Г. Е. Комаровский
Государственный синто — религиозно-политическая система, сформировавшаяся в последней трети XIX века и просуществовавшая вплоть до поражения Японии во Второй мировой войне. Каждый прошедший год все больше отдаляет нас от краха этого специфического симбиоза религии и политики, почти не имеющего аналогов в истории религий мира. Уходят из жизни люди, непосредственно на себе испытавшие его влияние. Но дебаты вокруг проблемы государственного синто не утихают.
Вряд ли стоит этому удивляться. Настоящая тема затрагивает куда более широкую проблему, чем вопрос об официальной идеологии отдельно взятого государства на каком-то одном витке его истории. Речь идет о соотношении религии и политики вообще, о том, вправе ли государство навязывать своим гражданам любую форму идеологии. Речь, в конечном итоге, идёт об одном из основных прав человека — свободе совести.
Существует еще один аспект настоящей проблемы. В течение десятилетий государственный синто оказывал сильнейшее воздействие не только на духовную жизнь японцев, но и на формирование за рубежом представлений о японской национальной религии, что приводило подчас к серьезным искажениям действительной картины. К сожалению, отголоски этих искажений сохраняются и по сей день.
Вот почему изучение государственного синто остается актуальной задачей. При этом в силу характера проблемы исследования в данной области неизбежно приобретают универсальное значение.
Острый политический кризис, который в середине XIX века переживал режим сёгунов Токугава как в силу внутренних причин, так и в результате насильственного «открытия» Японии иностранными державами, привел, в конечном итоге, к падению самого режима. События 1867—1868 гг. — отставка последнего сёгуна из дома Токугава, реставрация императорской власти, ранее узурпированной сёгунами, — в японской историографии получили название «Мэйдзи исин» (дословно — «обновление Мэйдзи», где «Мэйдзи» означает «просвещенное правление»), каковым стал девиз периода пребывания на троне императора Муцухито, вступившего на престол в разгар описываемых событий.
Новое правительство, состоявшее из членов императорской семьи, представителей придворной знати, князей и влиятельных самураев из юго-западных княжеств, тесно связанных с нарождавшейся буржуазией, поставило своей задачей в короткие сроки поднять Японию в экономическом и военном отношениях до уровня ведущих государств. К форсированному решению этой задачи правительство подстегивала угроза утраты национальной независимости в обстановке непрекращающегося давления со стороны иностранных держав. Важной предпосылкой достижения поставленной цели правительство считало сплочение всей нации. Будучи убежденными монархистами, новые правители Японии видели в лице императора естественный центр, вокруг которого должна была сплотиться нация. Выполнение императором предназначавшейся ему роли было возможно лишь при условии, что среди народа он будет действительно авторитетной фигурой. Добиться этого было нелегко, учитывая, что на протяжении почти семисот лет императоры не пользовались никакой реальной властью. Единственное, что в какой-то мере сохранял император, был религиозный престиж, зиждившийся на мифе о его «божественном» происхождении. Однако в силу того, что императоры в период господства сёгунов практически были отстранены от участия в общественной жизни и тем самым лишены возможности публично демонстрировать свои «особые» свойства, вытекающие из «божественного» происхождения, религиозный престиж императоров также поблек. Встала задача оживления религиозного престижа императора и культивирования на этой основе его политического авторитета. В свою очередь решение этой задачи виделось на путях усиленного апеллирования к синтоистскому мифу о божественном характере императорской власти.
Рост интереса к синто в период сёгуната Токугава явился одной из форм реакции на политику режима, на роль буддийских храмов, превратившихся в составную часть полицейского аппарата. Кроме того, подъем интереса к синто вызвал к жизни концепцию «возрождения синто древности», которая, в конечном счете, вылилась в апологетику «божественного» происхождения императоров и Японии как «страны богов». Взгляды сторонников «возрождения синто древности» находили отклик среди тех представителей феодальной верхушки и самурайства, которые стремились покончить с сёгунатом.
Не меньшее, если не большее, распространение в этих кругах получили идеи «школы Мито» — конфуцианцев чжусианского толка, подвизавшихся при дворе князей Мито. В первой половине XIX века одним из видных представителей «школы Мито» был Аидзава Сэйсисай (1782—1863). Его книга «Новые предложения» («Син-рон»), написанная в 1825 г., превозносилась как образец верноподданности и патриотизма. В этой работе Аидзава высказал свои идеи, как спасти Японию от надвигающейся угрозы иностранного вмешательства. Они нашли выражение в лозунге «сонно дзёи» — «почитание императора и изгнание варваров», как называли тогда в Японии иностранцев. Взгляды Аидзава не только получали всестороннюю поддержку у князей Мито, но и оказали сильное влияние на его современников. Антииностранное, антисёгунское движение стало развиваться под лозунгом «сонно дзёи».
Труды Аидзава и других ученых «школы Мито» позднейшего периода содержали элементы будущей догматической системы государственного синто. В «Новых предложениях» Аидзава делал акцент на «особые» черты географии и истории Японии, утверждая, что страна создана «божественными» предками императоров и якобы расположена в центре мира. Вслед за синтоистскими теологами предшествующих эпох он повторял, что со времени сошествия на землю божественного потомка Аматэрасу, Японией управляет единая непрерывная династия императоров. По словам Аидзава, в Японии верность своему суверену и преданность родителям по существу являются одним и тем же, что они составляют основу морали. А раз это так, то люди должны с радостью отдавать свои жизни ради императора и ради своих родителей. Практически все эти положения впоследствии стали составной частью догматики государственного синто.
Активно участвовавшие в антисёгунском движении простые самураи, деревенские богачи, сельские торговцы, синтоистское духовенство находились под влиянием идей «школы Мито» или же концепции «возрождения синто древности». Выразители этих взглядов после свержения сёгуната стали определять курс нового правительства в отношении религии. Естественно, он был направлен на обеспечение синто господствующего положения среди других религий, на его превращение в государственную религию. При этом руководящие идеи своей деятельности просинтоистские элементы черпали из истории глубокой древности, пытаясь, таким образом, на практике осуществить принцип возвращения на «путь Японии древности».
Одним из первых актов нового правительства в области религии был указ о возвращении к существовавшей в древней Японии системе единства религиозного ритуала и управления государственными делами (сайсэй итти), иными словами, единства религии и политики, опубликованный 13 марта 1868 г. При этом правительство обосновывало свое решение ссылкой на то, что принцип сайсэй итги был установлен первым императором Японии Дзимму.
Указ немедленно начал претворяться в жизнь. Уже на следующий день во дворце была проведена религиозная церемония, в ходе которой император, «пригласив» божества неба и земли, произнес перед ними клятву, по существу представлявшую декларацию деятельности нового правительства. Церемония была проведена по предложению приверженцев «школы Мито», ссылавшихся на то, что Япония является «страной богов», а поэтому их следует держать в курсе всех важных политических событий в жизни страны. Как это ни парадоксально, объектом религиозной церемонии в данном случае был документ, в котором, в частности, провозглашалась необходимость покончить с «дурными обычаями прошлого» и «приобретать знания повсюду в мире, дабы укрепить основы императорского правления». Несколько дней спустя во дворце имел место еще один акт, призванный продемонстрировать на практике возвращение к системе единства ритуала и управления государством. Было проведено богослужение о даровании победы императорскому воинству в борьбе против продолжавших сопротивление сторонников сёгуна.
Новое правительство взяло курс не только на возвращение к принципам древнего государства, но и на ревитализацию его институтов. Указ от 13 марта 1868 г. провозглашал восстановление дзингикан — управления по делам небесных и земных божеств, созданного еще в начале VIII века, но в последующие столетия утратившего свое влияние и существовавшего лишь номинально. Указ был претворен в жизнь в июле 1869 г., когда в результате очередной административной реформы воссоздавалась система государственных учреждений, установленная еще в 701 г. кодексом «Тайхоре». Дзингикан функционировал наряду с государственным советом и шестью министерствами, причем так же, как и в начале VIII века, он занимал более высокое положение. В ведение дзингикан передавались все дела, связанные с синтоистскими святилищами и отправлением ритуала, а также специально созданный институт проповедников. В данном случае, однако, имелась в виду не столько разработка религиозной догматики, сколько апологетика деятельности правительства.
Принимались меры по укреплению связей императора с наиболее влиятельными святилищами. Уже вскоре после восшествия на престол Муцухито стал активно посещать святилища сначала близ Киото, а затем и в других районах. В марте 1869 г. он впервые совершил поездку в Исэ дзингу. Этот акт, получивший широкую огласку, имел важное значение в деле пропаганды Исэ дзингу в первую очередь как фамильного святилища, обители «божественной» прародительницы императоров. Необходимость в такой пропаганде диктовалась тем, что на протяжении многих десятилетий коллективные паломничества в Исэ дзингу рассматривались их участниками как средство временного освобождения от социального гнета, а в самом святилище они видели символ «ё наоси» — неясной мечты о лучшей жизни. Подобные представления об Исэ дзингу расходились с интересами новых правителей Японии.
Были предприняты шаги, направленные на то, чтобы превратить Исэ дзингу в головное святилище синто. Обрядность многочисленных сельских святилищ увязывалась с обрядностью Исэ дзингу. В частности, 17 сентября, в день главного праздника Исэ дзингу, крестьяне в принудительном порядке обязаны были собираться в пределах местных святилищ для отправления обряда «поклонения Исэ дзингу издали». Так же распространялись среди населения амулеты Исэ дзингу. Была введена система обязательных пожертвований в пользу святилища. Ряд мер вел к превращению деревенских святилищ удзигами по существу в филиалы Исэ дзингу. Так, населению принудительно навязывался культ «божественной» прародительницы императоров.
Не меньшее значение для повышения религиозного и политического престижа императора имели церемонии, проведенные с началом царствования Муцухито. В августе 1869 г. в Киото состоялась церемония восшествия Муцухито на трон. Ритуал аналогичных церемоний, проводившихся в прошлом, был заимствован из Китая. Однако на сей раз было решено провести церемонию вступления на престол на основе синтоистской обрядности, все ее детали были разработаны заново в дзингикан. Устроители много усилий потратили на то, чтобы придать всем элементам церемонии, включая одеяния ее участников, различные аксессуары, интерьер помещения, где она проходила, впечатление глубокой древности. Тем самым преследовалась цель внедрить представление об «извечном», идущем из глубины веков неизменном характере императорской власти. Ведущую роль в ходе проведения церемонии играли высшие чины дзингикан, что наряду с отправлением синтоистского обряда подношения божествам должно было свидетельствовать о том, что император, будучи главой государства, в то же время является и высшим исполнителем религиозного обряда.
В ноябре 1871 г. в Токио состоялась грандиозная церемония дайдзё сай. На сей раз дайдзёсай носил пышный характер, ему была придана широкая огласка. Правительство даже сочло нужным устроить по случаю дайдзё сай прием глав дипломатических миссий, в ходе которого послам и консулам иностранных государств было разъяснено значение этой религиозной по своей сущности церемонии.
Проводя дайдзё сай в таких масштабах, правительство прежде всего заботилось о повышении престижа императора как внутри страны, так и за ее пределами.
Такую же цель преследовало закрепление за всем периодом правления императора одного названия лет (нэнго, или гэнго). Обычай давать названия годам был заимствован из Китая в середине VII века Император Котоку, вступив на престол в 645 г., принял решение назвать эру своего правления Тайка, что значит «великая перемена». Эра Тайка длилась до 650 г., когда Котоку получил в подарок от одного из своих поданных белого фазана и счел, что это событие должно быть отражено в истории. Так началась эра Хакути («эра белого фазана»), длившаяся до смерти Котоку в 654 г. [13, с. 437]. В дальнейшем нэнго менялись по нескольку раз на протяжении царствования одного и того же императора. Смена их зависела от того или иного события, предсказаний астрологов и т. п. Так, в период царствования отца Муцухито императора Комэй нэнго менялись 6 раз. Вскоре после того, как Муцухито избрал «Мэйдзи» в качестве названия годов своего правления, было принято решение, что название эры не будет изменяться в течение всей жизни императора [11, т. 1, с. 107].
Совпадение времени с периодом правления императора было призвано наглядно проиллюстрировать прочность политической власти императора, ее абсолютный характер. Получилось так, что даже время подчиняется императору. Впоследствии было решено, что нэнго будет меняться со вступлением на престол нового императора вне зависимости от того, когда оно наступит. Это привело к определенным неудобствам в летосчислении. Так, 1912 год до 30 июля, когда умер император Муцухито, назывался 45-м годом Мэйдзи, а на следующий день, когда его преемнику Ёсихито были вручены регалии императорской власти, стал называться первым годом Тайсё. Аналогичная ситуация сложилась и в 1926 г., когда после Ёсихито, скончавшегося 25 декабря, императором стал Хирохито, годы правления которого получили название Сева. При этом в таблицах летосчислений по годам правления императора не фигурируют ни 45-й год Мэйдзи, ни 15-й год Тайсе, 1912 и 1926 годы называются начальными годами, соответственно Тайсе и Сева.
Введение системы летосчисления по годам правления императора было призвано продемонстрировать лишний раз «уникальный» характер японского государства, неразрывно связанного с императорской системой. В 1872 г. в этом направлении был сделан еще один шаг: 660 год до н. э., считающийся, согласно «Кодзики» и «Нихон сёки», годом восшествия на престол легендарного Дзимму, был объявлен началом летосчисления от «основания Японской империи».
Как отмечает японский исследователь религии Хисаки Юкио, в первые годы после свержения сёгуната правительство развернуло широкую кампанию с целью поднять престиж императора среди населения [8, с. 151—154]. Для этого в большом количестве экземпляров распространялись его фото, часто организовывались его рекламные поездки по стране и т. п.
Возрождение дзингикан форсировало оформление императорской обрядности, которая впоследствии стала важной составной частью государственного синто. В июне 1869 г. Муцухито, посетив дзингикан, совершил церемонию, в ходе которой доложил богам о проводимом правительством курсе на возвращение к единству религиозного ритуала и управления делами государства. Помимо восьми миллионов божеств неба и земли для общения с ним были «приглашены» духи всех императоров прошлых времен, начиная от Дзимму, а также специально выделенные из сонма многочисленных ками так назывемые восемь божеств творения (Камимусуби, Такамимусуби и др.). Сделано это было со смыслом: восемь божеств творения являлись божествами-покровителями Дзимму, а поэтому данный акт имел целью показать неразрывную связь Муцухито со всеми предшествующими ему императорами и особенно с «основателем империи» Дзимму. С этого времени духи правителей прошлого и восемь божеств творения заняли прочное место в пантеоне императорского синто, как принято называть систему обрядности, отправляемую непосредственно монархом или с его личным участием. В 1870 г. в дзингикан было сооружено специальное святилище в честь божеств неба и земли, восьми божеств творения и духов предшествовавших императоров.
