появилась статья военного обозревателя Стивена Метца, посвященная публикации доклада председателя Объединенного комитета начальников штабов США Мартина Демпси. Высший планирующий орган Пентагона подготовил концепцию будущих войн под названием «Capstone Concept for Joint Operations: Joint Force 2020» (Концепция совместных действий: Объединенные силы и средства 2020, CCJO), как их представляют наиболее профессиональные и квалифицированные аналитики самой передовой в военном отношении страны мира.

Какой же им видится ситуация на рубеже 2020 года?

Американские стратеги считают, что в войнах будущего будут участвовать не только традиционные вооруженные силы государств, но и множество нетрадиционных вооруженных образований – от террористов до мафиози.

Все эти разношерстные негосударственные образования, утверждается в докладе, будут обладать вполне современным боевым потенциалом, поскольку сегодня приобретение новейшего оружия есть только вопрос наличия денег.

Космос и киберпространство станут еще одной ареной боевых действий в дополнение к традиционным сухопутным, воздушным и морским сражениям. Подчеркивается также, что классические военные действия с масштабными сражениями армий, фронтов и флотов будут все больше сменяться проведением малозаметных спецопераций и точечными ударами глобальных высокотехнологичных систем (во всяком случае, так намерена действовать армия США).

На наш взгляд, в докладе о войне будущего сказано немного, и сказанное ничего принципиально нового не открывает. Тем более интересно то, что в нем не сказано. И эти весьма многозначительные умолчания указывают как на те сферы войны, в которых американские военные уверены в своих позициях, так и (что гораздо важнее) на те сферы, в которых они совсем не уверены.

Однако прежде, чем их проанализировать, стоит как бы с высоты птичьего полета бросить взгляд на историю развития военного дела последних трех тысяч лет, чтобы понять, куда направлен главный вектор развития.

Война – гонка за лидером

Понятие «гонка вооружений», впервые появившееся в эпоху Холодной войны между СССР и США, на самом деле издревле присуще всем человеческим цивилизациям. Попытки одного государства увеличить или усовершенствовать армию или флот немедленно вызывали аналогичные действия стран-соседей, поскольку это автоматически означало подготовку агрессии против них.

Постоянное изменение тактики действий вооруженных сил благодаря совершенствованию оружия – вот что стоило бы подразумевать под понятием «военный прогресс». Военные историки говорят о «поколениях войн», то есть о периодах в человеческой истории, когда появлялись такие виды оружия, которые в корне меняли всю предыдущую стратегию и тактику ведения войны.

Подобных периодов, связанных с революционными изменениями в средствах ведения войны (хотя разные историки трактуют их по-разному), насчитывают не менее четырех.

Первым поколением называют войны эпохи холодного оружия, когда основное противоборство происходило в виде рукопашного (т.е. прямого контактного) сражения двух или нескольких пеших или конных армий. Это поколение войн просуществовало очень долго: от стычек между первобытными племенами – до сражений рыцарских армий феодальной эпохи. Более того, даже Тридцатилетняя война в Европе 1618–48 гг. велась таким же способом.

Начало второго поколения войн отсчитывается с момента изобретения пороха, но прежде чем огнестрельное оружие стало действительно эффективным, понадобилось немало времени (артиллерия добилась этого результата гораздо раньше). До того как ружья и мушкеты стали основой вооружения армий, должны были состояться несколько «оружейных» революций: изобретение универсального патрона, смена гладкоствольного оружия нарезным (что резко увеличило дальность и точность выстрела), а затем и многозарядным.

Революции в вооружении привели к смене тактики и стратегии войны – сражающиеся армии отдалились друг от друга на нескольких сотен шагов (контактные войны на некоторой дистанции), а значит, ушли в прошлое атаки развернутым строем со знаменем и под барабанный бой. Теперь главным принципом войны становится незаметность, стремление не позволить противнику попасть в тебя. В полевых уставах армий мира появляются требования использовать в атаке рассредоточенную цепь, перебежки, переползания по-пластунски и т.п. Постепенно яркие мундиры сменяются серым или цвета хаки обмундированием. А основой обороны становится окопная война: иначе, чем зарывшись в землю, нельзя уберечь свои войска.

Психологически это изменение далось военным с большим трудом: рыцарский поединок, соревнование силы, воли и воинского мастерства уступает место банальному убийству на расстоянии, почти не различая лица противника.

