А. Н. Мещеряков
Кодификация синто и основные письменные источники
Формирование государственности с необходимостью диктует потребность в обращении к письменности. Ее распространение связано с хозяйственно-экономическими и идеологическими нуждами. Сколько-то широкое распространение письменности в Японии датируется приблизительно серединой VII века (до этого мы располагаем только крайне фрагментарными данными эпиграфики — надписи на бронзовых зеркалах, мечах, буддийских статуях). Однако с середины VII века получают распространение надписи на деревянных табличках (моккан). Их бытование связано прежде всего с управленческими и экономическими нуждами (учет налоговых поступлений).
До VII века общестадиальное состояние японского общества и государства еще не позволяло письменности укорениться на территории архипелага сколько-нибудь прочно, хотя японцы, безусловно, имели возможность познакомиться с иероглифической китайской письменностью через достаточно многочисленных переселенцев с континента (из Китая и из Кореи); Однако расширение подконтрольной двору Ямато территории, необходимость держать под контролем их население, усложнение управленческих (практических и идеологических) задач вели к стремительному разрастанию сферы применения письменности.
Интересующий нас более всего идеологический аспект функционирования японской государственности обеспечивается созданием законодательных и мифологическо-летописных сводов.
Первый законодательный свод был обнародован в 701—702 гг. и носит название «Тайхо: рицурё:» (Тайхо: — девиз правления, ри-цурё: — уголовный и гражданский кодексы). Второй свод был составлен в 718 г. (введен в действие в 757 г.) и известен как «Ё:ро: рицурё:» (Ё:ро: — девиз правления того времени, когда был составлен этот свод). На содержание сводов огромное влияние оказало китайское законодательство, но оно было адаптировано в Японии с существенными изменениями, учитывавшими японский культурно-исторический опыт. Законодательные своды могут быть определены как «иератический автопортрет государства», поскольку они описывают ту идеальную структуру устройства государственной жизни, которая мыслилась их составителями. Для целей нашего исследования ценность законодательных сводов определяется тем, что они регулируют важнейшие вопросы, связанные с функционированием синтоизма в контексте государственного устройства.
В случае с мифологическо-летописными сводами (они могут быть определены как «автобиография государства») государство понимается главным образом как совокупность взаимоотношений между несколькими наиболее влиятельными родами, чье прошлое и является объектом рассмотрения мифологическо-летописных сводов. Как и в любой другой культуре, обращение к истории служило для Двора (впоследствии — для страны и этноса) средством самоидентификации. Каждое событие прошлого в силу его принципиальной уникальности и неповторимости «работает» именно в этом направлении.
Первым из полностью дошедших до нас сочинений «исторического» свойства является «Кодзики» (712 г.). По тексту этого памятника хорошо видно, что официальная история понималась прежде всего как история страны, персонифицировавшегося в истории (то есть мифе и собственно истории) правящего, а также других могущественных родов.
Установление права контроля над прошлым дается государству с большим напряжением. Это связано с тем, что к моменту составления мифологическо-летописных сводов уже существовала достаточно развитая (по преимуществу устная) «историческая» традиция. Разумеется, это не была «история» в государственном толковании: под историей в этом случае понималось «бывшее», имеющее отношение к мифологическому происхождению того или иного конкретного рода. И чем более древним оно являлось, тем более прочными позициями должны были обладать его представители в современной социальной структуре. Именно поэтому информационная пирамида «Кодзики» имеет своим основанием прошлое — описание событий «ближней истории» ограничивается по преимуществу генеалогическим древом правящего Дома.
Таким образом, идеологический контроль над прошлым приравнивался к контролю над настоящим, а время осознавалось как континуум, имеющий неодинаковую ценность в различных своих отрезках. Следствием такой ценностной ориентации стало стремление государства монополизировать контроль над прошлым (в особенности над прошлым дальним — мифом), то есть миром предков. Поэтому «историческая дисциплина» в Японии всегда была накрепко связана с синтоизмом через культ предков.
В период составления «Кодзики» устная передача историко-гснеа-логической информации еще сосуществовала наряду с письменной. Первый японский нарративный памятник еще в полной мере несет на себе печать дописьменной культуры — сама письменность в нем выступает не только как инструмент порождения нового текста, но и как средство фиксации текстов, уже сложившихся в устной сакральной традиции.