В январе 1870 г. был обнародован императорский эдикт о пропаганде великого учения (тайке). По существу речь шла опять-таки не столько о пропаганде синто, сколько о распространении среди широких масс принципов государственного устройства Японии во главе с императором, что впоследствии стало ядром догматики государственного синто. Причем в императорском эдикте слово «синто» вообще не употребляется. В первые годы после свержения сёгуната намеренно избегали употребления этого термина, который в представлениях большинства народа ассоциировался с идеологией, в которой было слишком много заимствований из буддизма. Поэтому вместо синто, как правило, использовались термины «великое учение» или «божественное учение».
Учреждение дзингикан, в ведение которого передавались все дела, связанные с синтоистскими святилищами, по существу означало превращение синто в государственную религию. В мае 1871 г. все святилища были объявлены местами проведения государственного ритуала. Восстанавливалась градация синтоистских святилищ, существовавшая в свое время на базе кодекса Тайхорё 701 г. Все святилища разделялись на семь категорий. К первой и самой высшей категории относилось святилище Исэ дзингу, которое объявлялось головным. При этом в отличие от догм исэ синто устанавливался безусловный приоритет внутреннего святилища-найву, воплощавшего «божественную» прародительницу императора, над гэку. Вторую категорию составляли канпэйся (императорские святилища), третью — кокухэйся (государственные святилища). Святилища первых трех категорий находились под непосредственным контролем дзингикан. Четвертую, пятую, шестую категории составляли соответственно префектуральные, уездные и деревенские святилища. Наконец, самую многочисленную группу святилищ составляли му-какуся (святилища без ранга).
Среди мелких святилищ в сельской местности имелись и такие, в которых почитались местные духи и которые не были связаны с пантеоном государственного мифа. Вводя систему градации синтоистских святилищ, государственные чиновники произвольно «назначали» в мелкие святилища в качестве объекта поклонения божества, пользовавшиеся наибольшим расположением идеологов «возрождения синто древности», которые являлись вдохновителями описываемых реформ. Эти беспрецедентные по своему характеру в истории Японии меры преследовали цель установить полный контроль государства над всеми святилищами, превратив их в орудие пропаганды императорского культа. Такую же задачу призван был решать и курс правительства в отношении синтоистского духовенства. Если раньше должности синтоистских священнослужителей передавались по наследству, то теперь, по крайней мере в крупных святилищах, они замещались назначаемыми дзингикан лицами.
Процесс превращения синто в государственную религию сопровождался притеснением других религиозных направлений. Два дня спустя после опубликования указа о возвращении к системе единства ритуала и управления государством правительство подтвердило существовавшее при сёгунах Токугава запрещение христианства. «Доктрина еретической религии христианства строго запрещается, — говорилось в соответствующем правительственном документе. — Если кто-либо обнаружит подозреваемого в исповедании христианства, ему следует доложить об этом властям, и он будет должным образом вознагражден» [12, т. II, с. 75].
Однако главный удар правительство обрушило на буддизм, стремясь всячески подорвать его влияние и поднять престиж святилищ.
Сигналом начала гонений против буддийского духовенства послужило опубликование 28 марта 1868 г. указа о разделении синто и буддизма. Указ предусматривал прекращение деятельности сясо — буддийских священников, отправляющих обряды в святилищах, удаление из них изображений будд и бодхисатв, а также различных буддистских культовых предметов, использовавшихся в обрядности святилищ. Запрещалось называть бога Хатимана великим бодхисаттвой, проповедовать 30 божеств — защитников сутры лотоса и т. п. [7, с. 86]. Поскольку элементы буддизма имелись в обрядности практически всех святилищ, указ коснулся по существу каждого из них.
Обнародование указа подлило масла в огонь антибуддийского движения, получившего название хайбуцу кисяку (дословно — «искоренение буддизма»), которое во многих местах приняло насильственные формы. В апреле 1868 г. подстрекаемые синтоистскими священниками крестьяне деревни Сакамото близ Киото ворвались в местное святилище, выбросили из него буддийские статуи, сутры и другие аксессуары буддизма, которые затем сожгли. Из Сакамото движение против буддизма перебросилось в соседние Киото и Нара. В Нара были разрушены несколько древних буддийских храмов. Из всего громадного комплекса храма Кофу-кудзи уцелела лишь пятиэтажная пагода, которая и по сей день является одним из украшений города. Уцелела она случайно: ее не сожгли только из опасения, что пожар может перекинуться на соседние дома.
Поначалу правительство смотрело сквозь пальцы на эксцессы антибуддийского движения. Более того, в атмосфере усиления антибуддийских настроений оно приняло еще ряд мер, направленных на подрыв влияния буддийских храмов. Так, в феврале 1871 г. были конфискованы земельные владения храмов и тем самым серьезно подорвана их материальная база. В ведение государства передавались и земли святилищ, но в данном случае удар был не столь ощутим, поскольку одновременно было принято решение о государственных ассигнованиях на нужды крупных святилищ. В мае 1871 г. была отменена система приписки прихожан к буддийским храмам и тем самым покончено с остатками влияния храмов как органов контроля над населением.
После того как главная цель антибуддийских мероприятий была достигнута, то есть влияние храмов и буддийского духовенства существенно подорвано, правительство стало использовать пострадавших буддийских священников в своих интересах, спустило на тормозах движение хайбуцу кисяку. Кроме того, сказалось и стремление правительства опереться на буддийские храмы в борьбе против распространения христианства, которое оно вынуждено было молчаливо признавать, несмотря на формально существующий запрет, учитывая необходимость развития отношений с другими государствами. Правительство исходило также из того, что многочисленную армию теперь уже в значительной мере прирученного буддийского духовенства можно мобилизовать в качестве пропагандистов официальной идеологии, в которой основной упор делался на апологетику императорской власти.
Сдерживанию антибуддийского движения способствовало также постепенное осознание правительством того факта, что слишком откровенные меры по превращению синто в государственную религию не дают желаемого результата. Неудачу потерпело правительство в вопросе о приписке населения к синтоистским святилищам по образцу практиковавшейся токугавским режимом приписки населения к буддийским храмам. Новая система была введена в июле 1871 г., но просуществовала менее двух лет. Не говоря уже о том, что попытка превратить святилища в органы регистрации населения являлась вопиющим анахронизмом в обстановке, когда по примеру ведущих стран Запада в Японии создавались современные институты управления, причина этой неудачи крылась в различии функций храмов и святилищ и соответствующем различии отношения к ним населения. Если японец осознавал себя прихожанином буддийского храма в силу того, что вся его семья была связана с этим храмом через заупокойный культ, то в случае со святилищем, которое испокон веков являлось центром отправления не индивидуального, а коллективного обряда, дело обстояло иначе. Святилища не могли стать местом приписки населения еще и в силу малочисленности синтоистского духовенства: подчас несколько святилищ обслуживал один священнослужитель.
Об изменении политики правительства в отношении религии свидетельствовало принятое в августе 1871 г. решение о преобразовании дзингикан, занимавшего ведущее положение среди всех государственных учреждений, в министерство по делам небесных и земных божеств (дзингисё), которое просуществовало лишь несколько месяцев. В марте 1872 г. оно было преобразовано в министерство религиозного образования, в ведение которого передавались не только святилища, но и буддийские храмы, а также религиозные группы, возникшие в канун и после свержения сёгуната на базе синто. Созданное в свое время в дзингикан святилище в честь божеств неба и земли, восьми божеств — покровителей императорской фамилии и духов предшествующих императоров, было переведено во дворец. Вопросы отправления обрядов внутри императорского дворца передавались в ведение специально учрежденного управления по делам церемоний. Таким образом, министерство религиозного образования почти полностью утратило черты, присущие дзингикан древности.
Основной его миссией стала организация идеологической обработки населения в духе «великого учения» не только духовенством и теологами синто, но и духовенством других религий. Эта деятельность получила название «движение просвещения народа».
В марте 1872 г. министерство религиозного образования опубликовало «Правила обучения из трех пунктов», ставшие руководством по просвещению населения. В «Правилах» говорилось о необходимости следования «принципу почитания богов и любви к своей стране», почитания императора и строгого соблюдения его указаний, требовалось иметь «ясное представление о принципе Неба и пути человека». В разработанную на основе «Правил» тематику проповедей среди населения были включены как вопросы синтоистской мифологии и догматики школы «возрождения синто древности» (сотворение мира, великое очищение, бессмертие человеческой души, этот и потусторонний миры), так и нравственные проблемы (отношения между монархом и подданными, родителями и детьми, супругами). Последующие разработки уже включали вопросы, не имеющие отношения к религиозной тематике: государственное устройство Японии, культура и просвещение, права и обязанности подданных, «богатое государство и сильная армия», государственное и гражданское право, налогообложение, развитие промышленности [7, с. 108—109]. Таким образом, ставилась задача внедрения в массы населения религиозно-политической идеологии нового правительства и распространение элементарных знаний, необходимых для развития страны по капиталистическому пути.
К проповеднической деятельности, которой руководила созданная под эгидой министерства религиозного образования Академия великого учения (Дайкёин), наряду с синтоистскими и буддийскими священнослужителями привлекались актеры, профессиональные рассказчики, чиновники местных органов власти и образованные люди из самураев, зажиточных горожан и крестьян. Необходимость широкой пропаганды складывавшейся императорской системы заставила правительство забыть о провозглашенном им принципе разделения буддизма и синто. Как и в былые времена, буддийские священники стали участвовать в обрядах синтоистских святилищ вместе со священнослужителями синто. Более того, на местах они начали захватывать руководство движением «просвещения народа», оттесняя синтоистов, не имевших ни влияния на население, ни опыта проповеднической деятельности. Со временем в выступлениях пропагандистов «великого учения» все больше внимания стало уделяться вопросам, связанным с общественной жизнью и политикой, не имеющим отношения к религии. Вновь обнаружилась, таким образом, слабость синтоистской догматики.
Включив различные группы в движение «просвещение народа», правительство тем самым усилило контроль над религией в целом.
Жестоким репрессиям подвергались те, кто осмеливался настаивать на догматах, которые не соответствовали официальной идеологии. Объектом особых нападок стала Тэнри кё и ее основательница Накаяма Мики, сочинившая миф творения, ничего общего не имевший с государственным мифом. Накаяма Мики неоднократно подвергалась арестам, полиция часто разгоняла собрания сторонников Тэнри кё. Аналогичным преследованиям подвергалась и Конко кё. Руководителей ряда религиозных групп, созданных на базе горных культов, подвергали заключению под предлогом нарушения законодательства о запрещении шаманской практики. Преследовалась всякая проповедническая деятельность, помимо официально проводимой под эгидой министерства религиозного образования, причем заниматься ею могли лишь специально назначенные лица, называвшиеся моральными руководителями. Стремясь легализовать свою деятельность, Тэнри кё, Конко кё и другие религиозные группы вынуждены были пересматривать свои идеи, приводить их в соответствие с официальной идеологией. Правительству удавалось насильственно включить новые религиозные группы в рамки идеологической системы.
Движение «просвещения народа» дало определенные результаты в плане внедрения официальной идеологии в массы. Однако сама идея объединения всех религиозных направлений для создания некой новой религии оказалась нереальной. Внутри Академии великого учения не прекращались распри между синтоистами и буддийским духовенством. Некоторые представители правящих кругов начали высказывать критические замечания в адрес политики правительства в области религии. Японцы, направленные на учебу или дипломатическую работу за границу, утверждали, что репрессии властей в отношении «еретических» религиозных групп, ограничение христианства наносят ущерб престижу Японии за рубежом, осложняют развитие контактов с внешним миром. Все чаще стали раздаваться призывы к установлению принципа свободы вероисповедания, отделению религии от политики. В 1873 г. в обстановке усиления подобных критических выступлений правительство вынуждено было отменить запрет христианства.
Это не могло не оказать влияния на движение «просвещения народа». Буддийское духовенство использовало внутренние противоречия движения для восстановления своих позиций. В 1875 г. из Академии великого учения вышло несколько наиболее влиятельных буддийских групп, а вскоре прекратила существование и сама академия. В 1877 г. упраздняется министерство религиозного образования.
Вопросы, связанные с синтоистскими святилищами, были переданы в департамент святилищ и храмов, учрежденный в министерстве внутренних дел. Движение «просвещения народа» практически прекратилось.
После упразднения Академии великого учения представители святилищ и ряд групп синтоистского толка, в число которых входили Куродзуми кё и группы, которые вели происхождение от горных культов, создали полуофициальную организацию — Бюро по делам синто. Вскоре Куродзуми кё и группа Синто сюсэй ха, догматы которой оформились под влиянием конфуцианства, были признаны правительством независимыми религиозными организациями. Так было положено начало существованию религиозных организаций синтоистского толка, которые в отличие от синтоистских святилищ стали именовать сектантским синто (кёха синто). Но и после выхода двух групп состав Бюро по делам синто оставался неоднородным. В нем были представлены и приверженцы концепции «возрождения синто древности», и влиятельное духовенство Исэ дзингу, и духовенство пользовавшегося популярностью среди населения Западной Японии святилища Идзумо тайся, и многие другие. Противоречия, постоянно существовавшие между этими группами, обострились в 1880—1881 гг. при обсуждении вопроса о том, каким божествам следует поклоняться во вновь создаваемом святилище при бюро. Большинство придерживалось той точки зрения, что этими божествами должны быть так называемые три божества творения — Амэ-но минакануси, Камимусуби и Такамимусуби, а также Аматэрасу. Возражало духовенство Идзумо тайся, настаивавшее на том, что к указанным божествам следует присоединить и божество их святилища — О-кунинуси. Причем в качестве аргумента духовенство Идзумо тайся ссылалось на известную догму «возрождение синто древности» о двух мирах — этом и потустороннем, в котором верховенствует О-кунинуси.
