Идеологическая война № 1-33

Автор: Мамиконян М.

Газета «Суть Времени» Категория: Война идей

В этом разделе мы отвечаем на вопрос, закончилась ли холодная война, то есть война идеологическая? Если нет (а мы уверены, что нет), то какие идеологические скрепы подвергаются атаке сегодня? Какой враг скрывается под различными личинами и за какими терминами он прячет свою звериную антигуманную сущность?

Куда приплыли?
Поставив «улучшение мира» и «борьбу за достоинство человека» на последнее место в ряду, снабдив их отчетливо ироническим «в конце концов», Стругацкие подчеркивают новое, снисходительное, отношение к преодоленной ими коммунистической романтике

Размежевание — 3
«Коммунистичность» Стругацких весьма быстро стала коммунистичностью именно в кавычках, что при внимательном чтении видно уже по произведениям середины 60-х

Размежевание — 2
Не буду утверждать, что это была спланированная ловушка для умов. Скорее сами авторы были объектом, а не субъектом манипуляции, ее приводным ремнем

Размежевание
При таком самоустранении основных институтов, призванных сохранять народ и государство, перед каждым гражданином встает вопрос, ответ на которой он никому передоверить не может. Он — где и с кем? И что делает?
«Чужие», или Вторжение в семью — 3
Сотни томов посвящены обсуждению этого проклятого вопроса! Мол, как могла нацистская теория завладеть такими просвещенными немецкими массами, которые не чета варварским русским массам? И ведь десятилетиями приходилось благодарить эти русские массы за спасение от нацизма...

Вторжение в семью, или «Была у зайчика избушка лубяная…» — 2
Маркс утверждал: «Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». Если теория (шире — некая система идей) разрушительна, то она становится разрушительной материальной силой
Вторжение в семью, или «Была у зайчика избушка лубяная…»
Неужели кто-то, причем достаточно могущественный, и впрямь решил провести у нас в стране такой эксперимент по тотальному отчуждению, наказав страну за то, что она когда-то захотела освободиться от отчуждения вообще, построив коммунизм?

Идеи и идеологии
Идеология никогда не может быть до конца рациональной, и потому в эпоху торжества научной рациональности она рассматривалась как нечто не вполне респектабельное
Полный интеллигент
Креативный псевдоинтеллигентный класс не хочет отвечать ни по каким своим обязательствам. Примерам этой безответственности числа нет

В чем причина? – 2
Жесткое оформление принципиальнейших расхождений между позициями большинства и меньшинства, их отливание в формы холодной гражданской войны – было начато именно нашим «прогрессивным меньшинством»
В чем причина?
Несводимость «воли» к «свободе» и даже скрытый антагонизм этих близких понятий очевидны каждому, чувствующему язык

Кто убил?
Достоевский-то, оказывается, не почвенник! Прихватизаторство пошло распространяться на литературу! Потому что – Достоевский. На Западе он очень котируется. Ну, не так, как нефть... но все же
Дивный новый мир
Инфантильность и доверчивость, проявленные нашим образованным сословием в годы перестройки, вряд ли имеют прецедент в истории

О победившей идее
Свобода выбора из ста сортов сыра, двенадцати сортов устриц и тридцати пяти вариантов роллов — вот все, к чему свелась либеральная идея
Перестройка-2 на марше
Происходящее есть чистое дежавю: тоже «режим», тоже граждане с требованием «режим убрать», да и лозунги почти те же

Порча государственного имущества
Пора отнестись к феномену перестройки не как к местной политической авантюре, а как к фундаментальной опасности для человечества

Посмотрите, кто пришел – 3
Политический персонаж, в которого мы вглядываемся сегодня, претендует сыграть серьезную роль в идеологической войне за русскую душу

Посмотрите, кто пришел – 2
Русскому человеку, добившемуся определенных вожделенных им жизненных благ, очень трудно удерживать в благополучии свою совесть

Посмотрите, кто пришел
Ну, и где же здесь обещанное счастье для русского народа, спросите вы?

Национал-оранжизм
Русские националисты сегодня в кризисе. Кризис не случаен, как не случайны и претензии на ведущую роль в националистическом движении национал-оранжистов. Это можно было бы счесть внутренним делом «правых» и в нашей газете не рассматривать, если бы не включённость данного процесса в общий деструктивный оранжевый сценарий, и более того – в сценарий международный. Предоставляем слово экспертам, не поверхностно знакомым с данной темой.

«Рояль в кустах», или Поэма оперативного экстаза

Если посмотреть видеозапись последнего «Русского марша», то видно, как по ходу его, прямо тут же на набережной бригада таджиков-гастарбайтеров разбивает ломами асфальт. Что называется, «в нужное время, в нужном месте»

Под либеральной маской
Наглость, с которой наши западники, обнимаясь с нацистами, попрекают нацизмом ни в чем не повинный русский народ, стократно кроет все их прежние рекорды
Черная конвергенция
Взаимопроникновение дегуманизированной буржуазности и интернационализированного элитного нацизма сформировало новый Запад. И решающим образом повлияло на распад СССР

Холодная война вчера и сегодня
Все разговоры о том, что идеологическая война завершена, – от лукавого

Куда приплыли?

Поставив «улучшение мира» и «борьбу за достоинство человека» на последнее место в ряду, снабдив их отчетливо ироническим «в конце концов», Стругацкие подчеркивают новое, снисходительное, отношение к преодоленной ими коммунистической романтике

Война идей
Мария Мамиконян , 17 августа 2013 г.
опубликовано в №33 от 19 июня 2013 г

Младший Стругацкий признался в «Комментариях к пройденному», что уже через десять лет после написания «Хищных вещей», то есть в начале 70-х, авторы вдруг поняли, что презираемое советским интеллигентом западное потребительское общество совсем не так плохо.

Казалось бы, как только сделан для себя столь фундаментальный вывод (Фридрих Ницше называл это переоценкой ценностей»), — приведи свою писательскую деятельность в соответствие с ним. Что, кстати, не было сопряжено в ту эпоху с абсолютным крахом. В самом деле, ведь свет, который Стругацкие, аки Савл на пути в Дамаск, увидели, по их признанию, в начале 70-х, был всего лишь светом потребительства. И что с того? Советское общество той эпохи не чуралось потребительства в определенной его модификации. Перестроиться в этом направлении не составляло труда. Смещение акцентов, умеренные «фиги в кармане», правильные осанны потребительству, снабжаемые отсылками к «максимальному удовлетворению нужд трудящихся»… И вот уже из Савла аскетизма ты стал Павлом потребительства. Но Стругацкие этого не сделали. Почему?

Не потому же, что нужно было сразу идти по этапу. Тогда почему же? Да потому, что задача самих Стругацких и их кураторов состояла, как я уже говорила, в том, чтобы «варить лягушку медленно». То есть ни в коем случае не упустить из-под своего контроля весьма специфическую группу населения. Начнешь ей сообщать (даже в аккуратнейшей форме), какой именно свет ты увидел на пути в какой-то там, сомнительный донельзя Дамаск, — от тебя отвернутся. Ведь окормляешь-то ты не мещан, а научно-техническую интеллигенцию и примкнувшие к ней технократические советские группы. Станешь им впаривать что-то мещанское, да еще и прозападное, мало ли что они вспомнят! И про отцов-дедов, и про высокие идеалы, и про то, что «не хлебом единым», и про то, что надо «идти на грозу»…

Значит, что надо делать с совокупным социальным адресатом? Правильно! Надо продолжать говорить ему то, что для тебя уже является абсолютной ложью. И в эту ложь добавлять в необходимой дозировке… нет, не новую правду, а нечто разлагающее мозги этого самого научно-технического и прочего актива. Высокоморальная работа, не правда ли? А ведь тебе нужно как-то себя оправдывать, доказывая, что это совместимо с моралью.

Источник таких оправданий очевиден — твердая уверенность окормителя в своем бесконечном превосходстве над окормляемыми. Именно это дает свободу маневра. «Да, я уже понял истину. Но то — Я! С моим высочайшим потенциалом! А у них он иной. И если начать приобщать так сразу — они сойдут с ума, рухнут. Надо снизойти до их умственного ничтожества, пожалеть. Ведь жалеет же психиатр пациента, вкалывая ему лекарства понемногу, щадящими дозами». Как-то так.

Но вернемся к «свету», который узрели Стругацкие, сохранив факт своего прозрения втайне от читателя. Свет, который они узрели, источало потребительское общество, проклинаемое в «Хищных вещах века» как наихудшее зло. Теперь выяснилось, что «зло есть добро, добро есть зло». Что общество, считавшееся прежде достойным только хулы, на самом деле достойно всяческого восхваления.

Да, говорят снявшие антипотребительскую маску Стругацкие, потребительский мир в чем-то «убогий» и даже «непереносимо отвратный», но… «человек в этом мире — свободен». «Сильное» утверждение, конечно. Закономерно вызывающее рефлексию у тех, кто в постсоветской жизни столкнулся с реальным, а не выдуманным западным миром. Так ли уж свободен западный человек? Всякий ли человек там свободен? Какая свобода имеется в виду?

Ответ на эти элементарные недоумения дал сам Борис Стругацкий — речь о чем-то весьма близком к «телемскому» идеалу свободы. «Хочешь — обжирайся и напивайся, хочешь — развлекай себя нейростимуляторами, хочешь — предавайся персональному мазохизму. Но с другой-то стороны: хочешь учиться — учись; хочешь читать — читай все, что угодно и сколько угодно; хочешь самосовершенствоваться — пожалуйста; хочешь, в конце концов, чистить и улучшать свой мир, хочешь драться за достоинство человека — ради бога! — это отнюдь никем не запрещено, действуй, и дай тебе бог удачи!»

Во-первых, получается, что все хотения равнозначны: «Хочешь — уклоняйся к злу, хочешь — к добру, какая разница!»?

Разумеется, совесть свободна, и человек может уклониться ко злу. Но одно дело допустить уклонение ко злу. И совсем другое — заявить, что нет разницы, куда уклониться. Заявивший такое, по сути, отменяет нравственность. Нравственный релятивизм (релятивность это относительность, в данном случае между понятиями добра и зла) и имморализм (да здравствует безнравственность, долой нравственность!) всегда идут рука об руку. Приобретая особую мощь в эпохи агонии тех или иных цивилизаций и культур. Всегда сначала релятивизм стирал грань между добром и злом, а потом имморализм осуществлял инверсию, то есть восхваление зла.

Кстати, именно в такой последовательности развивалось и творчество Стругацких. Стрела их творчества устремлена в сторону произведения «Отягощенные злом». Что в очередной раз доказывает — нет, и не может быть релятивизма, не переходящего в агрессивный имморализм. Впрочем, подробным изучением творчества Стругацких пусть занимаются другие. Меня гораздо больше интересует то, как частный «стругацкианский» тренд вписывается в тренды гораздо более масштабные и зловещие.

Ну, так вот. По-настоящему воинствующий релятивизм был утвержден в качестве нового мегатренда постмодернистами. Но у постмодернистов, этих воинствующих релятивистов, конечно, были предтечи. Это маркиз де Сад и Франсуа Рабле. О де Саде — в другой раз. Что же касается Рабле, которого Анна Кудинова обсуждает в нашей газете в связи со специфическим творчеством Бахтина, — то тут важны два момента.

Первый — предельная степень релятивизма, предъявленная в манифесте Рабле, именуемом «Устав Телемского аббатства». Сравните главный хит этого устава — «делай, что хочешь!» — и — приведенную выше цитату из Б. Стругацкого. Написанное Стругацким — полное смысловое копирование знаменитой формулы Рабле. Только на несколько осовремененный лад. Вряд ли можно этого не видеть.

Второй, еще более важный момент — плотное сопряжение у Рабле релятивизма и гедонизма. Потому что в принципе такое сопряжение необязательно. Достаточно часто релятивисты не были гедонистами и наоборот. Но в современном, прущем на нас, как танк, потребительском обществе они заключили беспрецедентный альянс.

Тот хищный релятивистско-гедонистический мир, свет которого так восхитил Стругацких, хотят собрать из непересекающихся, социально и культурно обособленных, сред. Либерализм с его максимой о «свободе каждого», ограниченной лишь рамками «свободы всех», — позади. На повестке дня та самая «свобода от». Фактически — свобода человека от человечности.

Самое скверное, что нет в этом никакой неожиданности. Точнее, ее не более, чем у заключенного, посаженного в поезд для отправки по месту назначения. Он может, конечно, считать, что едет в санаторий, и изумляться: «Куда же это меня привезли?» Куда, куда... куда везли — туда, миленький, и привезли!

Итак, уже в начале 70-х Стругацкие внутренне присягают не Храму утонченной духовности, про который — с явными реверансами в сторону масонов — болтает главный положительный герой «Града обреченного» интеллектуал Изя, а… вот чему: « идея храма, между прочим, хороша еще и тем, что умирать за нее просто-таки противопоказано. За нее жить надо». Тем самым в «откровении от Изи» заявлено, что умирать за Храм нельзя. Так-то вот, господа масоны, знай наших!

То есть присягают Стругацкие именно Телемской обители, восславленной «мэтром Рабле» — «Делай, что хочешь!». Неслучайным образом поставив «улучшение мира» и «борьбу за достоинство человека» на последнее место в ряду, снабдив их отчетливо ироническим «в конце концов», Стругацкие подчеркивают новое, снисходительное, отношение к преодоленной ими коммунистической романтике. Что ж, бывает. Но перебежничество, осуществленное втихую от паствы «пастырями», ведущими ее в светлое будущее, причем не назваными пастырями от официальной идеологии, которых никто уже особо не воспринимает всерьез, а реальными «властителями дум» — это... Это, прошу прощения, спецперебежничество.

В советском, а особенно позднесоветском обществе конфликтно сошлись две реальные проблемы: неизбежность идеологических рамок в условиях существования двух миропроектных систем (как тогда говорилось, «мирного сосуществования») и то, что держателем этих рамок выступала группа, уже не имевшая настоящего «мандата доверия».

Соответственно, ограничение политической свободы и свободы (публичной) мысли воспринималось как насилие над личностью. Личность же оставалась высшей ценностью — и потому, что таково было отношение к личности в коммунизме, и потому, что таково было отношение к личности в православии. А значит, нельзя было сходу стирать те коды, которые могли мобилизовать против системы актив под лозунгами «Руки прочь от личности! Руки прочь от нравственности!» Сначала эти коды надо было задействовать для деструкции, а уже потом стереть. Ровно это и было, как мы видим, сделано. Если это не спецпроект, то что такое спецпроект?

Томас Манн говорил когда-то, что с коммунистами можно найти общий язык на почве «воли к улучшению человечества». Однако от чьего лица говорил Манн? От лица европейского гуманизма. Того, который со времен Возрождения понимал свободу как возможность беспрепятственного всестороннего развития личности. Ну так коммунизм эту эстафету и перехватил по-своему! А современный либерал-западник в отличие от Томаса Манна и всех его предшественников вовсе не об улучшении мира печется. Он даже и не пытается уже вести свою родословную от гуманистов, будь то возрожденческих или просвещенческих.

Тогда о чем печется сегодняшний либерал? Вот как отвечают на этот вопрос поводыри технической интеллигенции, которую они завели ровнехонько в то, что смачно описали в своих романах. То есть на историческую обочину, она же «град обреченный».

«Сегодня мы, — пишут эти высокопрофессиональные сталкеры, — испытывая некоторую даже оторопь, обнаруживаем, что живем в глухой провинции. Оказывается, Бог таки есть, но не в Москве, а, скажем, в Стокгольме или, скажем, в Лос-Анджелесе — румяный, крепкий, спортивный, энергичный, несколько простоватый на наш вкус, несколько «моветон», но без всякого сомнения динамичный, без каких-либо следов декаданса и, тем более, загнивания, вполне перспективный Бог, а мы, оказывается, — провинция, бедные родственники, и будущее, оказывается, есть как раз «у них», не совсем понятно, какое, загадочное, туманное, даже неопределенное, но именно у них, а у нас — в лучшем случае — в будущем только они — румяные, спортивные, несколько простоватые, но вполне динамичные и перспективные…». Аркадий и Борис Стругацкие. «Куда ж нам плыть». 1990 г.

«Куда ж нам плыть?» — называется ханжеский опус, который я только что процитировала. Увы, Стругацкие — и не они одни — совершенно точно знали, куда должны приплыть запавшие на них читатели. В Скотопригоньевск они должны были приплыть, вот куда. В вечный Скотопригоньевск (и оставь надежду, всяк сюда приплывший). Бахтин, Стругацкие и так далее...

Несколько «охмурителей», каждому из которых отведена своя общественная поляна (кто-то охмуряет технократов, кто-то гуманитариев, кто-то разные элитные группы, кто-то — группы далеко не элитные). При этом налицо сходные технологии охмурения. Сходная динамика охмурения. Извините, это требует наличия очень авторитетного и влиятельного центра. И не за бугром только. Вот это, раз мы говорим о войне идей, и следует обсуждать прежде всего.

Размежевание — 3

«Коммунистичность» Стругацких весьма быстро стала коммунистичностью именно в кавычках, что при внимательном чтении видно уже по произведениям середины 60-х

Война идей
Мария Мамиконян , 16 августа 2013 г.
опубликовано в №31 от 5 июня 2013 г.

Молодые Аркадий и Борис Стругацкие

Кадр из фильма «Обитаемый остров», реж.Ф.Бондарчук, 2008 г.

«Шестидесятническая» культура, к которой, безусловно, принадлежат братья Стругацкие, возникла «не абы как», а в климате только что прошедшего XX Съезда и порожденных им шока и идейной растерянности. Крайне идеалистическая советская молодежь той поры ждала теперь разрешения всех предельных чаяний через науку и свое участие в ней, политика же и идеология были серьезно скомпрометированы. Хотя коммунистический идеал по-прежнему согревал молодые души. Да и спрос на научную фантастику у молодого технократического поколения 60-х был закономерно высок. Еще бы! Полеты в космос, успехи науки, устремленность в коммунистическое завтра… Спрос этот не был удовлетворен по-настоящему до появления братьев Стругацких.

Советская научная фантастика той эпохи пребывала в статусе как бы «недолитературы» и на задворках, в журналах типа «Техника — молодежи». Конечно, был Иван Ефремов, он был по заслугам востребован и любим многими, однако одним серьезным автором сыт-то не будешь. Да и при всей глубине (и актуальности, как выяснилось!) ефремовских мыслей о будущем, в его произведениях имелся один существенный для крупного писателя изъян — они явно выпадали по художественному языку из той не научно-фантастической, а просто литературы, в контексте которой хочешь не хочешь существовали. Наивная претенциозность описания героев, тяжеловесные монологи, становящиеся просто ходульными, как только автор вносил художественность в повествование, а он вносил…

Отечественная научная фантастика, чуть ли не лидирующая в мире в начале века на волне интереса к бурно идущей на Западе модернизации, потом воодушевленная революцией и масштабными утопическими проектами, имеющая такие славные имена, как Замятин, Богданов, А. Толстой, Беляев, — с 30-х годов была приторможена. В 50-е жанр претерпел дополнительный идеологический прессинг — писателей-фантастов (и так не слишком высоко летавших) стали спускать «с небес на землю»: дескать, а что эти ваши «фантазии» дают народному хозяйству? Переводная научная фантастика была. Но она не отвечала на советско-коммунистический запрос. Возьмем того же Станислава Лема. Тут тебе и литературное качество, и глубокие мысли (насколько зловещие — выяснилось потом), но нет главного — борьбы за коммунизм, героических деяний во славу коммунизма и гуманизма.

Сегодня трудно понять, сколь велик был на это запрос в эпоху, когда появились Стругацкие. И как кому-то (теперь уже в целом ясно, кому) нужно было, чтобы этот запрос был удовлетворен провокационным, подрывным образом. И чтобы такой подрыв, такая провокация осуществлялись исподтишка, способствуя перерождению советско-коммунистических настроений, доминировавших в технократической молодежной среде той эпохи. Стругацкие блестяще справились с этой задачей. Не будем даже гадать, была ли она им изначально поставлена, или так случилось само собой и по ходу дела.

«Случившееся» случилось постепенно. Как с пресловутой лягушкой, которую, главное, не бросать в кипяток — мигом выскочит. А в медленно нагреваемой воде сварится, даже и не заметив, что с ней нечто незапланированное происходит.

Первые произведения враз ставших невероятно популярными авторов были полны коммунистического оптимизма. Да иначе и быть не могло. Ни по внешним причинам — от цензуры Главлита до самоцензуры авторов, которых без этого оптимизма читатель просто «не понял» бы (о чем я уже выше сказала) — ни, скорее всего, по причинам внутренним. Будучи детьми своей эпохи и достаточно молодыми (в момент выхода первой повести, в 1958 г. — 33 и 25 лет), братья могли верить в светлое будущее, а потом — быстрее и легче своих читателей уйти от прежней веры, туда, где находились уже их старшие диссидентствующие коллеги по писательскому цеху. Присоединиться к советской гуманитарной элите с ее, увы, почти тотально антисоветскими взглядами. И уйдя, постепенно уводить за собой доверившихся им читателей. В подавляющем своем большинстве людей достаточно наивных и не готовых к одноразовому принятию больших доз махровой антисоветчины. Другое дело, если дозы поначалу почти гомеопатические. Да и антисоветчина не махровая, а этакая шелковая, с интеллектуальными изысками, умело вкрапляемая в такой обаятельный, остроумный, такой узнаваемо интеллигентский — для умненького паренька из провинции — текст. Повторяю, тут многое было «заглочено» читателями-интеллектуалами по причинам комплиментарного и возвышающего отношения к их сословию. Кому ж не понравится видеть себя д’Артаньяном!

«Коммунистичность» Стругацких весьма быстро стала коммунистичностью именно в кавычках, что при внимательном чтении видно уже по произведениям середины 60-х. Уже там откровенно проскакивают гностические установки. И особая каста интеллектуалов-вырожденцев: в «Хищных вещах века» (1964 г.) — «интели», в «Гадких лебедях» (1967 г.) — «мокрецы». И особое право «прогрессоров» вмешиваться в ход чужой истории — это, начиная с «Трудно быть богом» (1964г.), идет красной линией. И выведение на сцену в повести «За миллиард лет до конца света» гротескно-персонифицированного Гомеостатического Мироздания — по сути, той же Вселенной гностиков. «За миллиард лет» написано несколько позже, в 1973 г., но зато уж, что называется, языком плаката. Совсем прямолинейными гностическая подоплека и «черный пафос» стали в последних, вышедших в 1988 г. произведениях: «Граде обреченном» (написан, кстати, в 1977-м) и «Отягощенных злом». Там их и слепой увидит.

Удивительно, что при всей увлеченности огромного слоя читающей публики Стругацкими, практически никто не обсуждал эту их гностическую установку. Хотя, казалось бы, только ее и стоило обсуждать!

Наверное, не замечали или не придавали значения — что может быть связано с гуманитарным невежеством технической интеллигенции, основного читателя братьев. А возможно, кто-то и понимал, о чем идет речь, куда уводят советского читателя, но… понимающие об этом не писали — то ли не желая себе неприятностей от фанатов, то ли просто не имея интереса к писанию. Факт, что публично обратили внимание на гностическое содержание творчества Стругацких только Сергей Кургинян, ставивший в своем театре в начале 90-х «Обитаемый остров», и малоизвестный у нас израильский культуролог Майя Каганская.

Сейчас появилась подробная работа с разбором основного тренда и гностического подтекста произведений, а также ряда высказываний Аркадия и Бориса Стругацких. Я уже упоминала эту статью — «Атака «Белого Ферзя» О. Санникова — и еще раз советую всем, интересующимся темой, ознакомиться с ней на сайте «Сути времени» (http://eot.su/node/15515). Тем более что моя статья — и по теме, и по газетному формату — не позволяет приводить достаточное цитирование, вне которого утверждение о гностическом содержании взглядов ведущих советских фантастов может показаться надуманным. Но вот одна из цитат-самораскрытий, приводимых Санниковым:

«Пятнадцать лет назад каждому (мыслящему) индивидууму сделалось очевидно, что никакого светлого будущего — по крайней мере в сколько-нибудь обозримые сроки — не предвидится. Весь мир сидит в гниющей зловонной яме. Ничего человечеству не светит — ни у них, ни у нас. Единственная существующая теория перехода к Обществу Справедливости оказалась никуда не годной, а никакой другой теории на социологических горизонтах не усматривается. Бог в Москве умер, а там, «у них», его никогда и не было…». (Аркадий и Борис Стругацкие. «Куда ж нам плыть?». 1990 г.).

Итак, разочарование настигло Стругацких как мыслящих индивидуумов в 1975 году. С тех пор они ничего хорошего от будущего не ждали. Но — продолжали писать. Вливали яды, выработанные «мыслящей группой», в широкие слои читающей публики. Что конкретно транслировалось в эти «ширнармассы», как глумливо именовали большинство уже тогда в «передовом» слое?

Высокомерие интеллектуалов — прежде всего. Они — особая каста. Признак, по которому выделяются данные «особые особи», — это повышенный интеллект. Ставить равенство между духом и интеллектом… Н-да… так ли это гностично, на самом деле? Но не будем торопиться с выводами. Может быть, у Аркадия Натановича и Бориса Натановича речь пусть не о «полировке духа», так хоть о тренировке ума? В конце концов, интеллект штука хорошая, не так ли? Нужная в усложняющемся мире. И пусть его будет больше! Это ж вам не потребительская прорва, это ин-тел-лект!

Однако что-то есть странное в том, как описывают Стругацкие своих рафинированных интеллектуалов будущего. Речь не просто о возникающей особой «интеллектуальной расе», но и о странной физиологичности интеллекта всех этих «выродков» и «мокрецов». «Мокрецы» информацией питаются и… погибают в отсутствие чтения. «Они не давали ему читать, и он умер от голода»… Какая изысканная картина неординарности, какое самолюбование интеллигентов! Читатель, тебя в этом месте «Гадких лебедей» не пробила слеза умиления и восторга? Ты сдержался? Но ты хоть стал преклоняться перед высшей расой еще более? Нет?.. А… ты вместо этого задумался, что значит питаться информацией? Пожирать ее?

Так это тогда, в 1967 году, в советские времена флер «особости», лежавший неким таинственным отблеском на много читающей интеллигенции, мог кого-то восхитить, а сейчас... Сейчас всем воочию явлен человек, как раз таки пожирающий «инфу». Центнерами и тоннами (простите, мега- и гигабайтми). Ты… ты ведь догадываешься, кто это? Правильно, прошло несколько десятилетий, и мы увидели метафору воплощенной! Эта сугубая неординарность, этот «мокрец» — оказался всего-навсего… ординарнейшим обитателем интернета. Сидит себе на интернет-игле и именно что поглощает информацию. При этом, увы, совершенно не рвется (да и не способен уже) воспользоваться полученной информацией для интеллектуального роста. Он, как и все, снедаем потребительским зудом, только в данном случае предметом потребления оказывается информация. Ее количество перешибает в потребителе стремление к изменению своего — хотя бы своего! — качества. Именно потребление, поедание в чистом виде... Надо же, какое предвидение было у Стругацких! И какая злая ирония!

Вместо эпитафии.

«Между прочим, с представлениями самих авторов относительно мира «хищных вещей», ими же созданного, произошла любопытная метаморфоза. Изначально авторы были уверены, что написали антиутопию, изобразили мир, в котором каждому уважающему себя человеку тошно и стыдно жить. Но как-то, добрый десяток лет спустя, один мудрый читатель задал мне совершенно неожиданный вопрос: «А чем, собственно, так уж плох этот ваш мир? Ведь, на самом деле, он существует по принципу «каждому — свое», а это далеко не самый плохой из принципов существования». И я впервые тогда глянул на мир «хищных вещей» глазами непредубежденного, неангажированного человека, далекого от очевидных, но не так уж чтобы общепринятых, хотя и вполне достойных, постулатов типа «человек создан для творчества», «человек это звучит гордо», «правильно мыслить — вот основной принцип морали» и так далее, в том же духе. И этими глазами я увидел мир, не лишенный, разумеется, своих недостатков, в чем-то — убогий, в чем-то — пакостный, в чем-то — даже непереносимо отвратный... Но при всем при том — содержащий в себе немало светлых уголков и оставляющий, между прочим, широчайший простор и для духовной жизни тоже. Ведь человек в этом мире — свободен. Хочешь — обжирайся и напивайся, хочешь — развлекай себя нейростимуляторами, хочешь — предавайся персональному мазохизму. Но с другой-то стороны: хочешь учиться — учись; хочешь читать — читай все что угодно и сколько угодно; хочешь самосовершенствоваться — пожалуйста; хочешь, в конце концов, чистить и улучшать свой мир, хочешь драться за достоинство человека — ради бога! — это отнюдь никем не запрещено, действуй, и дай тебе бог удачи!» — А. и Б. Стругацкие «Комментарии к пройденному».

Размежевание — 2

Не буду утверждать, что это была спланированная ловушка для умов. Скорее сами авторы были объектом, а не субъектом манипуляции, ее приводным ремнем

Война идей
Мария Мамиконян , 16 августа 2013 г.
опубликовано в №30 от 29 мая 2013 г.

В предыдущей статье мы говорили о процессе, который разворачивается буквально сейчас у нас на глазах — процессе тихого размежевания общества. Это касается не только социального расслоения и отражает его лишь отчасти. Деление на благополучных и неблагополучных с последующим вычеркиванием вторых из зоны ответственности первых проходит не по счету на карточке. Оно лежит в плоскости восприятия или невосприятия сегодняшним российским жителем своего соотечественника как «ближнего». (Это несветское и несколько старомодное понятие тут вполне уместно, поскольку речь идет о культурном ядре).

Такое размежевание довольно серьезная перестройка внутреннего мира человека, если он задан определенными культурными кодами. А он ими все еще задан.

Такое размежевание не может произойти формально, и не задевая глубинных структур личности. Прежде всего, такое размежевание предполагает какую-то процедуру внутренней легитимации, не правда ли?

Именно легитимации — то есть объяснения, почему допустимо отмежеваться от «ближних», от «неблагополучных». И именно внутренней, очень тщательно и глубоко проведенной. Тут недостаточно сказать: «Это низшие». Сказать и отвернуться, пройти мимо чужого страдания.

Человеку, решившемуся на размежевание всерьез, надо как-то отделаться от фантомных болей человечности. Для этого или перекрыть ее, эту человечность, в себе вообще, добиться бесчувственности, состояния автомата, «не заморачивающегося ерундой», или — произвести для себя разделение на «людей» и «недолюдей». То и другое на самом деле непросто. И полумерами типа чисто социального огораживания тут, конечно, не обойтись. Не могут совокупная «Рублевка» с совокупным же «Эхом» остановиться на полпути и молча заняться поеданием доставшегося пирога под постмодернистским соусом. Они сбивают ватагу и идут на площадь предъявлять свои права на доминирование. Они делают вызывающие высказывания, которые, казалось бы, можно вовсе и не делать. Почему? Они ведь не просто «метят» этим некую смысловую территорию вдобавок к политической. Все эти «мухи», «анчоусы», «рашки — квадратные ватники», «замкадыши» и т. д. — это же не просто выверты зарвавшейся буржуазной обслуги, это направление главного удара в сегодняшней войне идей.

Человек, ступивший на путь отторжения себе подобных, должен — сознательно или подсознательно, в индивидуальном порядке или в составе группы, исповедующей схожие взгляды — определить тот генеральный критерий, по которому опознается человек. Признак, отделяющий оного от «недочеловека». В рамках монотеистических религий, где человек «сотворен по образу и подобию» и, соответственно, ВСЕ люди несут в себе отраженный свет Бога — говорить о каком-либо «разделении» излишне. Коммунистическая доктрина, с ее раскрепощением высших творческих способностей каждого (в этом она, безусловно, наследует христианству) — тоже никак не предполагает возможности неравенства.


Антуан де Сент-Экзюпери

Аркадий и Борис Стругацкие

У Экзюпери в «Военном летчике» есть очень хорошее размышление на тему равенства. Изначального человеческого равенства, по-разному, но именно преемственно трактуемого гуманистической европейской культурой. Экзюпери пишет:

«Моя духовная культура стремилась положить в основу человеческих отношений культ Человека, стоящего выше отдельной личности, чтобы поведение каждого по отношению к самому себе и другим не было слепым подчинением законам муравейника, а стало свободным проявлением любви.

Незримый путь, начертанный силою тяжести, освобождает камень. Незримые силы любви освобождают человека. Моя духовная культура стремилась сделать из каждого человека Посланца одного и того же владыки. Она рассматривала личность как путь или проявление воли того, кто выше ее; она предоставляла ей свободу восхождения туда, куда влекли ее силы притяжения.

Я знаю, откуда произошло это силовое поле. Веками моя духовная культура сквозь людей созерцала Бога. Человек был создан по образу и подобию божию. И в человеке почитали Бога. Люди были братьями в Боге. Этот отблеск Бога сообщал каждому человеку неотъемлемое достоинство. Отношение человека к Богу ясно определяло долг каждого перед самим собой и перед другими людьми. Моя духовная культура — наследница христианских ценностей. Чтобы постичь архитектуру собора, надо задуматься над тем, как он построен.

Созерцание Бога служило основой равенства людей в силу их равенства в Боге. И смысл этого равенства был ясен. Потому что равными можно быть только в чем-то. Солдат и командир равны в своем народе. Равенство становится пустым звуком, если нет ничего, что связывало бы это равенство».

Оговорив, что вне общей меры происходит вырождение принципа равенства до принципа тождества и, соответственно, демагогия на этой почве, Экзюпери продолжает:

«Я понимаю, откуда происходит уважение людей друг к другу. Ученый должен был уважать грузчика, потому что в этом грузчике он почитал Бога, чьим Посланцем грузчик являлся наравне с ним. Каковы бы ни были ценность одного и посредственность другого, ни один человек не имел морального права обратить другого в рабство: ведь Посланца унижать нельзя. Но это уважение к человеку не приводило к раболепному пресмыкательству перед посредственностью, перед глупостью и невежеством, потому что в человеке уважалось прежде всего достоинство Посланца Бога. Так Любовь к Богу создавала основу возвышенных отношений между людьми, поскольку дела велись между Посланцами независимо от достоинств личности.

Моя духовная культура, наследуя Богу, создала уважение к человеку независимо от его личности.

Я понимаю происхождение братства между людьми. Люди были братьями в Боге. Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой. Нельзя быть просто братьями. Мои товарищи и я — братья во группе 2/33. Французы — братья во Франции».

Между прочим, очень похожее понимание равной ценности каждого человеческого существа для целого мне довелось как-то услышать от человека, вовсе не являющегося изысканным философом и всемирно признанным писателем — от пожилой (ныне уже покойной) деревенской женщины, едва ли закончившей больше четырех классов. Будучи сама большой труженицей и, казалось бы, совершенно не нуждаясь в объединении с кем-то для успешного ведения хозяйства (свое хоть куда), она стала объяснять мне, почему «колхоз — это было правильно». Разговор шел году в 92-м, когда на селе активно агитировали за фермерство. Эта женщина — замечу, она всегда настаивала, что неверующая (довольно редкий в глубинке случай) — сформулировала потрясающе религиозное объяснение. «Ну, а как же! Когда все вместе, конечно, хорошо! Мало ли, вот кто слабый — он один не выдюжит, а в колхозе рядом сильный, сильный потянет, он сильный — ему что! А слабый… кто ж его знает, может, он для чего-то?.. Мы ж не знаем, для чего он». Вот оно, глубоко в русском народном сознании сидящее представление о высшем смысле всякого человеческого существования, о Замысле. И какие же «модернизационные воздействия» надо произвести, чтоб это поломать?

Очевидно, что крайне серьезные. Однако не будем обольщать себя, будто эти серьезные воздействия не шли все постперестроечные и предперестроечные годы. Шли. И ставшее видным сейчас размежевание — их результат.

Так как же происходила легитимация этого совершенно чуждого русскому социуму — отторгающего — взгляда «окрест себя»?

Думаю, не будет излишним преувеличением сказать, что главным фактором, формирующим новое мировоззрение лидирующей группы — а лидирующей в позднесоветском обществе была техническая интеллигенции — оказалась наиболее читаемая и наиболее комплиментарная к данной группе литература. Литература, возвышающая эту группу, рассматривающая ее как авангард, прочащая ей немыслимые успехи на поприще завоевания всяческих рубежей, говорящая — что важно! — на ее языке и (что еще более важно) — говорящая о высоком, гуманном, непреходящем. То есть ровно о том, что хотелось обсуждать в студенческих общежитиях и на кухнях изрядно романтической советской молодежи. Таковой литературой, как всем известно, стала научная фантастика братьев Стругацких.

Стругацкими зачитывались с начала 60-х, они быстро оказались кумирами именно технической интеллигенции, ее культовыми авторами, на них выросло поколение активных участников перестройки. Для определенной группы авторитет братьев Стругацких был почти непререкаем, а главное, сформировалось поколение технической интеллигенции, довольно слабо образованной гуманитарно, но жадной до мысли, и оно впитывало эти интеллектуальные месседжи, как губка. Восприятие на веру, без должной критики, без возможности поставить «откровения», скажем, в серьезный философский контекст делало пытливый ум легкой добычей. Не буду утверждать, что это была спланированная ловушка для умов. Скорее сами авторы были объектом, а не субъектом манипуляции, ее приводным ремнем.