В «Предисловии» к «Кодзики» сообщается, что после кровопролитной междоусобицы трон занял Тэмму, а состав правящих кругов претерпел существенные изменения, в связи с чем возникла необходимость пересмотра уже сложившихся представлений о вкладе тех или иных родов в «историю». Составитель «Кодзики», чиновник 4-го ранга Ооно Ясумаро (?—723) приводит слова государя: «До нашего слуха дошло, что императорские летописи и исконные сказания, кои находятся во владении различных родов, расходятся с правдой и истиной, и к ним примешалось много лжи и искажений... Посему нам угодно, чтобы были составлены и записаны императорские летописи, распознаны и проверены старинные сказания, устранены заблуждения и установлена истина, чтобы она была поведана грядущему потомству».
С этой целью сказитель Хиэда-но Арэ выучил наизусть бытовавшие в устной традиции мифы и предания, записанные затем с его голоса Ооно Ясумаро на китайском литературном языке — вэнъяне. Работа составителя заключалась в том, чтобы свести воедино разрозненные мифы и исторические предания, которые передавались из поколения в поколения отдельными родами. Таким образом, составление «Кодзики» было не просто некоторой фиксацией устных текстов — их редактирование и сведение воедино были продиктованы совершенно определенными целями.
Итак, побудительным мотивом к составлению «Кодзики», то есть созданию определенной модели прошлого, послужило желание изгнать ложь и утвердить истину. Каким же образом можно было отличить истинное от ложного, то есть решить проблему исторической достоверности? Способом верификации прошлого стала церемония освящения текста, что означало в данном случае соблюдение традиционной процедуры устного порождения текста, то есть следование определенным ритуальным нормам. В нашем случае это означает, что в обществах с устной традицией передачи сакральной информации сам текст может адекватно функционировать и получает статус священного, лишь будучи транслируем через привычный устный канал передачи сакральной информации, то есть сказителя.
Сам Хиэда-но Арэ (мы условно считаем это лицо мужчиной; вопрос о половой принадлежности Хиэда-но Арэ продолжает оставаться открытым) принадлежал к «цеху» сказителей («катари-бэ»), которые осуществляли устную передачу сакральной информации.
Повествование «Кодзики» представляет собой в своем начале мифологический рассказ о последовательном появлении на свет божеств (их потомки в мире людей также вносятся в текст памятника), их деяний («дальняя история»). Затем, во втором и третьем свитках, следует описание правлений «императоров» (квазиистория и история), включающее в себя их генеалогию и деяния как их самих, так и основных царедворцев, получающих право на включение в текст лишь в связи с вовлеченностью их в силовое поле истории правящего дома («ближняя история»).
Текст «Кодзики» имеет ясно выраженную идеологическую направленность: он призван обосновать легитимность правящей династии («императоры» как прямые потомки богини солнца Аматэрасу), а также справедливость занимаемого ныне положения главами других влиятельных родов (поскольку их божественные предки играли ту или иную роль в обустройстве земли Японии в мифологические времена). Иными словами, задача состояла в том, чтобы создать такую модель прошлого, которая была бы изоморфна социальной структуре настоящего.
Хотя давление развитой китайской исторической традиции заставило составителей «Кодзики» прибегнуть к датировке некоторых событий по общему для Дальнего Востока 60-летнему циклу, обилие генеалогической информации в этом памятнике свидетельствует о том, что японцев того времени более всего заботил счет по поколениям, а не по годам, поскольку основным содержанием истории (как дальней, так и ближней) является наращивание генеалогического древа.
Именно «поколение» является в японской традиционной культуре основным квантом времени, причем поколение представляется не столько разъединяющим, сколько объединяющим элементом. В отличие, скажем, от греческой мифологии, где между различными поколениями божеств возникают постоянные конфликты (проблема «отцов и детей» в современном западном обществе), в мифологии японской понятие «поколение» символизирует прежде всего преемственность.