Спор принял острый характер. Синтоистские теологи настолько перессорились между собой, что в спор вынуждено было вмешаться правительство. Для изучения вопроса была создана специальная комиссия в составе ведущих членов кабинета министров, созван конгресс синтоистов, но на нем вопрос не был разрешен. Его передали на рассмотрение императора как высшего религиозного авторитета. Последний постановил, что во вновь создаваемом святилище должны почитаться те же божества, что и в святилище императорского дворца, и тем самьм по существу отверг требования духовенства Идзумо тайся.
Возникший спор вновь продемонстрировал слабость догматики синто. Поражение в споре духовенства Идзумо тайся, опиравшегося на концепцию «возрождения синто древности», сторонники которой в первые годы после свержения сёгуната оказывали влияние на политику правительства в области религии, стремясь превратить синто в государственную религию, свидетельствовало о значительном ослаблении позиций последних. Эти обстоятельства, а также критика в адрес политики правительства в области религии со стороны либерально настроенных представителей правящих кругов, активизация требований в пользу установления принципа свободы вероисповедания и отделении религии от политики заставили правительство вновь пересмотреть вопрос о путях использования синто в укреплении идеологической системы существующего режима.
Поиски таких путей, которые велись как в правительственных кругах, так и среди синтоистского духовенства, привели на первый взгляд к неожиданному выводу о том, что главенствующее положение синто в отношении прочих религиозных направлений можно обеспечить, объявив синто не религией! Для этого предлагалось «отсечь» от синтоистских святилищ функции, присущие обычным религиозным учреждениям, и ограничить их деятельность отправлением обряда, что преподносилось как «разделение обряда и религии». Инициаторы столь хитроумной идеи исходили из специфики синтоистских святилищ, которые унаследовали традиции японской национальной религии древности с ее упором на коллективный обряд. Культ святилищ по существу сводился к обряду. А это значительно облегчало задачу выделения синто из числа других религиозных течений и превращения его в своего рода «надрели-гию», которая составляла бы неотъемлемую часть государственной системы.
На решение поставленной задачи и была направлена политика правительства в области религии в 80-х годах XIX века. Первым шагом было запрещение синтоистским священникам принимать участие в заупокойном культе, поскольку было совершенно очевидно, что в этой области они не могут конкурировать с буддийским духовенством. Затем последовало отделение от синто учреждений синтоистского толка, сочетающих как обрядовую, так и другие формы деятельности, свойственные обычным религиозным организациям. Правительство признало самостоятельность входивших до этого в Бюро по делам синто групп, именовавшихся сектантским синто. Их стали рассматривать как религиозные организации наряду с буддизмом, то есть они заняли менее привилегированное положение, чем официальное синто.
Одновременно предпринимались меры по слиянию синто с государственным аппаратом. Управление по делам церемоний при императорском дворе стало заниматься вопросами отправления обрядов не только внутри дворца, но и во всех святилищах. Это способствовало укреплению престижа императора как главы синтоистского культа. Управление всеми синтоистскими святилищами находилось в ведении министерства внутренних дел. Синтоистские священники становились чиновниками бюрократического аппарата.
Политика правительства в области религии в первые два десятилетия после событий 1867—1868 гг. на первый взгляд кажется непоследовательной. Курс на превращение синто как такового в государственную религию, на возрождение религиозной практики и институтов древности, сопровождавшийся преследованиями буддизма и запрещением христианства, довольно быстро уступил место более умеренной линии на пропаганду «великого учения» духовенством всех религий, включая еще недавно гонимых буддийских священников. Через короткий промежуток времени такая линия сменилась политикой, предусматривавшей признание большинства существовавших тогда религиозных групп, более терпимое отношение к христианству и даже признание, по крайней мере на словах, свободы вероисповедания.
При этом, однако, главная цель политики правящих кругов в области религии, а именно всемерное укрепление религиозного престижа императора с целью превращения его в непререкаемый политический авторитет, оставалась неизменной. В процессе решения этой кардинальной задачи что-то отпадало как анахронизм, что-то подвергалось модификациям под влиянием как либерального движения в стране, так и активизации контактов с внешним миром, в глазах которого Япония должна была предстать вполне современным государством.
В итоге решение вопроса было найдено в форме выделения синто из числа других религий в качестве государственного обряда. Это открыло путь к формированию системы государственного синто, в которой последний, формально не будучи религией, занял главенствующее положение по отношению ко всем другим религиозным направлениям. Действуя под контролем властей, религиозные группы по существу дополняли синто функциями, которых он был лишен. Что же касается синто, то отсутствие у него разработанной догматики стало эффективно использоваться правящими кругами страны, которые наполняли обрядовую оболочку синто содержанием по своему усмотрению и в зависимости от обстановки. Так синто — нерелигия превратился в своеобразную государственную религию, не знающую аналогов в истории религий мира.
Реформы начала 70-х годов XIX века, проведенные новым правительством, способствовали развитию капитализма в стране. Правительство выделяло средства на строительство промышленных предприятий. Одновременно частным предпринимателям предоставлялись субсидии, займы, налоговые льготы. В начале 80-х годов был принят закон о передаче большинства государственных предприятий частному капиталу, что способствовало дальнейшему усилению японской буржуазии, созданию первых крупных монополистических объединений. Экономическая роль буржуазии возрастала. Наряду с этим росло ее классовое самосознание. Буржуазия рвалась к участию в управлении государственными делами, которые еще оставались в руках так называемых клановых правительств, состоящих из представителей придворной знати, бывших князей и самураев. В середине 70-х—начале 80-х годов в стране развернулось «движение за свободу и народные права», объединившее представителей буржуазии и либеральных помещиков, требовавших принятия конституции и создания парламента. Правительство пошло на удовлетворение этих требований. 11 февраля 1889 г. была опубликована конституция. Это был крайне реакционный по своему характеру документ, составленный по образцу прусской конституции. Провозгласив Японию монархией во главе с императором, конституция узаконила самодержавный, монархический строй в стране.
Наряду с прочими гражданскими свободами конституция 1889 г. провозгласила свободу вероисповедания. Однако оговаривалось, что подданные Великой японской империи, как стала официально именоваться Япония, могут пользоваться этой свободой лишь «в пределах, не нарушающих мир и порядок и не противоречащих их обязанностям как подданных» [12, т. I, с. 98]. Комментируя указанную статью конституции, один из ее авторов, Ито Хиробуми, писал: «Ни один адепт той или иной религии не имеет права выходить за рамки закона империи на том основании, что он служит своему богу; не вправе он и освобождать себя от обязанностей по отношению к государству, которые как подданный он должен выполнять. Таким образом, хотя свобода вероисповедания является полной и не подлежащей каким-либо ограничениям, это положение остается в силе лишь до тех пор, пока проявления свободы вероисповедания ограничиваются (рамками) разума (сердца) (верующего). Однако в том, что касается внешних аспектов вопроса, таких, как формы вероисповедания и способы проповеди вероучения, должны быть предусмотрены некоторые ограничения закона и правила и, помимо этого, должны соблюдаться общие обязанности подданных» [12, т. II, с. 194]. Таким образом, «свобода вероисповедания» даже в том виде, в каком она была декларирована конституцией и интерпретировалась ее авторами, выглядела весьма ограниченной. На практике эти ограничения были еще более значительными. Все религиозные организации были поставлены под жесткий контроль правительства. Ни один руководитель той или иной религиозной организации не мог выполнять своих функции, не будучи утвержденным на своем посту правительством. Это, в свою очередь, означало, что на должность руководителей в каждой религиозной группе назначались или избирались лица, угодные правительству, через которых оно внедряло в сознание верующих идеи почитания императора и незыблемости его власти.
В целях ограничения свободы вероисповедания широко использовался и провозглашенный правительством принцип отделения религии от политики. Разумеется, этот принцип не касался синто, возведенного в государственный обряд, и таким образом ставил все другие религии в еще более неравное положение в отношении синто. В учебных заведениях запрещалось преподавание каких бы то ни было религиозных дисциплин, за исключением догматов государственного синто. Тем самым идеи почитания императора беспрепятственно распространялись среди учащейся молодежи.
Декларированная «свобода совести» вовсе не означала равенства всех религиозных групп перед законом. Христианские организации пользовались куда меньшими привилегиями, нежели группы сектантского синто и буддизма. Деятельность христианских проповедников находилась под жестоким контролем властей. Однако в еще более тяжелом положении находились группы, которым правительство, считая, что проповедуемые ими идеи не соответствуют или противоречат официальной идеологии, отказывало в признании, их деятельность преследовалась полицией.
В конституции Японии 1889 г. не упоминается о синто. Но именно конституция явилась первым официальным документом, оформившим догматы государственного синто. Конституция не только наделяла императора неограниченной властью, но и юридически обосновывала как религиозный престиж императора, так и тождество японской государственной системы императорской династии. Особа императора объявлялась «священной и неприкосновенной» [12, т. I, с. 95]. Комментируя это положение конституции, Ито Хиробуми писал: «Император сошел с небес, он божествен и священ, он возвышается над всеми своими подданными. Его должны почитать, он является неприкосновенным. Хотя он и должен уважать закон, последний не имеет силы заставить императора отчитываться перед ним. Не только не должно быть проявлений неуважения к личности императора, но он не должен быть предметом ни оскорбительных замечаний, ни каких-либо дискуссий» [12, т. II, с. 182].
Таким образом, основной закон страны был образцом иррационального, божественного права. «Японская империя, — провозглашала конституция, — управляется династией императоров, царствующей непрерывно вечные времена» [12, т. I, с. 95]. Как комментировал Ито Хиробуми, «Японская империя до конца времен будет тождественна императорской династии, непрерывной в своей линии; этот принцип никогда не менялся в прошлом и никогда не будет изменен в будущем» [12, т. И, с. 182]. Это положение повторялось в многочисленных императорских рескриптах и других правительственных документах, в писаниях синтоистских теологов и «ученых», которые соревновались друг с другом в апологетике императорской системы и подчеркивали «уникальный» путь японского государства. Вот один из таких примеров. «Мы издавна и твердо верим, что Японская империя была первоначально вверена богиней солнца Аматэрасу-о-миками ее потомкам со словами: „Мои божественные потомки, вы должны управлять этой страной". Отсюда берет свое происхождение императорская семья Японии. Это старинное национальное верование носит название „Кан&гара", оно, по нашему мнению, свойственно лишь Японии и нигде в мире больше не встречается. Термин „Канагара" означает „следовать по пути богов". Божественное происхождение императорской семьи является залогом того, что Япония со времени существования неба и земли была монархией и будет ею вечно. С того отдаленного времени, когда наш императорский предок спустился с неба и стал управлять землей, в империи воцарился великий мир и не было никаких посягательств на императорский престол» [3, с. 5]. Эти слова принадлежат одному из апологетов императорской власти, Хориока Бунъити. Примечательно, что они были произнесены много лет спустя после обнародования конституции, в 1928 г., на собрании Азиатского общества, среди членов которого было немало иностранных ученых-японоведов. То, что эти откровения, противоречащие здравому смыслу, звучали в подобной аудитории, свидетельствует о том, что миф о божественности происхождения императора в Великой японской империи стал неотъемлемой частью официальной науки.
Анализируя конституцию Японии 1889 г., американский юрист Г. Квигли называл положение о том, что «японская империя управляется династией императоров, царствующих непрерывно вечные времена», основным звеном конституционной системы. Это положение, писал Квигли, «заключает в себе основное начало, известное под именем кокутай, которое не может быть точно или ясно переведено само по себе...» [1, с. 79]. Действительно, понятие «кокутай» трудно перевести одним словом. В Толковом словаре японского языка приведены такие значения «кокутай», как «особенности (характер) страны», «достоинство государства», «государственный строй, государственное устройство». В отечественных японоведче-ских работах распространен перевод слова «кокутай» как «национальный государственный строй» или «государственный организм».
Однако такой перевод недостаточно полно передает содержание этого термина. Ведь в понятие «кокутай» наряду с государственным строем, основанным на «божественном» характере власти императоров, апологеты японского национализма включали и основы морали подданных, и «присущие лишь одной Японии» особенности ее географического положения и истории. В официальных документах и писаниях синтоистов в качестве эпитета «кокутай», как правило, фигурировали слова «несравненной ни с одной страной в мире». Речь, таким образом, идет о чрезвычайно емком понятии, выражающем различные аспекты «уникального» характера Японии. Видимо, наиболее полно это понятие может быть передано словами «уникальная (японская) национальная сущность», как предлагают некоторые исследователи [15, с. 24]. Краткости ради в дальнейшем изложении термин «кокутай» употребляется сам по себе.
«Доктрина кокутай» была положена и в основу всей системы школьного образования и идеологической обработки населения. Опубликованный 30 октября 1890 г. императорский рескрипт об образовании по существу стал играть роль канона государственного синто.
В начале рескрипта приводилось известное положение о божественном происхождении японского государства, превозносились «лояльность и сыновняя почтительность» японских подданных, которые «из поколения в поколение демонстрировали красоту добродетели», завещанной им божественными предками императора. «Э?о, — подчеркивалось в рескрипте, — составляет великолепие кокутай нашей империи, и в этом также источник нашего образования». Далее перечислялись добродетели, кои следовало проявлять подданным Великой японской империи: сыновняя почтительность, любовь к братьям и сестрам, соблюдение гармонии в отношениях между супругами, преданность друзьям, скромность и умеренность в поведении, милосердие ко всем, содействие «общему благу» и «общим интересам», соблюдение законов. В случае возникновения «чрезвычайных обстоятельств» подданные должны «отдать себя в распоряжение государства и тем самым сохранять и поддерживать процветание нашего императорского трона, существующего во веки веков». Это означало, что в случае войны японец должен пожертвовать всем, в том числе и жизнью, во имя интересов императора и государства. В заключение рескрипта подданные призывались «служить примером лучших традиций своих предков», утверждалось, что изложенное в нем «является учением, завещанным нашими императорскими предками» [12, т. III, с. 128].