Так ли, этак ли, однако мы имеем строго зафиксированный факт — вскоре после октябрьских событий 1993 года одним из активных фигурантов перестроечного процесса Евгением Ихловым была опубликована в «Российских вестях» программная, по сути, статья «победившего класса». В ней пальба из пушек по зданию парламента (то есть, символически — по той самой демократии, что была на перестроечных знаменах) — и расстрел находящихся там (совсем уж не символических, а живых) людей были представлены как выдающееся достижение «прогрессоров», коим «повезло», что «у них были книги братьев Стругацких». Автор подробно, с восторгом апологета описывает события именно через призму Стругацких: «3 октября 93 года Румата Эсторский призвал…». Пожалуй, это стоит и более подробного цитирования.

«Поколению молодых реформаторов повезло — у них были книги братьев Стругацких. И чувствуя себя магами из НИИЧаВо, они бросились трансформировать этот косный инопланетный мир. Им трудно, очень трудно быть богом. Но приходится!

С космических кораблей землян, прилетевших, правда, с большим опозданием, был высажен десант космофлота, и компьютерные танки открыли меткую стрельбу…

Гуманные земляне подавили стрелецкий бунт…».

Вот такое самоописание победителей. Пожалуй, ничего более людоедского про «гуманных землян» наши СМИ не публиковали ни до тех пор, ни после. И, что характерно, реакция-то того самого интеллигентского сообщества была нулевой. Разве что, когда цитата уже в последние годы оказалась вытащенной на свет с комментариями, поклонники Стругацких стали говорить, что это «какой-то Ихлов», а вовсе не их кумиры должны отвечать за написанное. Спору нет. Однако за сотворенное под аплодисменты Ихловых «прогрессорами» — среди которых главным был не просто почитатель, а родной зять Аркадия Стругацкого Е. Гайдар — отвечать все же должны идейные окормители. Не так ли? Тут иначе не выходит. Как бы ни хотелось почитателям творчества. Тем более что и сами А.Н. и Б. Н. Стругацкие вовсе не осуждали действий Ельцина и его «команды реформаторов».

Для более полного знакомства с вопросом хочу сослаться на весьма содержательный и достоверный разбор творческого пути братьев Стругацких, осуществленный в интернет-статье О. Санникова «Атака «Белого Ферзя». Эволюция взглядов Аркадия и Бориса Стругацких».). Я буду ссылаться на этот материал, в чем-то с ним дискутируя, и дальше, однако для начала — о показанном автором с опорой на многочисленные интервью Б. Стругацкого факте чисто политического позиционирования младшего из братьев.

Позиционирование состояло в последовательной поддержке всех экономических и политических шагов власти, начиная с перестройки. Включая и поддержку чрезвычайных мер по контролю СМИ, и нажима на права человека («зачем вам свобода, в результате которой к власти приходит человек ее уничтожающий?»), и, конечно, поддержку неконституционных действий Ельцина в 1993 г.

Обращая внимание на то, что Б. Стругацкий поначалу защищает и Путина как «отъявленного либерала» и далеко не сразу становится его оппонентом, автор статьи риторически вопрошает, как же такое возможно после поддержки всех ключевых решений, которые, собственно, и выстроили систему? И дает свой ответ на им же поставленный вопрос, цитируя позднее интервью Б. Стругацкого: «Вот и сегодня я с трепетом ожидаю, что реформы, наконец, захлебнутся в активном сопротивлении непримиримой оппозиции и в пассивном сопротивлении вездесущего «совка» и вместо демократической республики постиндустриального типа соберем мы из привычных деталей знакомый пулемет — азиатскую деспотию, очередную диктатуру с нечеловеческим лицом». Ответ автора статьи в том, что мы имеем дело с убежденным гностиком, для которого «совок» есть олицетворение косной, злой материи и всегда будет мешать, что ситуация неисправима в принципе, никакие реформы не могут быть успешными в полной мере, а относительный успех в том, чтобы держать «совков» в повиновении».

Соглашаясь в целом с этой оценкой, рассмотрим далее, что же транслировали Стругацкие как идейные поводыри той социальной группы, которая не только оказалась двигателем перестройки, но и, «заглотнув» определенную смысловую наживку, постепенно перешла нравственный Рубикон.

Размежевание

При таком самоустранении основных институтов, призванных сохранять народ и государство, перед каждым гражданином встает вопрос, ответ на которой он никому передоверить не может. Он — где и с кем? И что делает?

Война идей
Мария Мамиконян , 27 мая 2013 г.
опубликовано в №28 от 15 мая 2013 г.

Дети семьи Шевалдиных, возвращенные домой при активной помощи «Сути времени» и РВС

В предыдущей статье был поставлен вопрос: «Как происходит игра с человеческой сущностью обычных наших соотечественников — здесь и сегодня?». Это вопрос далеко не праздный и не риторический. Его надо разобрать. Поскольку мы живем в явно переходный период. Возможно, для большинства это и не так уж явно. Но тем более важно обратить внимание на переход, а точнее, перевод нашего населения к новой парадигме бытия.

Процесс сугубо «идейный», между прочим. И сугубо военный. Потому что внедрение в сознание общества новых норм бытия — это такая ломка устоявшихся культурных, нравственных, религиозных установок, которая невозможна вне «военного режима». Пусть даже война носит скрытый характер спецоперации. Но это все же самая что ни на есть война. И если отпор вторжению есть, если возникает осознанное сопротивление интервенции чужих смыслов — то это становится гражданской войной. Например, холодной гражданской войной, в которой вполне возможна победа. И такой вариант — самый лучший. К нему надо стремиться.

Если же народ несет поражение в развернутой против него холодной гражданской войне идей, если он не готов оказать сопротивление вторгшемуся на территорию его смыслов противнику, то он бесславно умирает как народ. И тогда уже неважно, как это происходит — дополняется ли смысловое вторжение полномасштабной иноземной оккупацией, пусть и порождающей какие-то разрозненные партизанские вылазки, или все так и замирает на фазе диффузной смысловой войны, парализующей сопротивление как таковое. Все это будет уже неважно. Потому что основное сражение идет сейчас. Это тихая война, но главная. И мы воочию видим, как незаметно, подобно воздействию радиации, внедряются в сознание «тутошних» абсолютно «тамошние» основополагающие идеи. А значит социум как целое, а еще точнее, народ, может — надо отдать себе в этом отчет — понести запрограммированное поражение.

Казалось бы, все, как в перестройку. Информационно-психологическая война в действии. Так, да не так. Очень похоже, но еще хуже. Почему? Потому что в перестройку народ соблазнили массовым переходом из «тощего» социализма в «тучный» капитализм. Забыв сказать при этом, каковы будут издержки, а также что при капитализме совсем не всем тучно живется. Народ на эту чечевичную похлебку купился. Причем именно массово, в каком-то смысле целиком. С энтузиазмом, присущим нашему любопытному народу. И было все это под сурдинку демократической риторики. То есть в каком-то смысле не нарушало некоего «основополагания» — религиозного и общекультурного, христианского в основе. Поскольку, нарушая привычные представления о социальной справедливости, новые ориентиры не рушили понятия о справедливости как таковой. Даже еще оговаривалось — наркоз такой был придуман — что на Западе будто бы и есть настоящий социализм, не чета нашему «вовсе не социализму, а госкапитализму».

Производимое сейчас — куда более глубинная диверсия. Точнее, начавшись исподволь тогда, она сейчас откровенно заявляет о себе. Уже не таится. И эта новая предложенная «вера» не пугает многих, хотя, становясь ее адептом, человек изрядно расчеловечивается. Фактически — полностью. Ну, во всяком случае, отказывается от основных слагаемых Человека, заповеданных большинством религий и традиций.

Сейчас, в ходе ювенального блицкрига, речь идет не только о разрушении института семьи — что само по себе невероятно амбициозная неофашистская заявка. В неявном виде поставлен вопрос о разделении рода человеческого, о принятии (в данном случае конкретно нами, жителями России) некоей парадигмы, позволяющей осуществиться и другим гностическим задумкам. Прежде всего, данное фашистское начинание запускает процесс разделения, «выведения из рода» слабых, то есть восстанавливает принцип биологического выживания, давно нарушенный человеческим сообществом. Возвращает нас в царство Природы с ее приоритетом сильной особи и механизмами отсечения «сухих ветвей». История не новая. Но в XX веке с яростью отброшенная. Прежде всего, советским народом отброшенная. И что бы нам ни внушали ныне о войне якобы только «за свой дом», очевидно, что основой яростного сопротивления народа в Великую Отечественную было метафизическое чувство наступления «тьмы». И в атеистах оно оказалось ничуть не слабее, чем в людях религиозных. Тогда — победило единство народа в неприятии «законов зверя». А что сейчас?

Сейчас нам предлагают для начала вывести из разряда равных и достойных (в том числе, достойных сострадания и помощи) — слабых. Неимущих, в первую очередь, но и в целом — неспособных встроиться в мейнстрим. Дальше, конечно, атака распространится на другие слои населения. Тут ведь лиха беда начало. Имея такой инструмент, как «ювеналка», можно много чего наворотить! И многих привести в подчиненное положение. Но пока — первым слоем — снимают жатву в среде аутсайдеров.

Что ж общество? Его наиболее информированная и, как считается, свободно мыслящая часть? Что думает... не хочется применять как устаревшее понятие «интеллигенция», так и новейшее «креативный класс»... что по сему поводу думает, скажем так, «современная» часть общества? И наиболее голосистая?

О! Она на наших глазах производит удивительный кульбит духа. Жалкий и страшный одновременно. Она — это показывают дискуссии, то и дело разгорающиеся теперь вокруг ЮЮ — переходит на сторону сильного. Да, такое вот неприятное впечатление создается, как почитаешь СМИ и всякие ЖЖ-сообщества. А ведь должна бы понимать, в силу своей образованности, куда тащится. Куда ее тащат с отсылками к опыту благословенного Запада. Могла бы и почитать, если что. На английском языке, из первоисточника узнать, как мало будет шансов увернуться, когда ЮЮ заработает в полную мощь. Могла бы «разуть глаза» и увидеть совокупный образ того криминально-чиновного класса, который уже садится всему народу и ей же самой на шею. Садится, как никогда «нипадецки». Фактически — навсегда.

И где проповедь свободы? Где независимость? Где хотя бы прагматизм в деле отстаивания своего, пусть шкурного, но человеческого интереса? Их нет. Ювенальщики играют на струнах «полно-интеллигентских» душ свою нехитрую музычку. Те — отзываются. Но как, за счет чего происходит этот «алхимический брак», а точнее, извините, сучья свадьба «креаклов» и тех, кого они в иных случаях страстно изобличают как душителей свобод? Что толкает «продвинутое» меньшинство на поддержку ЮЮ? Только ли бездумное следование в западном фарватере?

Все удивительно просто, до неприличия. Органы опеки начали отстрел слабейших, а более сильные — дрейфят, так как чуют, что это и по их душу. И вместо того, чтобы, вспомнив про понятие «единый народ», совместно сопротивляться, невротически уверяют себя, что отличие их от отстреливаемых — воистину видовое. Огораживаются, как от зачумленных. Причем это позиция части вполне обычных граждан, проживающих в городах, сидящих в «интернетах» и по этой причине воображающих себя в иной страте, нежели «деревенские». Обычных! Никаких не «дельфинов» с «Эха».

Именно обычные наши с вами сограждане с охотой внимают (тоже обычным) «благодетелям» от ЮЮ, поющим аки сирены про неких ужасных родителей, у которых следует срочно детишек отобрать, «на лопату посадить, в печи отмыть». Сограждане слушают заворожено и кивают, как сомнамбулы — что да, дескать, все так: «алкашня... наркоши... избивают детей пряжками…». Какие «алкаши», где «пряжки»?! Окститесь! Посмотрите хоть на семью Шевалдиных, слава богу, спасенную уже общественностью. Да, они из слоя-аутсайдера. Но это любящая своих детей семья. Помогите им воспитать и обучить детей! В нормальной школе, а не «юнесковской», нацеленной на извращение и нашего образования, и подходов к воспитанию.

Вместо этого идет ускоренное формирование в общественном сознании образа прессуемых системой, как заведомо порочных! Но оно может идти успешно, только если само общество активно, «с желанием» подключается к процессу. Если оно от пассивного наблюдателя переходит в разряд бичевателя. Так оно и начинает переходить! Потому что ему это нужно. Оно хочет размежеваться с бедными.

Размежеваться... Ну, вот мы и дошли до определенной идеи, которая, между прочим, не идеология, а нечто большее. И одновременно она, конечно же, не концепт. Она именно идея. То есть фактически особое существо, заглядывающее в глаза каждому, подмигивающее, соблазняющее: «А почему бы и нет?». Речь идет не о банальном идеологическом обосновании своих интересов, а о чем-то другом. О легитимации права на отказ от своей сущности. На освобождение от себя. Это делается грубо, походя. Наверное, затем территорию, захваченную идеей такого освобождения, начнут осваивать разного рода идеологи. Но пока она, эта территория, всего лишь захвачена грубоватым, чувственным и слабо оформленным «нечто». Которое в силу его чувственности и слабой оформленности не тянет на концепт. А в силу своей метаидеологичности (то есть приемлемости для разных идеологий) уже является чем-то большим, чем идеология. Так не обнаруживаем ли мы в данном случае территорию идеи как таковой? Еще не напитавшейся ни концептуальности, ни идеологичности, но уже оформившейся в виде чувственного грубого соблазна, еще раз подчеркну, не сводимого к интересам? В сущности, именно это смутное ощущение, посетившее меня в период судебных слушаний, породило данный развернутый текст, имеющий не только практическое значение. Идея размежевания...

Не она ли нашептывает в ухо некоему популярному, вроде бы прежде «патриотическому» блогеру, автору вполне патриотического журнала, который так комментирует арзамасский ювенальный случай.

«Невозможно не отметить второго — а именно двух следов на лице ребенка от пряжки ремня, двух на шее и пяти на спине и ягодицах. Родители не бьют детей пряжками по лицу.

Это может лишить ребенка зрения, зубов и красоты.

Семья, в которой дело дошло до подобного — очевидно не справляется с ситуацией.Учителя ВЕРНО отреагировали на следы побоев у ребенка. Эта семья нуждается в том, чтобы мать и отца несколько встряхнули (мягко говоря). Эта семья нуждается в помощи со стороны государства. Есть необходимость в том, чтобы улучшить жилищные условия семьи.

Но больше всего эта семья нуждается в КОНТРОЛЕ».

Что это? Что заставило «антилиберала и антизападника» — таков привычный имидж автора — требовать контроля (и даже выделить это слово!) по западной ювенальной модели для семьи несчастных погорельцев? Нет, что заставляет чиновников вместо помощи отобрать последнее, мы понимаем — корысть. А уж если истец — глава арзамасской опеки Пимкина, сама находящаяся под уголовным судом за мошеннические действия (двадцать семь эпизодов! уже год длится суд!), — то у нас и сомнений никаких нет. Но у автора-то приведенного высказывания прямая корысть верить в россказни опеки и выступать бичевателем — вряд ли есть? Тем паче, что россказни уже опровергнуты в ходе суда, и не знать этого, если ты заинтересовался данным делом, невозможно. Ну, ладно конкретный автор… блогеры — они такие...

Однако и простые горожане — никем конкретно не ангажированные — тоже не прочь, как мы уже видим, встать в ювенальный строй и записать в «унтерменши», над коими контроль нужен, тех, кто ниже. Что это — марксово «бытие определяет сознание»? Подпадание «горожанской» психики под современные манипуляционные технологии, задействованные пиарщиками ЮЮ, плюс соблазн «западности»? Или «чужих» впускают в свою человеческую сущность, руководствуясь поганым принципом нацистских лагерей «Умри ты сегодня, а я — завтра»? — это ведь гласила заповедь капо?

Последние числа апреля были ознаменованы сразу несколькими существенными событиями. В чем-то поворотными. Общество — почти их не заметило. Принятие Думой Конвенции прошло быстро и тихо. Коммунисты не выступили против, а лишь дружно отвернулись в сторону в момент голосования. Этого никто даже не обсудил. Церковь проигнорировала подписание международного акта, открывающего дорогу «секспросвету» и педофилии так, будто бы ее это не касается. Этой странности тоже никто не обсудил. Зато с наслаждением кинулись по «стопяцотому» разу клеймить большевиков. Что ж, в доме повешенного не говорят о веревке!

Вот только при таком самоустранении основных институтов, призванных сохранять народ и государство, а также партий и прочая, перед каждым гражданином встает вопрос, ответ на которой он никому уже передоверить не может. Он — где и с кем? И что делает? Включается в Родительское Сопротивление и бьется за чужие семьи, как за собственную? Возможно, и с ущербом для своего нынешнего бытия? Или размежевывается — сначала с обездоленными, затем со своей историей, и, наконец, с самим собой. Тут важно понимать, что финалом подобных размежеваний может быть только потеря идентичности, доведенная до крайней степени. И что тут не отсидишься на частной территории. Достанут.

«Чужие», или Вторжение в семью — 3

Сотни томов посвящены обсуждению этого проклятого вопроса! Мол, как могла нацистская теория завладеть такими просвещенными немецкими массами, которые не чета варварским русским массам? И ведь десятилетиями приходилось благодарить эти русские массы за спасение от нацизма...

Война идей
Мария Мамиконян , 20 мая 2013 г.
опубликовано в №26 от 1 мая 2013 г

В предыдущей, второй статье «Вторжение в семью», я упомянула известнейшее высказывание Маркса о теории, становящейся материальной силой (как большинство помнят, это происходит через овладение ею — теорией — массами). И подчеркнула, что такое «становление» материальной силой — процесс далеко не абстрактный..

Что в ходе возникновения новой силы задействуются механизмы не просто идеологического, а куда более глубинного воздействия, адресованного не столько сознанию, сколько, в огромной степени, человеческому подсознанию.

Что это справедливо как по отношению к идеям созидательным, так и по отношению к идеям разрушительным.

Что выдвинутый Марксом тезис о преобразующей силе теории равно относится ко всем теориям.

Что в случае теорий возвышающих — в человеке актуализируется высокие, а в ином случае — низкие стороны души.

Что на то она и душа, чтобы струн было много, а за какие дернут... тут уже вопрос к устроителям «концерта».

Вот был некий европейский «концерт», чуть не ставший мировым, назывался «Третий Рейх». По ходу и после его окончания были бесконечные недоумения: как же это так, «народ Баха и Бетховена» — и вдруг такой срыв в зверство? Сотни томов посвящены обсуждению этого проклятого вопроса! Мол, как могла нацистская теория завладеть такими просвещенными немецкими массами, которые не чета варварским русским массам? И ведь десятилетиями приходилось благодарить эти русские массы за спасение от нацизма... фу-у...

Но исследования исследованиями, а человечество снова ходит невероятно близко к тому краю. Как никогда близко и как никогда глобально. И — вот ведь злая ирония! — первыми претендентами в новые фашисты с особым удовольствием прочат русских. Хотя представить подобную метаморфозу русского духа всем, знающим его не понаслышке, чрезвычайно трудно. Просто даже невозможно. Более того, всем, кто «в теме», очевидно, что именно Россия — пока она сохраняет свой культурный код — является последним бастионом европейского человечества, стоящим на пути самой новой, приканчивающей это человечество идеи — идеи глобализма. Вполне фашистской по своей сути. Но еще более скверной. Поскольку к «старой доброй гностике» сильно подмешаны все футурологические извращения нынешней взбесившейся мировой элиты.

Так как справиться с бастионом? Известным старым способом. Изнутри. И не только в смысле предательства «князей», «раскрытых ворот» и всего такого. Залезть надо вовнутрь самой системы. В ее человеческую сущность. Ту самую душу, у которой разные струны. И сыграть там «польку-бабочку». Или «собачий вальс». На выбор.

Как происходит игра с человеческой сущностью? С человеческой сущностью обычных наших соотечественников — здесь и сегодня?


Татьяна Пимкина — начальник управления жилищной политики, опеки и попечительства Арзамасского района — в суде. Фото Альбины Волковой

Какой вирус превращает русских людей в существа, напоминающие чудовищ из фильма «Чужие»? Можно ли применить по отношению к этим «чужим» классический идеологический подход, назвав их всего лишь проводниками враждебной России идеологии? Или нужно все-таки говорить о чем-то более серьезном? Пимкина из арзамасской соцзащиты — это проводник идеологии ЮЮ? Полно! Проводник идеологии ЮЮ — это какая-нибудь Альшанская из Общественной палаты. А Пимкина — это что-то другое. Некий вирус поселился в незамысловатой личности, съел все, что в этой личности было, превратил то, что осталось, в оболочку, внутри которой он сам живет... И впрямь какой-то фильм про вторжение существ с планеты ЮЮ... Вот на какие вопросы выводит арзамасский процесс. Показательный во всех смыслах, в том числе и в том, который я только что обозначила.

Какова диспозиция «сил» в этой выразительной истории, диспозиция, предъявляемая обществу, и — не без удовольствия, заметим — им обсуждаемая? (У нас сейчас принято, интернет к тому побуждает, судачить о происходящем не с тобой и всякое свое «дневниковое» суждение непременно сообщать миру).

Итак, есть забранные четверо детей — они где-то «там», в реабилитационном центре, а потом в больнице. Есть «подсудимая» — многодетная мать Наталья Шевалдина. Есть ее муж, отец троих из этих детей. Есть дамы из опеки с их предводительницей Татьяной Пимкиной (всей своей ухваткой и специфической наглой уверенностью она жутко похожа на лису, но лису только с виду Патрикеевну, а внутри...). Есть директор современного реабилитационного центра, в котором чуть не три месяца пребывают дети, и уже все успели переболеть бронхитами, побывать в больнице, снова вернуться, и где — вот ведь интересная подробность! — виновнице всего этого семейного несчастья, 11-летней Марине, было по прибытию предложено подписать некое заявление. Что за заявление, спросите? Да ни много ни мало — о ее желании не возвращаться к маме, а остаться в казенном заведении. На суде об этом было сказано так: «Ребенок сам не хочет возвращаться домой — вы представляете?! — она написала заявление, она не хочет!» Но когда задали вопрос, как же одиннадцатилетняя девочка, к тому же, как говорят, не ахти учившаяся, смогла сама написать заявление, оказалось, что заявление отпечатано, а девочка лишь подпись поставила. Дальше — больше. Выяснилось, что «пришли дядя и тетя, сказали «поставь подпись, чтобы завтра поехать домой, а иначе останешься тут до 18 лет». Она и подписала. Так-то вот. Такие «пироги с котятами» в образцовом на вид заведении, призванном что делать? Правильно, реабилитировать детишек. То есть что? То есть делать им, как лучше.

Вот здесь наступает некая идейная развилка. А кто решает, как лучше? Например, все та же представительница «реабилитационного цеха», рассказывая об ужасах проживания детей в семье Шевалдиных, иллюстрировала свою позицию так: «Мы пришли в 11 часов, а дети еще не завтракали!» На вопрос защиты, уверена ли она, что это достаточное основание, чтобы ставить вопрос об изъятии их из родной семьи, ответила железным голосом, что она «как мать и как бабушка абсолютно уверена, что в 11 часов дети должны давно позавтракать и готовиться к обеду» (дословно). И что «да, это есть основание для лишения (ограничения) родительских прав». Произнесено было со страстностью отстаивания символа веры, не менее. Оно и понятно: неофиты, они всегда наиболее нетерпимые и последовательные приверженцы религиозных доктрин. Так что если кто не осознал, к нам по линии ЮЮ уже десантируется специфическая «концертная бригада». И вместо утреннего бабушкиного мурлыканья «кто рано встает, тому бог подает», должен по их представлению воцариться вполне жесткий «орднунг». Вот вам и «чужие»! По виду вроде как свои, а внутри...

Далее. Заметную роль в суде, как и в самой этой истории, играла школа, Мотовиловская средняя. Та самая, из которой учителя ездят в Норвегию, Швецию и прочие «датские королевства», дабы повысить свой уровень соответствия западным стандартам. И, судя по результатам, они прилежные ученики. Узнав, что третьеклассница, та самая Марина из деревни Криуши, показывает другим девочкам «фотки» — голых теть во взятом отцовском телефоне — они отобрали телефон и отправились целой делегацией на дом к Шевалдиным. Зачем надо ехать за 15 км поговорить с матерью втроем — так и останется педагогической тайной. В деле же остались сухие факты — результаты посещения семьи «комиссией». Из чего мы можем сделать предположение об истинной цели данной поездки: педколлектив изначально имел намерение использовать «фотки» как повод. Марина уже была кандидаткой на передачу в чужие руки. Тем более, семья многодетная, и — лиха беда начало. Где решено, что один ребенок в «трудной жизненной ситуации», там, по законам ЮЮ, следует забирать и остальных. Ну это ведь логично — трудная, так трудная, забирать, так уж всех! Это ж для блага ребятишек, если вы забыли!

Комиссия видом деревенского жилья недавних погорельцев осталась не удовлетворена. И комната-то у них одна, и кроватей нет (правда, есть в избытке диваны), и белья, белья постельного нет! Правда, а какое белье-то на диванах днем, с чего бы ему там быть? Но записано, что нет, нет белья! Вы представляете, в какой трудной жизненной ситуации находятся эти дети?! Вы уже почувствовали, что их пора забирать? Нет, не почувствовали? Ладно. А белье (опять белье...) в детской кроватке, аж желтого цвета — вас как, не впечатляет? Что? Шевалдин оторопело добавляет, что «это ж ситчик такой, желтенький»? А, да черт с ним, с Шевалдиным, до Шевалдина ли тут! Тут добыча близка и, по всему судя, разум мутит. Итак, записано: «Белья нет, а которое есть — желтого цвета».

Но если вас это не впечатляет, про ситчик, то вам расскажут про выпивку. Дело в том, что в этот день от Натальи и ее мужа «немного пахло». Нет, пьяны они не были, но запах зафиксирован. Зафиксировано и объяснение — это был день похорон кого-то из близких. При выяснении на слушаниях всплыли «разоблачительные» подробности. «На столе была рюмка водки и колбаса. Наталья Шевалдина сказала, что она в своем праве — поминки. И что вообще у нее «кризис», думает разводиться». О! Еще факт неблагополучия! Вам кажется, что все это тянет больше на бред, чем на основания для изъятия детей? Что нормальный педагог, которого беспокойство об ученице «послало в дорогу», должен был бы поговорить по-человечески с матерью? Расспросить, отчего вдруг мысли о разводе при четырех-то детях, и стоит ли. Потом рассказать про злополучные фотки, посоветовать, как с девочкой психологически грамотно поговорить, чтоб снять ситуацию сейчас и на будущее, ну и, конечно, сделать внушение отцу семейства за этот, оказавшийся доступным ребенку, телефон.

Однако это вам только кажется — поскольку вы «тутошние», поскольку вам жизнь этих людей не вполне безразлична. И поскольку вы имеете устаревшие представления о педагогах «продвинутых» школ. Которые — вопреки вашим фантазиям на тему Ушинского — уже обучены, что есть в новом измерении (оно же Зазеркалье) хорошо, а что следует искоренять как зло. Так вот, семья с такими параметрами, как шевалдинская, есть сущее недоразумение — погорели и еще куда-то дергаются, домик покупают, вкалывают, детей растят... Этот реликт русского мира должен бы уже сгинуть, потому что «пережиток», и должен освободить от своего присутствия перспективную землю, а детей — отдать.

Так что на деле все развивалось не как в ваших прекраснодушных фантазиях. Школьная делегация порыскала глазами, прикинула, что можно будет семейству инкриминировать, велела «провести воспитательную работу» и отбыла. А мать, спрятав телефон повыше, ушла на поминки. Вечером же, увидев, что дочь телефон опять утащила и не отдает, схватилась ее «воспитывать». Дальнейшее было, как по нотам. Замеченные ссадины, быстрое «обследование» в кабинете директора школы, вызов участкового для составления акта, увоз в центр. Мать вообще не вызвали. Только сообщили, что дочь она больше не увидит.

В том, что история развивалась столь быстро и неожиданно, что через два дня опека явилась уже и за остальными детьми, есть на взгляд постороннего человека какая-то непонятная чертовщина. Однако стремительность набега одно из условий его успешности. И это — специфический стиль ювенальщиков. Вот мы только что были свидетелями молниеносного принятия ювенальной Конвенции Совета Европы — тоже ведь поразило. За два дня обе Палаты и — никаких тебе общественных обсуждений, и — плевать на четверть миллиона подписавших протест. Сначала долго прорабатывается структура, простраивается взаимодействие, все вяло, вязко, никто уже ничего не ждет, и бац — с низкого старта в горло. Сам «хапок» должен быть быстрым, иначе отобьют.

Вот и в Арзамасе так было. Налаженная связка, фактически один соцпатронатный клан: школа — опека — детский центр. Давно знающие друг друга люди, связанные «фостерной» системой. Директор Мотовиловской школы, представьте, еще и патронатный воспитатель — у нее двое «детей». Ее дочь, замдиректора школы — тоже патронатный воспитатель, у нее к своим двум еще трое «детей». Вторая дочь директора — в той же школе завучем. Ну и зять там же — учителем ОБЖ (он-то как раз и обследовал Марину на предмет ссадин). Дочь, которая замдиректора, выступая свидетелем на процессе, произнесла в какой-то момент фантастическую фразу: «Когда я рожала своего пятого ребенка…». Только зная, что трое из пяти «фостерные», можно оценить этот дивный пиар-ход. В противном случае вы обречены тихо умиляться и ничегошеньки не понимать в происходящем. А оно совсем не так невинно, как хочет казаться. Оно — вполне уже заполнено «чужими», удачно маскирующимися под людей.

Вторжение в семью, или «Была у зайчика избушка лубяная…» — 2

Маркс утверждал: «Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». Если теория (шире — некая система идей) разрушительна, то она становится разрушительной материальной силой

Война идей
Мария Мамиконян , 16 мая 2013 г.
опубликовано в №25 от 24 апреля 2013 г.

В предыдущей статье я уже сказала о том, что социальное сиротство — это отчуждение детей от родителей.

Мучительные раздумья Маркса об отчуждении как таковом надо обсуждать отдельно. Что же касается проблемы отчуждения детей от родителей, то важно установить, что этот вид отчуждения на наших глазах приобретает черты и посткапиталистические (ведь семья, частная собственность и государство прочнейшим образом связаны) и докапиталистические. Согласитесь, нынешняя практика создания социального сиротства очень напоминает тот способ отчуждения детей от родителей (а также от рода как такового), который применяли завоеватели в докапиталистические времена, осуществляя свои набеги.

Особо показательно, что чудовищное социальное расслоение привело к тому, что одна, богатая, Россия может вести себя с другой, бедной, Россией, как осуществляющий набеги кочевник.

При этом богатый кочевник утверждает, что он у бедных детей не умыкает, нет! Он этих детей спасает! От чего? От ужасной жизни в бедной семье.

Но нам с вами важны не те формы ложного сознания, с помощью которых этот кочевник свои набеги оправдывает. А то, что знаменуют собой его набеги по существу.

По существу же они знаменуют собой стремление этого кочевника так переиначить наше сознание и наше бытие, чтобы мы никогда не освободились от роли бессильной и бесправной колонии. Для этого надо а) кардинально пересмотреть отношения между индивидуумом и государством, и б) изменить весь наш с вами ценностный профиль.

Это можно сделать только за счет вторжения новых разрушительных идей, подкрепляемого использованием столь же разрушительных социальных практик. Причем таких практик, которые находятся в теснейшей связи с идеями. В своей работе «К критике гегелевской философии права», написанной в 1844 году, Маркс утверждал: «Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами». Если теория (шире — некая система идей) разрушительна, то она становится разрушительной материальной силой.

Но не автоматически! Она перетекает в практику, вселяя в эту практику свое разрушительное идеологическое и даже метафизическое начало.

Вроде бы какая-то ювенальная идея. Подумаешь! Ан, нет. Сначала вторгается в сознание эта разрушительная идея, а потом… Что именно происходит потом, нельзя обсуждать абстрактно. Тут нужны конкретные истории.

С одной из таких историй мне как председателю «Родительского Всероссийского Сопротивления» довелось только что столкнуться.

История разворачивалась в Арзамасском районе Нижегородской области. Из многодетной семьи погорельцев, вместо того, чтобы ей помочь материально или хоть как-то, хоть чем-то, органы соцзащиты изъяли детей: одиннадцати, шести, четырех и двух лет. Утверждая, что дети будто бы находятся «в трудной жизненной ситуации» (есть такая волшебная ювенальная формула, распахивающая детям дверь в казенное заведение). Семья деревенская, и изыматели не ждали для себя больших проблем — ну что может деревенский человек, так сказать, «уходящая натура», супротив хорошо организованных «героев нашего времени»? И организованных не «ващще», а «чисто конкретно»! Отнимали ведь детей работники социального патроната и — включенные в орбиту его деятельности школьные работники. Многомерно включенные, как выяснилось по ходу дела.

Мотовиловская средняя школа, где учится старшая девочка, — она хоть и сельская, но, как можно понять, заглянув на ее сайт, весьма продвинутая. И не абы куда, а как раз таки в европейском направлении: учителя ездят повышать свою квалификацию в скандинавские страны (квалификацию не в русском и математике, как догадываетесь). А рулит этими полезными поездками тоже не абы кто, а известный наш двигатель прогресса и распределитель международных грантов — «Высшая школа экономики», ее дочерний фонд. Согласитесь, неожиданно богатая информация для людей, захотевших понять, как это так вышло, что 11-летнюю девочку в ситуации, далекой от чрезвычайности, забрали прямо с уроков в некий реабилитационный центр? И, увы, без серьезных шансов возвращения в родную семью. А еще через три дня — и остальных детей увезли. Думаете, сказочки? «Гуси-лебеди»? Нет, вполне реальная для сегодняшнего дня история. И незримо присутствующий символический участник процесса — ВШЭ — как раз порука ее реальности. Ведь ВШЭ, если кто не знает, призвана модернизировать наше, все никак не вписывающееся в европейский стандарт, российское существование. Занимается она этим повсеместно и на разных уровнях, вот уже и до села добралась.

Так что же там надо было модернизировать, спросите? Что забыло это элитарнейшее заведение в деревенском бездорожье? Почему вдруг обратило туда взгляд свой?

Знаете ли, есть одно предположение. Общего характера. Оно состоит в том, что пока не будет осуществлено окончательное отчуждение от нас не абы чего, а ненавистного завоевателю русского духа, пока не истребят этот самый «русский дух», которым здесь все еще «пахнет», пока не подменят его совершенно иным, стерильным и унифицированным, Россия так и будет ванькой-встанькой вырастать «на пути прогресса», портя всю мировую игру. И это понимают. А потому разные, очень специальные организации шуруют уже и по глубинке. Ведь если за 20 лет не удалось истребить то, что они называют «совком» (а в это расширительное понятие сейчас уже вводят не только советское, но и «русское» как таковое), то надо разрушить традиционную семью — основной хранитель и переносчик ценностей. Где семья наиболее консервативна и упорно передает «заветы темной старины»? В народной толще. Несмотря на изрядное истончение этой «толщи» и ее маргинализацию (неизбежный спутник бедности) — дело по-прежнему обстоит именно так. Соответственно, применять ювенальный террор будут как раз к этим семьям. Тем более что они-то и наиболее беззащитны. Легкая добыча.

Тем более что в таких семьях почти всегда есть, к чему придраться. Тем более, будучи вооруженными всем инструментарием западной ювенальной юстиции. С ними, правда, у нас любую семью можно объявить «опасной», и это еще нас ждет — всех! — но начинать, конечно, лучше с простого народа. С него и начали. В Родительское Сопротивление каждый день поступают звонки — там отобрали, тут отобрали... За что? Да ни за что вроде, если смотреть на жизнь с нашей колокольни, нашим привычным к российской действительности и не враждебным ей взглядом. Ну, а если с другой колокольни?

Вот арзамасский случай. Что, семья, в которую вторглась опека — образцовая, а дом их — «Дом образцового содержания» (помните, были когда-то такие таблички)? Да нет, конечно! Не ангелы эти Шевалдины из деревни Дальняя Криуша. Как и сама Криуша не место, пригодное для обитания ангелов, то есть ну совершенно не рай. А обычная русская загибающаяся деревня, в ставшей, увы, повсеместно депрессивной сельской местности. Где люди живут плохо или очень плохо. Третьего там не дано. Тем более удивительно, что многодетная семья, у которой в 2010 году сгорел большой дом, а вместе с ним грузовичок, на котором держался нехитрый семейный бизнес — вывоз из леса сухостоя, — через год сумела купить и как-то обустроить небольшой домик по соседству. Так, чтобы жить в нем — хоть и тесно, но в тепле.

Всякий, кто понимает, что такое многодетным потерять дом, не иметь работы, не получить никакой государственной поддержки и, тем не менее, не опуститься, не спиться, а начать с нуля трудное восстановление, — скажет, что это очень стойкая семья. На каких Россия от веку держится. Ну, а если знать, что почти все тяготы легли на мать семейства (достаточно, кстати, молодую), то... В общем, можно только подивиться, как этот тип русской женщины, героически сопротивляющейся обстоятельствам, волокущей на себе их непосильный воз, воспроизводится даже в современном растлевающем мире. И тем более дико, что на такую семью посягнула «ювенальная гадина».