Свойственный синтоизму культ предков в результате наполнился историческим содержанием, позволяя передаваться во времени максимуму возможной информации: время воспринималось прежде всего как процесс преемственности. Оттого и идея революционных преобразований, неизбежно связанных с волевым разрывом связи времен, то есть поколений, никогда не пользовалась в Японии сколько-нибудь широкой популярностью, отчего японские реформаторы всегда облекали свои новаторские идеи в одежды традиционности, возврата к прошлому. «Обновление Мэйдзи» служит тому наилучшим подтверждением — перевод страны на рельсы современного («западного») экономическо-технологического развития принял форму возврата к прошлому: реставрации власти «императора», задвинутого на второй план при военных правителях — сёгунах.
Несмотря на свою большую и заслуженную известность «Кодзики» как в современной Японии, так и на Западе в качестве «первого» нарративного памятника, следует иметь в виду, что в Древней и средневековой Японии он практически не был известен. Его повторное открытие связано с активной филологической, а также идеологической деятельностью ученых школы «национального учения» («кокугаку») XVII—XVIII веков, являвшихся первыми комментаторами «Кодзики». Именно их усилия привели к тому, что «Записи о делах древности» стали в результате считаться широкой публикой классическим памятником синто, Древней Японии вообще. До этого времени памятник был, похоже, фактически выведен из сферы реального интеллектуального и религиозного опыта. Самый ранний список свода датируется 1373 г., а его название не упоминается в более раннее время в других источниках. Таким образом, приходится признать, что, хотя текст «Кодзики» отражает многие реалии картины мира древних японцев, непосредственное влияние его на последующую традицию оказалось «отложенным», что, впрочем, говорит о его изначальном энергетическом потенциале.
Ответ на вопрос о причинах такой культурной «забывчивости» следует, видимо, искать в двух направлениях.
Во-первых, свод мог служить в качестве родовой эзотерической хроники правящего дома. Во-вторых (и нам такое предположение кажется наиболее перспективным), он мог представлять собой забракованный культурой вариант истории Японии.
Это связано как с чересчур архаической формой порождения текста (все последующие хроники являются продуктом целиком письменного творчества), так и с самим содержанием его.
Текст «Кодзики», по всей вероятности, слабо учитывал реальное соотношение сил внутри правящих кругов и не отражал возросшего влияния тех родов, которые проникли в структуру родоплеменной аристократии сравнительно недавно. Самым ярким примером может послужить род Фудзивара, отпочковавшийся во второй половине
VII века от синтоистского жреческого рода Накатоми. К началу
VIII века он приобрел значительное влияние при Дворе, однако «Кодзики» не упоминает о нем. Не содержится в «Кодзики» никаких сведений и относительно буддизма, который в момент составления «Кодзики» стал выполнять роль составной части общегосударственной идеологии. Ориентация на культуру Китая (амальгаму конфуцианства и даосизма), как культурного центра дальневосточной древности, явленная в VIII веке с предельной степенью ясности, также не нашла адекватного отражения в «Кодзики».
Таким образом, ценностные установки составителей «Кодзики» были продиктованы той частью правящей элиты, которая в наибольшей степени была заинтересована в максимальной консервации про-тогосударственных идеологических и социальных структур Ямато.
Однако реальное развитие событий (прежде всего оформление государственности в соответствии с китайскими образцами) диктовало потребность в создании совсем другого текста исторического содержания. Этой задаче и должен был отвечать второй мифо-логическо-летописный свод — «Нихон сёки» («Анналы Японии»), составление которого было закончено в 720 г.
Свод «Нихон сёки» с самого начала создавался как текст письменный. В отличие от «Кодзики», текст «Нихон сёки» предназначался для реального чтения — зафиксированы факты его публичного, то есть ритуально-церемониального, чтения при дворе.
Несмотря на определенное сходство целей обоих текстов (обоснование легитимности правящего рода путем возведения его происхождения к богине солнца Аматэрасу и описания деяний непрерываемой череды правителей и их ближайшего окружения), между ними существуют и существенные отличия, которые объясняют, почему два однонаправленных памятника были созданы с таким небольшим хронологическим разрывом. Наиболее существенные различия между «Кодзики» и «Нихон сёки» сводятся к следующим пунктам:
1. Если повествование «Кодзики» воспроизводит только раннюю политическую структуру, для которой характерно превалирование наиболее древних родов (Оотомо, Мононобэ и др.), то «Нихон сёки» отражает возвышение рода Фудзивара и придает одновременно большее значение служилой знати вообще (в частности, выходцам с материка).