Не трудно увидеть, что перечисленные в рескрипте добродетели — это в основном конфуцианские этические принципы, тесно увязанные с культом предков, пустившим глубокие корни в религиозной традиции японского народа. Авторы рескрипта пошли еще дальше, практически соединив культ предков с культом императора, расширив представление о сыновней почтительности, провозглашавшейся основой семейной морали, до масштабов всего государства, которое является как бы одной большой семьей во главе с монархом. В брошюре «Основы кокутай», подготовленной министерством просвещения в 1937 г., об этом говорилось со всей определенностью: «Истинный характер сыновней почтительности в Японии выражается в ее абсолютном соответствии с нашим кокутай, в дальнейшем совершенствовании отношений между моралью и природой. Япония — это одна большая семья; император является главой семьи подданных и ядром жизни нации...» [12, т. II, с. 282]. По существу в рескрипте основной упор делался на «сыновнее» почитание и беззаветное служение императору.
Многие японские и зарубежные авторы отмечают исключительно большую роль, которую сыграл императорский рескрипт об образовании в идеологической обработке населения Японии. Вот что пишет американский исследователь X. Бормон, по словам которого конституция 1889 г. и рескрипт были двумя сторонами одной и той же монеты. «Этой монетой была консолидация в общественной, политической и экономической жизни Японии высокоцентрализованной авторитарной формы социальной организации, базирующейся на уважении к императору и конфуцианской концепции сыновней почтительности... Императорский рескрипт об образовании в большей мере, нежели конституция, служил «новой осью нового порядка».
Исследователи указывают, что рескрипт, будучи обнародован от имени императора, обладал «громадной силой принуждения» в отношении народа, причем сила эта проистекала от религиозного престижа императора [7, с. 138]. Данное обстоятельство использовалось для популяризации идей рескрипта. Копии его распространялись в школах как «пожалованные императором». Лица, выражавшие несогласие с идеями рескрипта или же в какой-то форме осмелившиеся допускать «непочтение» к этому документу, подвергались административным наказаниям, преследованиям со стороны ультраправых элементов, сделавших своим лозунгом беспрекословное подчинение и беззаветную преданность императору. Такие репрессии обрушились на тех учителей, а также приверженцев христианства, которые не демонстрировали в достаточной степени свое уважение к императору.
После обнародования рескрипта всем начальным школам от имени монарха были пожалованы портреты императора и императрицы. В 1891 г. был опубликован указ, согласно которому в праздничные дни следовало отдавать портретам церемониальный поклон и оглашать текст рескрипта. Портреты практически стали высшими объектами поклонения, их рассматривали как изображения божеств. Сохранение копий рескрипта и портретов было важной обязанностью школьной администрации. Отмечены случаи, когда во время пожаров школьных зданий директора школ гибли в огне, пытаясь спасти данные «святыни». Это привело к тому, что на территории иных школ стали сооружать из несгораемых материалов постройки, по форме напоминающие святилища и предназначенные специально для хранения «священных» реликвий.
Идеологическая обработка населения не ограничивалась пропагандой идей, заключенных в императорском рескрипте об образовании. Сами эти идеи основывались на государственном мифе, отсюда его пропаганда становилась важной задачей правительства в области идеологии. «Кодзики» и «Нихон сёки» стали называть «священным писанием» Японии, а содержащиеся в них мифы рассматривались как ортодоксальные. Не допускалась критика мифов или высказывание сомнений по их поводу, жестоко подавлялась даже любая попытка объективного их изучения. Проповедь мифов различных религиозных учений рассматривалась как проявление неуважения к императору — тяжкий грех, за который инакомыслящие подвергались преследованиям. Ряд мифов «Кодзики» и «Нихон сёки», например мифы о сошествии Ниниги на землю или о походе императора Дзимму, включались в качестве обязательного предмета в школьные программы. Дело доходило до того, что школьников заставляли заучивать наизусть имена всех императоров, начиная с легендарного Дзимму. Таким образом, в Японии создалось положение, когда мифы стали идеологической основой государственной власти.
Основное место в догмах кокутай занимал культ императора. При этом интерпретация его особы существенно изменилась по сравнению с тем, что имело место до событий 1867—1868 гг. В древнем японском государстве меры, направленные на обожествление личности правителя, не заходили так далеко, чтобы породить устойчивое представление о нем как о живом боге. Об этом свидетельствуют и литературные памятники. Так, в рассказах о деяниях императоров, включенных в «Кодзики» и «Нихон сёки», немало эпизодов, в которых правители часто совершают неблаговидные поступки, то есть мало чем отличаются от обычных людей. В период средневековья буддийские проповедники, подобные Нитирэну, не признавали Ёа императорами даже религиозного авторитета. Нитирэн утверждал, что, если император будет действовать как враг буддийского вероучения, он понесет наказание. В период сёгуната Токугава история любовной связи царствовавшей в VIII веке императрицы Кокэн и монаха Докё была темой ряда театральных представлений [8, с. 152].
Подобные факты иллюстрируют традиционные представления японцев об императоре. Подлинное его обожествление, абсолютизация его культа начались сразу же после событий 1867—1868 гг. и завершились в 1889 г. принятием конституции, объявившей особу императора «священной и неприкосновенной». С годами культ императора как живого воплощения солнечной богини Аматэрасу все больше выдвигался на первый план и заслонял культ его «божественной» прародительницы. В обиход прочно вошло понятие «ко-до» — императорский путь, — все чаще использовавшееся для выражения основных идей государственного синто. В научной литературе эти идеи нередко обозначаются термином «тэнноизм», что опять-таки свидетельствует о месте, которое занимал культ императора в догмах государственного синто.
При анализе генезиса культа правителя японские исследователи обращают внимание на то, что идея обожествления императора формировалась под влиянием не столько традиционных представлений о божествах, в которых не проводится четкое разграничение между богом и человеком, сколько христианской концепции бога как всеведущего, всемогущего существа. Сильное влияние христианства сказалось и в интерпретации божеств синтоистского пантеона в целом. В школьных учебниках в конце XIX—начале XX века для обоснования сверхъестественных свойств богов государственного синто прибегали к христианским концепциям божества, которые вводились практически без всяких изменений. Таким образом, в силу традиционной слабости догматики синто создавалась парадоксальная ситуация: даже в период, когда государственный синто провозглашался «несравненным» учением, не имеющим аналога среди других вероучений, эта религия не могла развиваться без заимствований извне, в том числе и из христианства, которое еще недавно объявлялось правителями Японии как зловредное «еретическое» учение.
Особенностью догм государственного синто было то, что они формулировались правительством в виде официальных документов. Ни синтоистским священникам, низведенным до положения чиновников государственного аппарата, ни кому бы то ни было вообще не позволялось не только вносить в догмы что-то новое, но и интерпретировать их. Это по существу приостановило разработку синтоистской догматики и оказало негативное влияние на развитие догматики всех других религиозных направлений. В условиях господства государственного синто не допускалось распространение религиозных догм, которые противоречили бы официальной идеологии.
Процесс формирования догматики государственного синто в основном завершился к началу XX века. Это был период, когда быстро развивавшийся японский капитализм вступил в империалистическую стадию, что сопровождалось усилением его экспансионистского агрессивного характера. Грабительская война, которую Япония вела против Китая в 1894—1895 гг., а затем русско-японская война 1904—1905 гг. завершилась победой Японии. В стране росли милитаристские шовинистические настроения, что в свою очередь не могло не сказаться и на догматике государственного синто, где все в большей степени стали преобладать милитаристские идеи. Концепция об абсолютном превосходстве Японии, «страны богов», над остальным миром, которая проходила красной нитью через догмы кокутай, должна была привести к мысли об особой, «священной» миссии Японии в отношении других стран, состоящей в том, чтобы руководить ими. Отсюда любая военная авантюра, предпринимавшаяся правителями страны от имени императора, безоговорочно объявлялась «священной» войной.
Именно в годы русско-японской войны в синтоистских святилищах стали активно распространяться милитаристские и шовинистические идеи. Начало этому положили проводившиеся в святилищах богослужения о даровании военной удачи и благополучном возвращении тех крестьянских парней, которых правительство гнало на поля Маньчжурии воевать во имя императора. Такие богослужения пользовались популярностью и привлекали население к святилищам. Однако победа над Россией досталась Японии тяжелой ценой. Очень многие не вернулись с полей сражений. Но и это трагическое обстоятельство было использовано властями для укрепления связей кежду населением и святилищами, внедрения в массы догм государственного синто. В святилищах устраивались церемонии поминания погибших на войне, сооружались в их честь обелиски. Так, спекулируя на горе и страданиях сотен тысяч семей, потерявших на войне своих отцов, мужей, братьев, правители Японии отравляли сознание людей ядом милитаризма и шовинизма, готовили народ к новым военным авантюрам.
На протяжении всего существования государственного синто его идеологи утверждали, что это не религия, а государственный обряд. Действительно, обряд занимал большой удельный вес в религиозной практике государственного синто. При этом ему придавалось важное политическое значение. Цель обряда состояла в том, чтобы обеспечить единство и сплоченность всей нации на основе догм кокутай, утверждавших абсолютный политический и религиозный престиж императора.
В основе обрядности синтоистских святилищ лежала обрядность двора, в котором главную роль в качестве высшего религиозного руководителя играл сам император. Ритуал обрядности императорского синто был установлен указом 1908 г. В последующие годы на этой основе была систематизирована и обрядность всех синтоистских святилищ.
Для отправления обрядов на территории императорского дворца был сооружен комплекс святилищ, состоявший из соединенных между собой трех построек, называвшихся «тройное святилище императорского дворца» (кутю сандэн), и отделенного от них строения, именовавшегося синкадэн («святилище божественных радостей»). Главной постройкой купо сандэн было касико докоро, возвышавшееся над остальными строениями. Касико докоро рассматривалось как единое целое с Исэ дзингу. В качестве синтай в нем хранилась копия одной из священных регалий императорской власти — зеркала, подлинник которого, как утверждают синтоисты, находится во внутреннем святилище Исэ дзингу, воплощая собой богиню Аматэрасу. Таким образом, касико докоро символизировало связь императора с его «божественной» прародительницей. Слева к касико докоро примыкал корэйдэн, посвященный духам всех предшествующих императоров, начиная с Дзимму, а также душам усопших членов императорской фамилии; справа — синдэн, где поклонялись остальным божествам синто. Сюда же были включены и восемь божеств-охранителей императорской фамилии, которым в первые годы после событий 1867—1868 гг. поклонялись отдельно. Однако в соответствии с догмами государственного синто, делавшими упор на культ Аматэрасу как предка императора, впоследствии было сочтено нецелесообразным выделять божеств-охранителей из сонма «восьми миллионов божеств».
Святилище синкадэн использовалось исключительно для отправления обряда ниинамэ сай — праздника вкушения плодов нового урожая. Это свидетельствовало о том большом значении, которое в государственном синто придавалось ниинамэ сай, являвшемуся источником религиозного авторитета японских императоров в древности.
Обряды императорского двора делились на большие, которые отправлял лично сам император, и малые, отправление которых находилось в ведении главного священнослужителя императорского святилища, именовавшегося сётэн. Причем подавляющее большинство этих обрядов были вновь изобретенными. Из древних обрядов был унаследован лишь ниинамэ сай, проводившийся ежегодно 23 ноября. В обрядность императорского двора был также включен канна-мэ сай — праздник осеннего урожая святилища Исэ дзингу, что преследовало цель продемонстрировать единство императора со своей «божественной» прародительницей. 11 из 13 так называемых больших обрядов были новыми.
Среди них важную политическую роль играли основанные на мифах «Кодзики» и «Нихон сёки» обряды гэнсисай (3 января) в честь сошествия Ниниги на землю и кигэнсэцу (11 февраля), посвященный основанию японского государства императором Дзимму. Значение, которое правящие круги придавали этим обрядам, связано с тем, что политический и религиозный престиж императора зиждился на мифах. Поэтому считалось необходимым систематически внедрять в сознание народных масс мифологическое обоснование власти императора с использованием пышных и торжественных церемоний. Таким образом, цель всех обрядов состояла в том, чтобы при помощи религии оправдать правомерность существующей политической системы. Особая роль при этом отводилась кигэнсэцу, который символизировал исходную точку государственного строя во главе с императором. В ходе празднования кигэнсэцу народу внушалась мысль, что японская государственность и император неотделимы.
Многочисленную категорию больших обрядов двора составляли обряды, посвященные духам предшествующих императоров и душам усопших членов императорской фамилии. Эти обряды также несли важную политическую и идеологическую нагрузку. С одной стороны, они демонстрировали глубокое уважение императора к памяти своих предшественников, имея целью подать пример народу поступать таким же образом, тем более что почитание предков считалось одной из главных добродетелей подданных. С другой стороны — эти обряды были призваны постоянно внушать народу мысль о непрерывности императорской династии, начиная от Дзимму.
Обрядность двора не ограничивалась императором и узким кругом его придворных. На ее основе учреждались государственные праздники, соблюдение которых было обязательно для всех. Так, уже в 1873 г. таковыми были объявлены гэнсисай, праздник в честь императора Комэй кигэнсэцу, праздник в честь императора Дзимму, каннамэ сай, ниинамэ сай, день рождения царствующего императора. В 1875 г. список пополнился весенним и осенним поминовениями предшествующих императоров, которые выпали на дни весеннего и осеннего равноденствия, когда по традиции японцы поминают рвоих предков. Практически это означало, что государство установило контроль за отправлением традиционных обрядов, придавая им нужную окраску.
Учреждение государственных праздников на основе обрядности .цвора значительно облегчило распространение догм кокутай в массах. В то же время праздники, которые в предшествующие века пустили глубокие корни в жизни народа, были официально отменены. Некоторые из них еще сохранялись как народные обычаи, большинство же постепенно забывалось.
В 1907—1914 гг. правительство предприняло меры по систематизации обрядности всех синтоистских святилищ с целью приведения ее в соответствие с обрядностью двора. Вопрос о том, какие обряды следует отправлять в каждом святилище, определялся специальными постановлениям министерства внутренних дел. Обряды святилищ были классифицированы по образцу обрядов двора, в их число в обязательном порядке включались гэнсисай, кигэнсэцу, день рождения царствующего императора, день рождения императора Муцухито, которого после смерти в соответствии с девизом его правления стали именовать императором Мэйдзи. Сверху определялись и мельчайшие детали обрядности. Министерство внутренних дел издало подробные инструкции о том, что и в каком порядке следует делать при отправлении даже традиционных обрядов святилищ, таких, как ежегодные праздники, которые на протяжении многих веков составляли основу их обрядности. Вмешательство властей коснулось и содержания молитв (норито), произносимых во время отправления обрядов. Наряду с древними норито, тексты которых содержались в записях каждого из святилищ, создавались новые молитвы, причем во многие из них вставлялись фразы, отражавшие догмы кокутай.