Но ей, иноземной гадине, совершенно все равно и не интересно, кто как выживает, она имеет желание прихватить побольше детишек (детишки же в деревне весьма хороши) и переместить их из родной семьи в неродную или еще куда подальше и похуже. Об этом уже было выше, в первой статье. Цель — понятна. Методы — ювенальные. Тут была бы зацепка. А обосновать — нехитрое дело. В данном случае зацепкой, поводом оказалось то, что мать наказала дочь. Скажем сразу, было за что. Выпорола. Или, точнее, пыталась выпороть, но девочка бегала вокруг стола, уклоняясь от расплаты, и порка вышла довольно нелепой. Видимо, еще и неопытность матери сказалась — это физическое наказание было первым.

Результат не заставил себя ждать. Девочка, уйдя назавтра в школу, не вернулась: дирекция обнаружила на ее теле несколько розового цвета (так в медэкспертизе) следов от домашней «разборки» и прямиком, не вызвав мать, отправила третьеклассницу в реабилитационный центр. Где ей надлежало оставаться вплоть до перемещения в чужую семью. Или детский дом. Поскольку по ювенальному законодательству первейшим правом ребенка является право на детский дом. (Так и хочется сказать, «священное право»). И что там с ним в этом детском доме будет, и причем тут любовь — неважно. Важно, что торжествует принцип защиты прав ребенка. На которые посягнули родители.

Напомним, наказания — телесные да и всякие — ювенальная юстиция не приемлет в принципе. Это ведь мы по своей старомодности полагаем, что личность формируется в системе тех или иных запретов, что без них вырастет опасный распущенный тип, а вовсе не человек. Наше это несовременное убеждение связано с тем, что мы все еще считаем, будто надо вырастить человека (не дай бог, еще с большой буквы!). А современные западные подходы этого не предполагают. То, что их применение плодит странные, часто неясного пола капризные и инфантильные существа, к тому же никчемные в дальнейшей жизни, совершенно не смущает адептов метода. Почему — полагаю, всем уже давно понятно. Так что не будем ломиться в открытую дверь. И вернемся от теории к практике.

Арзамасская практика состояла в том, что вслед за старшим ребенком, через три дня у семьи забрали и остальных. Двоих в тот же центр, самую маленькую, двухлетнюю — в больницу, поелику слишком мала. Забирали с полицейским нарядом. Родителям пригрозили, что если станут сопротивляться, то вызовут ОМОН, и детям же хуже будет. Они не стали. Но подруга матери разместила в сети просьбу о помощи. История быстро стала известной, и не только в Нижнем. В прямом эфире «России-1» встретились все ее фигуранты: Шевалдины, школьная администрация, органы опеки и тихие вершители судеб таких, как Шевалдины, — высокие чиновники Управления соцзащиты (эти — в ходе телемоста с Нижегородской областью). И вот тут мне, приглашенной на телепередачу «от общественности» и в общих чертах знавшей историю, поскольку наши товарищи из РВС уже ею начали заниматься, впервые стало сильно не по себе. Потому что, глядя на невероятно наглую повадку тех, кто учинил погром в чужой семье, кто безосновательно отобрал у матери четверых (четверых!) детишек — об их травме кто-то подумал ли? — было ясно: тут какая-то принципиальная новизна. Не недоразумение, не головотяпство и не бессердечность даже. В нашу жизнь вторгается нечто совершенно новое, чужое и — уверенное в своем праве.

Студия выла от сочувствия и возмущения, эксперты негодовали — как так, где законность, она попрана! — казалось бы, при таком единодушном восприятии это дело должно рассыпаться, не начавшись. Но было ясно видно, что будет совсем, далеко не так. Физически ощущалось присутствие в пространстве «чужих». «Не инопланетяне ли?» — думалось, глядя на обвинителей. Начальник Управления соцзащиты, ни капли не стыдясь, сообщал с экрана, что многодетным погорельцам была оказана положенная им помощь: 2000 рублей и не только — еще плюшевая игрушка мальчику. Представители школы держались с неясно на чем основанном превосходстве и говорили с каким-то вызовом. Вальяжная дама, начальница опеки, некто Пимкина, называла мать, у которой стащила детей, не иначе как на «ты»... Пожалуй, вот этот малый штрих был самым ярким — в студии еще «тутошние» что-то кричат, надрываясь, а на подиуме уже «тамошние» расположились и ни в чем себе не отказывают. И говорят с ими же ограбленными, как с крепостными. На «ты».

Дальнейшее развитие арзамасской истории, в которой РВС стало принимать весьма деятельное участие, показало: первое впечатление было весьма точным, мы действительно сталкиваемся с принципиально новой ситуацией. И что не менее важно, присутствие в суде на слушаниях дало интересные наблюдения — КАК действуют те, кто заявился к нам в дом. Эти разорители семей с повадками «лисы в курятнике» — что они делают с нашим обществом, какие методы психической атаки применяют, чтобы ввести в оторопь одних, взять на свою сторону других и расправиться с третьими? Их «ходы» надо видеть, «феню» понимать, потому что в очередной раз, как и в перестройку, общество хотят взять в полусонном доверчивом состоянии. Но брать-то будут не просто, не как тогда даже, а за самое чувствительное место — за детей.

Так что продолжим наши «штудии».

Вторжение в семью, или «Была у зайчика избушка лубяная…»

Неужели кто-то, причем достаточно могущественный, и впрямь решил провести у нас в стране такой эксперимент по тотальному отчуждению, наказав страну за то, что она когда-то захотела освободиться от отчуждения вообще, построив коммунизм?

Война идей
Мария Мамиконян , 16 мая 2013 г.
опубликовано в №24 от 17 апреля 2013 г

Работы ученых, спорящих о том, является ли учение Маркса идеологией, и умерли ли идеологии или они еще живы, я теперь читаю в самолетах, поездах и гостиницах. Поскольку после избрания руководителем РВС наступила для меня некая новая жизнь. Обязательно продолжу размышления на данные интересные теоретические темы.

Но, перечитывая Маркса, которого в советский период читала бегло и, не скрою, из-под палки, я теперь поняла не только подлинное значение этого гениального философа, но и абсолютную оригинальность его ключевой, как мне кажется, мысли о том, что, не изменяя мир, его понять невозможно.

Те микроскопические изменения, которые удалось осуществить РВС за несколько месяцев реальной деятельности, действительно позволяют понять мир в большей степени, чем чтение философской и иной литературы. Утверждая это, я вовсе не уцениваю такую литературу. То есть не перехожу на позиции чистого «активизма» (есть ведь и такое идеологическое направление, превратно, как мне кажется, трактующее слова Маркса о соотношении изменения мира и его понимания). Напротив, призываю читателя газеты соединять эту марксову максиму с максимой Ленина «учиться, учиться и учиться». Именно в том, чтобы уравновесить разумный активизм (изменение мира) и учебу (то есть понимание мира) состоит наша задача. Решим ее — и тогда, может быть, осуществятся не микроскопические, а иные изменения нашего крайне несовершенного мира.

Заговорив об активизме и подразделив его на неконструктивный (отрицающий изучение мира) и конструктивный (это изучение предполагающий, но не абсолютизирующий), я просто обязана дополнить общие размышления об активизме чем-то более конкретным. Перед этим оговорив еще раз, что обсуждаю с читателем именно войну идей, а не идеологическую войну.

Идеологическая война — лишь одна из модификаций войны идей. Предположим, что правы те, кто утверждает, что идеологии умерли. Я так не считаю, и в дальнейшем обосную свою позицию. Но предположим, что это так. Разве смерть идеологий означает, что война идей прекратилась? Как бы не так! Воюют лингвистики, семантики, отдельные действия приобретают символический характер, а значит, воюют символологии. Религии воюют друг с другом вовсю. (Разницу между религиями и идеологиями тоже обсудим отдельно). Но главное, воюют заряженные смыслом молекулы нашей активности. Об этом хотелось бы поговорить подробно.

Ведь и впрямь войну идей невозможно и неправильно было бы рассматривать только как противостояние идеологем, то есть вне той конкретной позиционной войны, которая, увы, идет в нашей каждодневной и кажущейся пока мирной жизни. Эта «позиционная» идейная война мобилизует, втягивает в противостояние все большее количество участников, к ней совершенно не готовых. Не готовых и психологически, и в смысле оснащенности аппаратом понимания. А без понимания — какое сопротивление? Без понимания даже занять ту или иную сторону невозможно.

Кто-то скажет, что вот и ладно, мы-то люди невоенные, нам — зачем? Но страусиная политика не позволяет укрыться, когда на вас нацелились всерьез. Да и вообще не позволяет укрыться. Однако люди, особенно те, кто как-то пристроился к нынешнему — внешне мирному — бытию, совершенно не хотят менять свое сознание на «военное». И их понять можно.

Примерно такие мысли бродили в моей голове при перелете Нижний Новгород — Москва, мешая читать про «товарный фетишизм» у Маркса. Мысли были порождены совсем иным чтением — нижегородских интернет-ресурсов по поводу случая, который и заставил, уже третий раз, лететь в Нижний и обратно. Случай был совершенно «позиционный», он касался возмутительного нападения, иначе не скажешь, органов опеки на многодетную семью погорельцев с попыткой отобрать у них детей.

Ну, вы ведь знаете, что органы соцзащиты (коротко — Опека) защищают теперь не детей, а их права? В частности, право на достойную жизнь. Достойную, а не какую-нибудь! А достоинство жизни измеряется, представьте себе, в рамках как раз таки «товарного фетишизма». Фактически без учета таких эфемерностей, как родительская любовь. Она как-то вообще все меньше является критерием, если послушать иных «специалистов по детству».

Итак, дело слушалось в Арзамасском городском суде и бурно обсуждалось в СМИ — интернете, газетах и даже в «Прямом эфире» на канале «Россия-1». При этом — на что и хочется обратить внимание — оценки сей истории были достаточно разными. До крайностей! Хотя, казалось бы… сгорел у деревенской семьи дом, семья многодетная, государство никак не помогло (дали матери четверых детей 2000 р. «помощи»), а когда подвернулся некий случай придраться — пришли и за детьми. Дескать, и домик, купленный на материнский капитал, маловат, и отец выпивает, и вот еще мать старшую дочь отлупила — ясно дело, дети «в трудной жизненной ситуации», отобрать! Казалось бы, вердикт органов соцзащиты, как раз призванных защищать такие вот многодетные семьи, должен однозначно возмутить общественность. Ан нет — общественность разделилась. И уселась у своих компов обсуждать, плоха семья или все же не очень. Согласитесь, ново. Для России — ново. Но ведь отражает нечто существенное — феноменологическое, по Гуссерлю — в новой российской реальности. И потому этот случай хочется рассмотреть именно феноменологически. То есть извлекая из его сугубой конкретики некое понимание СУТИ времени.

Была у зайчика избушка лубяная, а у лисы ледяная… Кто не знает этого зачина! Как там было у лисы — может, и не избушка вовсе, а дворец Снежной королевы — сказка умалчивала. Известно только, что лиса позарилась на «лубяное». Видимо, оно было чем-то милее. Или толкала ее неуемная лисья страсть прибирать чужое к рукам. Но факт состоял в том, что постучав к доверчивому зайцу, лиса оставила его в результате ни с чем. Разумеется, спев все свои лисьи «песни». Ну, все же помнят! Так вот, этот архетипический сюжет развертывается сейчас на наших глазах, которые мы отводим в сторону, не желая признавать, что сюжет касается нас напрямую. Что обитатели лубяной избушки мы все — жители России, еще не потерявшие своей «тутошней» сути. То есть воспитанные в русской культуре и традиционных нормах человеческих отношений.

Сразу оговорю — «избушка» это не территория с ее недрами, не заводы и пароходы (этап пройденный), это именно основания нашей «лубяной» тутошней жизни. Тот самый культурный код. В переживаемый сейчас нами (а точнее, игнорируемый) исторический момент идет массированная атака на семью, на наше право растить детей так, как НАМ кажется верным. И это уже не просто тихое продвижение в Россию ювенальной юстиции с ее западными «прелестями». Это — качественный скачок, блицкриг той же самой ювенальщины, но под иными наименованиями, в очень привлекательной обертке из слов о защите семьи как высокой ценности. На деле же — мощное бюджетное обеспечение неродных семей под усыпляющие лисьи речи.

Чем больше бюджетных вливаний в проект, тем слаще выпевает лиса. Называется проект (его авторы трудятся в той самой Общественной палате, которая вовсе не общественная) — «Россия без сирот». Красиво? А то! Умно? Еще как! Ведь кому ж ни приятно думать, что это — забота о брошенных детях, томящихся в скверных российских детдомах, которых теперь наконец-то усыновят вдохновленные призывом семьи. Ну, да, поддержанные материально государством. Но ведь — усыновят! Возьмут и станут заботиться! А на детишек нам бюджета не жалко, и это у людей — совершенно искренне. Вот только об том ли речь? О понятном ли нам, привычном усыновлении?

Нет, речь о другом. О так называемых патронатных семьях, «фостерных», по-западному. Фостерная семья не усыновляет ребенка, даже не берет его в опеку. Опекунство, кстати, давно принято в России, его часто оформляют родственники, забирающие ребенка, оставшегося без родителей. А вот «фостер» это в корне иное. Это работа на дому воспитателем, и за нее платят зарплату. Ну, и это, может показаться, не так уж плохо по сравнению с казенным интернатом. Хотя всем понятно, что одно дело взять ребенка как своего, бескорыстно и безвозмездно, а другое — когда решила тетенька подработать, получила двух-трех детишек и является им… кем? Воспитателем? Хорошо, если. А она это умеет? У нее образование педагогическое есть, как положено, например, в детдомах? Опыт? Нет! У нее будут, когда поставят на поток, совсем короткие курсы «компетентности». А пока и этого не требуется.

Но — вот тут главное! — у такой фостерной семьи фактически нет ни за что ответственности. Ведь по этой «замечательной» западной системе (о результатах которой на Западе нашему обществу предусмотрительно не сообщают) ответственность за ребенка размыта. Он продолжает числиться все в том же детском учреждении, из которого убыл на время в некую семью, а потом — в другую семью, а потом… Иногда по несколько семей в год ему меняют, и нигде он не успевает прижиться. Собственно, это и есть одна из основных неафишируемых целей западного педагогического ноу-хау — неформирование привязанности. И кто там за что отвечает, когда ребенка передают из рук в руки, бог ведает…

Зато нетрудно догадаться, за что отвечают органы опеки (заметим, состав работников в них стремительно меняется, «осовременивается»). Да-да, вы правильно догадались — за освоение средств они отвечают. Которые будут весьма немалыми, как следует из последних решений о финансировании работы именно с патронатными семьями. Патронатными, а не родными многодетными! Создание единого «детского министерства», о котором сейчас много говорят, наконец-то направит поток из бюджетного рукава в «правильное» русло — не каким-то там нуждающимся семьям, где, как нам внушают, их пропьют, а прямиком в чиновничью кормушку! Чиновник же — он всегда найдет средствам верное применение. Вы можете не сомневаться.

Итак, новый тренд в деле борьбы с сиротством образовался, и общество обрабатывают на предмет его радостного приятия. СМИ надрываются, пропагандируя закрытие интернатов и срочную раздачу детей по семьям. Говорят, что это надо сделать «престижным». Органы опеки пачками выявляют «опасных» для детей родителей. Школы, детсады и медучреждения принуждают составлять досье на все — это не преувеличение, именно ВСЕ — семьи. Социальные службы осваивают тактику совместных действий по изъятию детей. Депутаты дружно голосуют за ювенальные, по сути, законы. К чему приводит данная, охватившая госорганы, «сиротская лихорадка»? К РОСТУ СОЦИАЛЬНОГО СИРОТСТВА она приводит.

Что такое социальное сиротство? Это когда при живых родителях детей отбирают. Например, «за бедность». Не обязательно за бедность, но — чаще всего. Причем, что уже можно показать на массе примеров, в ход обычно идут глубоко надуманные поводы. Их кто собирает и тащит в суд, требуя разлучить детей с родителями? Кто главный «актор» сотворяемого в России ювенального ада? А также ада абсолютного отчуждения, предугаданного Марксом? Отчуждения, превращающего в товар (к вопросу о «товарном фетишизме) и идеи, и чувства, и надежды, и любовь, и дружбу, и многое другое? Неужели кто-то, причем достаточно могущественный, и впрямь решил провести у нас в стране такой эксперимент по тотальному отчуждению, наказав страну за то, что она когда-то захотела освободиться от отчуждения вообще, построив коммунизм? Эти вопросы постараемся обсудить в следующих статьях.

Идеи и идеологии

Идеология никогда не может быть до конца рациональной, и потому в эпоху торжества научной рациональности она рассматривалась как нечто не вполне респектабельное

Война идей
Мария Мамиконян , 28 марта 2013 г.
опубликовано в №20 от 20 марта 2013 г

В предыдущей статье мы затрагивали вопрос о сознательном «культурном киллерстве», которое наш глобальный противник пытается выставить как «смерть культуры по естественным причинам». Вроде как жила, жила, устала и померла. Также мы говорили, что в ходе идеологических боев возник, точнее, был создан, специфический «киллер», ошибочно принимаемый за интеллигента. А потому весьма «успешно» сработавший в эпоху перестройки как некое супероружие и пытающийся повторить сейчас то же самое.

Что именно произошло в советскую эпоху с прежней культурной нормой, как именно к концу эпохи мы вместо «авангарда» в лице «партии пролетариата и трудовой интеллигенции» получили мещанский идеологический арьергард, с вожделением смотрящий на западный буржуазный уклад и с отвращением — на все, что касалось идей коммунизма, это отдельный важный сюжет. Но все же, прежде чем двигаться дальше, надо сказать, что выращивание культурного киллера определенным образом было связано со специфическим перемешиванием сферы культуры (широко понимаемой) и более узкой сферы идеологии. Наложением идеологических жестких скреп на живую жизнь идей, развивающихся (в том числе и конфликтующих, и даже воюющих) в культуре. В пространстве заведомо более широком.

Война идей, которую мы изучаем, достаточно многомерна. Не поняв этого, можно попасть в ловушку. Тем более что нынешняя война идей имеет мало общего с классической идеологической войной, она же война идеологий. То есть, конечно же, война идеологий — это часть войны идей, но в XXI веке только часть, и не более.

Нарисуем два круга — большой и маленький. Маленький полностью входит в большой. Этот маленький круг — война идеологий, а большой — война идей. Есть очень влиятельная точка зрения, согласно которой радиус маленького круга к концу XX столетия стал стремительно уменьшаться и к началу XXI уменьшился до нуля. Конечно же, это не так. Но, повторяю, эта точка зрения очень влиятельна. Она получила название «смерть идеологии». И дополнила ранее введенное в обиход мнение о смерти культуры. Европейской культуры. Остальные культуры западных культурологов и философов заведомо не интересуют как живые сущности. Однако чтобы понять, умерли идеологии или не умерли, надо уточнить, что такое идеология, не правда ли?

Слово «идеология» образовано по аналогии со многими другими так же построенными терминами. Например, «биология». Что такое биология? Это, прежде всего, «логия» — то есть знание о чем-то. Логос — слово, разум, знание. Если вы занимаетесь «логией» чего-то, то значит, вы это что-то изучаете. Занимаясь биологией, вы изучаете живое (биос). Занимаясь идеологией — тоже изучаете нечто. В принципе, идеи как таковые. Но как-то так исторически сложилось, что занимаясь идеологией, вы изучаете не абы какие идеи, а системы концептуально оформленных взглядов и идей. Если эти системы не оформлены концептуально (отдельный вопрос, что это такое — концептуально), то вы не можете их изучать, занимаясь идеологией.

Изучать — не можете. Что же касается не «изучать», а «создавать» (опять же сложилось так, что идеолог — это не исследователь определенных мировоззренческих систем, а именно их создатель) — то вы, конечно, можете взять недооформленную идею, идею, не превращенную в систему, и оформить эту идею, превратив ее в систему. Тогда то, что вы сделали, войдет в круг с малым радиусом, о котором было сказано выше. То есть в собственно идеологическую сферу, находясь в пределах которой, «это» может быть и изучено, и задействовано определенным образом. Если же вы недооформленное начнете просто задействовать или даже просто изучать, то вы будете изучать или задействовать идеи (в том числе, и осуществляя войну идей). То есть действовать в рамках круга с большим радиусом, но не в рамках круга с малым радиусом.

Итак, идеология — это система, система оформленных взглядов и идей. Мало того, чтобы быть полноценной идеологией, эта система оформленных взглядов и идей должна выражать интересы различных социальных классов и макросоциальных групп — так это формулируется в теориях, оперирующих понятием «идеология». Представители этих классов и групп (интеллигенция, например, не была классом, но была группой, или, как ее называли, «прослойкой») должны в своем отношении к действительности и к другим классам и группам ориентироваться на принятую систему идей, что и превращает эту совокупность идей в идеологию. Если они на нее не ориентируются, то это не идеология, а протоидеология. Ориентируясь на идеологию, классы и макросоциальные группы должны или отстаивать сложившийся порядок вещей, или стремиться к преобразованию этого порядка вещей. Если они отстаивают существующий порядок вещей, то они задействуют консервативную идеологию. А вот если они стремятся изменить порядок вещей, то... То все, пожалуй, не так просто! Потому что тут важно, на какой другой порядок вещей они хотят изменить порядок имеющийся. Если они, например, хотят разрушить буржуазный строй и при этом создать такой строй, в котором могло бы существовать нечто добуржуазное, для них важное и ими любимое... И если при этом желаемый ими строй не является феодальным в буквальном смысле слова… Что ж, тогда речь идет о консервативно-революционном направлении. Это направление было в первой четверти XX века заявлено Меллером ван ден Бруком, позднее разработано его последователями, в том числе активно — фашистами. В постсоветской России о консервативной революции много писал и пишет Дугин.

Итак, желающие сохранить буржуазный строй — консерваторы. А стремящиеся в буржуазную эпоху создать строй, в котором нечто совсем новое, не буржуазное и не феодальное, сочеталось бы с тем, что было ими ценимо в строе феодальном — консервативные революционеры. Потому что напрямую восстановить феодальный строй, понятное дело, уже невозможно. Такое прямое восстановление называется реставрацией. История показывает, что в буквальном смысле такая реставрация никогда не случалась, а представляла собой в лучшем случае символическое недолговременное восстановление формы при отсутствии содержания, без которого полноценное существования этой формы невозможно. Что такое реставрация Бурбонов? Это пародия. А как только экстремисты-реставраторы пытаются заменить пародию на что-нибудь более серьезное, они терпят сокрушительное фиаско.

Другое дело консервативный революционер. Этот смотрит как бы и вперед, и назад. И не обязательно любая консервативная революция есть революция фашистская — все зависит от того, куда именно назад смотрит консервативный революционер, и что такое для него «вперед». Народники и эсеры не были фашистами, но они были консервативными революционерами, потому что апеллировали к общине как к тому прошлому, которое необходимо восстановить. И одновременно они никоим образом не цеплялись за феодальный строй, в рамках которого была органична классическая община. За феодальный строй в Российской империи конца XIX века цеплялись только самые замшелые реакционеры, люди почти безумные. Люди же не безумные или не вполне безумные, понимали, что восстановить крепостное право невозможно. Что касается народников, эсеров, и особенно, левых эсеров, то они стремились задействовать общину, модифицируя и укрепляя ее для построения совершенно нового общества.

Совершенно отдельный вопрос — где место Сталина в рассматриваемой модели. Чем являются колхозы, предложенная им модель коллективистского индустриализма, его модель социализма вообще? Кстати, социализм оказался, как мы видим, устойчивым только в странах с высоким потенциалом общинности, коллективизма. Это, прежде всего, азиатские страны — такие, как Вьетнам и Китай. А также страны Латинской Америки. Социализм после краха СССР уцелел там, где социалистическая и национально-освободительная революции были сплетены воедино. Скажут, что и в Китае, и во Вьетнаме теперь бурно развиваются буржуазные отношения. В противовес такому утверждению можно привести много аргументов. Тем более, что, как говорится, еще не вечер. Чем завершится нынешний азиатский (да и латиноамериканский тоже) социалистическо-капиталистический транзит — неясно. Как неясна и сама перспектива классического буржуазного общества. Но это тема в данном анализе уже лишняя.

Нам и так пришлось отвлечься в сторону от намеченного курса, заданного противостоянием идей в нынешнем постсоветском и позднем советском обществах. И пришлось это сделать только потому, что надо оговорить разницу между войной идей и войной идеологий, определив, что такое идеология. В конце концов, нельзя все время заниматься только господином Быковым и другими носителями скверных идей. То есть заниматься этими господами надо и даже необходимо. Но только ими заниматься нельзя. Да и заниматься ими по-настоящему можно лишь поняв, чем война идей отличается от войны идеологий.

Итак, идеологии бывают консервативные, консервативно-революционные и просто революционные. Крайний вариант революционности — революционно-утопические. Тут, конечно, на ум приходит, прежде всего, идеология коммунистическая. Но с нею все не так просто. Поэтому не будем торопиться. И оговорим для начала, что идеология — это не наука. То есть она может включать в себя научные знания, но в отличие от науки она не может быть исчерпывающе рациональной. Она всегда содержит в себе эмоциональное начало. Допустимо, коль скоро речь идет о полноценных идеологиях, даже введение термина «идея-чувство». Впрочем, есть и другой, уже обсужденный нами в самом начале цикла термин «живая идея». Иногда эта самая живая идея, она же идея-чувство, достигает такого эмоционального накала, что впору говорить об «идеальных сущностях». Идея начинает «общаться» с адептами. Порою такие адепты — это вовсе не сумасшедшие, а очень крупные политики. Такие, как Николай Бухарин. Сталин иронизировал над утверждением Бухарина, будто он, Бухарин, прикладывая ухо к земле, слышит шаги Истории. Однако Бухарин со своей метафорой совсем не одинок. О том, что они чувствуют работу «крота истории», говорили вслед за Марксом многие выдающиеся революционеры-марксисты.


Жак-Луи Давид. Наполеон на перевале Сен-Бернард. С сайта artinvestment.ru

Итак, идеология никогда не может быть до конца рациональной, и потому в эпоху торжества научной рациональности она рассматривалась как нечто не вполне респектабельное. Введение термина «идеология» в конце XVIII века французами де Траси и Кондильяком было вызвано требованиями новой эпохи. Революционный порыв иссякал, полноценная реставрация уже была исключена. На каком фундаменте строить новую Францию? На чистой рациональности не построишь. Дестют де Траси и Этьен де Кондельяк пытались создать науку об общих принципах формирования идей. И использовать эту науку для дооформления наполеоновского режима. Они были последователями Джона Локка, разделявшими его наивную уверенность в возможности тотальной рационализации всего (это называется сенсуалистическая гносеология).

Разработав нечто на этой основе, де Траси и Кондильяк обратились к Наполеону. Мол, Ваше Императорское Величество, надо, знаете ли, как-то идейно окормлять созданную державу, и делать это не абы как — мы ведь не мракобесы! — а на научной основе. Наполеон был намного умнее обратившихся к нему господ. Он понимал, что идеи не могут быть рационализированы, а будучи рационализированными, умирают, поэтому он отверг предложенные ему наработки, а их авторов презрительно назвал идеологами. Так это слово и вошло в обиход в виде чего-то не до конца респектабельного. И в этом межеумочном состоянии термин «идеология» пребывал вплоть до Маркса. Общепризнанно, что Маркс обеспечил второе рождение данному термину.

Идеология по Марксу — это надстройка, зависящая от базиса, то есть производственных отношений. Эта надстройка выражает специфические интересы господствующего класса. Который эти свои специфические интересы пытается — иногда небезуспешно — выдать за интересы всего общества. Такой способ подмены одного другим Маркс именовал «ложным сознанием». И обсуждал связь этого ложного сознания с товарным фетишизмом. Почему так необходимо зафиксировать все эти, в общем-то, общеизвестные исторические сведения? Потому что в дальнейшем возникло как бы два Маркса. Или, точнее, два направления, по-разному использующие Маркса. И одно направление — советское — постепенно сдвигавшееся в сторону идеологизации Маркса, довольно быстро «отлило» горячую идею в жесткие формы, что не могло не начать подтачивать общество изнутри. Особенно интеллигенцию, активно осваивающую двоемыслие.

Полный интеллигент

Креативный псевдоинтеллигентный класс не хочет отвечать ни по каким своим обязательствам. Примерам этой безответственности числа нет

Война идей
Мария Мамиконян , 7 марта 2013 г.
опубликовано в №18 от 6 марта 2013 г

Дмитрий Быков на одном из «болотных» митингов летом 2012 г

Когда-то считалось — было такое заблуждение — что отечественный интеллигент — существо мечтательное, сродни идеалисту. Дескать, «жизни он не знает», ориентируется в ней, исходя из сугубо книжных истин, и тем заведомо проигрывает «гегемону». Тогда как рабочий и иной выходец из народа, конечно, попроще, мысль его покондовее, зато близок к земле и потому на мякине его не проведешь. Что провели в перестройку на мякине именно эти слои, сколь доверчиво и беззащитно оказалось как раз народное большинство, всем давно очевидно. И ему, большинству — прежде всего. Это можно только с горечью констатировать. Но что же позволило «мечтательной» (или якобы мечтательной) прослойке так лихо оседлать процесс, который «пошел»? Увести его в гибельное для страны русло? Вы будете смеяться, но... представьте, в каком-то смысле, как раз идеальное. Уверенность в идеале — идеале свободы. И привычка к определенному «изводу» этого идеала и специфическому — довольно прагматичному! — пользованию им. То есть привычка к его «превращенной форме». Что такое превращенная форма «свободы», стоит разобрать.

Хочешь не хочешь, опять придется процитировать классика современности, господина поэта Быкова. Совсем на днях он, давая оценку Съезду родителей, назвал собравшихся 9 февраля в Колонном зале «полуинтеллигентами». И — что важно — уточнил, почему считает таковыми молодых, образованных, вполне современных людей, явно заряженных некими общими идеями, более того, идеалами. Он не стал городить ерунду, подобно своим собратьям по журналистскому цеху, и утверждать, будто если организатор мероприятия и явный лидер собравшихся Кургинян — то это Поклонка с ее «совками-бюджетниками». Нет, он четко выделил тот параметр, по которому контингент «Сути времени» не дотягивает до понятия «интеллигенция». Оказывается, всё вроде при них, но они лишены основного определяющего признака, без которого интеллигент не может. Этот признак — потребность в свободе.

Вот в этом месте (благодаря Д. Быкову, который все время подкидывает нам «онлайн» с написанием данного цикла статей важные мысли) и начинается самое интересное. Оно касается детального рассмотрения понятия «свобода». Поскольку Быков совсем не лжет и не преувеличивает: действительно, именно зацикленность на идее свободы есть характернейшая черта нашей интеллигенции. По этому признаку — не перепутаешь. Но... начнем с простейшего... И признаем, что свобода — штука коварная. И что, как любая другая такая коварная штука, она немедленно взыскует чего-то дополнительного. Прямо-таки по принципу «инь и янь». Впрочем, кого не устраивает адресация к даосизму, те могут обнаружить то же самое в квантовой механике. Где это так и называется — «принципом дополнительности». Свобода адресует к дополнительности под названием «ответственность». Хочешь быть свободным — бери на себя ответственность. Чем большей свободой стремишься обладать, тем больший груз ответственности должен взять на себя.

Есть вещи, которые нельзя обмусоливать в статье. Либо они принимаются в качестве очевидного, либо требуется не публицистика, а научные доказательства. Которые все равно в итоге никого из инакомыслящих, а главное, инакочувствующих ни в чем не убедят. А потому давайте признаем на уровне очевидного, что Быков — человек безответственный. И даже, если так можно сказать, соткан из этой самой субстанции безответственности. И, увы, не только он — это коллективное свойство нашего креативного класса (не хочется порочить слово «интеллигенция»). Как только мы начинаем зондировать «креаклов» на ответственность, сразу же обнаруживается, что наш креативный, псевдоинтеллигентный класс — это интеллигенция наизнанку. То есть нечто диаметрально противоположное нашей традиционной интеллигенции. То же самое мы уже обнаружили, когда рассматривали ее отношение к народу. И вот опять! На что ни глянешь, везде это самое «шиворот-навыворот». Ведь что такое была классическая интеллигенция? «Я отвечаю за все», «человек, которому до всего есть дело», «мы стали полностью в ответе за все на свете до конца», «каюсь, это я во всем виноват»... и так далее.

Что мы наблюдаем сейчас? Наш передовой класс в оные годы совершил перестройку. Несет ли он за нее ответственность? Нет! Ни за что, кроме хорошего, он ответственности категорически не несет! Он даже постоянно устраивает конференции, чтобы объяснить, КАК он хотел всего хорошего, и как КТО-ТО — не он, разумеется — сделал все плохо. Значит, налицо отрыв свободы от ответственности. А что такое свобода без ответственности? Это разнузданность. Ребенок освобожден от ответственности (хотя его постепенно к ней приучают). Но и свобода его ограничена. «Спички детям не игрушка!» Если ребенка не приучить к ответственности, вырастет инфантил, лишенный всех обаятельных черт ребенка, а также не могущий, в отличие от ребенка, быть оправданным тем, что в дальнейшем, когда вырастет, станет ответственным. Извините, уже вырос! И имеем то, что имеем — ровно то, что в науке именуется «социально опасный тип».

Креативный псевдоинтеллигентный класс не хочет отвечать ни по каким своим обязательствам. Он их сначала берет, а потом не выполняет и считает, что «с гуся вода, а с Димочки вся худоба». Примерам этой безответственности числа нет. Когда инфантилу на то указывают и говорят: «Вы, между прочим, профессионал: профессиональный литератор, профессиональный журналист и так далее — и потому ответственны как перед совестью, так и по закону», — что отвечает инфантил? Известно что! «Вы меня хотите лишить свободы высказывания, видимо, по указке тиранической власти!» Извини, ты взрослый человек, если бы был медик — ты бы свободно самовыражался на хирургическом столе? Если бы физик — на атомном реакторе? Вам на это отвечают, что во всех сферах деятельности, кроме одной, самовыражение ограничивается профессиональной ответственностью за результат, а в сфере, связанной с написанием разного рода текстов и прочего, этой ответственности нет. Поелику — свобода слова! Самая священная из всех свобод. Чем это сразу же отдает? Все тем же запоздалым ребячеством, шалостями. Делают пакость, а потом говорят: «Мы ж пошалили, а вы к нам по-взрослому! Это несправедливо, тоталитаризм!» К чему это приводит? Оставим в стороне проблему тех, так сказать, традиционных людей, которые должны сносить бесконечные хулиганские шалости инфантилов. И задумаемся о самом главном. О том, что такая «технология» все говоримое, самое СЛОВО превращает в шалость, то есть обесценивает.

И это опять то же самое шиворот-навыворот. Если классическая интеллигенция постоянно наращивала цену слова, его роль и значение («глаголом жги сердца людей», «но мы сохраним тебя, русская речь» и т. д.), то этот ее антипод занят обесценением слова. А что такое мир, в котором идет постоянное обесценение слова? Это страшная штука. Населяющие его люди быстро начинают делиться на тех, кто «шалит» — на заборе, в интернете, в ведущих газетах — и тех, кто оторопело наблюдает за этим. И известно, как это называется. Это называется смерть культуры. Но она же не сама умирает, потому что, дескать, время пришло! Это внушают, что сей процесс неизбежен, но на самом деле в процессе есть субъект, есть киллер. Быков и другие — это киллеры культуры. Причем как бы даже своей культуры, в любви к которой похотливо исповедуются.

Что раздражает такого киллера? Взирающий на него антипод, классический интеллигент. И если интеллигент начнет говорить на языке ответственности, или же если впрямую прозвучит неприличное слово «ответственность» — как сигнал, поступающий из лона классики и будоражащий сердца, — возникает очень яростная реакция. Она обнажает последние глубины исследуемого нами субъекта, он же антипод классической интеллигенции. Казалось бы, коли ты шалун и обижаешься, когда к шалостям твоим относятся болезненно те, кому ты их адресовал, то реакция на чужие слова должна быть мягкой и иронической: «Подумаешь, мы же все шалим, эпоха шалостей и так далее!». Но ничего подобного. Реакция на тех, кто направляет бумеранг «шалости» обратно на самих шалунов — очень яростная. Безнаказанно шалить могут только они одни. Остальных — к стенке! Однако ведь даже у самых заядлых шалунов должно быть свое объяснение данного, для них очевидного, обстоятельства. Почему я могу шалить, а другой нет?

Дитя ответит: «Потому что я ребенок». А что отвечает наш инфантил? Между прочим, ответ на такой вопрос называется легитимацией. Как легитимирует инфантил именно свое право на шалости? Почему он наделяет себя этим правом и отнимает его у других? Потому что он — прогрессор. Он причастен чему-то высшему, что это право дает. И что же это такое? Нет, не ищите слишком сложного ответа. Тут мы сталкиваемся с еще одним слагаемым все того же инфантилизма. Как только в песочнице один ребенок заденет другого, задетый апеллирует к папе: «Вот мой папа сейчас придет!». В ответ — симметричный аргумент и... «тендер пап». Дело известное.

Это — детский вариант. А как называется его взрослый аналог? «Тендер крыш». Инфантил выбирает для себя самую мощную крышу. Или — если кому-то хочется большей благозвучности — наиболее мощного «папу». Кстати, вроде бы именно так называют на языке «спецухи» оперативника, ведущего агента-инфантила. Так инфантильность и есть лоно любой вербовки! Вербуемый — всегда инфантил. Он не верит в свои собственные возможности. Он не хочет обладать тем, чего он сам добился. Он хочет большего и при этом не хочет отвечать ни за что, даже за себя. В этом смысле его «свобода» — антипод независимости. Он хочет «крышу» и «халяву», «халяву» и «крышу». Индульгенция на шалость — вот что нужно инфантилу. Ему нужен заказчик, который и заплатит за шалость, и покроет шалость (потому как и шалость не в радость, если потом отшлепают), и защитит право на шалость, и наделит возможностями для эскалации шалостей.