2. По сравнению с «Кодзики» (3 свитка) содержание «Нихон сёки» (30 свитков) намного богаче, деяния правителей охарактеризованы значительно подробнее, повествование доводится до 697 г. (в «Кодзики» оно обрывается правлением Суйко — 628 г.).
3. Если представить себе количественную сторону информации, сообщаемой хрониками, в виде пирамиды, то в «Кодзики» она будет иметь основанием далекое прошлое (описание последних по времени правлений представляет собой лишь генеалогическое древо правящего дома), а в «Нихон сёки» — близкое прошлое: хронология событий последнего времени имеет явственную тенденцию к детализации и охвату более широкого круга явлений.
4. Будучи ориентирована на сугубо синтоистские ценности, «Кодзики» совершенно не отражает не только процесс распространения буддизма — один из основных объектов описания исторической части «Нихон сёки», но и весь процесс реформ (так называемые «реформы Тайка», начатые в середине VII века), призванных поставить Ямато в один ряд с другими, «цивилизованными», государствами Дальнего Востока (прежде всего — Китаем).
5. «Кодзики» не является памятником государственной мысли в собственном смысле этого слова — субъект порождения текста квалифицируется там как «Двор», в то время как в «Нихон сёки» термин «Япония» (Ямато) употребляется регулярно, что было связано с ориентацией на систему терминологии и установок китайской государственно-политической мысли.
Получается, что текст «Кодзики» слабо учитывал реалии современного общества, соотношение сил внутри современной правящей элиты, что, видимо, и послужило основанием для составления «Нихон сёки» вскоре после составления «Кодзики». Необходимо также помнить, что сама идея писанной истории пришла в Японию с материка. Поэтому и соответствие местного исторического творчества континентальным (прежде всего китайским) образцам должно было служить важным параметром, по которому оценивалось «качество» летописания. И конечно же, с этой точки зрения «Нихон сёки» находится к ним намного ближе, чем «Кодзики».
В связи с отмеченными особенностями, летописно-мифологиче-ский свод «Кодзики» не находился в реальном информационном обороте и представлял собой, по всей вероятности, забракованную японской политической культурой версию прошлого. Что до «Нихон сёки», то его «историческая» часть («эпоха императоров») заложила основы официального летописания, а мифологическая — явилась основным «работающим» вариантом письменно зафиксированного канона синтоизма.
Отличительной особенностью мифологической части «Нихон сёки» является многовариантность изложения мифов (приводится до одиннадцати версий одного и того же сюжета). Причина этого вполне уникального явления состоит, по всей вероятности, в том, что во время составления мифологическо-летописных сводов каждый род обладал своей традицией передачи мифологического материала. Соотношение сил между этими родами было более или менее равным, и составители сочли за благо привести различные мифологические версии. Такая модель интерпретации прошлого послужила в дальнейшем одной из важных составляющих «японского» менталитета, гораздо более терпимого к инакомыслию, чем христианский (европейский) способ мировидения.
В настоящее время исследователями выделяется по меньшей мере семь типов источников, которые послужили основой (подготовительными материалами) для составления «Нихон сёки». 1. Предания правящего дома (мифы, имена правителей, генеалогия, важнейшие события правлений). 2. Аналогичные сведения, касающиеся других влиятельных родов. 3. Местные предания. 4. Погодные записи правящего дома, которые, вероятно, стали вестись, начиная с правления Суйко. 5. Личные записи придворных, касающиеся тех или иных событий. 6. Храмовые буддийские хроники. 7. Корейские и китайские источники.
Следующим важнейшим источником для реконструкции практики и истории синто является хроника «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.), охватывает период с 697 по 791 г. Хроника составлялась в три этапа. Окончательный вид ей придали Фудзивара-но Цугутада (727—796) и Сугано-но Мамити (741—814).
Поскольку освоение письменной официальной культурой времени мифа могло уже считаться к этому времени более или менее законченным, и легитимность правящей династии была обоснована, то на смену мифологическо-летописным сводам приходит погодная хроника. Из нее мы узнаем о реальном процессе функционирования синто в системе государственных отношений VIII века, как и по каким причинам повышалась его роль в качестве составляющей официальной идеологии. Особый интерес представляют собой сэммё: — императорские указы, написанные на японском языке (китайскими иероглифами, использовавшимися фонетически). Поскольку любой язык представляет собой конструкцию с вмонтированными в него культурными смыслами, то и в сэммё: содержится множество указаний на мифологическо-ритуальные синтоистские реалии.