Одной из особенностей обрядности государственного синто было подчеркивание якобы присущего ей древнего характера. Это сказывалось буквально во всем: в нарочитом употреблении слов древнего языка в текстах вновь создаваемых норито, в одежде, манере поведения, терминологии, использовавшейся служителями культа, в танцах, исполнявшихся во время праздников святилищ. Все это преследовало одну цель: убедить народ в том, что вновь разработанная обрядность государственного синто якобы берет свое начало в глубокой древности.
Даже после того, как святилищам были навязаны обряды государственного синто, основой их религиозной практики продолжали оставаться традиционные ежегодные праздники, а также весенний и осенний сельскохозяйственные праздники. Власти не смогли отменить их, поскольку религиозный престиж императора базировался на сельскохозяйственной обрядности, сложившейся еще в те отдаленные времена, когда сельское хозяйство составляло основу всей экономической жизни страны. Поэтому ниинамэ сай оставался важным элементом обрядности императорского двора. Вместе с тем делалось все для того, чтобы подогнать традиционные обряды святилищ, имевшие разные источники и особенности, под обрядность двора. В результате обряды каждого из святилищ теряли свою оригинальность. Многие святилища, связанные с местным населением главным образом посредством своих праздников и культа земных благ, в результате навязанной властями стандартизации и нивелировки утрачивали присущие им черты, превращаясь постепенно в религиозные учреждения государства.
Обрядность государственного синто была слишком далека от повседневной жизни народа, поэтому большинство вновь созданных его обрядов не внедрилось глубоко в трудовую жизнь населения. Исключение составляет синтоистский свадебный обряд. И сегодня большинство свадеб в Японии справляется либо в синтоистском святилище, либо вне его, но с участием синтоистского священника, руководящего церемониалом. Все атрибуты обряда — церемониальное кимоно невесты, напоминающее женские одеяния глубокой древности, ее особая прическа, церемония пригубления рисовой браги — сакэ из миниатюрных блюдец, манеры священнослужителя и общая атмосфера церемонии убеждают в том, что синтоистский свадебный обряд берет свое начало с незапамятных времен. Однако в древности этот обряд не был непосредственно связан с религией. Впервые такая связь проявилась в конце XIX века, когда под влиянием христианства был разработан свадебный обряд в буддийских храмах. Синтоистские же свадебные обряды более позднего происхождения. Начало им было положено в 1897 г., когда свадьба кронпринца сопровождалась разработанным священнослужителями императорского дворца обрядом. В том же году в одном из токийских святилищ начали совершать свадебные церемонии, обрядность которых была заново разработана на основе мифов, содержащихся в «Кодзики». В несколько упрощенном виде эта обрядность широко внедрилась в жизнь народа.
Следует сказать, что распространению синтоистского обряда способствовало желание сыграть свадьбу по примеру верхов общества, ибо начало этому положил наследник престола. Однако власти ловко использовали быстро растущую популярность синтоистского свадебного обряда для укрепления связей населения со святилищами и для приобщения их к культу императора. Тем не менее то обстоятельство, что из вновь созданных обрядов лишь свадебный пустил корни в жизни народа, свидетельствует о слабом интересе населения к политической направленности обрядности государственного синто.
Для того чтобы обрядность святилищ отвечала задаче распространения официальной идеологии, правительство должно было строго контролировать святилища и синтоистское духовенство, что обеспечивалось, в частности, порядком назначения священнослужителей. При этом духовенство святилищ высших классов утверждалось непосредственно министерством внутренних дел, низших — местными властями. В 1900 г. существовавшее в рамках министерства внутренних дел управление по делам святилищ и храмов было разделено на управление по делам святилищ и управление по делам религии. В ведении последнего находились все религиозные организации, помимо синтоистских святилищ. Управление по делам святилищ, которые правительство рассматривало в качестве проводников своего идеологического влияния на население, занимало ведущее место среди других управлений министерства внутренних дел. На основе принятого в 1900 г. закона об охране мира и общественного порядка все служители культа, в том числе и синтоистские священники, были лишены избирательных прав и права участия в политических организациях. Тем самым, с одной стороны, духовенство различных религиозных групп лишалось возможности заниматься оппозиционной политической деятельностью, с другой — синтоистские священники превращались в послушное орудие государственной власти.
В 1906 г. в стране насчитывалось свыше 190 000 святилищ, преимущественно мелких, связанных с местными общинными культами, что затрудняло контроль над ними со стороны государства. Эффективно использовать такие святилища для пропаганды идей государственного синто практически не представлялось возможным. Проблема была решена путем насильственного слияния святилищ в пределах одной деревни или иной административной единицы. В 1912 г. число святилищ уже составляло ПО 000. Объединение святилищ осуществлялось под руководством государственных чиновников без учета их специфики, характера культа, связей с местным населением. Часто сливались святилища, в которых поклонялись различным божествам, так что вновь созданное оказывалось искусственным образованием. В результате объединения святилищ Инари, Хатимана, Конпира и Тэндзин в одной из деревень возникло святилище с непонятным для местного населением культа Инахати-контэн. Многие святилища с многовековой историей и традициями были уничтожены, а обрядность народных верований, связанных с этими святилищами, оказалась навсегда утраченной.
После окончания русско-японской войны правительство Японии усилило идеологическую обработку населения прежде всего путем пропаганды идей государственного синто. Под влиянием первой русской революции 1905—1907 гг. в Японии трудящиеся начали борьбу за улучшение своего положения, за демократические права. Активизировалось рабочее и крестьянское движение. Среди интеллигенции все шире стали распространяться идеи социализма. В 1906 г. возникла в Японии социалистическая партия, которая, однако, вскоре была запрещена властями.
В этой обстановке в октябре 1908 г. был обнародован императорский эдикт, направленный на «оздоровление» идеологической обстановки в стране, предлагавший усиленное культивирование идей преданности правителю, заботы о процветании государства, почитания божественных императорских предков и распространения их добродетелей. Определенная роль в пропаганде эдикта отводилась и синтоистским святилищам: во время праздников святилищ старосты деревень и мэры небольших городов зачитывали текст эдикта и разъясняли его содержание собравшимся.
Меры, принятые правительством в отношении святилищ, привели к тому, что государственный синто вступил в завершающий период своего организационного оформления. Прежде синто представлял аморфный конгломерат различных и по происхождению, и по характеру верований, объединенных лишь некоторыми общими концепциями. Некоторые верования были связаны с культом святилищ, другие — нет, поскольку объектами поклонения в них могли быть и отдельные деревья, и причудливой формы камни и скалы, и многие другие предметы, которые подчас пользовались большим почитанием верующих, нежели иные святилища. Правительственные мероприятия в известной мере упорядочили этот аморфный конгломерат, придали ему определенную систему. Высшим звеном ее стала обрядность императорского двора, которая в большой степени определяла характер обрядности синтоистских святилищ и таким образом связывала императорский синто с многочисленными святилищами страны. Следующим звеном был домашний синто — миниатюрные домашние алтари камидана. Такие алтари имелись во многих японских домах и до того, как система государственного синто стала превалирующей. Как правило, объектами поклонения в камидана были таблички с именами божества-покровителя данной местности и обожествленных предков семьи. Теперь же власти требовали, чтобы в каждой камидана в обязательном порядке была установлена «священная» табличка с именем Аматэрасу, приобретенная в Исэ дзингу. Такую табличку должны были иметь все независимо от вероисповедания, в том числе, и христиане. Полиция (Зрала на заметку всякого, кто не имел у себя дома подобный алтарь.
Низшее звено структуры синто составляли многочисленные народные обряды и верования, прежде слабо отграниченные от культов святилищ. Власти неодобрительно относились к подобной практике, ибо эти верования нельзя было использовать в интересах апологетики императорской системы. Поэтому правительство делало все, чтобы люди не отправляли обряды, связанные с этими верованиями.
Основным звеном сложившейся таким образом системы синто оставались святилища, которые во все большей степени становились базой распространения официальной идеологии. Для этого необходимы были кадры синтоистских священнослужителей. Правительство принимало меры в этом направлении, но больших успехов не добилось: даже в период наивысшего расцвета государственного синто желающих испытать свои силы на поприще служения его богам было мало. Число синтоистских священников перед окончанием Второй мировой войны не на много превышало 15 000.
Такое положение обусловливало необходимость более активного привлечения всех религиозных организаций к сотрудничеству с правительством для идеологической обработки населения в духе преданности императору. Начиная с русско-японской войны 1904— 1905 гг., когда подавляющее большинство религиозных организаций поддерживало политику правительства, эта задача не представлялась слишком трудной. В 1912 г. по инициативе министерства внутренних дел было созвано совещание представителей буддийских, христианских организаций и групп сектантского синто, которое приняло резолюцию об оказании содействия «императорскому пути». Практически это означало, что все официально зарегистрированные религиозные организации полностью поддерживают политику властей.
Это дало возможность правительству, по крайней мере внешне, несколько либерализовать свое отношение к религиозным организациям. В 1913 г. они были переданы в ведение министерства просвещения. Изменилась, однако, лишь форма контроля: чиновники министерства просвещения столь же ревностно, как и полицейские министерства внутренних дел, следили за тем, чтобы в проповедях священнослужителей не было отклонения от официальных догм.
Наряду с насильственным объединением святилищ правительство уже с первых лет после событий 1867—1868 гг., стало создавать новые святилища, культ которых полностью соответствовал идеологии государственного синто. Число вновь создаваемых капищ государственного культа не шло ни в какое сравнение с обилием существовавших к тому времени синтоистских святилищ. Однако их удельный вес в культе государственного синто был высоким. То были привилегированные государственные религиозные учреждения, в обрядности которых как в зеркале отражались основные направления проводимой правительством идеологической обработки населения, а следовательно, и политика государства.
Большинство новых святилищ было сооружено в период становления государственного синто. Их можно встретить в различных районах страны, причем по своему внешнему виду подавляющее большинство из них практически не отличается от синтоистских святилищ, возникших в предшествующие эпохи. Это не случайно: стремясь завуалировать разрыв между государственным культом и традициями синто, создатели новых святилищ затрачивали немало сил для того, чтобы по крайней мере внешне придать им по возможности «древний» вид.
Каким же богам поклонялись в новых святилищах государственного синто?
Главную цель идеологической обработки населения правители Японии видели в насаждении верноподданнической идеи преданности императору. Не удивительно поэтому, что одними из первых возникли святилища, которые отвечали этой цели. Причем воспитывать в народе чувства верности и преданности императору было решено на примере приверженцев и защитников интересов южного двора периода двоецарствия в XIV веке, поскольку идеологи нового режима исходили из того, что именно императоры южного двора представляли законную линию царствующей династии. Идеологи государственного синто спекулировали и на трагической судьбе многих приверженцев южного двора, что позволяло привлечь к ним симпатии населения. Уже в 1868 г. по личному распоряжению императора в Кобэ началось сооружение святилища Минатогава в честь верного вассала императора Годайго Кусуноки Масасигэ (1294— 1336 гг.), который погиб, сражаясь за своего «обожаемого» суверена. В довоенной Японии существовал культ Кусуноки Масасигэ: ему сооружались памятники, его считали примером воинской доблести, беззаветной преданности своему властелину.
Почитания в специально построенных святилищах были удостоены и другие защитники интересов южного двора, как-то: Нитта Ёсисада, Кикути Такэтоки, самураи из семейства Китабатакэ, один из членов которого — Китабатакэ Тикафуса служил императору Годайго не только мечом, но и словом, написав специальный труд, в котором обосновывал законность прав южного двора на престол. В ряде случаев святилища, воздвигнутые духам приверженцев южного двора, сооружались в местах их «героической» гибели (Кусуноки Масасигэ, Нитта Ёсисада и др.).
С целью внедрения в народе культа императора, обоснования концепции непрерывности царствующей династии сооружались святилища в честь предшествующих императоров, включая легендарного Дзимму. Это явилось нововведением, поскольку до событий .1867—1868 гг. практика обожествления предшествующих императоров и членов императорской семьи была распространена слабо. Первым таким святилищем стало Ёсино дзингу, связанное с духом императора Годайго. В Миядзаки, на юге о-ва Кюсю, и в Касивара, близ Нара, были воздвигнуты святилища в честь императора Дзимму. Они были призваны иллюстрировать содержащиеся в «Кодзики» и «Нихон сёки» предания, согласно которым Дзимму начал свой завоевательный поход от горы Такатихо в нынешней префектуре Миядзаки и вступил на престол в Касивара, что в свою очередь способствовало распространению в народе представлений о подлинности как указанных событий, так и самого существования Дзимму. В 1895 г., в память 1100-й годовщины перенесения императорской столицы в Киото (тогдашний Хэйан), было сооружено святилище Хэйан дзингу, в честь императора Камму, первого из императоров, царствовавших в Киото.
Самым крупным святилищем такого рода стало Мэйдзи дзингу, воздвигнутое в честь императора Муцухито, скончавшегося в 1912 г. Святилище занимает обширную территорию в центре Токио, сооружение его длилось пять лет, стоило больших средств. Правительство объявило строительство святилища «всенародным» делом, в нем участвовали многочисленные добровольные группы молодежи со всей страны, свой вклад внесли и буддийские храмы. Завершение строительства Мэйдзи дзингу в ноябре 1920 г. было отмечено пышной церемонией. В новейшей истории Японии строительство синтоистского святилища в столь крупных масштабах является беспрецедентным. Сам факт существования святилища и его обрядность использовались для пропаганды не только «добродетелей» императора Мэйдзи, но и императорского культа в целом. Удобное местоположение Мэйдзи дзингу, воздвигнутого в центре обширного парка, способствовало росту популярности святилища, большому притоку людей, особенно во время традиционных посещений святилищ и храмов в первые дни Нового года.