Именно этот симбиоз амбициозного инфантила, ни за что не желающего отвечать, но все желающего порушить, потому как «даешь свободу!», и совокупного заказчика — он же оперативник, умело оперирующий такого типа «социально опасными личностями», вообразившими себя интеллигентами, — и привел в свое время к победе перестройки. А также к постперестройке, в ходе которой реализовались все самые смелые мечтания нашей псевдоинтеллигенции. Вседозволенность приняла воистину гротескные формы, а отсутствие наказания превратило для «бенефициаров» оную в подлинный праздник без берегов. Ну, а об аутсайдерах процесса никто из бенефициаров думать и не собирался. Поскольку, как известно, «новых нарожают» (мысль, достойная истинного прогрессора!). Если бы инфантилы были хоть с каким-то чувством ответственности, они бы остановились на полпути и задумались: а то ли происходит? Если бы они стремились к подлинной свободе, они бы задумались изначально — возможна ли свобода при наличии «заказчика»? И не стали бы вступать в обязывающие связи. Но... и в том, и в другом случае это были бы уже не они. Не инфантилы, то есть.

Как поступает инфантил (он же «полный интеллигент» в принятой им самим системе мер и весов, он же «псевдоинтеллигент» — в нашей), нам только что продемонстрировал сам г-н Быков. Буквально на днях интернет от души зубоскалил по поводу розыгрыша, затеянного и успешно проведенного неким средней руки бизнесменом из уральского города Качканар. Уралец на спор (на ящик виски) сумел договориться о приезде в родной город именитого москвича — с концертом на 23 февраля и якобы в рамках его, уральца, выборной депутатской кампании. Тут если что важно, то это последнее. Потому что артист он и есть артист — ну, гастролирует... ну, бабки стрижет... ну, немалые... ну, пожрать и всякий комфорт любит... Это само по себе ерунда, не стоящая обсуждения. А вот то, что наш «гражданин» и, более того, политический деятель, и, более того, деятель оппозиционный попался в ловушку, расставленную самым наикондовейшим способом — что мог сговориться по телефону с незнакомцем за 30 тысяч долларов заняться его пиаром... Это — извините! Это диагноз! Взяться пиарить в депутаты (не интересуясь, какой партии) незнамо кого? — может, он бандит-рецидивист, может, наркодилер или фашист с репутацией? — зато оговорить в деталях качество гостиницы и выпивки!.. На такое способен только абсолютно безответственный инфантил, он же, простите, феерический «полный интеллигент».

И когда некоторые комментаторы начинают лепетать что-то про «подставу», организованную чекистами, то уж молчали бы лучше. Поскольку данная история как раз и может служить хрестоматийным примером «этого самого» (чем бы она ни была на деле). Глядя на такого рода фортели «гражданина поэта» и его самого, вдруг понимаешь, что Быков-то и есть олицетворение мутации нашей интеллигенции (причем, крайне образное олицетворение), ее полный конец.

Есть такой анекдот. Звонок в дверь. Хозяин открывает. За дверью огромного размера невероятно толстый мужик. Хозяин: «Вы кто?» Мужик: «Я — твой конец». Хозяин (оторопело): «А… почему такой толстый?» Мужик (с достоинством): «Я не толстый, я полный».

В чем причина? – 2

Жесткое оформление принципиальнейших расхождений между позициями большинства и меньшинства, их отливание в формы холодной гражданской войны – было начато именно нашим «прогрессивным меньшинством»

Война идей
Мария Мамиконян , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №16 от 20 февраля 2013 г

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993) – выдающийся советский литературовед, семиотик, культуролог. Фото с сайта ???

Маяковский говорил: «Я себя под Лениным чищу». Что имелось в виду? Что есть великий человек Ленин, и что надо на этого человека ориентироваться. В отличие от Маяковского — гениального, между прочим, поэта — пошлый и мелкий Быков не хочет ориентироваться на великих, потому что тогда его мелкотравчатость будет ясна для всех, включая его самого. Поэтому он хочет навязать великим писателям свою пошлость и мелкотравчатость. Навязать это Толстому, Достоевскому и другим можно только с помощью грубейших подлогов. А дух Рублевки — это и есть дух подлогов, подмен, махинаций. Именно этот дух водит и рукой, и языком Быкова. И дело не только в том, что он не стыдится, занявшись политикой, выступать с конферансом перед «рублевскими» в их святая святых — ресторане. Дело именно в духе. Только обнаружив этот дух, можно понять феномен Быкова. А чтобы обнаружить этот дух, нужно ощутить дух-антагонист, дух великой русской литературы. Тот дух, которому бросает вызов рублевскй антидух, вселившийся в Быкова.

Почему Быков осуществляет свои махинации с вызывающей грубостью? Видимо, расчет на то, что всем, внимательно читавшим авторов, которых он «исследует» в своих публичных лекциях, недосуг его слушать. А не читавшим — нет времени читать в том мире, который был построен два десятка лет назад под веселое похохатывание и самого г-на Быкова, и большинства отечественных интеллигентов, настроенных на радостную волну перемен. Эти «не читавшие» попросту не могли уже читать в необходимом объеме того же Толстого. Они должны были тратить все время, некогда называвшееся досугом, на обеспечение выживания своих семей. Или были детьми, которых уже учили по сокращенной программе и соросовским учебникам. Чем теперь г-н литератор и пользуется, втюхивая современникам «ценные мысли» про тягу великих к здоровому ограничению в себе русской безграничности и про комфорт как обязательный итог, цель и высший замысел. Видимо, всего сущего.

Так ли или иначе, но словцо это наихарактернейшее попадает у него как-то уж совсем не к месту в разговор о русской литературе. Потому что нет в ней места комфорту. Ни у кого нет. Но ведь не ослышались же! Оказывается — как-то по умолчанию у Быкова оказывается — что все поиски справедливого мироустройства, все метания и мучения, все трагические повороты русской всечеловеческой мысли должны пройти один тест: на специфическую результативность. И получить штампик — «комфорт». Но, добавим мы от себя, не получают... Хоть ты будь трижды гений!

Однако как не порадеть родному человечку! Родной литературе, то есть. И Быков радеет. Так возникают трюизмы вокруг «очевидного всем» «тамошнего» рая и будто бы стремления великих к оному раю, но... что называется, «грехи не пускают». Известные коллективные грехи России. Которые — в чем? Опять же, известно. Со времен, когда за вопрос взялся философ А. Ракитов, уж точно. Главный грех — в том самом «культурном ядре». В том, которое отзывается недоумением, когда слышит: «…строй, который не верил в человека, пришел к удивительному комфорту», и порождает неудобные вопросы, типа «для КОГО комфорту?» Ведь надо же признаться, хотя бы после того, как все уже сами наездились и насмотрелись, что западная жизнь весьма разная. Но тех, кто рассуждает о ее комфорте, интересует только тот отсек, в котором живут обладатели оного.

Итак, о ядре, которое так хочется изничтожить во имя комфорта. Что там, в ядре? На уровне языка, наиболее глубинном ментальном уровне, там укоренено определенное представление о «воле». Мы уже затронули пример, из которого явствует наличие этой укорененности. Рассмотрим его же чуть подробнее, вчитавшись еще более внимательно в «Живой труп» Л. Толстого — там ведь дело к одной фразе про «степь» не сводится.

В чем коллизия пьесы? Вокруг чего разворачивается внутренний конфликт? Не сюжет, а внутренняя пружина авторской мысли? Хотя и сюжет тоже. Он в том, что в семье возник «любовный треугольник», и главный герой хочет из него выскочить, избавить от себя жену и друга — очень приличных, «правильных», хороших людей. Что оказывается не так-то просто в условиях действующей бюрократической машины. И даже совсем непросто. И даже ужасно. Но не в этом ведь главное. А в том, что тут-то и возникает противоречие двух идей: либеральной «свободы» и той «воли», которой взыскует почти погибшая (по канонам буржуазной морали), но очень живая человеческая душа. Федя Протасов не укладывается в предписанные рамки. Как не укладывается в эти западные либеральные рамки Россия. Размерчик не тот.

Это все не новость и было разобрано умнейшими людьми предыдущей эпохи. Читаем у М. Лотмана. «В пьесе наслаиваются друг на друга два конфликта. Либеральное понимание свободы воплощено в сюжетной линии, которая связана с судом. Лиза и Каренин становятся жертвами грязной машины, власти чиновников над человеком. Если бы конфликт ограничивался этим, то дело сводилось бы к столкновению беззакония и свободы. В таком варианте пьеса укладывалась бы в общее направление либеральной критики дореформенного суда или его пережитков в послереформенное время. Но сюжет Толстого вводит более сложный конфликт. Неслучайна оговорка Феди: «То есть они опять меня свяжут с ней, то есть ее со мной?» Вопрос не только в том, чтобы обеспечить право Лизы на развод (в этих рамках сюжет укладывался бы в либеральную проблематику). Либеральному понятию свободы Толстой противопоставляет анархический максимализм. Оговорка Феди Протасова выдает другую мысль: свобода — выше морали и любых ее условностей; закон и мораль — порождение цивилизации, а свобода — присуща человеку. Виктор и Лиза вступили в конфликт с уродливыми социальными законами, а Федя выступает в принципе против социальных законов, противопоставляя им свободу чувств, таланта и безграничность права человека на выбор своего пути. Примитивно перефразировав эту ситуацию, можно говорить о столкновении либерального свободолюбия и безграничной «архаической» воли, опирающейся на природу человека».

То есть на взгляд Толстого нравственность человеку присуща от природы, и незачем накладывать на первичную «волю» ограничительные рамки западных институтов, превращая ее в суррогатную «свободу». Путь к заложенной в человеке правде и нравственности — не через страх наказания. Русский путь совершенно иной. И конечно, связан с восприятием мира — природы и человека — как Божьего творения. Когда герой «Идиота» говорит о возможности спасения через красоту, он ведь тоже о целостности, о красоте, просветленной Духом, говорит. Или в «Дневнике писателя»: «Величайшая красота человека, величайшая чистота его... обращаются ни во что, проходят без пользы человечеству... единственно потому, что всем этим дарам не хватило гения, чтобы управлять этим богатством».

И надо суметь вернуться к себе «подлинным», к Замыслу, а не ограничивать законом его искажение. Примерно это есть русская мысль. Но она ведь категорически не равна западной. Как и либеральная «свобода», прорывающаяся маленьким бунтом против буржуазных устоев, никак не равна пресловутому «бессмысленному и беспощадному» русскому бунту. Которого не зря боялись и боятся. Право, есть чего!

Кстати, о двух разных подходах к обузданию зла. Они ведь во всех мелочах проявляются. Вот в предыдущем номере газеты «Суть времени» была статья наших новосибирских товарищей с интереснейшим сравнением плакатов о детстве — советских и современных, от ювенальщиков. Там, в частности, два плаката, призывающие взрослых не бить детей. С этим скверным пережитком в СССР сразу стали бороться. И видно, как: «Чем ребят бранить и бить, лучше книжку им купить» советует «темной крестьянке» плакат. А рядом — нынешний ювенальный, калька с западного, с угрозой: «Не выходи за рамки!». То есть в одном случае предлагается выйти за рамки — наверх! А в другом — держат человека в этих рамках страхом кары. Мы не раз обсуждали разницу между западным подходом, основанном на обуздании неисправимого зла мира, и православным подходом, основанном на преображении мира. Указав еще раз на принципиальную важность этого разногласия, дадим опять слово Лотману, который убедительно показывает, в какой степени Толстой отторгает либеральный подход.

«В «Живом трупе» герои делятся на тех, чьи поступки «правильны» с точки зрения какой-либо общественной роли, и на погибших, непредсказуемых — пьяниц, художников, людей вне общества. Чиновники, люди суда, с одной стороны, и Виктор и Лиза, — с другой, при всей противоположности характеров и нравственной их оценки, имеют одну общность: их поступки правильны с какой-либо заранее заданной точки зрения, то есть предсказуемы, и поэтому, с позиции Феди Протасова, непереносимо скучны. В них нет неожиданности; нравственные или безнравственные, они в равной мере лишены поэзии. Это и делает подобную жизнь для Феди Протасова тюрьмой. Как блоковский Арлекин, Федя жаждет прорыва в мир свободы (анархист понятнее Толстому, чем либерал). Федя, как из тюрьмы, убегает из семьи, в которой царила добродетель, но «не было изюминки, — знаешь, в квасе изюминка, — говорит Федя Протасов, — <…> не было игры в нашей жизни. А мне нужно было забываться. А без игры не забудешься». «Изюминка» — образ непредсказуемого, случайного, того, что не является обязательным элементом структуры, без чего система остается собой, описывается одинаковыми моделями, но без чего жить в ней делается невозможно».

«Что немцу здорово, то русскому смерть», — гласит известная поговорка. Переделать русского в немца и есть задача по слому ядра. А иначе — слишком непредсказуемо, слишком опасно, слишком безнадежно в плане окорачивания этой «самости». Ее окорачивают, давят, она вроде уже ложится, уже нет ее и — р-раз! Тут как тут! Одно слово — Ванька-встанька. Так что хватит нам удивляться, почему ведут войну с этим «русским духом». А вам, будь вы на месте западников, охота было бы все время под угрозой такого вставания в полный рост жить?

И тут стоит перейти от напоминания, что есть великая литература, очень глубоко рассматривающая проблему этого «полного роста», — к концептуальным вопросам, явным образом подчиненным определенной политической линии.

В 2008 г. «Новой газетой» была опубликована огромная статья Юрия Афанасьева под знаковым названием «Мы не рабы? (Исторический бег на месте: особый путь России)». И совершенно не газетный объем публикации, и вынесенная в название тема сделали текст фактически программным для всей группы наших специфических западников. Которая особенно и не скрывала своей задачи как пятой колонны, но опубликованием данного манифеста явно «пошла на Вы». И с тех пор мы много услышали «приятного» о большинстве, особенно за последний год. Но это уже был год окончательной разнузданности. Толчок же нынешней разнузданности — всем этим высказываниям про «быдло», «рогатый скот», «мух» и «анчоусов» — дала именно афанасьевская статья 2008 года, сопровождавшаяся к тому же еще откликом Б. Стругацкого. Это публичное «перестукивание», как его назвал Стругацкий, двух корифеев дало легитимацию на окончательное раскалывание общества. И, подчеркнем, жесткое оформление принципиальнейших расхождений между позициями большинства и меньшинства (а они были всегда!), их отливание в формы холодной гражданской войны — было начато именно нашим «прогрессивным меньшинством».

«Давно (с незабвенных времен «самиздата») не получал я такого удовольствия от публицистики, как при чтении Вашей статьи, — начинает свой ответ Борис Стругацкий. — Я знаю, конечно, что ничего не изменит она и не заполнит ни в какой мере всепобеждающую Пустоту, но она высечет, я уверен, десятки и сотни искр из родственных душ, которые есть, которые всегда были и которые будут всегда».

И сразу в ЖЖ родственные души стали активно перепечатывать чьи-то слова о том, что «срок годности России истек». Такой вот приговорчик. Но что же Афанасьев, что там насчет «рабов» под вопросом? Да, вы правильно догадались, никакого вопроса тут нет. Главная печаль Юрия Афанасьева о том, что Россия так и не может соскочить с протоптанной колеи, поскольку «аморальное население» и не желает этого, а наоборот, откликается всякий раз лишь на имперский призыв. Эта колея слишком уж глубока, и каждый раз на историческом распутье русский витязь не делает верного выбора.

Заметим, с образом перестройки как перепутья и будто бы уникальной возможности в «особых точках истории» перескочить на какой-то совершенно иной, правильный путь, мы уже сталкивались прежде. Это старая перестроечная мысль М. Гефтера (его статья «Перестройка или перепутье?»), и это недавние, 2012 г., высказывания Б. Стругацкого — мы касались их в статье «Перестройка-2 на марше». То есть тема не нова, не оригинальна, заявлена была Гефтером в 1988 г., в 2008 получила расширенное толкование у Афанасьева и теперь входит в либеральный катехизис.

Но поскольку Ю. Афанасьев, изрядно обогатив данную метафору развернутыми обсуждениями, все же так и не дал четкого ответа, как именно возможна желанная для «родственных душ» телепортация целой страны с двухтысячелетней историей на иные пути, — нам придется самим разбираться в этой отнюдь не пустопорожней мечтательности «дельфинов». К чему и переходим в следующих публикациях.

В чем причина?

Несводимость «воли» к «свободе» и даже скрытый антагонизм этих близких понятий очевидны каждому, чувствующему язык

Война идей
Мария Мамиконян , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №14 от 6 февраля 2013 г

Так что же настолько не устраивает нашу западно-ориентированную публику в русском устройстве жизни? Ведь факт, что не устраивает. И что-то очень глубинное, коренное не устраивает. Что извести хотелось бы, а... не выходит и не выходит! Что, спросите? Да то, что не вписывается это русское устройство в западный стандарт. Вот хоть ты тресни, не вписывается! А это и обидно для ортодоксальных носителей западных ценностей, и опасно отчасти. То есть считается, что это не только им здесь для жизни неудобно и в чем-то опасно, но и опасно в мировом, так сказать, масштабе. И вопрос этот, о разности «устройств», долгое время бывший, казалось бы, культурологическим, сейчас переходит в разряд военных. Чтобы понять, насколько, достаточно поглядеть, в каких выражениях секта прозападных ортодоксов, они же «Меньшинство с большой буквы», в своих высказываниях о «презренном большинстве» переходит границу допустимого. Допустимого в любом обществе!

Но это — о высказываниях — отдельная тема. А мы сейчас вернемся к существу вопроса.

Кем из наших писателей больше всего восхищался и восхищается весь мир? Кстати, я не считаю, что эта мировая оценка должна иметь для нас решающее значение. И все же. Давайте дадим ответ на этот вопрос, прежде чем идти дальше. Тем более что этот ответ абсолютно очевиден для всех. Гораздо больше, нежели всеми остальными нашими великими писателями мир вообще и западный мир в особенности восхищался и восхищается Федором Михайловичем Достоевским. Именно Достоевский оказал наибольшее влияние на западную литературу ХХ века. Да и не только на литературу. На философию, на культуру и даже на науку — психологию, например. Установив этот несомненный факт, идем дальше. Кто из великих наших писателей с наибольшей четкостью, развернутостью, внятностью и глубиной описал конфликт между нашим фанатически западническим «Меньшинством с большой буквы» и Россией как таковой? Достоевский.

И, наконец, кто наиболее жестко, обоснованно проклял тогдашний Запад? Подчеркиваю, тогдашний классический буржуазный Запад. Который был лишен нынешних постмодернистских отвратительных черт. Достоевский. Именно он предугадал неизбежность появления извращенных черт. И проклял Запад так, как никто другой.

Все это прекрасно понимали и досоветские либералы, и советская власть. Которая по этой причине относилась к автору с восторженной настороженностью. Тем более что автор, ни разу, между прочим, не прокляв жертвенных наших революционеров, занимал отчетливо имперскую позицию, дружил с завзятыми «охранителями», а их советская власть называла реакционерами.

Интерпретировать творчество Достоевского в западническо-либеральном ключе, создать образ Достоевского, созвучный сердцу нашего современного фанатичного западника — можно только изолгавшись до предела, расплевавшись со всяческой литературоведческой, культурологической и идеологической добросовестностью. Между прочим, слово «добросовестность» на русском, опасном для наших западников языке имеет совсем не тот смысл, который сходные слова имеют в языках иностранных. То есть прямой смысл тот же. Согласно этому смыслу добросовестность есть профессиональная честность. Но проклятие русского языка в том, что он дополняет этот (и так ненавидимый нашими западниками) смысл — смыслом другим, уже совсем «возмутительным». Причем тут «добро» и «совесть»? Зачем в чисто профессиональные, знаете ли, игры втягивать эти посторонние материи?

Карл Поппер осуждал Маркса — за что? За то, что он втянул в науку ценности. Что в Марксе так восхитило русских? Именно это и восхитило! Потому что русские так устроены. И переделать их невозможно. Точнее, переделку надо начать с языка. Чем, кстати, и занимаются. Главное в этом русском устройстве — неприятие определенных фундаментальных дифференциаций. Нет для русских просто «истины», в которой не было бы добра и красоты. И нет для русских красоты, в которой не было бы истины и добра. Для того чтобы сказать, что «красота спасет мир», надо быть русским писателем. Гонкуры так сказать не могут. Потому что красота принципиально не имеет права спасать. Она должна удовлетворять эстетическое чувство, и все.

Впрочем, подробная разработка этой важнейшей темы уведет нас слишком далеко. Нам всего лишь надо установить, что русские писатели вообще и Достоевский в особенности — это не писатели, а учителя жизни. Их так и воспринимали — как пророков своего времени. Да и они себя так воспринимали. Кстати, это касается не только писателей, а и деятелей культуры вообще. Кто-нибудь на Западе мог сказать, что «театр — это кафедра»? Причем тут кафедра? Я напоминаю читателю эти не раз проговоренные вещи только для того, чтобы сформулировать тезис, имеющий принципиальнейшее значение: фанатичный западник-либерал того разлива, который мы рассматриваем, НЕ МОЖЕТ НЕ СТРЕМИТЬСЯ К УНИЧТОЖЕНИЮ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Или ее порабощению, что то же самое. Он может быть учителем литературы или даже литературоведом, но он обращается с русской литературой, как эсэсовец с узниками Освенцима. Он даже может «запасть» на отдельную заключенную в концлагерной робе и начать с нею крутить роман. Но он эсэсовец, и это главное. Уничтожение и порабощение русской литературы есть часть операции по уничтожению и порабощению России как таковой. Уничтожение — это третирование, поношение, расправа. Порабощение — это переиначивание, произвольная интерпретация, наведение чудовищных хвалебных напраслин.

Настоящими мастерами уничтожения и порабощения являются постмодернисты. Поэтому уничтожитель и поработитель русской литературы не может не быть постмодернистом. А поскольку русофобия тоже может быть русской — и это очень важно понять — то русский русофоб — это особая категория. Ведь Быков русофобствует на русском языке и, разрушая русскую культурную матрицу, — он разрушает свою культурную матрицу. В результате образуется невероятно ядовитая смесь, превращающая русского русофобствующего литературоведа в особый вирус. Возможно, имеющий всемирно-историческое — а точнее, антиисторическое — значение. Выводят ли этот вирус для какого-то зловещего всемирно-исторического использования, или он тут сформировался случайно и для местных целей — в любом случае явление это весьма масштабно. И это вирус, конечно же, идеологический. То есть речь идет о войне идей в полном смысле слова.

Рассмотрим, как конкретно это осуществляется. Ибо без конкретики наша модель не обладает нужными качествами. То есть не позволяет выявлять конкретные «проказы» данного вируса и оказывать им надлежащее сопротивление. Сопротивление — оно ведь не в том, чтобы охаять Быкова или все сообщество, частью которого он является. А в том, чтобы точнее понять самих себя, то «устройство», которое пытаются изжить. Поняв же, укрепить это устройство. Сделать его основой сопротивления, значимого и для нас, и для мира.

Вот?Д.?Быков говорит в лекции о Достоевском — той, о которой уже была речь в предыдущей статье, — про «черноземную» природу Карамазовых (читай — русского народа), в которой «беспредельность, необъятность, неокультуренная дикость»... Степное начало… Воля... Не он один говорит, конечно. Но он просто последний, кто высказался, — смачно и с предельным внутренним лукавством, еще и сопровождаемым шулерством — на данную тему. Что ж, рассмотрим подробнее. Потому что, повторяю, тема есть, и она прямо-таки военная.

Да, существует у нас это особое понятие — «воля», в языке передающее одновременно два смысла, и крайне существенное для русской ментальности, поскольку является одним из слагаемых так называемого культурного ядра. Оно не равно европейскому понятию «свобода». Как и его русскому аналогу. Несводимость «воли» к «свободе» и даже скрытый антагонизм этих близких понятий очевидны каждому, чувствующему язык. Более того, данное противоречие имеет свою историю осмысления и обсуждения в рамках нашей культуры. Наиболее лаконично и четко оно выражено в пьесе Л.?Толстого «Живой труп». Там в знаменитой сцене у цыган герой Федя Протасов, слушая «Невечернюю», произносит потрясенно: «Это степь, это десятый век, это не свобода, а воля!».

Но этим же ощущением воли как особой субстанции пронизана вся великая русская литература. Пушкин, Гоголь, Лесков, Чехов, Блок, Горький… Достоевский, конечно... Ну, а как бы иначе могло быть? Это то, что заложено в самой русской природе. Пейзаж ведь ворожит! Он погружает в себя и сам погружается — интериоризуется, как говорят психологи, человеком. А еще специфика природы и географии создала в древние и последующие времена совершенно объективные предпосылки для формирования особого поведенческого кода, особого характера у населявших эти просторы народов. В результате же породила всю русскую историю с ее в целом мирной территориальной экспансией, ее имперской заданностью и даже с особой ролью «царя-батюшки». Потому что не в «рабской натуре» тут дело, а в коллективной интуиции: такую страну без мощной центральной власти не удержать. В общем, это самое «культурное ядро» — штука особо важная, трудноразрушаемая, и у русских (расширительно понимаемых) устроенная иначе, нежели у европейцев. Соответственно, очень можно понять тех, кто, подобно А.?Ракитову, задавшись целью подверстать «эту страну» под евростандарт, подымают на борьбу с русским феноменом всю свою королевскую рать.

Феномен же, в частности, проявился в том, что хоть и пришел капитализм в Россию, запоздало повторяя пройденный Западом путь, но, например, буржуазной литературы как кальки западной — не возникло. Буржуазия худо-бедно возникла. А вот в чистом виде романа, этого «эпоса нового времени», не возникло — то есть роман-то появился, но удивительно своеобразный. «На реформы Петра Россия ответила явлением Пушкина», — сказал Герцен. По сути, Россия выработала свой «асимметричный» ответ на пришествие Модерна. Русский роман XIX века (как и вся литература, впрочем) оказался настолько наполнен народным мироощущением, что, несмотря на характерные для жанра черты: появление героя с его индивидуальностью, его частной жизнью, его отношениями с обществом — вряд ли можно сказать, что он, как роман европейский, отразил «дух нового времени». А именно распад традиционного общества и появление позитивного деятельного индивидуума. Это принципиальное отличие очень точно уловил Т.?Манн, сказав о романах Толстого, что они «вводят нас в искушение опрокинуть соотношение между романом и эпосом, утверждаемое школьной эстетикой, и не роман рассматривать как продукт распада эпоса, а эпос — как примитивный прообраз романа».

Конечно, не в последнюю очередь такая специфика русской литературы связана с тем, что Россия так и не приняла капитализма. Полностью «атомарный» индивид в самой жизни был скорее исключением, и литература отражала, даже концентрировала, подобно линзе, эту непреходящую русскую тягу к целостности. Традиционное общество не распадалось, светская культура не теряла православного духа, народная вера существовала наряду с православием, но... капитализм уже был, и русский дух искал выхода из неразрешимого противоречия.

Искал и, между прочим, нашел. Именно это особо бесит нашего либерала. Именно это порождает его — иногда кажущуюся необъяснимой — густопсовую антисоветскость. И даже когда такой либерал начинает через губу похваливать что-то в СССР, как это делает Быков, не обольщайтесь — это способ убить советское за счет ядовитой интерпретации. Тут я снова возвращаю читателя к метафоре об эсэсовце и узниках. И привожу всего лишь одну цитату из всё той же лекции о Достоевском. Поговорив заодно и о Льве Толстом и посоветовав следовать «завещанному двумя титанами» «жизнеприятию» (то есть принимать жизнь, какая она есть, с ее неисправимой скверной — этакая гностика мимоходом!), а также, походя, коснувшись и Горького, «учительствующий» литератор заявляет следующее.

«Горький в Луке имел в виду Толстого. Он почувствовал в Толстом главное — его глубинное неверие в человека. Толстой думает, что человеку нужна традиция, вера, воспитание, семья, род — масса внешних обстоятельств, чтобы удержаться от ужасного. Толстой в самого человека не верит. Отдельный человек обречен. А вот Достоевский, как не странно, мрачный, кровавый Достоевский в человека верит. Человеку надо пасть… — далее о величии в падении (тут, правда, становится совсем непонятно, как по этому признаку противопоставить Достоевского Толстому, ведь и у того «не согрешив, не покаешься»), но главное, идеологическое, в конце, — Парадокс! Строй, который верил в человека, который награждал его всеми добродетелями, кончил катастрофой, а строй, который не верил в человека, пришел к удивительному комфорту».

То, что не к месту и «идеологично» до неприличия — понять можно. Постмодернистский пропагандист так и должен действовать — мешая цитаты, как шулер карты. То, что опять про «комфорт», — смешно и лишний раз показывает, что меньшинство с этой самой буквы всерьез помешано. То, что как бы говорится, что в СССР «хотели как лучше, но…» — это как раз на тему о похвале через губу. Но вот что поражает действительно — это как в результате всего этого балабольства совершенно переворачивается с ног на голову четкий и ясный смысл идей русских классиков. Четкий, ясный, легко доказуемый.

Что же это вы на русских писателей, господин хороший, так грубо — главное, что ГРУБО — клевещете?

Кто убил?

Достоевский-то, оказывается, не почвенник! Прихватизаторство пошло распространяться на литературу! Потому что – Достоевский. На Западе он очень котируется. Ну, не так, как нефть... но все же

Война идей
Мария Мамиконян , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №13 от 30 января 2013 г

Продолжим нашу «вылазку» в стан воюющей на идейном поле постсоветской интеллигенции.

Д.Быков на одном из митингов белоленточников зимой 2011–2012 гг.

Д.?Быков, «Кто убил Федора Павловича?» — публичная лекция по литературе, прочитанная осенью 2012 года. Смотрим в ютубе... Знакомимся с содержанием лекции... Радуемся возможности погрузиться в стихию мыслей о высокой литературе. (Не так-то часто это удается сделать — и времени нет, да и с предложениями не ахти). А поскольку Дмитрий Быков — фигура не только яркая и медийная, но и уже политическая, то одновременно соединяем приятное с полезным. То бишь знакомимся с мировоззренческой позицией лектора. Это ведь куда продуктивнее, чем знакомиться с чисто политическими заявлениями того же автора. И это намного интереснее. Хотя бы потому, что Быков, говорящий о Достоевском, не просто отлично знает материал, а любит его. Когда же человек небесталанный что-то любит, то он и что-то подмечает в исследуемом. А по тому, что именно человек подмечает, можно многое понять о человеке. И о его нравственности, и о его мировоззрении. В той же мере, в какой он выражает позицию определенной группы или класса, можно, узнав что-то о нем, узнать что-то и о позиции группы или класса, с ним связанного. В общем, интересно, что человек подмечает. Но иногда интереснее, что именно он НЕ подмечает, а точнее, в упор не видит в исследуемом. Последнее особо интересно потому, что позволяет выявить некий «фильтр», всегда бессознательно присутствующий в мозгу интеллектуала-исследователя.

Так вот. Сразу задавшись вопросом, вынесенным в название лекции, Д.?Быков сразу же и разъясняет аудитории, что все сыновья Федора Павловича: Иван, Дмитрий, Алеша и незаконнорожденный Смердяков — могли и даже должны были того убить, и не зря в любой сценической постановке романа неизбежна банальная мизансцена, в которой на скамье подсудимых все четверо. Потому что, замечает он, внешне детективная коллизия, развернувшаяся в маленьком провинциальном русском городке под вымышленным именем Скотопригоньевск, на самом деле совершенно мистическая: на городок спустилась мистическая сила, и именно она убивает старого развратника Карамазова-отца. А уж чьими руками — так и останется неясным из недописанного романа. Ну, как тут не согласиться?

Очевиднейшим образом насчет присутствия трансцендентного в имманентном все так и есть. Хотя уже следующее утверждение — что скотопригоньевская история есть «пророчество о будущем России» — это очевидная идеологическая натяжка, очень нужная лектору. Эта натяжка политически показательна. Скотопригоньевск может быть пророчеством о будущем России для классического диссидента, ненавидящего Советский Союз. Но Быков, никогда не отрекавшийся от своего раннего антисоветского периода, теперь выступает (по мне, так очень натужно и неискренне) в роли почитателя СССР. Так что же, Быков — почитатель Скотопригоньевска? И потом — к чему такие пассажи, модные двадцать лет назад? Теперь уже надо договаривать до конца. Либо вся Россия — и советская, и досоветская — это Скотопригоньевск, либо... Быков, пусть и не так смачно, как некоторые, но как раз — договаривает до конца. Если свести это самое «до конца» к максимально простой формуле, то получается следующее.

Россия — это вечный Скотопригоньевск, то есть обреченное по каким-то особым причинам место, населенное монстрами (Быков и про роман разбираемый говорит «роман-монстр»). Они же — русские люди. Но это очень волнующее место. Потому что его посещает время от времени, причем достаточно часто, некая высшая сила. Посещает, конечно, с тем, чтобы покарать. А карает по причине особой отвратности этого слишком неустроенного большого места и, прежде всего, населяющих его монстров. Карает монстров страшно. Но зато как можно насладиться появлением карающей длани! Или даже посодействовать ей. Наверное, такой культуртрегерской задачей — «прогрессорской», как сказали бы Стругацкие — можно объяснить цикл публичных лекций Д.?Быкова в одном из наименее отвратительных ему «отстойников» внутри зоны, традиционно населенной монстрами, в Центральном доме литераторов. То, что это не слишком отвратительное, но все же довольно презираемое местечко — это мое личное впечатление после просмотра — в основном, от некоей фундаментальной недобросовестности лектора. И навязывать его мне бы не хотелось. Но хотелось бы резко поднять планку и спросить читателя, нет ли всё же в такой позиции Быкова относительно «зоны» и «кары» определенных пересечений с позицией самого Достоевского? Подчеркиваю, ПЕРЕСЕЧЕНИЙ. Ведь две линии могут пересечься под очень разными углами, не правда ли?

Так вот, пересечение есть. Достоевский в Пушкинской речи говорит о том, что Россия — это нищая сирая страна, которую исходил, благославляя, Царь Небесный. Он же — быковская нездешняя сила. Но Достоевский никогда не думал о России как о «неправильной» стране, населенной пакостниками. Даже если таковые проносятся через его произведения иной раз буйными толпами. Она ценна ему и тем, какая она, и тем, что ею высшая сила «интересуется», и тем, что она способна чуять присутствие трансцендентного, отзываться на него, двигаться и при этом не терять, а только больше находить себя. Для Достоевского то, что Россия является нищей и сирой или, как бы сказал г-н философ Ракитов, «некомфортной», — это великое благо. И люди ее населяющие, не монстры. Монстры населяют Запад. Для Достоевского! Для того чтобы в этом убедиться, достаточно прочитать «Зимние заметки о летних впечатлениях». Вот вам и разница между Быковым и Достоевским. Она же разница между старой и новой интеллигенцией.

Начав лекцию с давно обсужденного литературоведами происхождения фамилии Карамазовы (от тюркского «кара» — «черный князь») Быков отчего-то вскользь вводит в оборот постмодерниста Кедрова (как якобы автора якобы остроумной находки «Черномазовы», что, заметим, неверно, поскольку в самом романе так дважды называет Алешу, путая, вдова штабс-капитана Снегирева) и делает далеко идущие выводы. Отчасти верные. Но... лишь отчасти. Зато частичная правда дает возможность «протащить прицепом» и все остальное. Итак, «черномазовское» семейство олицетворяет (в соответствии с намеком) низовую, «черную» стихию, черноземность, неокультуренную бескрайность. Страсти захватывают всех представителей семейства (простите, а есть что-то у Достоевского, где иначе?), каждый характер предельно своеобразен, но объединяет — безудержность. А кто бы стал спорить?

«Беспредельность, необъятность, неокультуренная дикость — это и есть черноземная природа Карамазовых», — поет Быков сиреной перед заслушавшейся аудиторией. И на волне этого вполне еще адекватного разбора возникает оригинальная (действительно оригинальная!) мысль. Она в том, что «сколько бы ни делали из Достоевского почвенника»... Да-да, вы правильно угадали, Достоевский-то, оказывается, НЕ почвенник! Прихватизаторство пошло распространяться на литературу! Потому что — Достоевский. На Западе он очень котируется. Ну, не так, как нефть... но все же. Однако зачем это мы о прагматическом? Человек тонкий, каковым является Д.?Быков, не может сводиться к таким материям, как бизнес. Да он их и вряд ли ощущает. Так где ж «личное»?

Вот оно, тут. «Карамазовы — это беспредельная дикость, это душевная болезнь», а идеал Достоевского (оказывается!) — душевное здоровье. Совсем как у Быкова. Как у вальяжно рассуждающего о страстях и мучениях, ему неведомых, современного интеллектуального пошляка. То, какими эпитетами Достоевский потчевал (устами своего героя, конечно, и героя отрицательного) «человека здорового», «деятеля» — для нашего лектора как будто не существует. А может быть, он считает, что если герой «отрицательный», то ВСЁ, что он высказывает (в случае, к которому я адресую, — в «Записках из подполья» — это сплошной монолог героя на 112 страниц), совершенно лишено авторского голоса? Что ж, так иногда в школе учили относиться к «отрицательным героям», но... только очень плохие учителя. А ведь Д.?Быков явно претендует быть человеком в литературе и литературоведении сведущим. И вряд ли он есть продукт плохого обучения. Скорее, специфического. Тот самый «фильтр» срабатывает.