Третье поколение войн оказывается еще более технологизированным и бесчеловечным – появляются автоматическое оружие, ракеты и танки, уничтожающие все на своем пути, самолеты-бомбардировщики, сметающие с лица земли целые города, а сражения военных флотов, включая подводную войну, приобретают апокалиптический характер. Контактный характер войн все еще остается – техника техникой, а без матушки-пехоты победа не может быть окончательной, но теперь войны ведутся во всех средах, кроме космоса: на суше, в воздухе и на море. Первая мировая и особенно Вторая мировая войны отличаются от войн второго поколения еще и масштабом – траншейные и окопные сражения фронтов огромной протяженности, воздушные бои и боевые действия в океанских просторах в оперативно-тактических масштабах, с огромной интенсивностью и с участием миллионных армий.

Апофеозом истребительного оружия войн третьего поколения стало появление атомной бомбы. Она в военных условиях была применена всего один раз – во время бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, но и этого одного раза хватило для того, чтобы больше ее не применять. Ядерное оружие превратилось в политический аргумент, в «последний довод королей», означающий, что государство, владеющее им, не допустит посягательства на свой суверенитет. Но как оружие ядерная бомба, видимо, применяться не будет, а потому и стать символом нового поколения войн быть не может.

Наконец, у нас на глазах нарождаются новые виды высокотехнологического бесконтактного оружия, позволяющие говорить о приходе четвертого поколения войн. Появились такие высокоточные вооружения и боевые системы защиты и нападения, которые по ударной мощи способны заменить целые группировки войск со всем их оружием. Теперь убивать стало еще проще, поскольку противник, находящийся на расстоянии от нескольких до нескольких сот километров, перестает восприниматься как живой человек: он либо точка на электронном табло, либо картинка на мониторе.

Крылатые ракеты, способные попасть в малоразмерную цель, управляемые авиабомбы и ракеты, сбивающие цели за пределами видимости, беспилотные летательные аппараты, уничтожающие противника на расстоянии 200–300 км, системы космического спутникового наведения и разведки, ПРО театра военных действий – все это уже не фантастика, а воплощенные в жизнь элементы четвертого поколения войн. Скоро, видимо, оружие будет вынесено в космос, и поражение противника лазерным лучом либо электромагнитным импульсом превратится в некое подобие «бича божьего», неотвратимого и беспощадного.

Так во что превратится война в наш технологический век, и сможет ли кто-нибудь противостоять армии, вооруженной таким оружием? Или эта впечатляющая картинка нужна лишь для психологического воздействия на противника, чтобы он заранее отказался от сопротивления?

Оружие не определяет всё

Доклад Объединенного комитета начальников штабов США очень интересен, и к нему еще не раз придется обращаться. Пока же относительно затронутой проблемы можно отметить следующий момент – в докладе чувствуется некоторая неуверенность, что мало свойственно американцам с их верой в неотразимость технологического превосходства. И неуверенность эта проистекает из имеющегося у них на сегодняшний день опыта военного столкновения с государствами, заведомо более слабыми в военном отношении – с Вьетнамом, Кореей, Ираком, Афганистаном.

Призыв готовиться к войне, в которой будут участвовать не только армии, а самые разные неклассические вооруженные формирования, означает, что сейчас к этой войне США не готовы. Они надеются быть готовыми к 2020 году, но сейчас – не готовы.

И еще одно – не зря автор статьи Стивен Метц, пусть и мягко, но критикует положения доклада. Отмечая, что эти разнородные негосударственные образования (террористы, партизаны, религиозные фанатики – как их ни назови) могут обладать не менее продвинутыми видами вооружений, чем самая могущественная страна мира, американские стратеги сами расписываются в недостаточности своего превосходства даже в области высоких военных технологий. Тогда о каком преобладании в войнах четвертого поколения можно говорить?

Врезка:

«В будущих конфликтах, гласит CCJO, будут принимать участие не только традиционные вооруженные силы, но и обширный круг негосударственных образований, включая формирования боевиков, частные и корпоративные силы безопасности, террористов, партизан и транснациональные преступные организации, которые все чаще появляются на поле боя. Из-за распространения военной техники и технологий многие из этих негосударственных акторов будут обладать современным боевым потенциалом».

СтивенМетц, World Politics Rewiew от10.10.2012.