Новые святилища воздвигались с определенными целями. Так, святилища в честь Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, которым были присвоены высокие ранги, сооружались с целью принизить религиозный престиж тесно связанного с сёгунатом Токугава святилища Тосёгу в Никко. Были святилища, связанные с духами основоположников концепции «возрождения синто древности» (Мотоори Норинага, Хирата Ацутанэ) и с именами ученых «школы Мито», чьи взгляды легли в основу идеологической деятельности правительства; святилища в честь деятелей нового режима, военачальников, отличившихся в русско-японской войне (генерал Ноги, адмирал Того). В довоенной Японии генерал Ноги превозносился официальной пропагандой не только как выдающийся полководец, но и как олицетворение беззаветной верности своему суверену. При этом широко использовалось то обстоятельство, что, не будучи в силах пережить смерть императора Муцухито, Ноги и его супруга покончили жизнь самоубийством, тем самым продемонстрировав добродетели, проповедуемые государственным синто. Для более глубокого внедрения в массы культа «божественной» прародительницы императоров повсюду создавались небольшие по размерам святилища Аматэрасу.
Особую категорию составляло святилище Ясукуни и связанные с ним гококу дзиндзя. «Ясукуни» по-японски означает «мирная страна» или «мирно управляемая страна». Такое название присвоено Ясукуни дзиндзя как бы в насмешку, ибо не было в истории Японии другого религиозного учреждения, которое бы столь открыто воплощало в себе милитаристский характер государства и его агрессивную политику.
Ясукуни дзиндзя ведет свое происхождение от обрядов поминовения павших за императора в кровавых междоусобицах, которые предшествовали реставрации Мэйдзи, и в последовавшей затем войне между сторонниками свергнутого сёгуна и императора. Такие обряды, называвшиеся сёконсай (дословно — «церемония вызова душ умерших»), начали отправлять с 1862 г. Речь, таким образом, идет об относительно новой религиозной традиции [6, с. 4—6].
В мае 1868 г. по распоряжению правительства в Киото на холме Хигаеияма было построено святилище Сёконся в честь воинов, павших за императора. По данному образцу сёконся были сооружены в каждом из существовавших тогда княжеств. После перенесения столицы Японии в Токио в 1869 г. туда же перенесли и киотское Сёконся, которое стало всеяпонским святилищем памяти павших на войне. В 1879 г. Сёконся было переименовано в Ясукуни дзиндзя, ему присвоили ранг особого императорского святилища. В 1874 г. император Муцухито лично посетил Ясукуни дзиндзя. То был совершенно беспрецедентный случай в истории императорской династии, ибо раньше императоры не снисходили до того, чтобы посещать святилище, в котором поклонялись не божествам, а духам обычных людей. Этот акт свидетельствовал о том значении, которое власти стремились придать культу погибших в войнах за императора.
В отличие от других синтоистских святилищ, подчинявшихся министерству внутренних дел, Ясукуни дзиндзя находилось в ведении министерств армии и военно-морского флота, что подчеркивало его милитаристский характер. Духовенство Ясукуни дзиндзя утверждалось этими военными ведомствами. Роль главных церемониймейстеров во время праздников святилища, как правило, выполняли высшие офицеры в ранге не ниже генерала или адмирала. Охрану Ясукуни дзиндзя обеспечивали подразделения военной жандармерии. Иными словами, и по существу, и по форме Ясукуни дзиндзя представляло собой военное учреждение.
Обряды, отправлявшиеся в Ясукуни дзиндзя, также отличались от обычной синтоистской обрядности. Они носили форму вызова душ погибших воинов, которые спускались с неба, дабы присоединиться к тем, кто уже был обожествлен в святилище. Списки «богов», составлявшие синтай Ясукуни дзиндзя, наряду с регалиями императорской власти — зеркалом и мечом постоянно хранились в хондэн святилища. Церемония вызова и встречи душ павших воинов носила мистический характер, она проводилась глубокой ночью, что придавало ей зловещий оттенок.
Культ Ясукуни в известной мере унаследовал элементы культа горё, связанного с поклонением душам людей, погибших трагически или при необычных обстоятельствах. Основу обряда культа горё составляла церемония успокоения душ этих людей, дабы отвратить беды, которые они, как верили, могли наслать. Однако японская традиция успокоения душ никогда не делала разницы между своими и врагами. Еще со времен ожесточенных междоусобных войн, потрясавших Японию в период средневековья, повелось после каждого сражения совершать заупокойную службу по всем погибшим независимо от их принадлежности к тому или иному лагерю. В этом сказалось влияние духа терпимости, заимствованного из буддизма.
Культ Ясукуни не имел ничего общего с указанной традицией. В святилище почитались лишь те, кто отдал жизнь за императора. При этом не имело значения, что делали «верноподданные воины» до своей «геройской» смерти. Они могли быть ворами, мошенниками, обманщиками, кем угодно. Но если такой человек пал в «священной» войне за «божественного» императора, он автоматически становился божеством, ибо верность и преданность властелину была главным критерием ценностей в Великой японской империи.
Когда Сёконся был в 1869 г. воздвигнут на холме Кудан в непосредственной близости от дворца, объектами поклонения в святилище было довольно «скромное» число «божеств» — 3585 душ воинов, павших за императора в гражданской войне. Но с каждым годом по мере активизации агрессивной политики государства число это увеличивалось, а в последние годы перед поражением Японии в войне этот рост происходил особенно быстро. В 1942 г., то есть в начале войны на Тихом океане, в Ясукуни дзиндзя поклонялись почти 240 ООО «божеств»; три с половиной года спустя их число превысило 1 200 ООО.
Филиалы Ясукуни дзиндзя, называвшиеся первоначально сёконся, имелись во всех префектурах Японии. В 1939 г. они были переименованы в гококу дзиндзя — святилища — защитники государства. Общее число их достигало 120. Ясукуни дзиндзя с его ярко выраженным милитаристским характером, сочетавшимся с культом императора, было одним из столпов государственного синто.
Картину «новаторской» деятельности правителей Великой японской империи в рамках системы государственного синто следует дополнить заморской экспансией синтоистских святилищ.
На Тайване было сооружено около 100 святилищ, причем главное из них в честь погибшего при завоевании острова члена императорской фамилии принца Китасиракава Ёсихиса. На Южном Сахалине было создано 120 святилищ, причем основанное в 1910 г. Карафуто дзиндзя считалось покровителем «крайнего севера Великой японской империи». В бывших германских островных владениях на Тихом океане насчитывалось более 25 святилищ, в Корее — более 60.
В Корее синтоистские святилища служили орудием не только духовного закабаления, но и унижения национального достоинства корейского народа. Ряд святилищ, созданных японскими колонизаторами, были связаны с лицами, участвовавшими в агрессии против Кореи. Так, построенное в Сеуле в 1919 г. — в год героического восстания корейцев против японского колониального ига — Тёсэн дзингу, являвшееся главным синтоистским храмом на территории страны наряду с Аматэрасу, было посвящено духу императора Мэйдзи, от имени которого была осуществлена аннексия Кореи. В 1939 г. на месте, где некогда находилась столица древнего корейского государства Пякче, было воздвигнуто Фуё дзингу, которое колонизаторы стремились превратить в символ «единения Японии и Кореи». Святилище было связано с духами императоров Одзин, Саймэй, Тэнти и императрицы Дзингу, в царствования которых Япония вела войны на Корейском полуострове.
Культ синтоистских святилищ, совершенно чуждый религиозным традициям корейского народа, усиленно навязывался ему колониальными властями. Школьников и учителей принуждали посещать святилища, подвергая их подчас унизительной процедуре: выстроившись на площади перед святилищем, они должны были часами простаивать перед ним, дабы проникнуться духом почитания новых богов. Такая же практика применялась в отношении учащихся и преподавателей христианских школ. Отказ поклоняться синтоистским святилищам влек за собой суровые репрессии [5, с. 211-213].
После того как Япония начала агрессию против Китая, а затем развязала войну на Тихом океане, ряд святилищ возник на оккупированных территориях. Только в северо-восточных провинциях Китая, превращенных Японией в марионеточное государство Мань-чжоу-Го, насчитывалось около 140 святилищ, а в других оккупированных районах — свыше 50. Святилища сооружались в Сингапуре, Индокитае, Индонезии, Таиланде.
Агрессоры стремились подвести «теоретическую» базу под экспансию синтоистских святилищ в колониях и на оккупированных территориях. Исходя из догм кокутай, они утверждали, что японские божества облагодетельствовали захваченные страны и территории, соизволив снизойти на их земли, как некогда божественный потомок Аматэрасу сошел на землю Японии. Поэтому подавляющее большинство этих святилищ было связано с «божественной» прародительницей императоров Аматэрасу.
20-е годы в истории Японии отмечены важными событиями. Усилилось рабочее и общедемократическое движение. Рабочий класс, значительно выросший в годы Первой мировой войны, все чаще стал заявлять о своих правах. В 1921 г. был образован первый профсоюзный центр — Японская федерация труда. В 1922 г. создана Коммунистическая партия Японии, которая с первых дней своего существования вынуждена была действовать в подполье.
Под влиянием растущего демократического движения парламент в 1925 г. принял закон «о всеобщем избирательном праве для мужчин». Однако почти одновременно в качестве противовеса новому законодательству о выборах был принят реакционный закон «об охране общественного порядка». Он предусматривал заключение сроком до десяти лет за создание или участие в организациях, «ставящих своей целью изменение кокутай или отвергающих систему частной собственности». Этот закон, получивший в народе название «закона об опасных мыслях», стал орудием властей в борьбе против демократического и социалистического движения.
В аналогичных целях широко использовались догмы кокутай и вытекающие из них идеи классового сотрудничества. В этом отношении весьма показателен рескрипт, зачитанный императором Хи-рохито на церемонии восшествия на трон в ноябре 1928 г. В нем, в частности, говорилось: «Создавая империю и правя народом, наши предки смотрели на государство, как на свой дом, и на народ, как на детей своих. Этой традиции следовали из царствования в царствование, так что добродетели, благость и величие государей глубоко повлияли на характер народа, который в свою очередь объединен почтением и лояльностью к трону» [24, с. 86]. Идея государства-семьи во главе с императором-отцом все настойчивее внедрялась правящими кругами в сознание народа.
Во второй половине 1920-х годов реакционные тенденции в политике Японии усилились. Готовясь к развертыванию агрессии против соседних стран, японское правительство обрушило репрессии против рабочего движения, жестоко преследовало инакомыслящих.
Активизировалась деятельность ультраправых организаций шовинистического и военно-фашистского толка.
Экономический кризис 1929—1933 гг. ускорил переход правящих кругов Японии к открытой агрессивно-интервенционистской внешней политике. 18 ноября 1931 г. японская военщина, воспользовавшись в качестве предлога устроенной ею же провокацией, начала захват Северо-Восточного Китая. На протяжении 14 лет Япония почти непрерывно находилась в состоянии войны, интересам которой была подчинена и внутренняя жизнь страны.
В этот период правительство заботилось о повышении роли государственного синто в качестве главного средства идеологической обработки масс в духе милитаризма, стремилось втянуть все религиозные организации в кампанию пропаганды милитаристских идей.
В мае 1932 г. в Ясукуни дзиндзя проводилась грандиозная церемония поминовения солдат и офицеров, погибших во время операции японской военщины по захвату Северо-Восточного Китая и авантюры в Шанхае. В ней в принудительном порядке должны были участвовать учащиеся всех учебных заведений Токио вместе со своими преподавателями и военными инструкторами. Часть студентов католического университета Дзёти отказалась участвовать в церемонии под тем предлогом, что их религиозные убеждения не позволяют им отправлять обряды иной религии. Руководство католической церкви в Японии обратилось к министерству просвещения с запросом дать разъяснение, являются ли святилища религиозными учреждениями или нет. При этом подчеркивалось, что, в случае если святилища представляют собой религиозные учреждения, католическая церковь не может позволить своим адептам посещать их.
Министерство просвещения ушло от прямого ответа на поставленный вопрос, затрагивавший основное противоречие государственного синто, который под видом «нерелигии» навязывал народу догмы кокутай и религиозный обряд святилищ. Оно ограничилось заявлением, что посещение святилищ имеет воспитательное значение: учащимся следует посещать их, дабы выразить свои патриотические и верноподданнические чувства. Этот ответ, по существу оправдывающий принудительное посещение святилищ, однако, удовлетворил отцов католической церкви, которые, боясь преследований, не захотели идти на конфликт с властями. Руководство церкви на основании полученного документа разрешило католикам посещать святилища. Так властям удалось заставить одну из влиятельных религиозных организаций признать обязательность отправления религиозного культа, навязанного сверху.
В обстановке ослабления оппозиции государственному синто со стороны буддизма и ведущих христианских групп правительство пошло на некоторое смягчение ограничений деятельности религиозных организаций. В 1932 г. было принято постановление, разрешавшее преподавание религиозных дисциплин в учебных заведениях, но при условии, что это не будет противоречить «духу императорского рескрипта об образовании», то есть государственному синто.
Однако послабления касались лишь официально признанных религиозных организаций. В худшем положении находились многочисленные религиозные группы, возникшие в процессе утверждения новых религий. Особенно они были активны в 20-х—первой половине 30-х годов. Так, в 1924 г. их насчитывалось 98, в 1930 г. — 414, а в 1935 г.— уже 1029 [13, с. 83, 85]. Некоторым группам удалось узаконить свое существование, присоединившись в качестве автономных церквей к признанным религиозным организациям. Большинство же находилось под угрозой преследований со стороны властей, рассматривавших их как «еретические» организации.
Власти не только подозрительно относились к деятельности этих групп, но и жестоко преследовали тех, кто допускал в своих учениях хотя бы малейшее отклонение от официальной доктрины. В декабре 1935 г. объектом таких преследований стала Омото кё, основанная в 1892 г. вдовой бедного плотника Дэгути Нао. Большое место в деятельности этой религиозной организации занимал призыв к «исправлению мира», построению на земле идеального общества. Омото кё неоднократно подвергалась репрессиям еще в 20-е годы. Ее руководители вынуждены были идти на приспособление своей догматики к официальной идеологии. В конце 20-х годов Омото кё даже стала поддерживать империалистическую экспансию Японии в Азии, призывала к проведению реформ на основе идей «императорского пути». Это, однако, не удовлетворяло правительство, усматривавшее в Омото кё, влияние которой росло среди различных слоев населения, опасного конкурента государственному синто. В декабре 1935 г. свыше 200 руководителей Омото кё подверглись аресту, а все ее церкви были разрушены [5, с. 3—39].