Но ладно бы вопрос здоровья-нездоровья. В конце концов, почему не принять версию, по которой писатель, измученный тяжелейшей болезнью, действительно мечтает о душевном здоровье? О «комфорте», как любят говорить господа интеллигенты. Гениальность? Творчество? Прозрения? А какой ценой? В общем, это вопрос гадательный, на него ответа Достоевский, будем считать, не дал. Но ведь есть вещи, о которых он высказался более чем определенно. Их как-то по-воровски автор лекции тоже выбрасывает за борт современности. (Современность — она ж не особо взыскательна, верит на слово). А в них некий мировоззренческий ключ как раз и содержится.

Вот Быков, поговорив о том, что Карамазовы суть те самые «русские силы, развязанные вдруг, которые влекут Россию к стремительной гибели», и напомнив, что убить отца могли все сыновья, заявляет, что «убило лакейство». Далее — рассуждение о том «что есть, собственно, лакейство?», далее — расширение понятия на всю русскую жизнь тотально и объяснение аудитории, что это-то и есть «пророчество Достоевского».

И здесь хочется какого-то неплоского понимания. Да, Достоевский лакейство в русской жизни переживал остро. Уж как-нибудь острее Быкова, развлекающего на Новый год «привилегированное сословие» в супердорогом рублевском кабаке! Да, лакейство было и есть. Да, оно крайне распространено в высшем слое, и если бы не это, то не жили бы мы в том, в чем живем. Да, именно им отвратительно больна именно та часть интеллигенции, которая приближена к власти, а паче того к средствам воздействия на общество. Но причем тут народ??? Причем тут «черномазовы» и вся ширь русской души, не знающей удержу? Они-то тут причем? При том, что очень хочется спихнуть с больной головы на здоровую? Очень хочется и очень надо?

А вот что писал о лакействе Федор Михайлович Достоевский (который, «конечно», не почвенник и, «конечно», хотел бы, как в Европе). В тех самых «Зимних заметках о летних впечатлениях».

«И почему между буржуа столько лакеев, да еще при такой благородной наружности? Пожалуйста, не обвиняйте меня, не кричите, что я преувеличиваю, клевещу, что во мне говорит ненависть. К чему? к кому? зачем ненависть? Просто много лакеев, и это так. Лакейство въедается в натуру буржуа все более и более и все более и более считается добродетелью. Так и должно быть при теперешнем порядке вещей. Естественное следствие. А главное, главное — натура помогает. Я уж не говорю, например, что в буржуа много прирожденного шпионства. Мое мнение именно в том состоит, что необычайное развитие шпионства во Франции, и не простого, а мастерского шпионства, шпионства по призванию, дошедшего до искусства, имеющего свои научные приемы, происходит у них от врожденного лакейства».

Это написано в XIX веке о Франции, высшем образце и мериле для тогдашнего русского высшего сословия во всем, что касалось нравственного устройства жизни. И здесь Достоевский, как мы замечаем, подчеркивает неизбежность именно буржуазного лакейства — «порядок вещей» таков. А далее он еще уточняет, заостряет свою мысль.

«Вы скажете мне, что это опять неправда, что все это только частные случаи, что и у нас точно так же происходит и что не могу же я ручаться за всех французов. Конечно, так, я и не говорю про всех. Везде есть неизъяснимое благородство, а у нас, может быть, даже и гораздо хуже бывало. Но в добродетель-то, в добродетель-то зачем возводить? Знаете что? Можно быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять; а тут ведь очень много честных людей, но зато чутье чести совершенно потеряли и потому подличают, не ведая, что творят, из добродетели. Первое, разумеется, порочнее, но последнее, как хотите, презрительнее. Такой катехизис о добродетелях составляет худой симптом в жизни нации. Ну, а насчет частных случаев я не хочу с вами спорить. Даже вся нация-то состоит ведь из одних только частных случаев, не правда ли?»

Вот и вопрос для Д.?Быкова (если бы он был добросовестным исследователем, а не пропагандистом очень скверных и губительных для нашего общества «норм» и идей) — как он расценивает фразу: «Можно быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять»? Как ему такое противопоставление русской натуры — европейской? Он его смысл понимает? Понимает ли он хоть чуть-чуть то, о чем лекции публичные читает? Или уже все — «божья роса»?

Дивный новый мир

Инфантильность и доверчивость, проявленные нашим образованным сословием в годы перестройки, вряд ли имеют прецедент в истории

Война идей
Мария Мамиконян , 21 февраля 2013 г.
опубликовано в №12 от 23 января 2013 г

В предыдущей статье — она называлась «О победившей идее» — мы, заглянув за рублевскую шторку победившего класса, обнаружили примерно то, что и ожидали увидеть: «довольных счастливых людей». Названные так без всякой симпатии и зависти еще А.Чеховым, они едят и гуляют, ни в чем себе, как говорится, не отказывая. И совершенно не мучаясь угрызениями совести — что же это они натворили со страной? А поскольку это не переселенцы из другой галактики, важно понять, как именно оно (вот это «немученье») удалось людям, воспитанным вроде в русской культуре. Ведь есть же противоречие! Всякий, не с Луны свалившийся, а росший здесь, и особенно в доперестроечное время — учился в школе, книжки больше или меньше читал, вообще жил в климате, не предусматривавшем такого культа «телесного» и такого небрежения духом. Как и наплевательства на ближних. Всего этого советская, шире, русская жизнь не предусматривала.


Сверхпотребление. С сайта sustainablenic.blogspot.ru

Сверхпотребление. С сайта publicintegrity.org

Скажете: так то уходящая натура, люди старшего поколения, а в перестройку выдвинулись другие — молодые, активные, не обремененные всем этим грузом ненужностей, они и заняли позиции, и вот теперь гуляют на широкую ногу? Да, это так отчасти. Но, во-первых, среди «победителей» есть все возраста. А во-вторых, молодые-выдвинувшиеся до своего выдвижения где-то жили, кто-то их воспитывал и т.?д. Так что вопрос все равно закономерный: как эта вреднючая и совершенно «не наша» (даже по элементарности своей не наша) идея нажраться, а там хоть потоп, завладела массами? Отчего проповедь гедонизма дала такие быстрые всходы? Вопреки культуре, вопреки аскетичным привычкам народа, вопреки поколениям, для которых коллективизм был условием выживания, вопреки совсем недавней истории... Здесь, пожалуй, можно и остановиться, поскольку она-то, недавняя позднесоветская история, и «подгадила».

Одна молодая интеллигентная женщина, родственница моего знакомого, где-то в конце 70-х сказала — с вызовом и, представьте, ну совершенно серьезно: «Старшее поколение так много воевало и трудилось, что уж мы-то имеем право отдохнуть!» Согласитесь, очень лапидарно сформулировано. И при всей абсурдности именно это было ведущим умонастроением образованной публики в ходе 80-х. Под этим знаменем перестроечное воинство двинулось к потребительскому идеалу. Но для начала интеллигенцией были освоены азы индивидуализма и народофобии. Что, повторяю, объективно было совсем нелегко сделать в столь ускоренные сроки в России, с народолюбивой традицией ее образованного сословия. Но ведь сделали! Конечно, не в одночасье.

Когда встает вопрос о войне идей в России, то естественен и вопрос о носителях идей. Тех, иных — всяких. Кто они? Это вопрос, пожалуй, слишком простой, чтобы им задаваться. Ясно же кто — наша интеллигенция! В широком смысле слова. То есть если брать с самого начала «борьбы идей в России» — с появления свободно мыслящих просвещенных дворян, потом разночинцев и далее, и до конца, до советской интеллигенции, и ее конца в горниле устроенной ею же перестройки. Но вот когда задаешься этим совсем простым вопросом, то он сразу оборачивается следующим (тоже вроде бы простым). А не было ли там, внутри этой «идеетворящей» и в целом прогрессистской социальной группы своей борьбы идей?

Нет-нет, не между славянофилами и западниками, марксистами и религиозными философами, левыми и правыми уклонистами. А вообще борьбы на уровне мировоззренческих оснований, да такой, что кончилась внутренней тихой идейной революцией? И «сливом» всего этого специфического отечественного сословия. Ведь результат-то налицо. Что наблюдаемое сейчас уже очень мало похоже на то, что было принято называть русской интеллигенцией — вряд ли тут есть два мнения? Оговорюсь, речь не о рядовых ученых и инженерах, учителях и врачах, а именно о той части интеллигенции, которая традиционно формировала систему взглядов и имела возможность транслировать ее в общество, так сказать, идейно водительствовала. О «властителях дум», то есть.

Где-то в 70-е годы XX века произошел отказ этой, транслирующей идеальное, группы от собственной «смыслозадающей» идеи. Той, которая являлась краеугольной буквально во все времена ее, интеллигенции, существования. Краеугольной у русской интеллигенции была, как все помнят, идея служения народу. От Радищева, который «взглянул окрест» и душа «страданиями человечества уязвлена стала» — и далее, что называется, со всеми остановками. Иногда эта приверженность народу подвергалась серьезным испытаниям, и кто-то не выдерживал, говоря: «Народ-богоносец надул...» Часто интеллигента несуразным образом идеализировали, а реальные люди не соответствовали классическому образцу, заданному Чеховым. Как без этого! Но все же, пусть и мифологизированный, данный человеческий тип держался очень долго. Инерция, заданная великой русской литературой, была велика, она не позволяла «прослойке» отступить от некрасовского завета:

Сейте разумное, доброе, вечное.Сейте! Спасибо вам скажет сердечноеРусский народ…

Так что же произошло в эпоху застоя (а на самом деле началось раньше, уже при Хрущеве) такого, что позволило состояться самому скверному сценарию политического преобразования системы — перестройке?

Процессы, которые пошли в интеллигентской среде после ХХ съезда, а именно, тотальное разочарование в идеалах коммунизма, породили нигилизм особого рода. Распространившийся уже не на сферу собственно идеологии, а на идеальное вообще. То, что бурным цветом расцвело и выплеснулось на все общество в перестройку, на самом деле уже в 60-е — 70-е подтачивало изнутри, втихую, ту часть общества, которая и была ответственна за воспроизводство идеального, воспроизводство смыслов. Еще Дудинцев пишет «Не хлебом единым», и это с восторгом читает рядовой инженер, еще Баталов страшно убедительно жертвует собой ради науки в роммовском «9 дней одного года», еще коллизии гранинского «Иду на грозу» тревожат чистую советскую молодежь, но... уже рафинированная часть столичной интеллигенции снисходительно кривит губы. Ученый-одиночка, борющийся за свое изобретение, физик-ядерщик, получивший смертельную дозу в поисках «термояда» для человечества... нет, это уже не герои их романа. Там уже читают Бахтина и прославленного им Рабле. Скепсис, поначалу обращенный на идеологию и политику, постепенно становится тотальным. Вот уже и про занятия наукой можно кокетливо сказать, что это всего лишь «удовлетворение собственных интеллектуальных потребностей» (собственных! потребностей! а то, не дай бог, сочтут старомодным).

К 80-м советская интеллигенция напрочь избавилась от определяющего «видового признака» — некой вековой неловкости перед народом за свою лучшую, чем у него, жизнь, и от обязательств по «сеятельству». Это было отброшено. Как предрассудок. Оказалось, что все можно! Можно сосредоточиться, наконец, на себе любимых, и — никаких нравственных ограничений. Можно заговорить на бесценностном языке — например, о комфорте как высшем и обязательном приоритете. Но при этом — продолжать морализировать! Можно заявлять о своей избранности и о ничтожестве народа, его безнадежно «хамской» природе.

Окончательное освобождение произошло в перестройку. «Собачье сердце» довольно активно ходило по рукам в самиздатовском варианте еще с середины 60-х, но говорить про «шариковщину» становится внутренне допустимым только в перестройку. Причем, говорить много и с видимым удовольствием. Еще бы, найден, наконец, образ-индульгенция, то, что позволяет отряхнуть прах старого мира (любую ответственность) и двинуть в новый! Дивный новый мир! Где, конечно, будет… что? — правильно, наслаждение жизнью. Где восторжествует принцип удовольствия. Освобождение от ответственности — это обретение безответственности. Безответственен кто? Инфантил. Инфантильность и доверчивость, проявленные нашим образованным сословием в годы перестройки, вряд ли имеют прецедент в истории.

Разбирать все это долго нет смысла. Но обратим внимание, на какой же мякине проводили образованных, начитанных людей. Эта самая идея потребления, на которую так всерьез запали интеллектуалы, — она ведь была озвучена и предана сатирической «порке» Олдосом Хаксли еще в 1932 году! В антиутопии «О дивный новый мир». Классика XX века! Ну хорошо, широкая публика впервые прочла Хаксли в 1990 г. Но ведь многие из тех, кто задавали тон, владели английским! И уж наверняка им владел А.Ракитов — философ-науковед, тот самый слепой проповедник идеи необходимости слома русского культурного ядра. (Реально слепой, что, конечно, вызывает сочувствие, но вряд ли оправдывает проповедь такой идеи, могущей привести только к уничтожению народа — а более ни к чему).

Итак, А.Ракитов — с 1991 г. советник Ельцина, в 1992 — 1996 гг. — руководитель информационно-аналитического центра Администрации Президента РФ. А также — с 1971 г. — завотделом философских наук ИНИОН СССР и профессор «Плешки» (так называли Институт народного хозяйства им. Г.?В.?Плеханова), где его благодарными студентами были такие ставшие потом известными личности, как Явлинский, Лившиц, Уринсон, Батурин. А также сей философ возглавляет (с недоброй памяти 1991 г.) «Центр информатизации социально-технологических исследований и науковедческого анализа» (ИСТИНА). При Минпромнауки и Минобразования. То есть это очень обремененный «положением» человек. И наше «рукопожатное» сообщество говорит о нем с большим пиететом. Ну так! Профессор режет «этому быдлу» в глаза правду-матку о том, что «унитаз лучше соборности»! Как же может «коллективный Сванидзе» такое не уважать? Можно сказать, с этого как раз голоса и «поет»! А вслед интервьюеры захлебываются восторгом: «Пока нашей национальной идеей не станет чистый сортир, ничего хорошего Россию не ждет. Если вдуматься, это новая философия бытия...».

И тут мы с ними, интервьюерами, согласимся: действительно — философия новая! Вот только бытия ли?.. Скажем, тот же Хаксли считал, что это уже НЕ бытие. Единое мировое государство, построенное по кастовому принципу, техногенная цивилизация, порвавшая с идеями гуманизма, культ потребления, общество, в котором понятие «мать» отсутствует («привет» от ювенальной юстиции!), в пробирке выведенные люди изъясняются слоганами... «Лучше новое купить, чем старое носить» — очень узнаваемо! А вот этот: «Чистота — залог благофордия» (кто не читал, Форд — тамошний бог), — этот уже прямиком отсылает к г-ну Ракитову. И тут трудно удержаться от цитирования.

«Родина — это страна, где тебе жить удобно и приятно», — вещает А.Ракитов перед коленопреклоненно внимающим журналистом «Огонька» (уже сообщившим читателю, что «Ракитов — пророк, как минимум»).

«Понимаете, чем выше уровень технологии цивилизации, тем нравственнее носители этой цивилизации. Именно новые политические и социальные технологии вкупе с чисто техническими решениями заставляют человека быть нравственным». Понимаем! Особенно, когда прикидываем технологические параметры цивилизаций, в которых зародились христианство или буддизм.

«А я еще слышал рассуждения о том, что нам нужно культуру поднимать какую-то...» — задает наводящий вопрос демократический журналист, коего «какая-то» явно тяготит, хоть личный его багаж и не слишком велик. Но оказывается, все просто, с этим даже журналист «Огонька» справится! «Культура начинается с чистоты. Знаете, у меня нюх как у собаки. И когда я в очередной раз прилетаю в Россию, я сразу узнаю родину — по запаху туалета». — «И как же нам привить обществу национальную идею комфортного существования?» — спрашивает обеспокоенный журналист. Ответ: «Никакой Путин, никакой Касьянов (интервью 2001 года)этим заниматься не будут. Этим могу заняться я, этим можете заняться вы... 150 журналистов, если они поймут, что нужно строить будущее России, исходя из идеи комфортного существования для отдельной личности, могут совершить переворот в мозгах больший, чем целая армия революционеров. Кроме нас с вами, этим некому заняться».

Ну вот. Как мы и предполагали, мозгами нашего общества прицельно занимается специфическая «армия революционеров». Их революционная идея проста, как три копейки, — комфорт всех видов. Процесс, который некогда «пошел», еще не прибыл на конечный пункт. Результат, на который работают «креаклы» (представители «креативного класса») — «дивный новый мир» — вполне искренне кажется им не ужасом, а благом. Они осуществляют эту проклятую аж 80 лет назад автором-англичанином антиутопию — именно ее! — на голубом глазу. Остается один непонятый вопрос. Как могло случиться, что советское общество, имея столь высокий совокупный интеллектуальный потенциал, не распознало опасных проходимцев сразу?

В 1958 г. — то есть тоже очень задолго до нашей перестройки — О.Хаксли написал нехудожественную работу «Возвращение в дивный новый мир», где констатировал, что человечество движется к концепции «дивного мира» резко быстрее, чем ему думалось. Описал способы информационной войны, роль наркотиков и т.?д. Это тоже не было известно нашим маститым ученым, они же президентские аналитики и «пророки»? Или все же было известно? И кто еще занимался промывкой советских мозгов в требуемом направлении? Ведь «философ-науковед Ракитов» — фигура значимая, но малоизвестная. Не чета некоторым! О них — далее.

О победившей идее

Свобода выбора из ста сортов сыра, двенадцати сортов устриц и тридцати пяти вариантов роллов — вот все, к чему свелась либеральная идея

Война идей
Мария Мамиконян , 11 февраля 2013 г.
опубликовано в №11 от 16 января 2013 г

Обязательный оливье в новогоднем меню Barvikha Hotel & Spa. С сайта kommersant.ru

Наверное, почти каждый сегодня, спроси его про войну идей (не дай бог, еще идеологическую войну), ответит, что таковой нет и быть не может, ведь уже очевидно, что победила одна идея — потребительства. Что теперь у нас, как и везде, потребительское общество, и несть оному конца. При этом как-то по умолчанию выходит, что вроде и моральный приговор вынесен — народным словцом «потреблятство» — но и исполнять его никто не собирается, потому как победившая идея необорима. Я не стану опровергать данное общее суждение. Но предлагаю вглядеться в детали. Может, увидим что-то полезное, например, слабые места в новом бастионе?

Итак, берем декабрьский номер глянцевого журнала «Коммерсантъ Weekend» (№48 (293), 14.12.2012). Предупреждаю, этот журнал очевиднейшим образом не для нас с тобой, читатель. Он — для «элиты». Дабы она знала, как и где правильно провести этот самый weekend. Интересно провести и перед другими «типа» не стыдно. Но поскольку жители Рублевки и окрестностей нынче находят время еще и для занятий публичной политикой, возглавляя всякие там «норковые революции», то почитаем все же этот, не нам адресованный текст. Статья «Ужин со змеей». Посвящена разбору новогодних предложений для тех завсегдатаев московских ресторанов, что остаются в Отечестве. Оказывается, у них будут проблемы! Работающих в эту ночь ресторанов все меньше (клиент разлетается, артисты страшно дороги), но... есть, есть то заветное место, где стоит провести время взыскательной публике, оно ждет! Это «Барвиха Luxury Village». Далее сухая проза пересказа бессильна, надо дать слово первоисточнику.

«Самые разнообразные предложения, самые яркие звездные имена, самая грандиозная цена — все это о новогодней ночи в концертном зале «Барвиха Luxury Village», которая начнется в 22.00. Ведущими вечера будут Михаил Ефремов, Дмитрий Быков и Андрей Васильев. Читать стихи «Гражданина поэта», увы, не будут, зато ожидается искрометный конферанс с импровизациями. Вне всяких сомнений, это блистательное трио и станет главным блюдом рублевской новогодней программы. Им в помощь — Горан Брегович и Тото Кутуньо, а также Оркестр Дюка Эллингтона».

Согласитесь, взять случайно в самолете журнал и обнаружить «главное блюдо» для околокремлевской тусовки в лице «искрометного «Гражданина поэта» — уже приятный сюрприз. Но главная поэзия дальше, а потому, продолжим цитирование.

«Гастрономическая составляющая праздника не менее шикарна. На устричном столе, украшенном ледяными фигурами с подсветкой, будут устрицы «Жилардо N2», «Фин де клер N2», «Спесиаль N2», «Царская N2» с уксусной и лимонной заправкой на сухом льду, а также черная белужья икра на хлебе «венское колесо» и мини-оладушках и красная икра с тостами. Суси-бар оформят в виде японского садика, в котором можно будет без труда отыскать хрустящий ролл с креветкой, «Калифорнию» и «Филадельфию», роллы с авокадо, лососем, гункан с острым тунцом и с морским гребешком, сасими.

Чувствуете? Проникаетесь? Нет? А... вам мешает незнание жизни! Может быть, вы даже уже заблудились среди ледяных фигур в этом неведомом «суси-баре в виде японского садика» и лишь с большим трудом способны отыскать хрустящий ролл с креветкой? Ничего, держитесь, товарищ, я вот тоже не знаю, что такое гункан, но ведь виду не показываю. Радуясь тому, что хоть тунец мне знаком. Да и морской гребешок в столовых Владивостока попадался (было, если кто помнит, некогда такое плановое решение, что четверг — «рыбный день», и ешь буржуйского гребешка в комплексном обеде чуть не насильно). Но, не будем отвлекаться на воспоминания, двигаемся дальше.

«…Французский buffet украсят живыми цветами, на нем ожидаются норвежский лосось, маринованный в цитрусовом соке, и пармская ветчина, утиный рийет (о боже, опять неведомое!), фуа-гра, куриный баллотин… (баллотин, баллотин... что это? про что? –ассоциация только одна, опять политическая... и неужели дальше пойдет «сахарин»? но нет, все в порядке, дальше — сыры! да-да, те самые, которых сто сортов, но это мы уже проходили) ...сыры рокфор, шавро и рикотта с базиликом, вяленные на солнце томаты, тапенада из маслин, гриссини, фокачча с тимьяном, (от чего-то)малосольные домашние огурцы, хлеб «венское колесо» и багет. Отдельно будет представлен фруктово-ягодный бюффе. И это только для разминки. Потому что от столов бюффе публика перекочует за накрытые столы, на которых с удовлетворением обнаружит свои любимые новогодние салаты — оливье, селедку под шубой, тосканский салат с осьминогом, рукколу с тигровыми креветками, а также моцареллу буффало с помидорами, вителло-тонато, утку по-пекински, норвежского лосося, экзотические фрукты, ассорти солений, черную и красную икру. В виде первой горячей закуски подадут темпуру из фаланг камчатского краба и цукини, затем последует вторая закуска — ризотто с лесными грибами и эскалопом утиного фуа-гра. На горячее можно выбрать филе дикого сибаса, филе шотландского лосося, филе черной трески в медовом соусе, беби-кальмары, тигровые креветки и морские гребешки а-ля планша. Либо же что-нибудь из мяса: лопатку ягненка конфи, каре ягненка, телятину на ребрышке, медальоны из телячьей вырезки. На десерт предложат лесные ягоды и ассорти мини-десертов: ягодное тирамису, паннакотту, лимонный дакуаз, мини-чизкейк с малиной, брауниз, птичье молоко, мини-картошку. Всю ночь без всяких ограничений можно будет пить шампанское R de Ruinart Brut, Ruinart Brut Rose, вино Domaine de Cambes, Bordeaux 2006, коньяк, виски, водку Beluga и «Русский стандарт Империя», мартини, кампари, «Бейлиз» и пиво «Око Бир». Или что-нибудь одно из вышеприведенного списка».

Уф... прерывать было невозможно — вы ж понимаете, такое надо читать на одном дыхании. Однако теперь остановимся. Но думаете, это все? Ничуть не бывало! Далее следует отдельное детское меню, где в качестве «приветствия»: «коктейль смузи из свежевыжатых соков клубники, манго и киви. На закуску — мини-тарталетки с красной икрой и слабосоленый норвежский лосось на мини-блинчиках. Также в течение ночи детям предложат моцареллу с помидорами черри, овощной салат «Чиполлино и его друзья» с деревенской сметаной, салат с телятиной «Богатырь», салат «Золотой петушок» с курицей и сухариками, ассорти роллов (с авокадо, с огурцом, с жареным лососем «Третьяков»), ассорти свежего хлеба. Или опять-таки что-нибудь на выбор из вышеприведенного списка. Затем подадут пиццетту «4 сыра», за ней — пасту пенне с курицей в сливочном соусе. На горячее — котлеты из кролика «Роджер» с картофельным пюре. А на десерт — ассорти мини-десертов, мороженое, тарталетки, макарони и эклеры. В баре специально для детей — клубничный, банановый и ванильный коктейли, а также детское шампанское...»

А вот детей всегда жалко! Если это все съесть — умрешь. Правда, дети непоседливы и вряд ли станут осваивать весь список, во всем его бренном величии. Но все равно жалко. Потому что добром этот пир во время чумы не кончится. А они же не виноваты, что им попались такие богатые родители. Да, кстати, вас, наверное, интересуют цены?

«…Стоимость билета на новогодний праздник в «Барвихе» составляет от 90 000 до 120 000 рублей, кроме того, действует специальное предложение от Barvikha Hotel & Spa: стоимость проживания в новогоднюю ночь в номере Lifestyle Junior Suite — 28 000 рублей, а для гостей новогоднего торжества в КЗ «Барвиха Luxury Village» — 24 500 рублей, в номере Exclusive Suite — 38 500 рублей и 32 500 рублей для гостей КЗ, в номере Luxury Suite — 73 500 рублей и 59 500 рублей, в Fire Place Suite — 186 000 рублей и 158 000 рублей, в Presidential Suite — 297 000 рублей и 252 500 рублей соответственно. В стоимость номера включены ранний заезд 31 декабря (с 12.00) и поздний выезд 1 января (до 17.00), праздничный бранч на двоих 1 января с устричным баром, суси, оливье, шампанским, вином и виски, утиной ножкой конфи и смузи, посещение аква– и фитнес-зон в Spa Dominique Chenot, прогулка по бутикам в сопровождении персонального стилиста, а для гостей категории Fire Place Suite и Presidential Suite — еще и массаж на двоих…»

Ну, что, хватит, пожалуй? Там дальше еще всякие заманчивые предложения (для тех, кто решит не ночевать по вышеприведенным ценам, а съездит домой и вернется на «праздничный бранч» за отдельную плату). Но... зачем нам этот «ужас без конца»? Мы же не мазохисты. И взялись изучать непотребство «потреблятства» с какой-то целью — а именно, чтоб лучше знать, как выглядит эта победившая идея. Вот так она и выглядит. Очень напоминает описанное в коротком рассказе Чехова «О бренности». Это тот, если помните, где надворного советника Подтыкина хватил на Масленицу апоплексический удар. В результате предвкушения вожделенного чревоугодия — такого, как в Барвихе. Пожалуй, жанровая сцена. Но ведь и метафора? Чехов, приглядываясь к тогдашнему обществу как к пациенту, очень чувствовал, что дело-то швах. Так оно и случилось. Удар возмездия состоялся.

Однако ничто не происходит само собой. Во всяком случае, в обществе «ням-ням». Перечитайте рассказ «Крыжовник». Там нет обжирающихся чиновников и купцов. Там рассказывается о человеке, чьей мечтой было иметь всего лишь крыжовник, но — свой собственный. О том, как он ел, смакуя и причмокивая, отвратительно кислые, твердые ягоды и... был счастлив. Герой рассказа говорит, что не может с тех пор бывать в городе и смотреть на довольных, счастливых людей, что именно они и есть подавляющая сила. На «образованных горожан» своего времени то есть смотреть не может.

«Вы взгляните на эту жизнь:наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился... Все тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания... И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно». И дальше — про необходимость «человека с молоточком» за дверью, который бы напоминал счастливым, что есть несчастные.

То, что это не рецепт от смертельной для России болезни под названием «капитализм», Чехов понимал (вся тональность рассказа и финальные строки тому доказательство). Уже тогда это было понятно. Теперь же понятно втройне. Очумевший от свалившегося на него благополучия и комфорта «креативный хомяк» — опомниться и измениться не может. И неважно, кто он — суперхомяк, потребляющий устрицы «Фин де клер N2»,в «Барвихе Luxury Village» и сочувственно следящий за Болотом, модный медийный хомяк, обслуживающий его досуг и заодно возглавляющий это самое Болото, или хомяк среднестатистический, идущий на Болото «типа за идею». Важно (и это нечто принципиально новое по отношению к России чеховской), что нет сегодня национальной интеллигенции — того самого «человека с молоточком». Нет некрасовского Гражданина, вместо него в виде издевки — «гражданин поэт Быков», читающий лекции о русской литературе, говорящий в них о народе как черни и выделяющий лакейство как главную черту русской жизни, но... при этом сам совершенно не гнушающийся «зажигать» за большие деньги на ВИП-вечеринках.

Вы спросите, зачем нам было знакомиться со всей этой раблезианской тематикой? Отвечаю. Перестройка «а ля Бахтин», начавшись с рыночных теоретизирований и мечтаний о «ста сортах», дала желанный устроителям результат. И теперь, когда теория стала устойчивой практикой, можно, наконец, понять, зачем они были нужны, эти «сто сортов». Представьте себе, во имя идеи свободы! Я не шучу. Свобода выбора из ста сортов сыра, двенадцати сортов устриц и тридцати пяти вариантов роллов — вот все, к чему свелась либеральная идея. Держась за принцип удовольствия и дорожа этой «свободой», класс-паразит развиваться не может. А значит, он уязвим. Но это отдельная, очень интересная тема.

Перестройка-2 на марше

Происходящее есть чистое дежавю: тоже «режим», тоже граждане с требованием «режим убрать», да и лозунги почти те же

Война идей
Мария Мамиконян , 11 января 2013 г.
опубликовано в №10 от 26 декабря 2012 г

Москва, 1989 г. Перестройка-1

То, что «процесс пошел», то, что происходящее есть перестройка-2, очевидно едва ли уже не всем. Среди активных участников нынешнего политпроцесса этого слова не произнес разве что ленивый. А так сказать, «бывшие» — они сравнивают, обсуждают недоделанное и перспективы. Вот совсем недавно прошло совместное заседание сообщества «Гефтер.ру» и интеллектуального «Клуба им. Дж.Локка» (ВШЭ). Называлось «Идеи 80-х в контексте новой «перестройки». Реинкарнация концептов: вторая жизнь идей 80-х спустя четверть века». Среди участников: Ю.?Афанасьев, Г.?Павловский, Б.?Кагарлицкий, С.?Станкевич и другие, менее знаковые фигуры — в целом, довольно узкое мероприятие остатков московского перестроечного актива. Скажу сразу, сильно содержательным обсуждение не стало. Точнее, оно было лишено всякой интеллектуальной энергетики и, в основном, свелось к констатации того, что «теперича не то, что давеча» (намного хуже и в чем-то даже безнадежно). Некоторым оптимизмом отличался от прочих С.?Станкевич, полагающий, что «это еще только начало и всё еще будет!». Ну, а что «всё»? О чем печалуются перестройщики-1?

О том, что происходящее есть чистое дежавю: тоже «режим», тоже граждане с требованием «режим убрать», да и лозунги почти те же. Однако — и это подчеркивали все — святой идеалистической веры в возможность перемен уже нет, вот основное отличие ситуации. Как сказал Ю.?Афанасьев, ранее движение было не протестное: «Мы — против!» — а ЗА перемены. Сегодня же — «на уничтожение». Мысль подхватил А.?Мареев из ВШЭ, сказав, что крики «Долой Путина!» — это проявление неофеодального мышления, когда все сводится к личности на троне, и что у обеих сторон нет идеологии. «Мы не на развилке, а болтаемся, как навоз в проруби», — заключил он. (И тут, право, нельзя не согласиться).

Вспомним, что за идеи воодушевляли протестную толпу в 1989-м? Конечно, стремление сделать «как у них», на Западе. То есть — не «совок», а разумный и справедливый капиталистический строй (в нем нет уравниловки, а есть благая рука рынка). Не «шестая статья», а многопартийная система. Не генсек, а президент. Не Советы (это сколько ж глума было по поводу «страны советов»!), а парламентская демократия.

Москва, 2012 г. Перестройка-2

Стоп! Вот ничего уже не осталось от перестроечного массового идеализма (или идиотизма, как кому больше нравится) — все вкусили и рынка, и связанной с ним капиталистической «справедливости», а одна догма так и держится, так и переходит по наследству из перестройки-1 к перестройке-2. Это — вера в «демократию», которая обеспечит... что? «Правильное парламентское устройство» она обеспечит! Ну, хорошо, не вера, так расчет. Не расчет, так манипулятивный лозунг. Назовите, как хотите, но согласитесь же: требование нынешних («болотных») протестующих опять именно таково. Есть, есть оно, «правильное» устройство государства — парламентаризм — к которому мы шли, но не дошли, потому что кучка стяжателей стала на пути прогресса, на пути к Европе, и опять погрузила нас в Азию, в наше тысячелетнее рабство... (и т.?д. и т.?п.). На упомянутом выше совещании в «Гефтер.ру» Афанасьев даже и намекнул, что за стяжатели стали на пути — «ленинградская группа», она все испортила в великом замысле. Чубайс и другие.

И тут стоит перейти к замыслу. Так что же не доделал «стройотряд» 80-х? Какой архитектурный замысел недовоплотил? Свободы недодано? Нет, даже с лихвой ее. Самые радикальные демократы не скажут, будто священная корова — либерализм — у нас в загоне. С ним все в порядке: можешь — процветай, не можешь — загибайся, ты ведь свободный человек! «Равенство, братство»? Это важные атрибуты демократии, провозглашенные некогда буржуазной революцией и требующие отдельного внимательного рассмотрения. Но даже навскидку — вряд ли кто возьмется утверждать, что VIPов перестройки мучит отсутствие равенства и уж тем более «братства». Даже смешно представить такое, особенно почитав «Новую газету» или другую рукопожатную прессу. Так что же не устраивает демократов? А то, что у нас неправильно выстроено государственное здание — Конституция у нас неправильная! Именно это беспокоит. От президентской республики, которую сделал «под себя» Ельцин, пора бы уж России переходить к парламентской, а потому — даешь перестройку-2! Вот что является идейным содержанием пошедшего «процесса».

И тех, кто не умеет правильно (а точнее, честно) обозначить главные ориентиры, поправляют те, кто умеет. Например, С.?Белковский совершенно внятно формулирует свою претензию к «оранжоидам», по инерции ищущим хорошего президента: «Существующей оппозиции стоит в нынешних условиях понять, что вопрос «Если не Путин, то кто?» себя безнадежно исчерпал. Правильная постановка вопроса: «Если не Путин, то что?» А вариант правильного ответа: новая политическая система, парламентская демократия».Далее Белковский возлагает надежды на «холодную зиму 2012–2013». Не будем сейчас обсуждать смысл этой проговорки, и уж тем более не будем подозревать г-на Белковского и близкие ему силы в подготовке «бытовых» холодов с последующим переводом их в политические. Состояние инфраструктуры в российских городах таково, что никаких диверсантов не нужно. Главный диверсант был запущен более 20 лет назад, и его собирательное имя как раз «перестройка».

Но, может быть, действительно, парламентская демократия — это более справедливая, представляющая народное большинство система? Ведь пороки нынешнего устройства власти столь очевидны, она так скомпрометирована и настолько нет механизма введения ее в берега (при острой необходимости этого!), что, кажется, любое ограничение со стороны парламента будет только и безусловно во благо. Так ли это?

Начнем с того, что мы не в 1989 году живем и не в 1991-м, а значит, на мякину слов про «больше демократии» не должны покупаться. Можно было не делать этого и тогда — например, поинтересовавшись, как работает демократия? Не заложено ли в этом политическом механизме лукавство еще от рождения? Как работал институт демократии в Афинах и Спарте? Да и позднее, когда его вместе с другими греческими образцами подняли на знамя Великой французской революции? Как он работает в современном «свободном мире»? Но тогда, в конце 80-х, общество было чрезвычайно инфантильным и доверчивым. И слова очень уж волновали нежные умы. Разбираться в том, что демократические институты с пеленок шли рука об руку с властью олигархов, что демократия никогда не мешала имущим становиться реальной властью, наше общество не желало. Не интересовали его такие «академические» детали, нагружающие понятие «демократия» изначально, как имущественный ценз для граждан (да-да, нынешние идеи Ю.?Латыниной насчет бюджетников вовсе не пионерские), наличие при демократическом устройстве неграждан, а также — куда ж от этого денешься? — и вовсе рабов.

Помнится, на крупнейшем митинге 1989 г. Ю.?Любимов начал свою речь обращением: «Господа!». И Манежная зашелестела восторгом в ответ: «Вы слышали, слышали? «Господа»! Мы теперь — господа!». На резонное замечание в толпе: «Милые, да ведь, когда есть господа, есть и рабы», — пожилые женщины очень маргинального вида искренне возмутились и с криками «Среди нас прислужник партаппарата!» чуть не организовали самосуд над скептиком. Это — типичнейшая ситуация перестройки: в массы вбрасывается суперидея (ею закономерно является нечто, олицетворяющее власть масс), и дальше она живет своей жизнью спасительного «ноу хау».