Основными объектами описания хроники «Сёку нихонги» были император и его непосредственное окружение (Двор). Но это отнюдь не означает, что «местная история» полностью игнорировалась. Для лучшего управления страной требовалась «инвентаризация» всего того, что находилось в ее пределах. Этой задаче и отвечали «Фудоки» («Описания земель и обычаев»). Указ об их составлении был провозглашен в 713 г. Описание провинций Харима и Хитати представили в 715 г., Идзумо — в 733 г., Бунго и Бидзэн — еще позже. Данные по остальным провинциям до нас не дошли. Полностью сохранился только текст «Идзумо-фудоки».
В «Фудоки» охарактеризованы географические особенности провинций и входящих в них уездов, указано на наличие ископаемых, животных, растений, пригодных для землепашества земель. Для темы нашего исследования особенно ценно то, что в «Фудоки» широко зафиксированы местные мифы и предания, представляющие возможность судить о бытовании представлений и верований, отличных от тех, что зарегистрированы собственно придворной традицией («Кодзики» и «Нихон сёки»).
Чрезвычайно ценный источник для реконструкции синтоистских верований представляет собой поэтическая антология «Манъёхю:» («Собрание десяти тысяч поколений», около 4500 песен-стихотворений). Она была составлена во второй половине VIII века (основным составителем был, по всей вероятности, Оотомо-но Якамо-ти). Несущая в себе пласты весьма древних мифологических и ритуальных представлений, поэзия «Манъёхю» дает представление о многих особенностях раннего синто, о том, как древний пласт синтоистских верований был трансформирован в реалиях исторического времени.
Начало IX века отмечено повторными усилиями по оформлению канона синто, что было связано с увеличением его роли в государственной жизни. Этой цели отвечают, в частности, «Синсэн сёдзиро-ку» («Вновь составленные родовые записи»). Этот памятник представляет собой генеалогические списки, составленные в 815 г. В них были внесены 1182 рода с указанием их родоначальников (мифологических и исторических) из центрального района Кинай, которые можно считать основой правящего класса того времени. В предисловии к «Синсэн сёдзироку» говорится: «Во время эры Сё:хо: [749— 757] время от времени издавались указы, позволявшие принимать [фамилии] согласно желаниям [иммигрантских родов]. Так получилось, что их фамилии стали записываться теми же иероглифами, что и старые [японские] фамилии; имена переселенцев и японцев различать стало трудно, низкие стали утверждать, что принадлежат к потомкам аристократов, а переселенцы из Кореи утверждают, что произошли от японских божеств».
Таким образом, целью генеалогических списков было приведение современной социальной структуры мифу и сакральной генеалогии. В связи с этим внесенные в список роды делились на следующие категории: 1) потомки императоров; 2) потомки небесных божеств; 3) потомки детей и внуков небесных божеств; 4) потомки земных божеств; 5) потомки переселенцев из Кореи и Китая.
«Синсэн сёдзироку» представляет собой чрезвычайно ценный источник историко-культурной информации, который позволяет, в частности, судить о том, каким образом функционировал синтоистский миф на социальном уровне в историческое время.
Для того чтобы законодательные своды не вступали в острые противоречия с жизнью, их постоянно корректировали. Но не основной текст. Изменения происходили в форме издания дополнений к законодательству («кяку») и руководств по применению («си-ки»), которые затем собирались в отдельные сборники. Важнейшим из таких сохранившихся сборников является «Энгисики» («Установления годов Энги», то есть «сики», составленные в то время, когда девизом правления было «Энги», 901—923). Историки часто используют «Энгисики» для реконструкции реалий не только X века, но и более раннего времени. Для целей нашего исследования «Энгисики» представляет значительный интерес, поскольку там содержится список синтоистских святилищ, которым совершались государственные приношения, а также приводятся тексты молитвословий (норито), которые оглашались во время основных синтоистских ритуалов. Эти норито несут в себе весьма архаические пласты верований. Кроме того, в «Энгисики» определяются правила проведений ритуалов при дворе.