Аналогичные причины побудили правительство обрушиться с репрессиями на другую религиозную организацию — Хито-но миги (Религия человеческого пути). Руководители Хито-но миги неоднократно выступали с заявлениями в поддержку государственной политики и культа императора. Более того, они канонизировали императорский рескрипт об образовании. Однако правительство не могло примириться с существованием столь влиятельной организации, число адептов которой к середине 30-х годов достигло миллиона человек. В 1936—1937 гг. церкви Хито-но миги подверглись налетам полиции, а ее руководители были арестованы. Им предъявили обвинение в «неприемлемой» с точки зрения официальной догмы интерпретации императорского рескрипта об образовании, а также в непочтительном отношении к «божественной» прародительнице императора, которая Хито-но миги трактовалась как солнце [5, с. 43-79].
Причины, навлекшие гнев властей на религиозную группу Хом-мити (Основной путь), (в свое время отделившуюся от Тэнри кё и пользовавшуюся влиянием в районах Токио и Осаки, в том числе среди части рабочих и крестьянства) были иного порядка. Руководитель Хоммити Ониси Айдзиро был убежденным пацифистом. Он не только выступал против войны, но и запрещал адептам Хоммити брать в руки оружие и вообще в какой бы то ни было форме участвовать в деятельности, содействующей военным усилиям правительства. В обстановке, когда Япония развернула агрессию против Китая и все усилия правительства были направлены на то, чтобы мобилизовать народ на поддержку милитаристского курса, такие действия были совершенно нетерпимы. В 1938 г. Ониси и около 400 его сторонников арестовывают и предают суду. Многие из них были приговорены к различным срокам тюремного заключения, а Ониси пробыл в тюрьме вплоть до поражения Японии во Второй мировой войне [5, с. 119—154].
Преследования властей не только вели к свертыванию деятельности многих групп, но и побуждали практически все религиозные организации в интересах самосохранения приспосабливаться к официальной идеологии и вносить элементы догматики государственного синто в собственные доктрины. Иногда к этому прибегали из тактических соображений, но результат всегда был один: идеи «императорского пути» получали дополнительный канал для распространения среди народа. Иные религиозные группы проповедовали эти идеи с не меньшим рвением, чем органы официальной пропаганды. Так, культ императора составлял сердцевину учения Сэйтё-но иэ (Дом роста), возникшей в 1930 г. группы, эклектически сочетавшей в своих догмах элементы синто, буддизма и христианства. Основатель Сэйтё-но иэ Танигути Масахару призывал людей осознать себя «детьми бога», и тогда они станут жить в «истинном мире», где нет ни болезней, ни страданий. В то же время он утверждал, что кокутай по существу есть проявление этого желанного «истинного мира». Сэйтё-но иэ открыто поддерживала политику войны и захвата чужих земель. Танигути внушал своим приверженцам, что «повсюду, где продвигается императорская армия, претворяются в жизнь цели ками» [13, с. 104]. Танигути настолько зарекомендовал себя апологетом агрессивной политики японского империализма, что после окончания войны был арестован оккупационными властями как военный преступник и некоторое время провел в тюрьме.
В той или иной степени идеи, подобные тем, которые проповедовал Танигути, вошли в учения многих религиозных групп, как старых, так и новых. Государственный синто оказывал свое тлетворное влияние на все идеологические доктрины Японии того времени, и прежде всего на религиозные.
В обстановке полицейских репрессий и неослабного контроля над умами со стороны властей борьба против государственного синто была чрезвычайно затруднена. Запрещались не только критика официальной доктрины, но и объективное изучение мифов, на которых она зиждилась. Ученых, которые пытались с научных позиций трактовать мифы Японии, подвергали преследованиям, им запрещали преподавать в университетах, публиковать свои работы. Такая судьба постигла, например, Цуда Сокити (1873—1961 гг.), который изучал древнюю историю Японии. Несмотря на преследования властей, Цуда удалось в 20-х—начале 30-х годов опубликовать ряд работ («Изучение эры богов», 1924; «Изучение „Кодзики" и „Нихон сёки"», 1930; «Общество и идеология Древней Японии», 1933, и др.), которые нанесли большой удар по мифологической концепции японской истории и тем самым расшатывали устои догм государственного синто [4, с. 22].
С роспуском Омото кё, Хито-но миги и Хоммити практически перестала существовать какая-либо оппозиция политике правительства со стороны религиозных организаций. Это позволило правительству принять в 1939 г. длительное время разрабатывавшийся закон о религиозных организациях, целью которого было дальнейшее ужесточение контроля над их деятельностью и более эффективное использование их в интересах милитаристской политики. Об этом откровенно заявил в своей речи в парламенте министр просвещения Араки Садао. Все религиозные организации, сказал он, должны участвовать в решении задач войны. А для этого необходимо контролировать их деятельность, вести в отношении их «воспитательную» работу, причем лучше ее проводить со всеми вместе, чем с каждой религиозной организацией в отдельности [13, с. 101].
Для облегчения контроля за деятельностью религиозных организаций было принято решение о их принудительном объединении. Так, из 56 буддийских групп после принятия таких мер осталось 28. Религиозные организации могли функционировать только с разрешения министра просвещения или местных властей. «В случае если религиозная организация, — гласил закон, — или же проповедь религиозных догм священнослужителями, отправление религиозного ритуала и любая другая религиозная практика нарушают спокойствие и порядок или же препятствуют выполнению подданными их обязанностей, министр имеет право ограничить или запретить указанную деятельность, приостановить выполнение священнослужителями их функций, аннулировать разрешение на учреждение религиозной организации» [7, с. 205]. Выступая при обсуждении закона в парламенте, премьер-министр Хиранума Киитиро откровенно разъяснил, против кого направлена процитированная выше статья. «В нашей стране, — говорил он, — путь богов является абсолютным путем и весь народ с почтением должен следовать ему. Учениям, которые отличаются от этого пути и вступают в противоречие с ним, не позволяется существовать» [13, с. 109].
После принятия закона власти аннулировали разрешения на деятельность нескольких небольших христианских групп под предлогом проповеди догм, противоречащих духу кокутай. В дальнейших репрессиях уже не было необходимости: правительству удалось «приручить» практически все религиозные организации. Участие католиков в обрядах синтоистских святилищ стало обычным явлением. Более того, чтобы доказать властям свою благонадежность, руководители христианских объединений стали направлять своих представителей в Исэ дзингу, чтобы доложить «божественной» прародительнице императора о внутренних делах своей церкви.
В еще большей степени сотрудничали с правительством буддийские объединения, причем здесь особенно выделялось духовенство нитирэн и стекой школы буддизма. Буддийские священники и монахи принимали участие в сборе средств на нужды вооружения, активно участвовали в патриотических обществах и ультранационалистических организациях, ставивших задачи соединения «императорского пути» с буддизмом.
Разумеется, ведущая роль среди религиозных институтов оставалась за синтоистскими священниками. При этом святилища Исэ, Касивара и Мэйдзи считались центрами пропаганды императорского культа, в то время как обряды Ясукуни дзиндзя и местных святилищ «защиты государства» способствовали воспитанию боевого духа у населения, превознося как высокую добродетель готовность погибнуть на полях сражений.
В ноябре 1940 г. в помпезной обстановке было отмечено 2600-летие создания японского государства. Эта дата, которая основывалась лишь на мифе о вступлении на престол императора Дзимму, была широко использована для культивирования верноподданнических, шовинистических и милитаристских настроений. Святилище Касивара, построенное на месте, где, согласно мифу, Дзимму взошел на престол, в 1940 г. посетило свыше 1 350 000 человек — в 20 раз больше, чем в предыдущем году. Повсюду воздвигались монументы в честь этой даты, празднование напоминало подданным Великой японской империи, что японская государственность своими корнями уходит в глубокую древность.
В 1940 г. предпринимаются дальнейшие усилия, направленные на повышение престижа святилищ. Функционировавшее в рамках министерства внутренних дел управление по делам синто преобразовывается в дзингиин (совет по делам синто), который хотя и оставался в рамках министерства, но имел более высокий статус. Возглавил дзингиин министр внутренних дел. В ведении дзингиин находились вопросы, связанные с деятельностью всех святилищ, синтоистских священнослужителей и распространением идеологии государственного синто. По существу, речь шла о восстановлении в несколько измененной форме дзингикан, за что так упорно боролось синтоистское духовенство.
По мере того как война против Китая приобретала все более широкие масштабы, а разработка японской военщиной планов захвата громадных территорий на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии с целью создания обширной колониальной империи вступала в заключительную стадию, догмы кокутай приобретали все более агрессивный характер. В них стали четко выделяться два аспекта: внутренний и внешний. В пропагандистских выступлениях по вопросам внутренней политики упор по-прежнему делался на обоснование абсолютного политического престижа императора путем ссылок на его «божественное происхождение». Вместе с тем, для того чтобы оправдать агрессивную политику и обосновать быстро растущие аппетиты монополий и военщины, все настойчивее стал пропагандироваться тезис об особой миссии японской нации, которая должна вести «священную» войну с целью распространить на весь мир «божественную волю Аматэрасу и августейшие добродетели императора». Иными словами, речь шла об обосновании претензий японского милитаризма на мировое господство. То был логический результат догм кокутай, взятых за основу официальной идеологии правящей верхушки Великой японской империи. Представления о Японии как о «стране богов», об «уникальном» характере ее государственности, проповедовавшиеся синтоистскими идеологами, начиная с Китабатакэ Тикафуса и кончая авторами конституции 1889 г. и имперского рескрипта об образовании, должны были привести к выводу об особой миссии Японии, заключающейся в том, чтобы руководить всеми народами и странами. Претензии на мировое господство правители Японии обосновывали опять-таки ссылками на мифического императора Дзимму. Есть в «Нихон сёки» запись, согласно которой Дзимму за два года до своего вступления на престол повелел заложить столицу будущей империи, которая охватывала бы под одной крышей всю Вселенную [2, т. I, с. 19]. В сокращенном варианте это повеление «основателя» японского государства выражается словами «хаккоитиу», что значит «весь мир под одной крышей». Этот лозунг стал идеологическим обоснованием захватнической политики Японии.
7 декабря 1941 г. внезапным нападением на американскую военно-морскую базу Пирл-Харбор Япония развязала войну, целью которой было колониальное ограбление народов Азии. Война велась под лицемерным лозунгом освобождения этих народов от колониального господства западных держав и создания «сферы сопроцвета-ния великой Восточной Азии».
С этого времени пропаганда идей государственного синто с упором на тезисы «Япония — страна богов» и «весь мир под одной крышей» приняла огромный размах. Главное внимание уделялось подъему «боевого» духа подданных Великой японской империи, укреплению их воли к победе в «священной» войне. Важная роль в этом по-прежнему принадлежала культу императора.
На протяжении десятков лет правители Японии внедряли в сознание людей идеи о «божественном» происхождении императорской власти, о «священности» его особы, о его непогрешимости. Эта поистине тотальная обработка населения дала свои результаты. Не будет преувеличением сказать, что к началу войны на Тихом океане представления о «божественности» императора, его непогрешимости и безусловной правоте, его тождественности самой Японии прочно вошли в сознание подавляющего большинства японского народа. В этом смысле показательны данные опросов японских военнопленных, приводимые в исследовании американского автора Р. Бенедикт. Опрашиваемые практически единодушно воздерживались от критических замечаний в адрес императора. Большинство их высказываний выливались в откровенную апологетику: «Япония без императора не Япония», «Нельзя представить себе Японию без императора», «Император — это символ японского народа, центр его религиозной жизни». Даже те военнопленные, которые начали осознавать пагубность политики, проводившейся от имени императора, всячески отрицали его ответственность за эту пол и гику, утверждая, что он был обманут военной кликой, что война была развязана помимо его воли и даже без его ведома. Многие же продолжали твердить о своей готовности умереть за императора по первому его зову [10, с. 29—32].
Те, кто вверг Японию в пучину войны, спекулировали на таких убеждениях обманутых ими людей. Солдат и офицеров японской армии призывали «выполнить волю его императорского величества», «рассеять все заботы императора», «Продемонстрировать уважение к благосклонности его императорского величества», и, наконец, как завершающий, но вполне естественный аккорд: «умереть за императора» [10, с. 33]. Так одна из главных догм государственного синто превращалась по существу в чудовищное средство не только оправдания преступлений военщины, но и уничтожения японской нации.
Наряду со средствами массовой пропаганды, учебными заведениями и синтоистским духовенством в распространении идей государственного синто активно участвовало духовенство практически всех религиозных направлений. К началу войны на Тихом океане религиозные организации были настолько приручены правительством, что использовать их в качестве проводников официальных идей уже не представляло труда. Как отмечает американский автор В. Бане, «в период с 1941 по 1945 г. религия почти полностью превратилась в послушную служанку государства» [11, с. 39].
С первых дней войны духовенство всех признанных правительством религиозных организаций поддержало ее захватнические цели. Свидетельством этого явилось создание в апреле 1942 г. Религиозной ассоциации по развитию Азии, ставившей задачей сотрудничество с правительством в колониальном «освоении» захваченных в ходе войны территорий. В христианских церквах, буддийских храмах регулярно проводились богослужения о даровании победы японскому воинству. Часто такие богослужения проводились совместно синтоистским, буддийским и христианским духовенством. Практически все религиозные объединения вели сбор средств на нужды войны. Бывали случаи, когда боевым самолетам, построенным на эти средства, присваивались имена религиозных организаций. Все религиозные группы участвовали в церемониях проводов солдат на фронт, направляли проповедников в воинские части, дабы вдохновить солдат на «подвиги» во имя императора.
В годы войны на Тихом океане государственный синто достиг высшей точки своего развития. Эта система объединяла не только синтоистские святилища, но и практически все религиозные организации страны, находившиеся под идеологическим влиянием государственного синто и служившее проводниками его идей. Глубоко симптоматично, что подъем государственного синто совпал с периодом, когда кровавые вакханалии, устроенные японскими империалистами на землях народов Азии, достигли своего пика. В этом вновь проявилась антигуманная сущность государственной религии Великой японской империи.