Советская интеллигенция не желала применить критический дискурс, пускаясь во все тяжкие перестройки. Могла, должна была и даже обязана, но... «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Что теперь? Может быть, напоровшись ровно на то, за что боролась, наглядевшись на то, как нувориши разруливают процесс с помощью демократических институтов еще и получше своих предшественников с их пресловутой «шестой статьей», интеллигенция вспомнила уроки истории? Взяла голову в руки? Вспомнила, что еще Аристотель в «Политике» показал, насколько различие между противоположными политическими системами не зависит от того, обладают гражданскими правами немногие или многие, что «и при олигархии у власти находится большинство»? Вспомнила давно известную истину, что манипулирование большинством со стороны хорошо политически образованного меньшинства оптимально происходит именно под прикрытием демократического волеизъявления?

Нет! Наше образованное сословие заворожено идеей парламентаризма сейчас ровно так же, как и четверть века назад. Разумеется, не та часть сословия, которая позицинируется «антиболотно», а та, которую теперь называют РОГи — «русские образованные горожане». Для которой западный способ жизнеустройства по-прежнему образец, а уехать — нереально или нежеланно. Расчет «подрядчиков» на них, тех, кто увидел, что жить в не своем доме неуютно, что это всегда быть третьим сортом. Им внушают, что надо ввести здесь, в этой «неправильной» стране «правильное» парламентское устройство. И тогда...

Вот что говорил незадолго до смерти Б.?Стругацкий в интервью «АиФ»: «Россия наша — страна на перепутье. Пятисотлетнее рабство норовит повернуть нас в прошлое, «в медленное течение времени», в трясину застоя. А общий мировой тренд подгоняет на европейский путь развития, на проторенную дорогу демократических и экономических свобод — в Мир Потребления и ускоряющегося прогресса». (Запомним про «перепутье» — это важное слово).

А вот оранжист Г.?Гудков уточняет, как мы на эту проторенную дорогу перейдем: «Для того чтобы ликвидировать историческое проклятие страны — единоличную власть, нам потребуется конституционная реформа, т.?е. изменение Конституции в разделах, регулирующих важные аспекты государственного устройства».

А вот совсем конкретное, от Белковского: «Вопрос только в том, чтобы действительно интегрироваться в легальные политические структуры, чтобы понимать, что перестройка — это процесс поэтапный, что ничего не бывает сразу, что не нужно рвать на себе последние волосы во всех местах и кричать, что если на губернаторских выборах установлен муниципальный фильтр, то это всему конец. Я, вообще, считаю, что это хорошо — может быть, я выскажу парадоксальную мысль, — потому что главный двигатель, главный мотор прихода к власти в регионах новых губернаторов — это поддержка региональных элит. А региональные элиты в состоянии обеспечить преодоление этого муниципального фильтра и, тем самым, наоборот, отбросить случайных людей…». То есть, вы поняли? Случайных людей на «проторенной дороге» не будет, на ней есть региональные элиты, они и будут ставить губернаторов.

К.?Собчак тоже за сильный парламент и против Империи. Летом она заявляет: «Со своей стороны я сделаю все, чтобы мы имели «перестройку-2», а не «семнадцатый год». Но предпосылок ко второму варианту тоже много. Мое главное политическое требование очень простое: я хочу жить в цивилизованном правовом европейском государстве. Мне безразличны имперские амбиции». Она отлично понимает, что речь у «болотных» о разрушении единого государства. Это — не пугает. Но «на холодной сковородке» такие преобразования не провернешь, процесс нужен горячий, а в нем — свои опасности. Предводительница «хомяков» очень боится «полевения» площади: «… если все пойдет в сторону социального протеста, то и Удальцов покажется мягким и умеренным». В ноябре она делает совсем откровенное высказывание — насчет того, что средний класс не хочет выходить под лозунгами «власть миллионам, а не миллионерам». Потому как он, средний класс, не дурак.Да уж, действительно!

Когда-то в 1988 г. М.?Гефтер (тот самый, в сообществе им. которого недавно обсудили преемственность эпох) — историк и публицист, автор концепции «Мир миров» — написал статью «Перестройка или перепутье». Начав с рассуждения о глубинных смыслах слова «перепутье», как истинный столичный интеллигент, порадовавшись происходящему, он в результате вышел на магистральную мысль о суверенизации и «давно назревшемразукрупнении РСФСР»: «Я не предрешаю вопроса о контурах, размерах, названиях… Будут ли это Западно- и Восточносибирские республики либо Дальневосточный, Урало-Волжский регионы? Северо-Российская, Центрально-Российская или Южно-Российская земли? …У социализма могут, должны быть разные суверены! Иначе он — не социализм».

Прошло 24 года. Нет социализма. Нет интеллигентов — теперь это РОГи. У РОГов нет «предрассудков» — миллионеры милее им, чем миллионы неимущих сограждан. А вопрос о суверенах — снова есть! Но в перестройку-1 можно было вообразить наступление гармонии в некоем конфедеративном «Мире миров», бывшей РСФСР. Теперь о таком способны мечтать только провокаторы или клинические нацдемы.

И еще есть один попутный вопрос. Что все же будет с неимущими? Их поманят словами о парламентаризме и... И они тихо вымрут с осознанием того, что теперь — наконец-то! — у нас парламентаризм правильный? Или?..

Порча государственного имущества

Пора отнестись к феномену перестройки не как к местной политической авантюре, а как к фундаментальной опасности для человечества

Война идей
Мария Мамиконян , 3 января 2013 г.
опубликовано в №9 от 19 декабря 2012 г

Приватизация политических брендов — дело сомнительное и малопродуктивное. Но все же не совсем бессмысленное. В конце концов, мы все живем не в безвоздушном пространстве. Мы дышим воздухом нашей современной, очень скверной истории. В русском языке есть два коварно сходных понятия: «остаться в истории» и «влипнуть в историю». Будущее покажет, к чему окажется ближе все то, что происходит сейчас. Но, не желая влипнуть в чужую «историю», то есть оказаться приклеенными к ней, как мухи к липучке, и, желая сохраниться в истории — а это возможно, только если у нас будет своя история — мы должны относиться к происходящему так, будто оно нашей современной истории сопричастно. И верить в то, что коли мы так будем относиться, то оно и впрямь окажется сопричастно ей.

В силу такого нашего состояния, необходимо отделять конкуренцию за «бренды» от уточнения деталей современной войны идей. В интересующем нас вопросе — вопросе запущенной перестройки-2 — это сделать совсем не трудно.

В 2008 году президентом РФ стал Д. Медведев. Вскоре после его избрания к Сергею Кургиняну обратился А. Проханов и предложил написать длинный цикл статей «Медведев и развитие». Проханов был тогда воодушевлен тем, что Медведев заговорил о развитии. Кургинян уже в первых своих статьях сказал о том, что Медведев находится на развилке. Он может или действительно повернуть Россию в сторону форсированного развития, выводя ее из регресса, или разрушить страну, воюя с путинским застоем под насквозь фальшивым лозунгом «модернизации». То есть стать новым Горбачевым и осуществить перестройку-2. На протяжении чуть не года Кургинян подробно описывал, как именно Медведев дрейфует в сторону перестройки-2.

Еще раз подчеркну, что это был 2008 год. Не умея просто фиксировать дрейф в сторону перестройки-2, Кургинян развернуто разъяснил, что такое перестройка вообще. Данный цикл статей превращен был потом в книгу «Исав и Иаков». Где впервые перестройка была показана как явление системное: метафизическое, концептуальное, культурное, политическое и т. д. В каком-то смысле нынешняя газета «Суть времени» — это развертывание методологии, которая была тогда предложена в связи с пониманием, что пора отнестись к феномену перестройки не как к местной политической авантюре, а как к фундаментальной опасности для человечества.

Итак, Кургинян в 2008 году сказал, что перестройка-2 — это невероятная и историческая, и метафизическая пакость, к войне с которой надо готовиться. И уже тогда начал, по большому счету, подготавливать «Поклонную гору». А Б. Немцов, откликнувшись на этот тезис Кургиняна, сказал, что перестройка-2 — это замечательно, и ее следует осуществить. Сказавши это, Немцов и Ко стали подготавливать «Болотную площадь». В истории XXI в. мало других примеров такого заблаговременного и системного размежевания, такой подготовки к будущей войне. И, право, не всегда можно понять, нарисовано ли все это «морозом истории» на стекле современности, или же тут решающую роль играет фактор воли. В любом случае, сражения со Сванидзе и Млечиным, конечно же, были схватками, предваряющими противостояние Поклонной и Болотной.

Думается, я изложила исторически достоверно все то, что касается введения в оборот термина, уже сейчас определяющего во многом нашу политическую жизнь. И что подобный экскурс не имеет ничего общего с «войной за бренды». В конце концов, не так важно, кто первым сказал «мяу». Важно, что в трансформацию под названием «перестройка» вложены огромные средства, что в ней задействованы мощнейшие силы. Что она имеет глобальный характер. Что частью этого процесса являются и «арабские весны», превращающиеся в «русские зимы», и «оранжевые революции», и так называемое глобальное пробуждение (термин, пущенный в оборот З. Бжезинским). Что на ниве этой самой глобальной перестройки трудятся и Джин Шарп, и Стивен Манн и многие другие.

Одна комичная деталь. Сам термин «перестройка» очевидным образом заимствован горбачевцами у Э. Рязанова, снявшего сильно задолго до перестройки фильм по сценарию А. Галича. Да-да, того самого, который потом стал радикальным диссидентом, а поначалу успел побывать вполне востребованным советским сценаристом. Фильм назывался «Дайте жалобную книгу!». Это был очень коварный фильм. Фильм-аллегория. В нем шла борьба между продвинутыми и отсталыми работниками общепита. Продвинутая работница общепита и влюбившийся в нее молодой журналист хотели превратить затхлый ресторан в современное кафе. И для этого позвали студентов вообще и студентов-архитекторов в частности. Студенты-архитекторы быстро нарисовали «как надо» и, засучив рукава, взялись за работу. Ошалевший от их наглости бюрократ спросил: «Что вы делаете?!». Они ответили, что осуществляют перестройку. На что он сказал: «Это не перестройка, а порча государственного имущества». Разумеется, бюрократ был омерзителен, а находящиеся по другую сторону «здоровые силы» — молоды, чисты и полны благих помыслов.

Только вот одна деталь. Даже элементарная перестройка кафе (а ведь ни у кого нет иллюзий, будто Рязанов и Галич снимали производственный фильм про перестройку кафе?)... так вот, даже перестройка кафе не может осуществляться по почеркушкам студентов архитектурного факультета. Проект должен быть разработан и утвержден во многих инстанциях. Потом должна быть разработана и утверждена проектно-сметная и иная документация, выделены средства. После этого профессиональная бригада строителей должна взяться за работу и, осуществив ее под неусыпным оком «архнадзора», сдать объект в эксплуатацию. Это скучная, нудная, рутинная процедура. Но если ее нарушить, то посетители окажутся жертвами допущенных нарушений. Потолок обрушится им на голову, из санузла потечет вода и не только, нарушенные санитарные нормы обернутся тяжелыми желудочно-кишечными заболеваниями.

Вряд ли этого не понимали даже авторы фильма. И уж тем более этакие вещи понимали горбачевцы, сделавшие заявку на сложную системную трансформацию и назвавшие ее перестройкой. Конечно, молодые энтузиастические студенты не понимали ничего. Но им и не полагается ничего понимать. А вот уже порывистая директор общепита, окончившая профильный институт, прекрасно все понимала. Она сдавала соответствующие экзамены, ей объясняли, что за такого рода затею она может получить тюремный срок. И не только может, но и должна! Мне скажут, что она влюбилась в молодого журналиста, а молодой журналист влюбился в демократическую идею, а идея... Но я не хочу так далеко идти в развитии образа, предложенного Рязановым и Галичем. Этак окажется, что у молодого журналиста есть куратор в «органах», а у куратора есть международный партнер... мало ли еще куда приведут опасные ассоциации!

Начав с ассоциаций, я всего лишь хотела обратить внимание читающих на то, что и Рязанов, и Галич делали фильм не об общепите вовсе. И что Галич, по крайней мере — использовал тему перестройки кафе как очень далеко идущую политическую метафору. А еще я хотела обратить внимание на казус с документацией и «порчей государственного имущества». Нет, не в смысле элементарного назидания. Мол, нельзя все делать с бухты-барахты. Ибо такое с бухты-барахты может кончиться идиллией только в кино, в жизни оно кончается большой бедой. При всей важности подобного назидания, намного важнее другое. Была ли на самом деле в нашем перестроечном процессе необходимая документация? Существовала ли профессиональная архитектурно-строительная фирма, которая передавала «студентам» полноценную документацию, избавляя их от необходимости и доучиваться, и брать грех на душу, и отвечать за последствия?

Такая фирма, очевидно, была. Точнее, было сразу несколько фирм, но наиболее известная называлась «АСУ-Перестройка». Я имею в виду очень профессиональное подразделение, действовавшее в ближайшей окрестности КГБ СССР, фактически внутри данного ведомства. С тех пор прошло не одно десятилетие, но никто не хочет обсуждать этот исторический сюжет, его героев, их реальные разработки. Все это лежит под спудом в архивах. Почему? Столько всяких тайн обнародовано за это время. Да что там сусальные конспирологические тайны, выдаваемые на потребу малообразованной публике! За прошедшие десятилетия (!) вытащено на свет много и впрямь ценнейшей архивной документации. Но ЭТА документация — остается под спудом. И тут может быть только одно объяснение: перестройка продолжается. Она не завершена. Она осуществляется на паях и в рамках суперкрупного глобального проектного начинания.

Говоря об «АСУ-перестройка», вовсе не хочу абсолютизировать это подразделение. Структур было много. Разные члены Политбюро занимались проектированием перестройки на паях с разными международными партнерами. Андропов взаимодействовал с одними европейскими партнерами, Косыгин — с другими. Ровно тем же, как это кому-то ни покажется странным, занимался и псевдоортодоксальный идеолог коммунизма Суслов, якобы боровшийся против андроповской идеи перестройки. Иногда мяч перебрасывался от одного члена Политбюро к другому. Косыгин начал диалог с Линдоном Джонсоном и его советником М.-Д. Банди. Этот диалог, начавшийся в 1967 г. в Гласборо, был аккуратно перехвачен Сусловым. Которого и впрямь торпедировал Андропов, осуществлявший свой международный диалог — через Гвишиани, Аньелли, связанного с Аньелли Палена... Перестроечные траектории сплетались (Гвишиани был зятем Косыгина и, в каком-то смысле, представлял в номенклатуре интересы остатков группы Берии) и одновременно воевали за право быть главным маршрутом, по которому покатится под откос поезд «развитого социализма». Клясться в верности последнему им всем одинаково сильно осточертело. Впрочем, подробный разбор таких сюжетов в газете невозможен.

А вот что возможно, это сразу поместить тему перестройки — о необходимости завершения которой (даешь перестройку-2!) все сейчас дружно заговорили — в правильный, соответствующий ее масштабу глобальный контекст. В связи с чем, позволю себе обратиться к книге Л. Канфоры «Демократия. История одной идеологии». Историк Лучано Канфора, рассматривая новую историю Европы, говорит, что она развернута между двумя датами-эмблемами, которые должны «помочь отыскать в ней смысл или даже составить некий промежуточный эпилог». Он обращает внимание на то, что разные авторы называют разные пары дат, и это совсем не случайно, а соответствует двум принципиально различным концепциям истории. С разными делениями и периодизациями: первая пара — 1789/1917, вторая — 1789/1989.

«В первом случае мы имеем идею движения в каком-то направлении с целью добиться лучшего. В основе ее лежит понятие об историческом характере всех политических форм, включая «парламентскую демократию». Во втором случае — взгляд или, если угодно, идеологию, построенную на исконном, вневременном превосходстве «парламентской демократии», и убеждении в том, что в задачу всех народов входит раньше или позже достигнуть этой великой цели, начиная с народов Европы, где и родилась такая модель на все времена. Согласно такой перспективе, все, что происходило между установлением модели парламентарного строя (пусть еще несовершенной) по окончании четверти века, заключенной в рамки 1789–1815 годов, и ее подлинной победой в 1989 году, не что иное, как «отклонение», временное затмение. С «лучезарным» двухсотлетним юбилеем не только история, но и политическое моделирование приходят к своему завершению».

То есть, речь об отношении в принципе к социальной борьбе после установления буржуазного порядка. Признается ли возможным дальнейший поиск человечеством путей своего развития или «рецепт счастья» известен, XX век — век мощнейших социальных преобразований и идейного противостояния «коммунизм–фашизм» — был последним (неприятным) «выкрутасом» истории, а перестройка, наконец-таки, всё устаканила? Согласитесь, предельное историософское значение придается нашей перестройке!

Посмотрите, кто пришел – 3

Политический персонаж, в которого мы вглядываемся сегодня, претендует сыграть серьезную роль в идеологической войне за русскую душу

Война идей
Мария Мамиконян , 21 декабря 2012 г.
опубликовано в №8 от 12 декабря 2012 г

Власов перед строем солдат РОА

Так для какой же политической работы пришли «нацдемы»? Чем именно занимаются их идеологи? Как, продвигая какие мифологемы, стараются они затащить широкую национальную оппозицию, всегда выдвигавшую власти претензии с позиций патриотических, — в «оранжевую» нишу, к либералам-западникам? Ведь нет сомнений, что участие в болотных манифестациях 2012 года было не временным тактическим объединением, а признаком глубокого внутреннего единства национал-оранжистов и просто оранжистов.

Прежде всего, атака ведется на имперскую парадигму, в которой русский народ существовал веками, и вне которой невозможно удержание России как единой территории. Заметим, не только географической или административной территории, но, главное, смысловой — а значит, невозможно и сохранение как таковой русской нации. Это «нацдемы» прекрасно понимают, да и не скрывают. И тут они совершенно солидарны с самыми отвязанными либероидами. Ненависть к «имперскости» рвется буквально из каждой строчки. Как и ненависть к фигуре Сталина, справедливо понимаемой ими как высшее средоточие имперских смыслов. Отсюда решительное требование десталинизации, едва ли не более решительное, чем у всех Федотовых и Карагановых вместе взятых.

«Осуществить десталинизацию — по сути, значит дезавуировать историческую Россию и запустить иной проект», — пишет А.Широпаев. «Фигура Сталина помогает осознать природу этой системы, будучи ее кульминационным, но все же частным случаем. Сталинизм, явный или латентный — это некое перманентное качество самой России. Если на уровне общественного консенсуса констатировать, что «тоталитаризм — это зло», как предлагает Михаил Федотов, то неминуемо начнет рассыпаться сама историческая российская система, ибо Сталин — ее смысловая пуповина. Развяжи ее — и последует обвал смыслов на глубину в пять столетий».

Действительно, это так и есть. А то, насколько нужен кому-то именно обвал на пять столетий, зрители телепроектов «Суд времени» и «Исторический процесс» могли видеть по ярости, с которой накидывались разные Сванидзе на знаковые фигуры Александра Невского, Ивана Грозного, Петра Первого, откровенно проводя параллели между ними и Сталиным. И совершенно не скрывая политическую актуальность, казалось бы, сугубо исторических сюжетов.

Что должно последовать за десталинизацией? Как говорит Широпаев — созыв Учредительного собрания. И — формирование принципиально новой страны. Убедив русских в глубоком противоречии их интересов и навязанной им «имперской миссии», дело упразднения империи можно считать решенным. Как и дело уничтожения русской нации — она должна распасться на субэтнические региональные общности.«Важно понимать, что т.н. общерусская этничность насаждалась центром в качестве одной из имперских скреп, и в таком качестве должна быть изжита… Становление новой русской личности — это и будет окончательной победой десталинизации», — добавляет Широпаев.

То есть речь — об «общерусской этничности» как скрепе, подлежащей разрушению именно за то, что она СКРЕПА. И — о той самой смене цивилизационного ядра личности, о которой как о первоочередной «необходимости» давно было заявлено А.Ракитовым (напомню, приближенным к Б.Ельцину философом и радикальным либералом). Что это будет за личность, мы уже могли понять из процитированных ранее произведений. Здесь же Широпаев предлагает «российским белым людям европейского склада личности» (ох уж этот особый склад, умеющий ценить комфорт!) не цепляться за понятие «русский», а признать, что оно «прочно монополизировано «агрессивно-послушным» быдлом». Понял, читатель? Скорее отмежевывайся от быдла! И — снова про скрепы, которые никак не дают разрушить ненавистную сущность, Россию: «Ведь русская идентичность, как она есть, сформирована Россией — империей и церковью — в качестве одной из своих главных скреп. Так долой эту скрепу!». Церковь, то есть.

Посетовав в очередной раз на народ, у которого ни разума, ни исторической состоятельности, этот наиболее откровенный идеолог «Национально-демократического альянса» наконец выражает слабый оптимизм (и то, пора бы уж!). Оказывается, есть нечто, внушающее ему осторожную надежду: «В ответ на возрождение имени Сталина забрезжило слабой звездой имя его антипода — генерала Власова».

Что ж, имя названо! Кроме антигероя появился-таки герой. Причем, герой — не чета иным, тоже боровшимся против СССР, как то Деникин или монархисты. Выделяя Власова, «нацдемы» четко отвечают на вопрос, почему именно он — герой их романа. В отличие от вышеназванных, связанных с имперской традицией и даже — о, ужас! — стремившихся к восстановлению монархии, генерал-предатель не имеет этих, так сказать, недостатков. Нарушивший присягу — не Сталину данную, между прочим, а Родине и народу! — высший военный — действительно идеальный герой для исследуемого нами фенотипа «националиста», возведшего ненависть к своему народу и государству буквально в культ.

Кто такой Власов? Их ответ: «Нижегородский крестьянин, в котором несмотря ни на что сохранилась тяга к европейским ценностям. То есть к свободе, собственности, праву. Власов восстал не просто против Сталина, а против исторической России, суть которой концентрированно выражал Сталин. Почитайте власовский «Пражский манифест» 1944 года. В нем нет России, это проект совершенно новой страны, не имперской, федеративной и демократической, которая от прежней страны наследовала только название. Эта новая страна лишь на мгновение проглянула в феврале 1917-го».

Ну, вот оно! Крайне существенное уточнение, дающее понять, выразителем чьих исторических интересов являются «нацдемы». Кто есть сила, стоящая за ними, уже действующая в сегодняшней России и реально претендующая на одну из главных ролей в будущем раздербанивании страны. Это — «февралисты».

Февралисты... Не удержав власть в 17-м, примкнув в 41-м к Гитлеру с расчетом отыграться за историческую неудачу и потерпев очередное фиаско от ненавистной Совдепии («пролов»), войдя после 45-го в сложнейшие переплетения с другими частями русской эмиграции, спецслужбами стран НАТО и фашистским «черным интернационалом», обзаведясь своей агентурой в высших эшелонах советской партийной и гэбэшной элиты (читай саморазоблачения Байгушева, восторги Самоварова и пр.), эта мощная международная группировка сегодня захватывает все больше позиций в России (см. статью «Хозяева земли Русской» в этом номере). В частности, она создала свою базу опоры в среде националистов. И работает через «нацдемов» на слом общерусской идентичности.

Не надо думать, будто бы они «никто и звать их никак, а Широпаев так и вообще сумасшедший, если так высказывается». Все вполне здраво продумано. Не первый год создается исторический новодел — «грандиозность» власовского движения, его якобы неангажированность, а также его намерение быть самостоятельной политической властью «в освобожденной от тирана России». Этот, казалось бы, несерьезный миф активно запускается в молодежную среду, уже подвергшуюся деградации, достаточной для некритического восприятия таких «мулек». Создается культ Власова и РОА, тиражируется «гимн РОА» в исполнении группы под выразительным названием «Темнозорь». Внушается мысль (чисто нацдемовское изобретение), что никакой Великой Отечественной войны не было — было якобы «продолжение Гражданской войны». Та же активная пропаганда касаемо П.Краснова... Кстати, атаман Краснов знаменит не только своим сотрудничеством с Гитлером. Он был единственным, кто выступил с военной поддержкой Керенского, когда тот бежал из Петрограда, и он же требовал германского протектората над Добровольческой армией, и он же был категорическим противником лозунга о «единой и неделимой», на котором настаивал и все же настоял Деникин. Ныне на Дону создан музей Краснова.

Пытались в 2009 году открыть и музей генерала Власова в Нижегородской области, аккурат к 9 мая. И лишь в последний момент под давлением ветеранов это было отменено. Но уже не первый год «нацдемы» отмечают память Власова и созданного им КОНР.

Если эти антигерои героизируются, то, скажем, замученный в плену генерал Карбышев или казаки, героически воевавшие в Красной армии, автоматически становятся антигероями, «быдлом, защищавшем упыря Сталина». Тут «примирения над могилами» не будет и быть не может. Ненавидящие нацдемы, кстати, это понимают. Вопрос — все ли понимают с другой, с нашей, стороны? Или идея толерантности и просто невнимательность к весьма существенным деталям политических раскладов не дают увидеть реальную уже сегодня опасность?

Да и как ее увидеть, если не хотеть видеть? 28 ноября 2012 года в Москве прошло никак не сенсационное, но любопытное событие — дебаты между представителями НДП и евразийцами в рамках консервативного политического клуба «Modus Agendi». Клуб этот был учрежден «Право-консервативным альянсом», образованным в феврале этого года по инициативе В.Милитарева, ближайшего соратника С.Белковского.

Публичная дискуссия удалась неплохо. Все вели себя корректно. Обе стороны репрезентировали свои представления о благе. Ведущие задавали вопросы. Судьи судили. Но, пожалуй, самым занятным было то, что, несмотря на диаметральную противоположность взглядов по основополагающей проблеме — устройству государства, — на площадке царило примерно то же, что в советской драме 50-х. Что злые языки называли когда-то «борьбой хорошего с еще более лучшим». То есть — бесконфликтность. Нет-нет, не подумайте, молодые люди были подкованы, честно излагали доктрины и равно способны были ими воодушевляться. Адепты нацдемовского учения так и вовсе оказались интеллигентными «душками», а потому победа в прениях досталась им. И если бы не было тех текстов их лидеров-идеологов, которые мы рассматривали на протяжении трех публикаций, то можно было бы спокойно заняться делами, куда более приятными, чем политическая работа. Ну, есть же, в конце концов, британский парламент, в котором идут дебаты между лейбористами и консерваторами, а поезд государства едет себе и едет — чуть так или чуть этак! Однако тексты — есть. И что из них рвется, мы видим. А приглаженные речи адептов... что ж, неплохая вывеска. Только вот к делу не имеет отношения.

В давней пьеске «Посмотрите, кто пришел!», которую я вспоминала в самом начале первой статьи, ее герой — «новый человек» предперестроечного времени» — пообещав сделать модную стрижку героине, неожиданно стрижет ее наголо. Нет, это не было тогда модно. Но, видимо, закомплексованный и одновременно страшно наглый персонаж так выместил все свои социальные обиды. Пришел, расположился, самоутвердился и... настал финал, в котором растерянная героиня плакала перед зеркалом.

Политический персонаж, в которого мы вглядываемся сегодня, претендует сыграть серьезную роль в идеологической войне за русскую душу. Маловероятно, что его ждет успех. Слишком глубоки корни национальной личности, слишком несовместимо «предложение», исходящее от «нацдемов», с этой личностью. Однако «кулак Мещовского уезда», он же полицай и власовец, он же «пятая колонна» прямых наследников Временного правительства и его бэкграунда, имеет мощную иноземную поддержку. И если он возьмется делать модную «европейскую прическу» русскому народу, то... как бы не говорить потом, что снявши голову, по волосам не плачут.

Посмотрите, кто пришел – 2

Русскому человеку, добившемуся определенных вожделенных им жизненных благ, очень трудно удерживать в благополучии свою совесть

Война идей
Мария Мамиконян , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №7 от 5 декабря 2012 г.

Берлин, май 1945-го. Солдаты, штурмовавшие Рейхстаг (взвод разведки 674 стрелкового полка 150-й стрелковой Идрицкой дивизии). Фото – А. Капустянский. Вот это – «народ-завистник»?

Так что же национал-оранжисты думают о русской нации?

Для примера очень хорош А.Широпаев. Он ведь поэт и умеет написать ярко. Открываем его «Тьму-родину». Начав с того, что Россия принесла в мир самую человеконенавистническую идею на свете – большевизм, предупредив, что не надо пугаться, если в отношении России ваша точка зрения вдруг совпадет со взглядами Александра Янова, спросив, кто более растоптал «человека, его свободу, дух и мысль, чем Россия», он переходит к исследованию феномена русских.

«Россия – не страна, а фантасмагория, причем опасная, стремящаяся навязать себя миру. Да, собственно, и русские-то – это не нация в нормальном понимании, а фантасмагория... Нам, русским, не повезло. Татарщина, творя из нас свое подобие, измордовала нам душу, превратила ее в кровавую котлету. Орда оторвала нас от европейского корня, сломала процесс становления буржуазных отношений и укрепления института частной собственности. Отсюда наша неустроенность и завистливо-враждебное отношение к тем, кто сумел обустроиться, прежде всего, к нашим ближайшим соседям – к Западу, к Европе. Неслучайно, когда советские войска вошли в Восточную Пруссию, они не столько грабили, сколько уничтожали чужое богатство, вымещали на нем обиду за вечное российское неустройство».

Далее цитата из Л.Копелева про вхождение в Восточную Пруссию (любимый сюжет «коллективного Сванидзе») – разговор с солдатами, из которого выясняется, что не было ни боя, ни поджога уходящими немцами, а «пожгли наши»: «Зачем? – А хрен их знает, так, сдуру...».

«Да не сдуру, – разъясняет Широпаев, – а по причине неизбывной завистливой ненависти к этим уютным, крепким домам, кладовые которых ломились от окороков и колбас, ко всей нормальной человеческой жизни с чистыми туалетами и самоуважением».

Заметим, что в описании «нормальной человеческой жизни» присутствует знаковая тема туалетов и вытекающего непосредственно из их наличия (а как иначе!) «самоуважения» немцев. Однако напрочь отсутствует тот факт, что именно обитатели этих домов отправили миллионы таких же европейцев из таких же (или не столь уютных) домов – в «дома» совсем иного рода, называвшиеся лагерями смерти. И, главное, согласитесь, нужна ведь особая извращенность сознания, чтобы вообразить, будто те первые поджоги и бесчинства (а они поначалу действительно были) являлись результатом ЗАВИСТИ. Не отчаянным выплеском мстительного чувства тех, кто прошел через свои истребленные села и разрушенные города, потерял родных и видел все, что только в той войне мог увидеть солдат, а... ЗАВИСТЬЮ к «уютным домам»! К окорокам и чистым туалетам!!! Но... человек ведь склонен судить других по себе, не так ли? Описывать мир через себя. Что в своей душе имеет – так и чужие порывы понимает. Вот он это и делает, Широпаев. Меряет СОБОЮ русский народ.

Видимо, не очень уверенный, что его русофобческие измышления по поводу копелевской зарисовки воспримут, Широпаев заручается «поддержкой» большего авторитета. Им оказывается А.Куприн. Который когда-то записал мимолетное впечатление от проезда через Финляндию. В частности – поразившего его станционного буфета. Преподробнейшим образом перечислив стоящие на длинном столе аппетитные яства, чистоту и нарядность заведения и отметив ничтожную цену, которую каждый сам кладет по доброй воле, писатель сетовал: «Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой».

Пожалуй, поначалу текст Куприна (если читать его у Широпаева) может удивить. Как-то слишком уж вырисовывает гастрономическое благолепие, уж больно по-мещански и не сообразно своему писательскому дару. Мне даже вспомнилась сцена, которую не без стыда как-то наблюдала, и тоже в Скандинавии. Семья интеллигентных на вид соотечественников (увы, встретить наших туристов за рубежом не всегда приятно), восторженно фотографирующая в гостинице «шведский стол» с яствами. Но Куприн?

Дальнейшее чтение недоумение чуть ли не наращивает, однако потом оно быстро и счастливо рассеивается. Куприн, оказывается, изначально вел к некоему выводу – что есть среди русских один крайне неприятный (что ж, в семье не без урода) типаж. Кто это, он недвусмысленно назвал.

«Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам. Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому – словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.

– Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов... Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово – чухонцы.

А другой подхватил, давясь от смеха:– А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.– Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!

И тем более приятно подтвердить, что в этой милой, широкой, полусвободной стране уже начинают понимать, что не вся Россия состоит из подрядчиков Мещовского уезда Калужской губернии».

Так Куприн заключает свой рассказ. Но эта концовка Широпаевым, разумеется, убрана.

Итак, мы видим, что речь о кулаке. И, учитывая контекст, без труда понимаем купринский пафос. Финские путевые заметки относятся к 1908 г. – периоду столыпинских реформ. Реформ, которые среди прочего лишили широкой автономии Финляндию и нарушили традиционный крестьянский уклад, выделив из общинной среды кулаков, тут же получивших репутацию «мироедов». Отвращение писателя к описанному типажу, позорящему русский народ, живой интерес к финнам – он виден в первых строках заметки, которые Широпаев за «ненужностью» выкинул, извратив образ русского писателя до современного хорька-туриста – были органичной частью его, Куприна, гражданской позиции. Позиции и вообще антибуржуазной, но к тому же еще и «антиреакционной», то есть не приемлющей столыпинских «упражнений». Что, заметим, по тем временам было в образованной среде распространено.

Так что же делает из этого Широпаев? Убрав последнюю фразу про «не вся Россия состоит», он дает свой комментарий, переворачивая смысл купринской зарисовки буквально с ног на голову. Он даже выделяет слово «кулак», дабы заострив на нем внимание (вовсе выкинуть его нельзя), провести наглую манипуляцию – навязать свою мысль вместо авторской. Следите за рукой манипулятора!

Сначала эмоциональный зачин: «В этом эпизоде – все. И мерзкий, как дурная болезнь, российский империализм, ныне вдохновляемый «Газпромом» и футболом. И скотская ненависть к элементарной бытовой культуре, к обустроенности «чухонцев» и к ним самим (как органично вписалась бы эта парочка в ряды защитников Бронзового солдата в Таллинне!) И босяцкое неуважение к собственности, буквально наплевательское к ней отношение». Высказав наболевшее – ненависть к Бронзовому солдату и любовь к собственности – он переходит к главному. К идеологической проповеди.

«То есть мы видим нормальный большевизм. И при этом, надо заметить, перед нами не люмпены, не «пролы», не босяки – перед нами КУЛАКИ. Я хочу сказать, что большевизм в России – не просто доктрина политической секты Ленина, не дичок, привитый к российскому стволу. Это явление не социальное и не классовое, это явление всей российской жизни, ее плод. Большевизм в России – это психотип, и дай бог, чтобы не генотип. Это национальная черта, вот что страшно вымолвить. Этим двум хамам, описанным Куприным, нужен Сталин. Не Николай Второй, и даже не Николай Первый, а именно Сталин. Царь-хам. Они его ждут, они им чреваты. Сталин просто не мог не взрасти на таком человеческом «гумусе».

Вот с этого места, что называется, хотелось бы поподробнее. Ведь если это так (напомню, мы решили, подавив чувство естественной брезгливости к людям, взявшимся поносить собственный народ, разобраться в существе их претензий и в них самих) если, как утверждает нацдем Широпаев «хамы-кулаки» отражают некую национальную черту ничуть не меньше «пролов» (пролетариев), то это надо как-то разобрать! Привести доказательства, что ли, посмотреть, что именно делали большевики, Сталин?

Но посмотрев, мы видим, что Сталин опирался никак не на «кулаков Мещовского уезда», что он их, наоборот, зачем-то тотально раскулачивал. Что большевики лишь на короткое время ввели НЭП и тут же отказались, поняв, что промышленности он не создаст никогда, а с ломящимися «шведскими столами» (который тот способен был обеспечить лишь для узкогослоя) – «нас сомнут». Причем «нас» не как большевистскую власть, а Россию целиком и вместе с ее народом. И смяли бы, не поперхнувшись, как смяли Европу, несмотря на ее знаменитые туалеты.

Увидим, что широчайшие массы, вовлеченные в строительство новой жизни, были воодушевлены не хамской страстью накопить и помыкать, плюя на соседа, а общей мечтой о лучшем будущем для всех. И если на что-то и плевали, так это на свое отдельное обустройство здесь и сейчас. А «лучшее будущее для всех» было тем, что называется «отложенным вознаграждением».

И, конечно, мы увидим, что вся советская жизнь и труд строились на коллективизме. Что эта глубоко укорененная в общинности черта как раз и была той сутью русского народа, которую подхватили большевики и протащили из полуфеодального для России XIXвека в индустриальный XXвек. И только потому русские и сейчас, в XXIвеке, еще существуют как уникальное явление в мире. Как народ, умеющий сочетать традицию и современность.

Вот это как раз Широпаеву и иже с ним совершенно не нравится. Не нравится до конвульсий. Потому что они-то и есть те самые кулаки, «подрядчики Мещовского уезда». Голословно заявив, что Куприн в 1908-м изобразил двух «абсолютно советских людей», этот современный кулак, взявший подряд у легко определяемых «политических инвесторов», плутовато глядя из-под картуза, околпачивает своих читателей. Предлагая собственный портрет как якобы собирательный образ русского народного большинства. И пытается взять в «подельники» по этой пакости хорошего писателя.

Но может быть, Широпаев – маргинал, экзотика? О, если бы! Как-то года полтора назад довелось разговаривать с одним очень русского вида (такой классический «северный» тип), образованным и успешным человеком, как оказалось активным сторонником НДП. Он рассказывал о своей постсоветской жизненной эпопее – со сменой профессии (с биофизики на бизнес), взлетами и временными падениями, долгой жизнью в Штатах и т.д. Ничего особенного для нынешних времен. Удивила только легкая зацикленность на все той же «ресторанной» теме. «Вот я, когда еще в советское время поехал впервые в Европу на конференцию, очень скованно чувствовал себя в ресторане, перед официантом было неловко, заказывать не умел, потом привык... Зато сын – ну, он-то, вырос там, «пепси» вместо молока пил – он в этом как рыба в воде. Я ж вижу, как он сидит, как подзывает официанта – это другое дело! Вообще у парня есть всё: образование классное, работа в престижной фирме, высокооплачиваемая, жена, квартиру шикарную я ему купил... Только вот не знаю, все есть, а чего-то, вроде как не хватает, вот чего-то еще ему надо...».

Удержавшись от вопроса: «Неужели, смысла?», – я стала расспрашивать, что же так привлекает его самого в доктрине нацдемов. И получила полный, хорошо изложенный пакет крыловской идеологии. Разумеется, про «ганзейцев», про новгородскую свободу и «Москву-поработительницу», про дух индивидуализма и... – вот тут мне стало интересно, – про то, что коллективизм русским «на самом деле» глубоко чужд и противен, а свойственен он американцам (?), русские же изначально привыкли жить обособленно, хуторами, их насильственно свозили в общины, а теперь – надо назад!

Собственно, все это не новость. Но интересен был сам человеческий тип, то, как идеология «живет» в адепте, что побуждает неглупого образованного человека спешно схватиться за, мягко говоря, неубедительную сумму идей, вместо того, чтобы хоть проверить материал на достоверность. Человека можно понять, только глядя в глаза и слушая. И мне кажется, я поняла внутренний мотив.

Русскому человеку, добившемуся определенных вожделенных им жизненных благ, очень трудно удерживать в благополучии свою совесть. Именно потому, что он, русский человек, НЕ индивидуалист. А побросать нажитые блага – жалко. Вот на этой несовместимости жадности и «русскости» играют те, кто выращивают разрушающий национальное самосознание вирус. Выдумывая миф, примиряющий среднеблагополучного русского с пустой сытостью, и даже возвышающий его в этом новом качестве.

Утверждаю: пропихивание нацдемами своей идеологии – занятие отнюдь не маргинальное. И мы посмотрим далее, для какой политической работы они пришли.

Посмотрите, кто пришел

Ну, и где же здесь обещанное счастье для русского народа, спросите вы?

Война идей
Мария Мамиконян , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №6 от 28 ноября 2012 г.

В начале 80-х прошлого века, в преддверии горбачевской поры, в советской драматургии появилась вдруг некая новизна – авторы обнаружили и стали комплиментарно предлагать обществу «героя нового времени». А театры – ставить пьесы про этого героя. А зрители – смотреть и обсуждать. Одна пьеса так и называлась: «Посмотрите, кто пришел!». Не шедевр, мягко говоря, но с претензией на высокую актуальность. И хотя сюжетные ходы этого бесследно для искусства промелькнувшего произведения были надуманными, а диалоги вымученными «под идею», основной пафос все же нечто отражал в происходящем. Даже не столько отражал, сколько навязывал, надиктовывал позднесоветскому обществу.

Выявленный герой был парикмахером. В данной конкретной пьесе (в соседней он мог быть кем-то еще из сферы обслуживания, ну или фарцовщиком, или торговым спекулянтом). Будучи введенным в совершенно «не свой» круг, в некую «академическую среду на досуге», он быстро начинает там доминировать, диктовать свои вкусы, представления о должном и, главное, настойчиво требовать, чтобы при его появлении все восклицали: «Посмотрите, кто пришел!» Радовались, то есть. В этом и был пафос пьесы – нравится не нравится, а... извините-подвиньтесь, жизнь такова, что вот он, «новый человек», он теперь законодатель моды, и пора нам всем привыкать. Перестраиваться. Да, и радоваться, конечно! Потому что это – жизнь. А над жизнью, как некогда было сказано, нет судьи.

Насчет судьи, конечно, вопрос спорный (особенно, учитывая авторство сего афоризма), но еще более спорна уверенность, будто все явления действительности подкидывает нам именно жизнь. А не что-то или кто-то еще. Вспомнилась же мне эта давняя «движуха» в культуре в связи с реалиями нынешними – и не культурными, а политическими.


Алексей Широпаев (справа) и Владимир Буковский

Константин Крылов

В предыдущем номере газеты, в этом же разделе «Идеологическая война» шла речь о заметном усилении в русском национальном движении позиций национал-оранжистов. Данное, до недавнего времени вполне маргинальное и некрупное направление, представленное фактически несколькими пишущими «национал-уменьшителями» (такими, как А.Широпаев, В.Штепа, К.Крылов) и нешироким кругом их последователей, на настоящий момент переживает – приходится это с сожалением констатировать – определенный взлет. Что не случайно. А очевидным образом связано с той общей линией на пересмотр русской истории XX века и более ранней (!), которую давно проводят либералы-западники. Эта линия хорошо известна зрителям «Суда времени» и «Исторического процесса» по выступлениям со «скамейки» Сванидзе – Млечина. И она с началом государственной кампании по «десоветизации» становится все более серьезным угрожающим явлением нашей политической жизни. Об этом явлении в целом и его зарубежном бэкграунде – читайте в этом же номере газеты статью И.Кургинян «Дума деленинизаторов».

Так давайте посмотрим, кто же пришел как «веление времени»? С чем именно? Посмотрим, какова идеология становящейся все более заметной политической «сущности», назвавшей себя национал-демократией. КТО нам вещает о своей неизбежности и якобы безальтернативности?

Национал-оранжизм не просто тактический союзник оранжизма, он – то же самое и есть по своей сути, но только с особой дополнительной заточенностью на национальную тему. Он пришел на нашу политическую сцену с твердым намерением повернуть, а точнее, прекратить в содружестве с Западом российскую историю. Но сделать это как бы изнутри. Чтобы получилось у русских как бы добровольно. А то ведь и «возбухнуть» могут! Есть прецеденты. Да еще какие!

Итак, даем слово русским носителям доктрины о «скверности» русских и российской истории. Заранее принеся извинения читателю и запасшись чисто исследовательским спокойствием.

Алексей Широпаев. Публицист и поэт, в начале 90-х – православный монархист, к «нулевым» – национал-сепаратист, неоязычник и «крокодилист». Автор многих шокирующих текстов, представляющих русских как средоточие всяческой мерзости, порожденной веками имперского существования, а также «азиатчиной», еще допрежь того пожравшей подлинно русского, новгородского «белого человека». С марта 2010 г. – сопредседатель (наряду с М.Пожарским и И.Лазаренко) «Национально-демократического альянса».

Уже сами заголовки широпаевских работ: «Тюрьма народа. Русский взгляд на Россию», «Тьма-родина», «Вши холодной войны» – говорят за себя. Вот цитата из последней (статья написана, как отклик на известное высказывание про «зарычавшую вошь», появившееся в американской прессе после так называемой Мюнхенской речи Путина 2007 года).

«Дембельский паровоз с развевающимися знаменами вольности уже вовсю летит по нашим просторам. Русские вылезают из многовековых имперских окопов и дружно покидают «западный фронт», не слушая гомонящих «политруков». Впервые в нашей истории идее Мобилизации противостала идея Великого Национального Дембеля и даже Дезертирства. Дезертирства, которое равняет русских с их полузабытыми Богами.

Скорее вон из окопов и в нашу русскую баню – пропариться, смыть с себя паразитов и вшивый патриотизм! И вот тогда на месте России, этого мирового мессианского пугала, возникнет свободное содружество русских земель – Русь, которая вспомнит все и впустит в свои паруса родной ганзейский ветер, памятный с новгородских времен.

А Западу уже давно пора обращаться не к Империи, а непосредственно к русским. Пока они еще есть».

Оставим за скобками широпаевские намеки западным партнерам (вне сомнения, они ими услышаны), а также крокодиловы слезы о вымирающих русских (не «крокодилисту» лить их, право, но... «крокодилья» тема – отдельная, мы к ней когда-нибудь вернемся). Подчеркнем только, что данный мотив – хватит мобилизации, русским пора идти сдаваться, причем навсегда и каясь за все исторические грехи – у «нацдемов» центральный. А сдаваться надо, вестимо, по частям.

Вот что пишет другой сопредседатель НДА Михаил Пожарский в статье «Отделяйтесь!-2» (продолжение его же статьи «Отделяйтесь!»). Оговорив предусмотрительно, что речь идет о «гипотетической стране, лишь по случайному совпадению имеющей название Эрэфия», автор расписывает для единомышленников некую программу политических действий по отделению региона от России.

«Возьмем, северный регион сказочной страны Эрэфии, который граничит со сказочной страной Финляндией. Регион богат лесом и большим заводом, который из леса делает бумагу. Да и вообще зело красив. Для того чтобы отделить эту область от деспотичной Эрэфии – требуется договориться с какими-либо западными компаниями – посулить им, скажем так, инсайдерские сверхприбыли после «бархатной революции» в регионе. Получив деньги и информационный ресурс, можно начинать масштабную пиар-кампанию «отделения», напирающую, например, на случай убийства нескольких местных жителей членами этнической мафиозной группировки и полное бессилие действующих властей, надежно вписанных в некую «вертикаль». Пиар-кампания заканчивается референдумом. Главный вопрос: «Где вы хотите жить – в независимом, свободном, цивилизованном европейском национальном государстве или в вороватой многонационалии и беззаконии (т.е. Эрэфии)? Затем включаются механизмы «автономного действия»...

Далее молодое государство провозглашается, например, Русской парламентской республикой. Первостепенные цели – развитие малого и среднего бизнеса, привлечение иностранных инвестиций. Изрядная часть средств идет на создание привлекательного образа молодой Республики на международной арене. Другая часть – на развитие туристической сферы. Открываются центры современного искусства, работают программы по поддержке молодых художников. Берется курс на «переманивание» из Эрэфии всех перспективных специалистов, да и всем русским гражданам Эрэфии открыто предлагается перебраться в новую стремительно развивающуюся Республику.

Постепенно Республика превращается в новый торговый, культурный и туристический центр Восточной Европы. В Республику стекаются деньги с Запада и лучшие специалисты из Эрэфии. Постепенно Республика вытягивает всех талантливых и перспективных людей из обескровленного трупа гниющей Эрэфии. В конце концов, яркий пример Республики провоцирует масштабную революцию в самой Эрэфии. Она делится на несколько Республик, которые объединяются в Русскую Конфедерацию – новую ведущую силу на мировой арене...

М.Пожарский уповает далее на «талант, деньги и дерзость» и призывает к максимальному исключению уже сейчас государства из своей жизни: «не служить в армии, не платить налоги и т.д.».

Или вот еще один видный нацдем – признанный идеолог движения Константин Крылов.

Он, агитируя, за раскол России, приводит нам в пример Китай (а как иначе – без «китайского опыта» нынче и не чихнешь!). Опыт же состоит в том, что рядом с материковым Китаем, жившим под властью коммунистов, были Тайвань и Гонконг, и будто бы именно это повлияло на общекитайскую ситуацию. Как? Крылов отвечает! Оказывается, в «правильных» капиталистических Гонконге, Тайване и прочей Юго-Восточной Азии китайцы «доказали миру, что узкоглазые МОГУТ... Западные «большие люди»... точно знали, что на китайцев можно положиться. Это не негры, которые не сумели построить ни одного процветающего африканского государства. Китайцы – лошадь, на которую можно ставить». Чувствуете эту особую закомплексованность, рвущуюся из каждой фразы «вольного ганзейца», буквально африканскую?

Одним словом, по Крылову, именно разделенность привела Китай к триумфу, и, развивая эту оригинальную мысль о благе разделенности далее, идеолог нацдемов приводит пример более близкий к нам. Это – кто б вы думали? – Грузия! Оказывается, «Саакашвили, возродивший Грузию буквально из ничего, пришел к власти, в том числе, на волне общегрузинского стремления вернуть потерянные земли. В этом он пока не преуспел (если не считать возвращения Аджарии), но результаты его реформ буквально потрясли мир и перевернули все представления о Грузии и грузинах…»

Казалось бы, и неумно, и наивно (повторять пропагандистский миф о «грузинском чуде» – это, согласитесь, очень наивно для человека, занятого политикой), но вдруг буквально в следующей фразе Крылов говорит нечто вполне практичное. И циничное. «Для того чтобы раскол страны принес стране и народу какую-то пользу, необходимо, чтобы страна, от которой откололся кусок, сама находилась в сложном положении. Если называть вещи своими именами – в положении, когда ее естественное развитие ИСКУССТВЕННО СДЕРЖИВАЕТСЯ» (Выделено автором – М.М.).

То есть, если сдерживать развитие всей России и при этом, оторвав от нее маленький кусок (см. выше), организовать в него западные вливания (известная стратегия искусственной накачки стран-сателлитов), то находящиеся в бедственном положении страна и народ... Что, чудесным образом возродятся? Нет, все погрузится в хаос и рассыплется окончательно (опять же смотри выше, у Пожарского).

Ну, и где же здесь обещанное счастье для русского народа, спросите вы?

А кто вам обещал счастье, кто вообще сказал, что в системе нацдемовских представлений этот поганый народ заслуживает счастья? Не-е-ет! Русский народ – это «особ статья» в рассуждениях данных деятелей, использующих (по недоразумению, видимо) слово «национальный» в названии своей партии. Описание национал-демократами русского народа стоит отдельного неторопливого изучения. Как и их описание русской истории, ее героев и антигероев. Как и то, что сами они из себя представляют – так сказать, феноменологически. Раз уж мы задались целью посмотреть, КТО ПРИШЕЛ, давайте не будем торопиться.

(Продолжение следует).

Национал-оранжизм

Русские националисты сегодня в кризисе. Кризис не случаен, как не случайны и претензии на ведущую роль в националистическом движении национал-оранжистов. Это можно было бы счесть внутренним делом «правых» и в нашей газете не рассматривать, если бы не включённость данного процесса в общий деструктивный оранжевый сценарий, и более того – в сценарий международный. Предоставляем слово экспертам, не поверхностно знакомым с данной темой.

Война идей
Алексей Юрченко , 16 декабря 2012 г.
опубликовано в №5 от 21 ноября 2012 г

«Национально-демократическая партия» на «Русском марше» в Москве, 4 ноября 2012 г

Четвертого ноября по стране прошел очередной «Русскиймарш». Явление, ставшее для большинства уже привычным, а для кого-то даже и обыденным. Но это впечатление со стороны. Люди же, хоть немного интересующиеся вопросом, могли отметить, что в этом году наблюдалось необычайно малое количество участников в Москве. Цифры, как обычно, называются совершенно разные: 5–6 тысяч (органы правопорядка и наблюдатели-реалисты), 10 тысяч оптимисты) и 48 тысяч («удальцов-стайл»). Но даже если предположить, что истина где-то посередине, в районе 7–8 тысяч,то в сравнении с 2011 годом это аномально мало, фактически провал. Причем, речь идет только о шествии. К началу же митинга от этого числа не осталось и трети, то есть народ просто стал расходиться.

Так что же произошло? Схлынул интерес? Исчезла острота вопроса? Вроде нет, как раз наоборот. Во-первых, подстегнутый зимне-весенними событиями, резко усилился рост национального самосознания. Во-вторых, русские остро ощущают, что им предлагается чувствовать себя гостями в собственном доме, что не может не возбуждать эмоций. То есть, РМ-2012 должен был, по идее, стать самым многочисленным за всю свою историю (тем более что он юбилейный). Из-за чего откровенно плачевный результат особенно удивляет.

Но далеко не всех. Человек, знакомый с националистической кухней, немедленно обратит внимание на список «первых лиц» мероприятия. Которые, по странному совпадению, являются либо непосредственно членами так называемой Национально-демократической партии (в народе «нацдемы»), либо с этой организацией тесно связаны.

Так чем же знамениты данные персоны, и почему именно их националисты обвиняют ни много ни мало, а в расколе и попытке узурпации национального движения?

Прежде, чем отвечать на этот вопрос, хотелось бы выяснить, кого, собственно, можно считать националистом. Определение давать не будем, в данном случае нам вполне достаточно выделить качества, наличие которых обязательно. Итак:

любовь к русскому народу;
любовь к русской культуре и истории;
любовь к русскому государству.

Такой вот совсем маленький список, но больше сейчас и не нужно. И, что самое удивительное, даже этот естественный набор уже вызовет у многих возражения. Особенно третий пункт. Почему-то определенным людям сложно понять, что «смена власти/строя» и «развал страны» – это совершенно разные вещи. Что не стоит сжигать дом, когда тебе требуется всего лишь уволить председателя жилищного кооператива и поменять проржавевшие трубы. Что монархи, генсеки, президенты – это всего лишь обертка. Каждый раз она новая, но при этом русский народ все равно остается почти неизменным.

А может, они как раз и прекрасно все понимают? Пока у нас есть Родина, пусть даже с плохой властью, пусть даже ограбленная, но все же есть; пока мы еще чтим предков, яростно цепляемся за 9 мая – у нас есть шанс. Не потому ли с такой завидной регулярностью всплывают всякие Пивоваровы, Удальцовы и прочие Широпаевы? Пытающиеся с разных сторон нащупать слабину в системе, без разрушения которой окончательно «решить русский вопрос» никогда не получится.

Собственно, раз уж мы заговорили о Широпаеве, с него и начнем. А если точнее, со связи этой вполне одиозной фигуры с нацдемами. Нет, официально они друг к другу вроде бы не имеют никакого отношения. А если неофициально, то легко увидеть, что одним из главных идеологов НДП является некто Сусов. Которого в националистической среде упорно называют чуть ли не учеником и наследником Широпаева. Не знаю, что там насчет «ученика и наследника», но, как минимум, можно уверенно говорить о том, что Сусов занимается целенаправленной ретрансляцией широпаевских идей. Что, естественно, не добавляет ему популярности среди патриотично настроенных людей.

Впрочем, куда более знаменит он даже не этим, а громким скандалом, связанным с откровенно русофобской серией псевдокомиксов «Рашка – квадратный ватник». Формат статьи не позволяет разобрать явление подробно, поэтому отсылаю интересующихся к публикации некоего Павла Расты (http://haile-rastafari.livejournal.com/68427.html). Раста довольно известен в определенных кругах, в первую очередь, своей борьбой с любыми проявлениями русофобии в «правом» движении.

От себя же могу лишь сказать, что ТАКОГО, как в «Рашке – квадратном ватнике», глумления над всем, что свято для русского человека, мне еще не доводилось видеть. И реакция на эту мерзость у нормального человека практически всегда одна: дикая ярость. А что же Сусов? А он считает, что все нормально. Фотографируется с мерзкими плакатиками, популяризирует комиксы про «ватник» и… заявляет себя «русским националистом»! Неудивительно, что множество патриотов не пожелало двигаться под его началом на Русском марше.

Не избежало руководство нацдемов и обвинения в сотрудничестве с Кремлем, а именно, с «оранжевой» его частью. Понятно, что «ловля агентов ФСБ» давно уже стала этаким хобби для каждого уважающего себя националиста, а сама идея доведена до абсурда. Но в данном случае опять же имеются некоторые факты.

Началось все с того, что Андрей Савельев, лидер «Великой России», сильно повздорил с «главными» организаторами марша. Не будем сейчас обсуждать самого Савельева и его движение – там тоже далеко не все гладко, но нас в данном случае интересует другое. Савельев вызвал неудовольствие устроителей тем, что говорил о своем неприятии и «Болота», и Кремля, и ему открытым текстом объявили, что на РМ его попросту не пустят. И, что поразительно, так и вышло: «совершенно случайно» савельевцы были по дороге перехвачены ОМОНом, и в полном составе отправились на нары за «экстремистские лозунги». Где просидели аккурат до окончания мероприятия.

Конечно, для обвинения оргкомитета РМ в сговоре с властями этого недостаточно. Конечно, можно сказать, что Савельев дал повод со своей «формой подводников» (и это будет правдой!). Но слишком уж удивительное совпадение. Особенно учитывая, что ранее, на болотном «Марше миллионов», куда Савельев «пришел, чтобы уйти», органы правопорядка совершенно не интересовались двусмысленной формой, а либеральные оппозиционеры чуть ли не ликовали.

Зато для нацдемов всегда желанные гости Навальный и другие оранжисты. Главному «борцу с режимом» даже позволили выступить на митинге в прошлом году. И в этом году тоже приглашали. Есть мнение, что это также подсократило количество пришедших.

Да и вообще, о том, что РМ попал в орбиту «Болота», сейчас не говорит только ленивый. «Русский марш, запах Болотной», «Болотная засосала националистов», «Русский марш отразил Марш миллионов» – интернет буквально пестрит подобными заголовками. А удивительные интерес и любовь, которыми внезапно воспылали к «националистам» откровенно либеральные СМИ? И, что примечательно, сразу после краха «либерального протеста»!

Заметим, нельзя сказать, что это было совсем уж неожиданно. Тот же Павел Раста заговорил о «болотном национализме» (а по сути, начал его уничтожающую критику) еще весной, в апреле. То есть, смычка нацдемов с либероидами просматривалась уже тогда, прямо с момента создания НДП. А уж после позорного 12 июня сомнений в том, что людей, неравнодушных к судьбе своей страны, предназначили в качестве довеска к «протестантам» с айфонами, не осталось никаких. Стоит ли после такого удивляться, что на следующих мероприятиях патриотичный народ дружно проголосовал ногами, вполне справедливо опасаясь в очередной раз оказаться на роли подтанцовки у ЛГБТ?

Резонно было бы задать вопрос: «Как же так? Почему подобные оборотни смогли не только без проблем затесаться в национальное движение, но и обрести в нем столь прочные позиции?» Ответ, к сожалению, очень прост. В условиях практически полного идеологического вакуума объявить себя националистами может вообще кто угодно, даже откровенные русофобы. А на первые роли в столь аморфной массе сразу же выйдут наиболее организованные. Неважно, есть у них платформа или нет. Неважно, пользуются ли они народной поддержкой или нет. Рецепт, ранее успешно опробованный на левых, вполне неплохо сработал и здесь.

И потому, чем быстрее мы перестанем делиться на «белых», «красных», националистов, коммунистов, осознав себя в качестве «просто патриотов», тем будет лучше для нас всех. Помнить прошлое, конечно же, стоит, но жить лишь прошлым – это в наших условиях гарантированное массовое самоубийство.

Завершая, мне бы хотелось вновь процитировать блогера-националиста Расту. Вот что он пишет в статье о событиях 1993 года, раскрывая механизм того, как некоторые псевдонационалисты становятся русофобами, и каким именно образом они приходят в ряды либероидов:

«…Но главное, то, что произошло тогда – это и был тот самый «европейский выбор». Его цена. А точнее, первый аванс. Маленький, в сравнении с тем, что последовало за этим. Но показательный, потому, что сделать Россию «нормальным европейским государством» можно, только перебив русских. Или, как минимум, убив в нас всё русское. И если это не получается на ментальном уровне, то адептам этого гламурного направления мысли не стоит абсолютно никаких моральных усилий перевести процесс на уровень физический.

Кроме того, как минимум, идеология «европейского выбора» всегда и без всяких исключений эволюционирует в крайнюю русофобию. Происходит это обычно очень просто:

1. Сперва идеи «европейскости России». Которые мгновенно опровергаются всей нашей историей, от начала до конца.

2. Логичным следующим шагом является тотальное отрицание нашей истории, как чего-то положительного. Начинают превозноситься предатели, поливаться грязью герои и высказываться сожаления о том, что в ряде ключевых битв мы одержали победу, а не потерпели поражение. Самый яркий пример: компания против Св. Александра Невского, первым взявшего курс на сильную централизованную государственность и первым официально пославшего Запад со всеми его «европейскими путями».

3. Далее логика неумолимо ведет их к демонизации России как таковой. Дескать, Россия всю историю только и занималась тем, что угнетала и растаптывала русских, что она и есть главный враг нашего народа. Мягко и неоткровенно об этом высказываются персонажи вроде Крылова и Сусова (имеющего все шансы стать идеологом крыловской партии после ухода Егора Холмогорова): все эти россказни об «орде», «совках», «поцреотизме» – они ведь не конкретного исторического отрезка касаются, уважаемые соратники. Нет уж, всё гораздо глубже. Ну, а наиболее откровенно эту мысль высказывают Широпаев и Лазаренко, в отличие от предыдущих деятелей, ОТКРЫТО мечтающие о распиле Родины на семь квазигосударств, а русского народа – на семь субэтносов.

4. Ну, а далее всё и вовсе логично – злом является сам русский народ «в его нынешнем виде». Ну, или в целом, для наиболее логически продвинутых «европейцев». Ведь он же всегда, по сути, отказывался от «европейского выбора» сам, предпочитая такому сомнительному счастью кого угодно, вплоть до большевиков. Соответственно и вывод: русский народ – это зло, ценность из всего его представляют только 5-10% «продвинутых» и «креативных» максимум (сразу уточню: речь не о пассионарности, а именно о «европейских» взглядах), а всех остальных недурно либо поработить, заставив пахать на новый продвинуто-европейский аристократический класс, либо и вовсе отправить к его «совкам-праотцам». Именно в этой точке проевропейские т.н. «националисты» и смыкаются с либералами, говорящими ровно то же самое… Кстати, о Советах и коммунистах. Именно тогда, возле Белого Дома, правые и левые патриоты объединились в первый раз. За Родину и нацию тогда они стояли бок о бок. Это очень хороший пример для всех нас, соратники. Для тех, кто жив…»

Добавить к этому, по сути, нечего.

От редакции

И всё же позволим себе добавить.

Да, такая отторгающая реакция на псевдонационализм, идущая из глубины именно националистической среды, дорогого стоит. Да, осенью 1993 года в отстаивании власти Советов естественным образом объединились левые и правые патриоты. И возникло здоровое «низовое» патриотическое сопротивление. Да, это пример. Но вспомним и то, как мастерски были обыграны патриоты на том историческом переломе. Их обыграли, дергая за ниточки несамостоятельных руководителей ФНС, встраивая в политические схемы «дефектные узлы», насыщая провокацией пространство вокруг восставшего Дома Советов. Итог был трагическим. И надо не только помнить момент единения, но и анализировать причины разгрома. В основе которых, конечно же, то, что не возникло идеологического синтеза, а ситуативных союзников развести нетрудно.

Так не повторим ошибок!

«Рояль в кустах», или Поэма оперативного экстаза

Война идей
Мария Мамиконян , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №4 от 14 ноября 2012 г.

«Русский марш» 4 ноября 2012 г. Москва.

Основным событием только что прошедшего Дня народного единства был, по всеобщему признанию, очередной «Русский марш».

Его ждали, опасались массовых беспорядков, предвосхищали последствия... Прежде всего, конечно, в Москве. Это же уже традиция – националисты в масках, устрашающая символика, ОМОН и спецназовцы в немереных количествах. Драка. Задержания. Протесты. В общем, политическая движуха в «национальном» направлении. И то, не всё же оранжевым быть в центре внимания! В конце концов, есть в России для русских место – или как?!

Вопрос столь же закономерный, сколь и лукавый. Лукавство его с годами демократии и «свобод» только нарастает. Оно становится всё выпуклее и очевиднее – настолько, что кажется, только слепой не увидит. Под этим воистину вызывающим лукавством я имею в виду то, что вот уже два десятка лет народу стараются впарить некую подделку под видом его, народа, национального движения. Которое, конечно же, у русского народа, как и любого другого, может и должно быть. Особенно, когда он находится в столь тяжелом положении. Оно должно быть, должно заниматься витальными проблемами нации, должно выправлять тот исторический вывих, который нанесен русским перестройкой. Но вместо него – длящееся шутовство бутафорских националистических партий. Что особенно неприемлемо, поскольку народ-то реально доведен до ручки.

Начался балаган отнюдь не сегодня. Вспомним новейшую историю России. Когда был упразднен СССР, с ним вместе упразднили, а точнее, разгромили и коммунистическую идеологию, бывшую до того основным скрепляющим элементом государственной конструкции. Более того, само слово «идеология» оказалось надолго выведено из лексикона, а запрет на государственную идеологию зафиксировали аж в Конституции. Единой идеологии быть не должно! А так… так пусть расцветают все цветы!

Но поскольку в нашем обществе, до того глубоко идеологизированном, «свято место» долго пусто не оставалось бы, и это было очевидно всем, так сказать, заинтересованным инстанциям, рост «цветов» на самотек пускать не стали. Что там еще вырастет – кто его знает?! Вдруг – то же самое? Или иное, и тоже державное? Например, имперско-национальное? Это ведь так естественно для народа-держателя – вспомнить о национальной идентичности и начать собираться заново, собирая вокруг себя других. Собираться, воспроизводя заложенные в самое нутро коллективной личности социокультурные коды.

А вот это как раз и не входило в планы «инстанций». Входило другое – создать жупел русского национализма. Некую вывеску «русского фашизма», которой можно было бы пугать мир и отчасти собственное население. Фашизм ведь был знаковым словом, которое большинство отторгало мгновенно и, слава богу, без обсуждения.

И пошла вампука! Общество «Память» (иначе Национально-патриотический фронт) с Дмитрием Васильевым во главе потрясло своими «откровениями» просвещенный мир. «Я – фашист, русский фашист, ничего страшного в этом нет, – говорил Васильев, – если хотите, я монархо-фашист… это журналисты специально дискредитировали слово «фашист»…» Кроме высказываний имели место еще показательные «погромы».

Наиболее известной публичной акцией, названной в 1990 г. погромом, был всего лишь очень громкий скандал в ЦДЛ на вечере объединения «Апрель» («писатели в поддержку перестройки») с битьем пары писательских очков. Учинила публичный дебош не васильевская «Память», а другая – так называемый Союз за национально-пропорциональное представительство «Память» под руководством Константина Смирнова-Осташвили. Осташвили был фигурой известной. Он регулярно выступал на тогдашнем московском «гайдпарке», Пушкинской площади, где одновременно и буквально бок о бок собирались политические близнецы-антиподы – «памятники» и «дээсовцы» Новодворской.

Итак, пришли в зал ЦДЛ тридцать представителей «Памяти». Стали выкрикивать в мегафон: «Долой сионизм!», «Апрель! Кто ваш спонсор?» и прочее.

В ответ заголосили либералы: «К нам фашисты пожаловали! «Память» – это фашизм!»

В ответ на это: «Ах, вы русских фашистами называете? Вы еврейские ублюдки!»...

Все это было бы полбеды. Как и раздавленные очки одного из «апрелевцев», и попытка заломить руку Б.Окуджаве. Но, начавшись лёгкой постановкой, кончилась история весьма драматично: Осташвили получил двухлетний срок и отбыл его в колонии, а за несколько дней до освобождения был найден… повешенным.

В этой истории с нехорошим концом примечателен один момент – в разгар инцидента в Доме литераторов некий молодой человек с известной в писательских кругах фамилией Штильмарк (его отец был автором авантюрного романа) пытался объяснить присутствующим: «Осташвили – это не «Память»! Осташвили – провокатор КГБ. Я сам член «Памяти», я знаю, о чем говорю».

Действительно, Штильмарк-сын был председателем Балашихинского районного отделения НПФ «Память», серьезно враждующего с «Памятью» осташвилиевской. Всего же разнообразных «Памятей» к тому моменту было чуть не семь (чему, видимо, поспособствовало благоволение, оказанное бренду «Память» Борисом Ельциным). Все эти «Памяти» изрядно между собой ссорились. И даже на антисионистской теме сходились далеко не всегда.

Иногда и между совсем близкими людьми обнаруживались знаковые расхождения. Например, апокриф гласит, что когда А.Штильмарк опубликовал в «Собеседнике» статью в защиту «Памяти», его брат послал в редакцию письмо к нему. Где объяснял: «Надо не с сионистами бороться – много им чести. С коммунистами нужно бороться! Жалко, что отец наш это понимал, а ты не понимаешь».

А ведь, согласитесь, интересная мысль из стана «почвенников» – по поводу того, с кем важнее бороться! И – неслучайная. Внимательное наблюдение за политическим и человеческим поведением наиболее ярких персон перестройки уже тогда наводило на понимание, что при всех «несовместимостях» они очень даже совместимы. На каком-то другом, не публичном плане.

Те же Новодворская и Осташвили со своими мегафонами – они регулярно исполняли у памятника Пушкину как бы некую музыкальную пьесу в четыре руки. И таким образом складывалась «музыка перестройки» (не путать с «музыкой революции» Блока). А иначе бы она, эта музыка, распалась.

Или Новодворская и Дмитрий Васильев? «Дим Димыч – душка!» – говорила Валерия Ильинична знакомым и никогда, представьте, никогда не выступала в СМИ против него, закрывая глаза даже на святое для демократов – на антисемитские высказывания «душки»!

А Васильев и главред «МК» Павел Гусев? Вполне симпатизировавшие друг другу личности, говорят, даже друзья. Хотя и имела место в 1992 г. некая бутафорская акция, распиаренная как «погром в редакции МК». Ворвались, высказались в черносотенном ключе, пригрозили. Журналист Кравченко испугался (или притворился испуганным) и уехал в Израиль. Об этом много говорили. Потом вернулся. И жизнь редакции как текла, так и продолжила течь. Стиль публикаций, каким был вызывающим, таким и остался. Зато нарисовались «борцы, пострадавшие от русского фашизма» и сам этот «русский фашизм». Хотя и он быстро сдулся. Как-то тихо кончилась эта громкая «Память». И вспоминается теперь как нечто почти буколическое.

Однако из нее вышло и в октябре 1990 г. было официально учреждено РНЕ Александра Баркашова – уже (время требует новых форм!) более структурированное и военизированное образование, с более внятным нацистским дизайном. И, что уж точно ни для кого не секрет, созданное все теми же «умельцами» по части политических балаганов.

Баркашов сыграл свою страшную, совершенно провокаторскую партию в событиях 1993 г., когда как раз этот «дизайн» (в частности, снятые из американского посольства фотографии молодцеватых парней, по-нацистски выбрасывающих руки в приветствии) стал недостающим «доказательством» того, что в Доме Советов будто бы засели фашисты. Кто-то из этих парней через несколько дней погиб, но в целом структура, сделавшая свое черное дело, была благополучно уведена из-под обстрела.

И снова провокация и трагедия сочетаются с фарсом – в апреле 1995 г. в офис РНЕ ворвались неизвестные в масках, якобы в поисках А.Веденкина, второго лица в РНЕ. Они под дулом автомата требовали от Баркашова указать местонахождение Веденкина и… просить прощения: «У лиц еврейской, арабской, негритянской национальности, у всех – быстро!!!» Баркашов подыгрывал и глумливо просил прощения. Ни для кого не секрет, что вторгшаяся в офис Баркашова вооруженная группа принадлежала одному из конкурирующих спецведомств. Отчасти история была связана с объявленной на тот момент «борьбой с фашизмом». В своем указе Ельцин потребовал решительных антифашистских действий от всех силовых ведомств включая ГРУ (?!), а от Академии наук – в кратчайший срок разработать и утвердить определение фашизма. Так что глумились не только служивые, но и сам Борис Николаевич.

Диалог, в котором на Баркашова глумливо наезжают, а он глумливо оправдывается, был одним из первых спецслужбистских «сливов», опубликованных в популярной газете. Ценность публикации в том, что это неоткорректированная стенограмма. Чтобы оценить уровень оперативного глума, нужен именно буквальный текст, изреченный «антифашистами», записанный на видео и реализованный А.Хинштейном. Я привести его не рискую по причине абсолютной ненормативности. Но это – воистину поэма! Почти что в белых стихах. Еще и еще раз косвенно вскрывающая сущность и нашенского «антифашизма», и нашенского «фашизма», и всю ту непрозрачную игру, которая давно ведется на национальном поле вместо реальной национально-освободительной борьбы.

Однако суть происходящего с русской национальной идеологией много серьезнее конкретных специгрищ.

Есть такой А.Байгушев, бывший крупный цекист, помощник главного идеолога КПСС М.А.Суслова и автор любопытных мемуаров «Русский Орден внутри КПСС». Он признанный авторитет в определенной части национально-патриотической элиты. В своей книге Байгушев повествует ни много ни мало о роли «русской партии» в деле разрушения страны, всячески эту роль подчеркивая и никак не стыдясь результата. Фактически, отбирает пальму первенства у «еврейской партии»! Рассказывая о разрушительной подковерной деятельности «Русского Ордена», он много сообщает об эмигрантских связях Ордена, об эмиссарах из-за рубежа и... конечно же, об активной роли КГБ в данной композиции. Он гордится этим всем. И своей причастностью.

Зарубежными партнерами элитных партийных «русичей» из ЦК КПСС, их реальными (как следует из написанного Байгушевым) руководителями, двигавшими перестройку, были наследники белоэмигрантов, в том числе, из небезызвестного Народно-трудового союза (НТС). Организации, сотрудничавшей с немцами во время войны, а после ведущей активную подрывную (включая диверсионную) работу на территории СССР.