Война принимала затяжной характер. Успехи Японии на первом ее этапе сменились тяжелыми поражениями. Все больше урн с прахом погибших солдат и офицеров японской армии прибывало на родину с полей сражений. Теперь уже зловещий механизм святилища Ясукуни работал бесперебойно: практически каждую ночь устраивались церемонии встречи «новых богов», пополнявших своими именами список, хранившийся в святая святых Ясукуни дзиндзя в качестве его синтай. Жизнь народа становилась все тяжелее, его страдания еще более усилились, когда с осени 1944 г. территория Японии стала подвергаться регулярным бомбардировкам американской авиации.
Поражение Японии становилось неизбежным. Но и в эти трагические для японского народа дни правители страны продолжали истерически призывать к продолжению войны до победы, к мобилизации всех материальных и духовных сил нации на нужды войны. Народу продолжали вдалбливать сумасбродную идею объединения всего мира под крышей «божественного» императора. В июне 1944 г. дзингиин опубликовал брошюру «Истинный смысл святилищ», в которой японцев призывали следовать по пути кокутай, «неизменного во все времена и немыслимого ни в одной другой стране», подчеркивалось, что главная миссия Японии — нести всем народам свет «божественной воли». От синтоистских священнослужителей теперь требовали только одного — служения интересам войны. 28 августа 1944 г. министерство внутренних дел дало им следующие указания: «Война вступила в решающую фазу. Вам, слугам богов, надлежит в еще большей мере посвятить себя выполнению своего долга. Искренне молитесь о даровании победы над надменным врагом» [11, с. 40]. В этой связи руководство дзингиин со своей стороны направило инструкцию губернаторам префектур, в которой, в частности, говорилось: «От вас требуется следить за тем, чтобы (синтоистские) священники, находящиеся под вашей юрисдикцией, соблюдали указания и посвящали себя во все большей мере выполнению своего долга. От вас требуется принять соответствующие меры, чтобы... заставить людей молиться о даровании победы над врагом, прочувствовать августейшую добродетель божеств, испытывать твердую веру в нашу победу и в еще большей степени укрепить решимость защищать страну императора» [11, с. 40].
Даже тогда, когда стало окончательно ясно, что авантюра, развязанная японским империализмом, обречена на провал, правители страны, а с ними вместе служители богов по-прежнему исступленно призывали народ жертвовать всем во имя интересов продолжения войны, с маниакальной настойчивостью твердили, что Япония «не может потерпеть поражения, не может погибнуть», поскольку она является «страной богов». Чтобы поддержать боевой дух народа, вновь обратились к событиям далекого прошлого, когда «камикадзе» — «священный ветер» разметал корабли монгольской эскадры и спас Японию от вторжения иноземцев. Утверждали, что «священный ветер» и на сей раз избавит Японию от этой угрозы.
«Священный ветер», однако, не дул, а вместо него против военных кораблей союзных держав, неумолимо приближавшихся к берегам Японии, были брошены смертники «камикадзе», которые пытались на самолетах с полным бомбовым грузом пикировать на корабли противника.
«Камикадзэ» поразили мир своим исступленным фанатизмом, но не смогли изменить ход войны. Стремясь отдалить приближающуюся развязку, милитаристские силы страны выдвинули чудовищный человеконенавистнический лозунг «итиоку гёкусай» (сто миллионов вместе умирают с честью). В эти дни куда больше чем страдания народа, их волновали судьбы «уникальной» японской государственности, «несравненного» кокутай, увенчанного «божественным» императором. Даже вступив в переговоры с союзными государствами об условиях капитуляции Японии, они до последнего момента настаивали на том, что принятие этих условий не должно нанести никакого ущерба «прерогативам его величества императора как суверенного правителя».
Вступление Советского Союза в войну ускорило разгром милитаристской Японии. 2 сентября 1945 г. был подписан акт о ее безоговорочной капитуляции. Народ страны заплатил страшную цену за развязанную его правителями кровавую авантюру. Около 2,5 млн. японцев погибли на фронтах, бомбардировки японских городов, включая атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, унесли свыше 750 000 жизней гражданского населения [13, с. 115]. «Страна богов» лежала в развалинах.
При исследовании проблем государственного синто нельзя не задаться следующими вопросами. Как случилось, что синто — религия, в основе которой лежит несложный коллективный обряд сельской общины, в относительно короткое время оказался трансформирован в идеологию, обслуживающую политические интересы государства? Да и можно ли назвать государственный синто религией в полном смысле этого слова? По нашему убеждению, ответ на последний вопрос может быть только положительным.
Государственный синто был религией с присущими каждой религии атрибутами: догмами, обрядами, объектами культа, местами отправления обрядов, духовенством. Вместе с тем то была специфическая религия. В основе ее догматики лежала политическая доктрина, выражавшая интересы правящих кругов страны, идеологически обосновывавшая их политическое господство. В свою очередь, эта доктрина зиждилась на религиозных мифах древности. Получался замкнутый круг: религия — политика — религия, что свидетельствовало о переплетении религии и политики в довоенной Японии и что позволяет характеризовать государственный синто как религиозно-политическую систему. Главным объектом культа в государственном синто был обожествленный император. Его обрядность была подчинена возвеличиванию существующего монархического режима, культивированию безусловного почитания императора и его божественных предков.
В силу специфического характера догм государственного синто пропаганда их велась главным образом через внерелигиозные каналы — школу, средства массовой информации, находившиеся практически под контролем государства. Синтоистские священники в меньшей степени выполняли роль проповедников, их основная функция состояла в отправлении обрядов. Это, однако, не дает оснований для того, чтобы недооценивать роль святилищ по внедрению догм государственного синто в массы. Напротив, их роль была исключительно велика, ибо содержание большинства обрядов, сам культ святилищ, особенно созданных в описываемый период, являют собой наглядную иллюстрацию догм государственного синто. Идеологи государственного синто понимали преимущества воздействия религии на чувства человека, что ведет к более прочному усвоению религиозной идеологии, и потому они широко использовали эту форму воздействия на массы.
История знает примеры того, как идеи расового превосходства, национальной исключительности и «избранности», будучи возведенными в ранг государственной доктрины, становились мощным идеологическим оружием подавления инакомыслящих, оправдания агрессии, политики порабощения других народов. Достаточно вспомнить нацистскую Германию. Однако только в Японии государственная доктрина пропагандировалась в форме религиозной догмы. Среди других ведущих капиталистических стран в новейший период истории не было ни одной, в которой религиозная догма была бы тождественна политической доктрине, где в религиозный культ была бы возведена уникальность ее государственности. Религия такого рода, хотя и в специфической форме «надрелигии», существовала лишь в Японии. И не только существовала: идеи, проповедовавшиеся в рамках системы государственного синто, овладели большинством народа и превратились, таким образом, в действенную материальную силу, использовавшуюся в политических интересах государства.
Объяснение этому, видимо, следует искать в специфике религиозных представлений японского народа, обусловленных в свою очередь рядом факторов исторического развития страны. В силу географического положения Японии как островного государства единство его национальной территории, расы и языка было достигнуто на раннем этапе его истории. Однородность национального состава населения, относительная изолированность Японских островов способствовали сохранению в течение длительного времени культурных и религиозных традиций, уходящих своими корнями в глубокую древность. Напомним, что основное содержание национальной религии составлял коллективный обряд, связанный с деятельностью членов сельскохозяйственной общины, обслуживавший средствами магии их производственные нужды. Функции жреца, руководившего отправлением коллективного обряда, и политического руководителя общины не могли быть четко разграничены. Как уже отмечалось, отношения внутри сельской общины, базировавшейся на поливном земледелии, способствовали сохранению соответствующей религиозной обрядности, а также представления о неразрывности дел божественных и мирских. В древнем японском государстве указанные представления нашли свое выражение в концепции единства обряда и управления делами государства. Эта концепция наиболее ярко воплощалась в лице правителя страны, совмещавшего функции верховного жреца и политического руководителя. Устойчивости данной концепции в немалой степени способствовало и отсутствие в религиозных представлениях японского народа непреодолимой пропасти между божеством и человеком, четкого различия между божественным и мирским, что допускало относительно свободный переход из одного состояния в другое. Все это и обусловило возможность возрождения после событий 1867—1868 гг. концепции единства обряда и управления делами государства, которая составляет суть государственного синто как религиозно-политической системы.
Традиционные религиозные представления японцев древности основывались на том, что божества, духи, которым поклонялись в сельской общине, являлись предками только этой общины. Их они породили, им покровительствовали, а потому были тесно связаны с членами общины и ни с кем более. Государственный миф, зафиксированный в «Козики» и «Нихон сёки», раздвинул рамки такого представления до масштабов всего государства: боги породили правителей страны и ее обитателей. Это обусловливало неразрывную связь синто с нацией: каждый японец, каких бы религиозных взглядов он ни придерживался, является прежде всего синтоистом. Неяпонец не может быть синтоистом. Для него это становится возможным лишь тогда, когда он станет японцем, то есть будет ассимилирован японцами, что случилось, например, с коренным населением Хоккайдо айну. Таким образом, синто по сути своей глубоко националистичен. В то же время представления о якобы уникальности, исключительном характере японской нации заложены в синтоистских концепциях о происхождении людей. Не удивительно, что именно эти аспекты национальной японской религии были восприняты идеологами государственного синто, соответствующим образом развиты и возведены в абсолют.
В течение веков структура сельской Японии базировалась на патронимии додзоку — группе родственных семей, восходящих к одному предку. Додзоку состояла из семьи прямого потомка основателя патронимии, которая называлась основной (хонкэ), и боковых семей (бунта). С этой системой была связана вся хозяйственная деятельность крестьян. Характер полевых работ в рисоводстве требовал единовременного применения большого числа рабочих рук, что могло быть выполнено лишь в результате взаимопомощи семей, входивших в додзоку. Не только полеводческие работы, но и любое значительное мероприятие в каждой семье — строительство нового дома, свадьба — осуществлялось на основе взаимопомощи в рамках додзоку. Иными словами, вне системы додзоку крестьянин просто не мог существовать. В свою очередь додзоку зиждилась на культе предка основной семьи. В силу этого боковые семьи должны были оказывать почести хонкэ, считаться с мнением ее главы. Отсюда понятно, почему идеологам государственного синто не потребовалось большого труда, чтобы представить всю японскую нацию как одну огромную додзоку, в которой роль хонкэ играла императорская семья. Так культ предков был сведен к культу божественных предков императора, а традиционное почтение, оказывавшееся хокэ членами боковых семей, концепция сыновней почтительности были возведены в категорию государственной морали и в конечном счете сублимировались в идее верноподданничества и незыблемого авторитета императора.
Говоря о причинах, вызвавших к жизни систему государственного синто, некоторые японские исследователи обращают внимание и на специфические особенности общественного развития страны. В частности, отмечается, что вплоть до Нового времени развитие производительных сил на территории Японии происходило постепенно, без скачков, отражением чего служит то обстоятельство, что практически каждый раз в периоды политических перемен смена власти носила незавершенный характер [7, с. 224]. Утративший реальную силу политический институт не уходил со сцены, а продолжал существовать параллельно с новым политическим институтом, являвшимся подлинным органом власти. Примером сохранения такой многоукладное™ политических институтов служит период XIII—начала XIV века, когда параллельно существовали три политических института: император, система сёгуната и сикэны (правители) из дома Ходзё, в чьих руках находилась реальная власть. При этом, какие бы перемены ни происходили, продолжала, пусть даже формально, существовать система, основывавшаяся на религиозном престиже императора.
После событий 1867—1868 гг. повышению престижа императора — как религиозного, так и политического — способствовали не только меры правящих кругов, о которых уже говорилось. Нельзя забывать, что в период Мэйдзи Япония добилась больших успехов в своем развитии, позволивших ей быстро догнать или по крайней мере приобщиться к ведущим государствам мира в экономическом и военном отношениях. Успехи приписывались императору, ставились ему в личную заслугу, в результате чего росли его авторитет, популярность в народе, а это в свою очередь способствовало упрочению культа императора.
Следует иметь в виду и еще одно важное обстоятельство. Прогресс, которого достигла Япония в своем экономическом и военном развитии, не сопровождался столь же резкими изменениями в политическом сознании народа, в общественных отношениях длительное время сохранялись феодальные пережитки. Добуржуазные элементы преобладали и в политическом сознании большинства народных масс, в сознании рабочего класса, который, хотя численно очень вырос, духовно в течение десятилетий оставался в плену традиционных представлений сельской общины, выходцы из которой пополняли его ряды. Все это способствовало распространению идей государственного синто.
Важно указать и на такой момент, связанный со спецификой мировоззрения японцев, как присущее восточной общественной мысли в целом апеллирование к древности и ее авторитетам. Ссылки на авторитеты прошлого, комментирование и трактовка их высказываний традиционно служили главными аргументами в любом учении. Поэтому обоснование престижа правителя и «уникальности» возглавляемого им государства ссылками на мифы древности в Японии выглядело вполне естественным.
Таковы факторы, обеспечивавшие в течение ряда десятилетий эффективность идеологического воздействия государственного синто на японцев. Будучи продуктом политики государства, эта идеология рядилась в одежды традиционных религиозных представлений японского народа, искусно приспосабливая их к интересам апологетики проводимого правящими кругами курса. История Японии знает немало примеров использования религии в политических интересах власть предержащих. Однако все они несопоставимы с государственным синто, в котором слияние религии и политики достигло своего апогея. Как орудие подавления демократических прав и свобод, идеологической обработки народа в нужном властям направлении государственный синто может быть сравним лишь с официальными идеологиями наиболее ярко выраженных тоталитарных режимов XX столетия.
Японский народ извлек урок из недавнего прошлого. Принципы свободы вероисповедания, разделения религии и государства не только закреплены в конституции страны, но и строго — гораздо строже, чем в ряде других государств, чьи основные законы провозглашают аналогичные принципы! — соблюдаются в практике общественно-политической жизни. Отдельные нарушения не меняют общей картины, тем более, что каждый раз они вызывают резкий протест общественности. Для тех, кто выступает против нарушения конституции, возвращение к теме государственного синто имеет практическое значение: напоминание о нем служит предостережением о недопустимости слияния в какой-либо форме религии и политики, о пагубности этого уродливого по своей сути симбиоза. Но это также предупреждение людям, живущим за пределами Японии, особенно там, где имеют место попытки поставить религию на службу государства. В этом, очевидно, и состоит универсальный характер изучения государственного синто.