И нет ничего удивительного в том, что растерянным и дезориентированным перестройкой русским мальчикам, ищущим идентичности, были в начале 90-х подсунуты весьма специфические ориентиры. Очень умелые руки стали перелопачивать саму почву, на которой должны были взрасти «все цветы». Из нее выщелачивалось реально русское, а подсовывалось суррогатное – от псевдоязычества до славяноарийства, от умеренной германофилии до неумеренного гитлеризма. К тому же с очевидным отторжением всего имперского и, наоборот, превознесением национально-демократического. Это был не органический процесс, а именно рукотворный.

Интересные детали поведал недавно один из друзей и последователей А.Байгушева А.Самоваров в статье «Русские без старой гвардии» (АПН, 31.10.12). Про то, как в 2008 г. главный редактор журнала «Москва» Л.Бородин, националист-имперец по убеждениям и отнюдь не мальчик, делает вдруг главным редактором «Москвы» национал-демократа С.Сергеева. Потому что (!) тот приглянулся Солженицыну. Но... «скоро Солженицын умер, Бородин снял Сергеева. Стал выступать против национальной демократии». Не правда ли, странная непоследовательность и зависимость для столь уважаемого, солидного человека? Завершает Самоваров тем, что будто бы Бородин «к концу жизни понял, что кроме национал-демократии пути для России нет».

Есть ли для России путь в русле национал-демократии, и что эта идеология из себя представляет, мы рассмотрим отдельно. А данную статью хочется закончить одним наблюдением. Если посмотреть видеозапись последнего «Русского марша», то видно, как по ходу его, прямо тут же на набережной бригада таджиков-гастарбайтеров разбивает ломами асфальт. Что называется, «в нужное время, в нужном месте». И люди – «нужные». К чести манифестантов, они никак не реагировали на этот «рояль в кустах». Но ведь он стоял!

Под либеральной маской

Наглость, с которой наши западники, обнимаясь с нацистами, попрекают нацизмом ни в чем не повинный русский народ, стократно кроет все их прежние рекорды

Война идей
Мария Мамиконян , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №3 от 7 ноября 2012 г

Каково подлинное содержание неолиберализма, знамя которого вывешено на фасаде западного дома, в который российская власть уже два с лишним десятка лет намеревается ввести страну – без видимого успеха, но с неослабевающим упорством?

Наши либероиды-западники уверяют, что это всё тот же, испокон веку известный и лишь слегка подправленный в соответствии с современностью буржуазный либерализм. И ругают наших консерваторов-почвенников, власть и «немытую Россию» за вопиющее несоответствие западным стандартам, мешающее «подлинным либералам и демократам» слиться в экстазе со своими духовными братьями.

Чего в этой перманентной прозападной истерике больше – искреннего заблуждения слишком уж неглубоких людей или расчетливых действий людей, мягко скажем, ангажированных – вопрос отдельный и, конечно, существенный. Потому что со второй категорией говорить вовсе не о чем, а первую можно еще как-то обращать к реальности.

На наших глазах Запад отказывается от всего, что составляло ранее его идейное содержание. Вдумаемся, капитализм пришел в мир вовсе не с идеей обогащения одних и разорения других. Он провозгласил свободу, равенство, братство. Он ликвидировал сословное неравенство. Он сделал сувереном не монарха, а народ. Он пообещал, что все, даже отставшие в развитии колониальные страны, рано или поздно поднимутся до уровня передовых.

Конечно, и тогда практика капитализма радикально отличалась от его деклараций. Но те декларации не были пустыми словами. Наука и культура бурно развивались. Техническое развитие приносило отнюдь не только тяготы. Буржуазная классическая мораль, буржуазная классическая семья, верховенство закона, карающего не только бедных, но и богатых, постепенное освобождение всё новых групп населения от дискриминации. Таков был классический буржуазный Запад.

Да, он к этому не сводился. Хищная природа капитализма прекрасно описана в том же «Манифесте Коммунистической партии». А те, кто считают «Манифест» клеветой на буржуазное благолепие – пусть обратятся к Гюго, Золя, Диккенсу, Теккерею и другим. Кому же и этого мало – пусть познакомятся с полноценными историческими свидетельствами, говорящими о том, что «Манифест Коммунистической партии» всего лишь беспощадно отражал реальность своей эпохи.

Но, повторяю, тогда буржуазный Запад имел нечто за душой. От него тогда не разило за версту мертвечиной.

Что же теперь?

Теперь западный капитализм не просто освобождается от своего идейного содержания. Он вырабатывает антисодержание. И стремительно превращается в клуб господ. Господа эти не могут укрепить господство ничем, кроме разврата, насилия и демагогии. Они развращают человечество, лишая его накопленных за тысячелетия смыслов. Они уничтожают несогласных. И они нагло лгут, чтобы хоть как-то объяснить учиняемое насилие. Лгут, наплевав на все приличия и нормы.

Международное право растоптано? Да! – Югославия, Ирак, Ливия... Вчерашние «прогрессоры» под видом «глобального пробуждения» насаждают по миру крайние формы реакции и мракобесия. Они помогают озверелым бесчеловечным фанатикам, сбрасывая бомбы на непокорные страны. Они вооружают современным оружием насильников и бандитов. И... дают своим противоправным акциям на чужих территориях высокопарные наименования.

Мораль? Она осквернена не в меньшей степени, чем право. Ювенальные бесчинства имеют какое-нибудь отношение к классическим буржуазным нормам? Извращения, глумление над религиозными чувствами, проповедь порока и разврата. Суррогаты вместо любви, добра, справедливости и свободы. Разве не это является реальным содержанием сегодняшней западной жизни? Об этом говорят слишком многие на самом Западе.

А что же наши апологеты Запада? Что-то изменилось в оценке? Ничуть нет, пропаганда еще наглее!

Доктор политических наук г-н Пастухов – я уже адресовала к его статье в «Новой газете» – грозит пальчиком из Оксфорда и заявляет, что присяга Западу является единственным патентованным средством от фашизма, а наш отказ от этого средства равносилен погружению в фашизм. Да, вот так. И не просто заявляет, а как бы даже доказывает. Что дает возможность познакомиться с шулерскими способами воздействия на умы. Приятную в чем-то возможность.

Начинаются «доказательства» господина Пастухова с отсылки к некоему анонимному труду под названием «Проект Россия» (он отнюдь не нов) и утверждения, что в России все будто бы происходит в строгом соответствии с изложенным там. Подобное утверждение автоматически должно было бы перевести почтенного оксфордского политолога в разряд доморощенных конспирологов. Однако политолог знает о своей безнаказанности – ведь конспирология порицаема лишь в случае, когда речь о Западе, а если о России, то все позволено. И «Новая газета» это знает. И – печатает. Чем, по степени конспирологичности, отличается анонимный «Проект Россия» от столь же анонимных «Протоколов сионских мудрецов»? Да ничем. Жанр выдержан строго.

Итак, (по Пастухову) сидят в бункере авторы этого таинственного сочинения, шевелят пальцами, на которые надеты таинственные нити... и дергаются разные куколки – идеологические, политические, экономические и иные. Вот и все, что можно сказать о процессах в России. Нет процессов, знаете ли. Есть необъяснимая каверзная метаморфоза. Обретался в глубоком подполье этакий закомплексованный маргинал, мучимый (так по Пастухову) падением Берлинской стены. И производил на свет божий реакционную духовную отрыжку. А затем вдруг оказалось, что маргинал – это вовсе не маргинал, а всесильный демиург, повествующий о России, о ее будущем. Удивительно! Известен даже момент, когда произошла метаморфоза. Произошла она, когда (цитирую) «суверенная демократия вместе со своим вдохновителем Владиславом Сурковым съехала из Кремля». Тогда-то (вновь цитирую) «потаенная идеология (имеются в виду протоколы под названием «Проект Россия» – М.М.) стала полуофициальной, а затем и официальной». Ну вот! Вот мы и узнали, что Сурков своим пребыванием в Кремле спасал страну от фашизации и препятствовал всесилию «Проекта Россия». А потом Сурков был удален из Кремля, и тогда – в силу новых кремлевских веяний – «Проект Россия» встал в полный рост.

Представитель русскоязычной оксфордской мысли предупреждает глупый Запад: «Зря вы недооцениваете демонический режим Путина! Его кукловодом, приобретшим теперь абсолютную власть, является глубоко засекреченный автор книги «Проект Россия»! А вся российская жизнь – это миазмы, источаемые волшебной книгой...» Скажете, голословное заявление, подменяющее анализ реальных процессов? Конечно. А зачем доказательства, зачем понимать процессы? Если их можно моделировать и запускать в нужное русло? Компенсировав недостаток логики авторитетным кликушеством.

Как это делается? Пожалуйста! Следим за рукой.

Анализ содержания реальных процессов, каковые г-на Пастухова не интересуют вовсе, он заменяет цитатой из сочинения одного ныне покойного интеллектуала. Поскольку цитате нужно придать статус нового библейского пророчества, он называет покойника «гениальным»: «В начале лихих девяностых гениальный Вадим Цымбурский определил фашизм как восстание нации против попыток вписать ее в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации второго сорта».

Что это за определение вдруг такое? Описанное есть фашизм? Да ну что вы, какой фашизм! То, что Цимбурский описал – «восстание нации против...» и т.д. – является в чистом виде национально-освободительной борьбой. А вовсе не фашизмом. Но ведь сказано, что автор «гениальный» – авось проскочит! Тем более что про веймарский синдром все слышали, и подмена может оказаться незамеченной.

Но поскольку мы всё же не столь доверчивы, то интересуемся: что, к 1938 году Германия не была супердержавой? Что, кто-то хотел вписать ее в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации второго сорта? Да она сама вписывала всех, а перед ней лебезили в Мюнхене. Тогда, может быть, Германия к 1938 году перестала быть фашистской? Вроде бы тоже нет. Ну, и что будем делать с «гениальным» определением фашизма?

Гитлер развязал Вторую мировую войну, будучи вполне фашистом. И именно поэтому. Что не есть секрет. Фашисты бредили новым мировым порядком, и ни на что, кроме господства над миром, согласны не были. Вот это специфическое мироустройство и особый тип господства над человечеством и являются фашизмом. Если бы на его пути не встал Советский Союз, то и Рузвельт, и Черчилль, и Даллес, и Итон, и все остальные сильные мира сего жили бы под пятой Гитлера. И Пастухов жил бы под пятой Гитлера, и Цымбурский. Если бы их родители, конечно, не были «сокращены» в период становления нового мирового порядка.

И вот тут возникает последний вопрос к озвученной Пастуховым цитате. А почему Россия, тоже проигравшая в Первой мировой войне, тоже обкромсанная и голодающая, подписавшая «похабный» Брестский мир и подвергшаяся интервенции со стороны европейских стран, почему она не пошла по пути фашизма? Если это такой фатум для униженного национального сознания? Почему она-то пошла другим путем?

Да потому, что Россию-СССР никто даже временно в дискомфортный для нее мировой порядок (спасибо В.Цымбурскому за подсказку) благодаря большевикам не вписал. И нацией второго сорта не сделал – «у советских собственная гордость!» Она вышла из мирового порядка и стала строить свой. Трудности были, да, но была и вдохновляющая мечта.

"Дяденька,

что вы делаете тут,

столько

больших дядей?"

Что?

Социализм:

свободный труд

Свободно

собравшихся людей.

И не надо в этом месте радостно вопить про «тождество» коммунизма и фашизма – слишком грубая подтасовка. Мечту об обществе равенства и справедливости для всех наций, о развитии и творчестве всех без исключения людей путать с мечтой о подавлении «высшими» нациями и особями «низших» – могут только вконец оборзевшие пропагандисты. Причем не чего-нибудь, а именно фашизма!

Сейчас старым шулерским приемом, известным по перестройке, вытаскивается из рукава жупел «русского фашизма» и начинается вторая его раскрутка. Поменять верх с низом, низ с верхом, назвать коммунизм фашизмом, а либеральный фашизм антифашизмом – сугубо перестроечная затея. «Если русского фашизма нет, его надо создать», – вот что было сказано, и что делается с начала 90-х. Фашизма не было, не было и почвы для него. Решив, что он тут нужен, стали создавать почву (национальное унижение, вписывание на правах второго сорта...). Стали создавать и фашистские организации-артефакты. Сколько-то за двадцать лет насоздавали. Вот только генезис... покажите, пожалуйста, генезис этих организаций! Карты свои крапленые покажите, господа либералы! Не хотят. Но и скрыть причастности не могут – вот ведь что впечатляет.

В.Цымбурский в простоте своей (той, что хуже воровства, но мы ему благодарны) озвучивает «ноу хау» заказчиков «неизбежного» русского фашизма. Ведь насколько его горе-определение не имеет отношения к сути фашизма, настолько оно описывает замысел, по которому всё должно разворачиваться в России, дабы секвестрировать её, наконец. Проходят годы работы над заданной темой, аж десятилетие, и вот появляются безымянные (а как иначе?) «протоколы» (они же «Проект Россия»). В кожаном переплете с тиснением (всё чин-чинарем!) эти анонимы гуляют по московским кабинетам. Сея недоумения и легкие пересуды, а больше – скуку. И о них забывают – потому что написано, прямо скажем, без огонька и ничего не отражает. Проходит еще немного лет, и вот «Новая газета» открывает статьей Б.Пастухова сезон антифашистского кликушества.

Что это? Да конечно же, оперативное мероприятие. Тут Пастухов прав. Крупное оперативное мероприятие входит в завершающую фазу. И очень важно, наконец, сказать, что борьба с фашизмом наших западников – это типичное «держи вора!»

Русские фашисты сегодня – часть «болотной оппозиции». Их никто оттуда не гонит. И это очень логично в свете общемировой «картины маслом» под названием либеральный фашизм. Но наглость, с которой наши западники, обнимаясь с нацистами, попрекают нацизмом ни в чем не повинный русский народ, стократно кроет все их прежние рекорды.

Черная конвергенция

Взаимопроникновение дегуманизированной буржуазности и интернационализированного элитного нацизма сформировало новый Запад. И решающим образом повлияло на распад СССР

Война идей
Мария Мамиконян , 15 декабря 2012 г.
опубликовано в №2 от 31 октября 2012 г

22 октября 2012 года в «Новой газете» была опубликована развернутая статья Владимира Пастухова «Страна на грани нервного срыва», снабженная подзаголовком «Россия, похоже, уже отказалась от европейского выбора».

Обсуждая отказ России от европейского выбора, Владимир Пастухов логически выводит из этого отказа неизбежность фашизации России.

Кто такой Владимир Пастухов? «Новой газетой» он отрекомендован как доктор политических наук и профессор Колледжа Святого Антония, входящего в Оксфордский университет. А вот данные, которые сам Пастухов считает нужным обнародовать.

Пастухов родился 22 апреля 1963 года в Киеве в семье юристов. «Еще до школы я знал, что буду адвокатом, – утверждает Пастухов. – Однако довольно рано у меня обнаружилась склонность к теоретизированию, которую позже стали называть философским складом ума. Компромиссом между семейной традицией и внутренним призванием стала кафедра теории государства и права Киевского университета... На втором курсе я сделал первый научный доклад, посвященный теоретическим проблемам политической власти, что предопределило всю мою последующую политическую судьбу».

Склонность к теоретизированию, философский склад ума, юридическое образование, защита докторской по политическим наукам (и кандидатской по юриспруденции) – все это исключает незнание автором основных принципов, лежащих в основе любого полноценного логического рассуждения.

«Россия отказывается от некого Х, именуемого европейским выбором…» Что логически можно из этого извлечь? Максимум – другой выбор России. То есть некий Y. С логической точки зрения даже это не является обязательным. Ибо Россия может отказаться от выбора Х и никакого другого выбора не делать. Но предположим, что отказавшись от Х, Россия выбирает Y. Для того, чтобы сказать только на основе отказа России от Х, что она выбирает фашизм (или проявляет крайнюю склонность к тому, чтобы сделать такой выбор), нужно доказать справедливость утверждения «все, что не есть Х, есть фашизм». Так ведь? В самом деле, только доказав справедливость такого утверждения, можно продлить логическую цепочку: «Поскольку любой выбор, кроме выбора Х, – фашистский, а от выбора Х Россия отказывается, то она выбирает фашизм».

Наверное, В.Пастухов проявлял в детстве склонность к теоретизированию. Наверное, ему хотелось стать политическим философом. Но, видимо, с годами и душа, и мозг впитали либеральную мировоззренческую прану настолько, что исчезла разница между мышлением и идеологической проповедью. В противном случае придется признать, что В.Пастухов сознательно упаковывает идеологическую проповедь в оболочку философско-политического эссе. Однако по ряду почти неуловимых, но для меня убедительных признаков гипотеза эта всего лишь вполне правдоподобна, но не более того. Стиль мышления нашего либерала, прошедшего глубокую индоктринацию Западом, знаком с давних пор. Такому либералу не надо надевать философско-политическую личину, скрывая за ней свою пропагандистскую суть. Ибо в его голове стерта начисто сама разница между политической философией и пропагандой – настолько, что человек искренне верит в свою философичность и при этом занимается чистейшей воды пропагандой, совершенно не замечая этого.

Что должен был бы сделать политический философ, если бы он действительно был таковым всерьёз? Он должен был бы выдвинуть гипотезу (пусть неудобную, противоречащую собственным ценностям), эту гипотезу тщательно разобрать, доказать, что она неверна, и двигаться дальше. И только в этом случае это будет честный политический анализ, а не пропаганда.

Какова эта неудобная для Пастухова гипотеза? Она такова: «Х, он же «европейский выбор», – это и есть фашизм».

Если гипотеза верна, то отказ России от Х – это, как минимум, отказ от фашистского выбора. А возможно, и антифашистский выбор. Впрочем, последнее никоим образом не обязательно: повторяю, отказавшись от некоего выбора, в том числе и фашистского, можно или сделать другой выбор, или не сделать никакого выбора вообще.

Может ли Пастухов доказать, что «европейский выбор», который назван «выбором Х», не является фашистским? Сомнительно.

Прежде всего, Пастухов должен согласиться с необходимостью рассмотреть разные гипотезы по поводу содержания нынешнего европейского выбора. Но он не может на это согласиться, поскольку внутренне является пропагандистом этого выбора.

Для Пастухова (да и для «Новой газеты», на страницах которой он выступает) неприемлемы никакие сомнения по поводу безальтернативной благостности европейского выбора.

Для Пастухова, во-первых, этот выбор безусловно благ во всем, благ абсолютно и безраздельно.

Для Пастухова, во-вторых, любой другой выбор абсолютно скверен и полностью лишен какого-либо благого начала.

Это и называется «квазирелигиозный либеральный фанатизм». Логика его адепта – либерального фанатика элементарна: «Вы отказываетесь от единственного безраздельно и абсолютно благого либерального выбора. Поскольку это именно единственный безраздельно и абсолютно благой выбор, то вы отказываетесь от блага вообще. Отказываясь от блага, вы присягаете злу. Зло – это фашизм. Вижу, как вы от блага отказываетесь. Воистину вижу, что порождает этот отказ. Чую скверну. Зову преподобного Инквизитора».

А теперь сами вкратце разберем аргументы в пользу того, что западный выбор образца 2012 года – это именно фашизм.

Начнем с ювенальной юстиции. Запад осуществляет эту самую юстицию в неслыханных масштабах, прекрасно понимая, каковы последствия. Недавно я беседовала с одним из участников группы «Аквариум», ныне живущим в США и никоим образом не бедствующим. Он рассказывал мне про то, что именно с ним и его семьей произошло. И именовал при этом западный выбор – изощренно фашистским. «Это оскалившаяся гиена, которая постоянно за вами охотится», – говорил он.

Но может быть, мы имеем дело с предвзятостью творческого человека? Чтобы проверить, так это или нет, нужно перейти с языка образов на язык цифр. И убедиться, что в европейских странах за десятилетия использования ювенальной юстиции изуродованы, растоптаны многие миллионы человеческих жизней и судеб. Холодная аналитика, лишенная всякой драматической образности, говорит об одном – ювенальная юстиция охотится на человека как такового. Она нацелена на тотальное уничтожение тех механизмов вочеловечивания, альтернативы которым не существует. Механизмы эти – семья и школа.

Если семья и школа не могут формировать ценности и запреты (пресловутые табу), человек в принципе невозможен. Нет человека, если в нем не сформированы ценности и запреты. Существо без ценностей и запретов не может быть глубоко укоренено в социуме и культуре. Оно может быть только слегка пристегнуто и к тому, и к другому. И что же? Те, кто это делает, забыли любимую фразу нацистов «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет»? Ведь не культурофобией самой по себе была продиктована эта фраза, а глубочайшей индоктринацией произносящих эту фразу в фашизм. Ибо именно фашизм заявил о том, что культура отделяет человека от природы. А отделяя, оказывает на человека губительное влияние.

Отсюда – главные задачи подлинного фашизма:

Вернуть человеку глубочайшую укорененность в природное начало.
Избавить его от стыда за причастность этому началу.
Сделать его не больным, а здоровым зверем (зверем он все равно по определению является).
Начать дрессировку зверя, превратив его в бестию.
И всем этим спасти мир от вырождения.

Итак, ювенальная юстиция – это все тот же фашизм, но, конечно, уже не жесткий, а мягкий. Эффективность мягкого фашизма, его преимущества перед фашизмом жестким... Об этом неофашисты говорили с 1946 года. Об этом и о многом другом. Например, о необходимости перевести фашистскую идеологию с национальных и даже расовых рельс на рельсы теории элит. Кстати, подобный перевод готовился фашистами еще в период Третьего рейха. Эсэсовские закрытые структуры, сгруппировавшиеся вокруг так называемого Черного ордена и выбравшие себе в качестве главного символа не свастику, а Черное солнце, по сути, занимались именно этим.

В 1945-м они сделали с национал-социализмом то же самое, что делают строители с лесами после того, как заканчивают отделку здания. С этого момента расовыми или националистическими глупостями занимались только экстремистские полудурки. Сам же неонацистский полноценный черный субъект сменил облик полностью – под аплодисменты буржуазии, отказавшейся от гуманистических химер эпохи Великой французской революции.

«Я уничтожу это», – сказал герой Томаса Манна. И объяснил своему собеседнику, что именно – максимально жестко и емко сказав, что уничтожению подлежит не абы что, а Девятая симфония Бетховена. Возникает главный вопрос – что такое буржуазный проект за вычетом Девятой симфонии Бетховена? И разве так уж трудно, осуществив такое вычитание, соединить дегуманизированный буржуазный проект с нацистским проектом, очищенным и от «национал», и от «социализма»?

Именно на основе подобной черной конвергенции и сформировалась идеология нового Запада. Владимир Пастухов говорит, что отказ от западного выбора – это фашизм. А если сам этот западный выбор – эсэсовский, рафинировано-фашистский, основанный на расчеловечивании? Почему тогда отказ от такого выбора – это фашизм? И где доказательства, что речь не идет именно об этом выборе? Приверженность ювенальной юстиции, напротив, доказывает, что речь идет именно об этом.

И ведь не только подобная приверженность свидетельствует в пользу выдвигаемой мною гипотезы.

Что такое альянс Запада с радикальным исламизмом вообще и «Аль-Каидой» в частности? Читатель, я надеюсь, знаком с материалами, показывающими, что именно творится в Ливии (они есть в интернете). Нацистские «художества» меркнут. Пытавшие и убивавшие детей – нелюди, но ведь они там не сами по себе действуют. Именно их Запад называет борцами за свободу. И – под разговоры о необходимости «закончить гражданскую войну» и ввести страну в круг «цивилизованных», посыпает Бани-Валид фосфорными бомбами и обедненным ураном. И пытается скрыть следы этих преступлений. И – рассуждает о том, что несогласные с западным выбором присягают фашизму... А сам-то чему присягнул? И с каких пор? Между прочим, вопрос не риторический.

Румынские железногвардейцы, сдиравшие кожу с детей, – военные преступники, садисты, от которых пытались спасать население даже немецкие и итальянские фашисты, – оказываются в особо привилегированном положении при президенте США Р.Никсоне. И ведь не только при этом президенте. Никсон не знал, кто такие Виорел Трифа и Никколо Малакса? Все он прекрасно знал. И американские спецслужбы знали. Но им «это» уже было нужно. И нужно это им было в рамках осуществлявшейся черной конвергенции.

История черной конвергенции еще не написана. Но «Экспериментальный творческий центр», в котором я работаю, занимается этим много лет. И не он один. А потому мы знаем, что данная история отнюдь не сводится к деятельности антикоммунистических экстремистских маргинальных организаций. Что взаимопроникновение дегуманизированной буржуазности и интернационализированного элитного нацизма сформировало новый Запад. Что именно это взаимопроникновение решающим образом повлияло на распад СССР.

Покровитель румынских садистов Никсон был особо близок к генсеку КПСС Брежневу? Надо разбираться в генезисе этой близости. Генсек КПСС Горбачев зачем-то принимал не главу США Рейгана, с которым обязан был вести диалог, а отпетого неофашиста Муна, никаким государством не руководившего и «всего лишь» возглавлявшего ВАКЛ – международное антикоммунистическое движение? Надо разбираться, зачем Горбачев допускал такие явно не случайные «нарушения протокола».

Горбачев и Мун. Москва, 1990 г.

Ювенальная юстиция и стратегическое партнерство Запада с исступленно-радикальным исламизмом – это еще не все. Налицо явная тенденция к воинствующей дехристианизации Запада. Господин Пастухов профессорствует в колледже Святого Антония и при этом не видит, какими темпами идет дехристианизация, насколько воинствующий характер она имеет? Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть. Скандальное движение Femen (см. раздел «Культурная война» в этом же номере) – это одна из ласточек дехристианизации. Вот вам уже несколько нацистских слагаемых: Запад без семьи, без учительства, то есть Запад расчеловечивания, то есть Запад превращения человека в зверька, Запад, освобожденный от Девятой симфонии, Запад, сращенный с исламизмом, Запад, освобожденный от идеи прогресса, Запад дехристианизированный... Что это все за Запад? И почему Россию, отказывающуюся от поглощения этим Западом, надо считать фашистской? Вот если бы она была поглощена этим Западом – тогда да, Четвертый рейх мог бы праздновать окончательную победу.

Холодная война вчера и сегодня

Все разговоры о том, что идеологическая война завершена, – от лукавого

Война идей
Мария Мамиконян , 14 декабря 2012 г.
опубликовано в №1 от 24 октября 2012 г

Война идей, а точнее, идеологическая война ведется ради уничтожения такого нематериального объекта, как системообразующая идея.

Начиная обсуждать именно идеологические войны и отделяя их от войн, в которых уничтожению подлежат другие – столь же нематериальные – объекты, давайте сразу договоримся по поводу базовых определений. Иначе мы неминуемо запутаемся, причем достаточно быстро.

Если противник атакует не идею, а, например, среду, в которой эти идеи возникают, то речь идет уже о другой войне – например, концептуальной или культурной. Нас же сейчас интересует судьба системообразующих идей – именно идей, и именно системообразующих – и то, как именно их уничтожает противник. Нельзя изучать подобный вопрос абстрактно, продуктивно только исследование актуальной конкретики.

Война идей, а точнее, идеологическая война всем хорошо памятна по советским временам. Как тогда писали: «Два мира – две системы». Каждая из систем боролась за то, чтобы победила ее системообразующая идея, а чужая была разгромлена: посрамлена, дискредитирована, развенчана.

Какова была системообразующая идея в Советском Союзе, все, конечно, помнят. Она называлась коммунизм. Возникла идея задолго до образования СССР, но реализовывать ее начали именно в СССР. И именно это беспокоило противника. То есть, конечно, противника беспокоила мощь нашего государства как таковая. Но он понимал, что источник силы – это идея, завоевывающая умы.

Конечно же, идея становится материальной силой, лишь завоевав массы. Конечно же, массы, воодушевленные идеей, должны взять власть. Конечно же, взяв власть, они должны построить мощное государство. Но поскольку все происходит именно в этом порядке: сначала идея, потом массы, потом государство – то разгром идеи, подавив массы морально, разрушит государство. Поэтому поговорим об идее.

Французский поэт XIX века Пьер-Жан Беранже написал о ней нижеследующие строки:

От зол земных душой скудея,
Искал я выхода в мечтах,
И вот гляжу: летит Идея,
Всем буржуа внушая страх.

Очевидно, что речь шла именно о коммунистической идее – в ее утопическом варианте. Другой идеи, внушающей страх всем буржуа, просто не было. В пользу этого говорят и остальные стихотворения Беранже, написанные на ту же тему.

Зафиксировав факт явления Идеи миру, Беранже продолжает:

О, как была она прекрасна,
Хотя слаба и молода!
Но с божьей помощью, – мне ясно, –
Она окрепнет, господа!

Далее идет диалог поэта с Идеей, в котором он предупреждает, что буржуа будут жесточайше подавлять ее сторонников, а Идея подробно объясняет поэту, что насилие по отношению к людям, исповедующим такую идею, контрпродуктивно. Не будем спорить. В какой-то степени это действительно так. Хотя... прекраснодушие, с которым Беранже рассуждает на тему о скрепляющей силе крови мучеников за идею, вызывает сложное чувство. Восстание, захлебнувшееся в крови... этот образ, согласитесь, тоже имеет право на существование.

В одном Беранже, безусловно, прав – буржуа смертельно испугались новой идеи. И вскоре поняли, что борьба с ней потребует чего-то экстраординарного. И что на алтарь этой экстраординарной борьбы необходимо будет принести очень серьезные жертвы. В дальнейшем необходимо обсудить, как именно начали буржуа бороться с враждебной идеей, насколько изощренной стала в итоге эта борьба. Сейчас же надо зафиксировать главное. Никакие изыски буржуазной борьбы с коммунистической идеей, никакие тонкие игры на поле идей как таковых, ничего бы сами по себе не дали и буржуазию бы не спасли. Такие тонкие игры были абсолютно необходимы в качестве дополнительного элемента борьбы с идеей. Основным же стал сговор с теми силами, которые буржуазия до того беспощадно подавляла. Подавляла вплоть до того момента, когда страх перед идеей (она же призрак коммунизма) не побудил к фундаментальной переоценке приоритетов, ценностей, подходов и не заставил пойти на капитуляцию.

Фактически буржуазия ради своего спасения вернула на историческую сцену класс, ею же прежде низвергнутый в бездну исторического небытия. Я имею в виду класс феодалов. Формально буржуа достигли компромисса с этим классом уже в середине XIX столетия. Но этот компромисс не был капитуляцией буржуазии. Скорее, феодалы – их наиболее трусливая и конформистская часть – капитулировали, выдавая дочек за преуспевших буржуа, заседая в ненавистных парламентах, осваивая новые буржуазные навыки. Трусливая часть феодального сословия пошла на это, но настоящая «черная аристократия» терпеливо ждала своего часа. И дождалась. Конечно, подобное ожидание длиною в полтора столетия – это далеко не бесплатное удовольствие. Пребывание в состоянии исторического небытия существенно меняет классовое сознание. Порою класс был близок к отчаянию. Но он не сдался и дождался подлинного реванша. Имя этого реванша – фашизм.

Буржуа признали, что справиться с идеей, внушающей им страх, они могут, только отказавшись от главного своего достояния – от классического буржуазного гуманизма. И его политических производных: «Свобода, Равенство, Братство»... демократия... прогресс... и так далее. Буржуа сказали самой реакционной части класса феодалов: «Мы приносим все эти глупости на алтарь союза с вами, возвращайтесь по-настоящему, поворачивайте вспять колесо истории, делайте что угодно, включайте любые темные энергии, но задушите эту идею!»

Реакционный класс вышел из исторического небытия, напитавшись содержащейся в этом небытии контристорической ненавистью, и набросился на идею как на крайнее выражение всего того, что ему было ненавистно со времен Марата и Робеспьера. Расправляясь с этой идеей, он не удержался и решил полакомиться остатками англо-французско-американского буржуазного гуманизма. Увлекшись, несколько перебрал. И буржуа, скрипя зубами, ненадолго заключили союз с представителями ненавистной им коммунистической идеологии.

Но как только реакционный класс, призванный самой же буржуазией для уничтожения красной идеи, отказался от крайних форм антибуржуазного хулиганства, буржуа не просто заключили его в объятья как блудного сына. Они подчинились его проекту, они приняли его ценности, они восхитились его технологическим совершенством в сфере изощренного насилия, глумливого использования низких энергий и многого другого.

Вот что представляет собой антикоммунистический субъект, разгромивший коммунизм в конце XX века. Очень важно понять, что этот субъект не имеет ничего общего с классическим буржуазным гуманизмом. Что он разорвал с этим гуманизмом раз и навсегда, причем с невероятной радикальностью. И что именно такой разрыв является главным слагаемым его победы. А все остальное – важные, но дополнительные слагаемые.

Итак, еще раз. Есть коммунистическая идея, она внушает страх буржуа, если она окрепнет и победит – прости-прощай классовое господство. С нею начинают бороться, в политических боях проходит конец XIX – начало XX века. А там война... русская революция... попытки революций в Европе... выстаивание коммунистической России, несмотря на интервенцию и Гражданскую войну... набирание СССР мощи... Коминтерн... и – бац! Стоп, машина! Фашизм. Испуганная буржуазия говорит тому классу, который сама же и победила: «Возвращайся! Привноси в жизнь все то, что взрастил за столетие ненависти! Разворачивайся по-настоящему. Учи нас настоящей ненависти. Мы готовы быть на подхвате. Мы отбрасываем все свои гуманистические предрассудки. Мы отказываемся от прогресса ради победы над ненавидимым врагом. Обеспечь нам эту победу, а мы выполним любые твои условия».

Знакомясь с тем, как оперативно и заботливо весной 1945 г., в последние дни войны и сразу после, были перемещены через океан, в США, ведущие гитлеровские специалисты по антикоммунистической пропаганде, убеждаешься в глубине и последовательности капитуляции буржуазии перед своим побежденным ранее историческим предшественником. Ведь именно его представители составили костяк войска Холодной войны и довели эту войну до победного конца.

Холодная война как война с коммунизмом на уничтожение была начата Западом в марте 1946 г. так называемой Фултонской речью У.Черчилля. Идеологический характер заявляемой войны был в этой речи ясно обозначен: СССР ведет «вероучительную» экспансию – в сердце Старой Европы насаждается коммунизм – этому надо поставить заслон!

Хотя развивалась Холодная война по нескольким направлениям (можно даже сказать, что это была совокупность войн нескольких типов), все же в основном она была идеологической, поскольку основной задачей был именно разгром коммунистической идеологии. А разгром идеологии – это, прежде всего, ее дискредитация. Идеологическая война – это идеологическое уничтожение противника. Запад прекрасно понимал, что уничтожив нас идеологически, он уничтожит нас всячески. И, конечно, он отнесся к слову «война» серьезно.

У нас же в том, что длилось 45 лет, главное слово – «война» – как бы, не заметили и предпочли считать идеологическую войну идеологическим противостоянием. То есть мирным, хотя и напряженным сосуществованием систем с различным социальным строем. Если Запад вообще очень серьезно относится к слову «война», то в нашей традиции такого отношения нет. Во всяком случае, до момента, пока противник не вторгается физически на нашу территорию. Нашествие – это да! А всякие там «идеи»... Подумаешь! «Мели Емеля, твоя неделя!»

Но главное – мы не осознали суровой новизны ситуации, не поняли, что война с буржуазией – в прошлом. Что теперь необходимо вести войну с совершенно другим противником. Мы не распознали этого противника под буржуазными личинами. Мы не освободили его от этих личин. А он, обладая совершенно новой и нами не постигнутой природой, стал проникать в наше идеологическое пространство. Проникать таким образом, каким классический буржуазный противник проникнуть никогда бы не смог.

Антикоммунизм – это фашизм, освобожденный от свойственных ему когда-то демаршей против буржуазии и оснащенный новыми антигуманными «гуманитарными» технологиями». Воистину, так! Гонишь от себя такую мысль, порой она кажется избыточно экстравагантной, а потом... Потом идеологический враг снимает маски приличий и обнажает свою суть.

Поразительно, с какой вызывающей эксцентричностью это происходило в ходе передачи «Суд времени». Ведь все мы до сих пор именуем противника «либералом». А если и используем обидные вариации этого слова, то лишь затем, чтобы подчеркнуть далекость противника от либеральной классики, представителем которой он-де, мол, не является. Эка же невидаль! Противник на самом деле и не претендует быть либералом! Наш антикоммунистический – яростно, накаленно антикоммунистический – «либерал» – это нацист нового образца, ненавидящий все либеральные предрассудки. В ретортах нашего отечественного антикоммунизма был взращен именно такого вида нацизм. И взращивали его с далеко идущими целями. Он хорошо совмещаем с тем мировым нацизмом, который от мечты о «тысячелетнем рейхе» уже перешел к глобализаторской практике. Так что все разговоры о том, что идеологическая война завершена, – от лукавого.

Предуготовимся к новому этапу этой идеологической войны. И осознаем, что представляет собой противник, на что этот противник готов, и что принесет миру его окончательная победа. Документальные кадры из Бани-Валида, запечатлевшие десятки зверски убитых, замученных ливийских детей, повествуют о дне грядущем слишком красноречиво. Сумеем ли мы осмыслить и принять этот вызов? А главное, ответить на него должным образом?

Порча государственного имущества
Пора отнестись к феномену перестройки не как к местной политической авантюре, а как к фундаментальной опасности для человечества
Война идей
Мария Мамиконян , 3 января 2013 г.
опубликовано в №9 от 19 декабря 2012 г