2. Проблемы синто в современном обществе
Религиозная жизнь в послевоенной Японии детерминирована изменениями, которые произошли в социально-экономической и политической структуре общества. Первым и главным было отделение религии от государства, юридическое закрепление принципа свободы вероисповедения в Конституции 1947 г. Огромную роль сыграл процесс урбанизации, вызвавший к жизни миграционные потоки, которые рвали прежние социальные связи, нарушали сложившиеся конфессиальные общины. Потеря религиозными организациями материальной базы весьма чувствительно сказалась на их положении. Это касалось всех конфессий, но у синто были и свои специфические проблемы.
Проблема земельной собственности святилищ.
Эта достаточно сложная проблема решалась на основе поправок к Закону 1939 г., принятых 30 апреля 1947 г. и вступивших в силу 2 мая того же года. Как известно, после «реставрации Мэйдзи» многие святилища безвозмездно получили от государства значительные земельные владения. Многие из них и ранее владели обширными землями, которые после реставрации получили статус государственных, но затем были вновь переданы им во владение. При решении вопроса в первую очередь принималась во внимание как раз эта собственность, а затем уже полученная в мэйдзийский период. Она-то и становилась объектом купли-продажи за половину стоимости по оценке послевоенного времени.
Святилища приобретали территории, занимаемые их зданиями и подсобными помещениями, необходимые для проведения религиозных мероприятий, для устройства садов и парков, а также заповедные зоны, в которых они находились со всем находящимся на них имуществом (речь шла, прежде всего, о лесах, охрана которых была их заботой). Наиболее удачно проблему собственности на землю решили святилища, связанные с императорским культом, и ряд других известнейших и значимых в стране. А вот Ясукуни-дзиндзя и местные гококу-дзиндзя, признанные проповедниками милитаризма, первоначально были лишены этого права и получили в собственность участки, на которых находились их здания, только после заключения Сан-Францисского мирного договора.
Опосредованная связь синто с образованием.
В послевоенные годы многие проблемы синто были обусловлены гораздо более тесной, если не сказать теснейшей по сравнению с другими религиями, связью с жизнью народа, его менталитетом, культурой. Одна из них напрямую соприкасалась с изменением системы образования, которая выстраивалась в соответствии с Конституцией 1947 г.
В мэйдзийскую эпоху в соответствии с императорским рескриптом об образовании, моральное воспитание становится обязательным главным предметом, а его содержание сводится к усвоению догматов синто, а также основных конфуцианских норм поведения. По распоряжению министерства просвещения главная задача учителя определялась как формирование из ученика не «человека знания», а «человека добродетели». В школах пропагандировался «дух Ямато», была введена цензура учебников, а на их страницах появились назидательные рассказы из мифологизированной истории страны. Все учебные программы обрели ярко выраженный националистический характер, их доминирующей идеей становится сохранение национального сознания.
Система морального воспитания, которая была одной из мер защиты национальной самобытности от наплыва разного рода западных веяний, постепенно превращается в инструмент активного идеологического воздействия на школьников с целью формирования у них определенных ценностных и политических установок. Такое воспитание использовалось для формирования определенного характера учащегося. В моральном воспитании в то время наблюдалось доминирование идеи исключительности японской нации, неповторимости истории страны. Все образование было подчинено определенной установке, то есть формированию желаемого государством типа личности.
После реставрации Мэйдзи и до окончания войны учащимся просто внушались основные моральные принципы, без объяснения их логической взаимосвязи, осознанного понимания. Главная цель уроков морали — воспитание верноподданнических чувств по отношению к императору. Но следует подчеркнуть, что одновременно прививались чувства справедливости, лояльности, сыновней почтительности. Сверхзадачей такого воспитания было формирование психологии национализма и обоснование политики милитаризма. Безусловно, процесс воспитания нельзя вырывать из исторического контекста, и потому до окончания войны моральное воспитание объективно не могло иметь другого направления и содержания. Однако в заданных параметрах оно действовало эффективно.
После войны сфера образования была очищена от влияния государственного синто, но влияние самой религиозной традиции сохранялось ввиду ее теснейшей связи со многими аспектами жизни общества. Например, запрет министерства просвещения организовывать посещение школьниками святилищ и храмов (в японских школах в программу обучения входят так называемые учебные путешествия — кёику рёко) лишал смысла поездки учащихся в такие исторические места как Исэ, Никко, Киото, Камакура и другие. В результате подрастающее поколение утрачивало возможность познакомиться с величайшими образцами архитектуры, произведениями различных видов искусств, одним словом — с сокровищами национальной культуры, к которой японское государство относится с большой бережностью.
Уже в 1950 г. был принят Закон об охране культурных ценностей (Закон № 214 от 1950 г.) (Бункадзай хого хо) в главе 1 которого записано: «Целью данного закона является сохранение и использование культурных ценностей таким образом, чтобы культура японского народа имела возможность развиваться дальше, и ее вклад содействовал бы взаимопониманию культур всего мира» 2(). В большом списке всего того, что подпадает под определение «культурных ценностей», отдельно выделены религиозные верования и праздники. Многие памятники синтоистского культа не только признаны важной культурной ценностью, но и получили ранг национального сокровища.
В русле проведения подобной политики можно рассматривать решение министерства просвещения (октябрь 1951 г.) снять вышеуказанный запрет: «В целях ознакомления с национальными и культурными сокровищами и ради удовлетворения других культурных потребностей общественным школам разрешается проводить поездки в синтоистские и буддийские храмы, если они не принуждают и не требуют участия учащихся в церемониях» 21.
На фоне укрепления демократических принципов в условиях бурного экономического роста уже с конца 1950-х годов наблюдаются тенденции к оживлению националистических настроений. Однако в совершенно новых условиях послевоенного мира речь шла о так называемом здоровом национализме, по сути отражавшем вполне закономерную гордость японцев за успехи своей страны, поднявшейся в прямом смысле из пепла. Постепенно в систему школьного обучения возвращается преподавание морали, но, разумеется, с новым содержанием, адекватным ситуации в стране.
Ни политические деятели, ни правительственные чиновники никогда ни словом не обмолвились о синто, но его духовное влияние сказалось, в частности, в программе формирования «Желательного образа человека» 22, которая стала теоретической и философской основой идеологического воспитания подрастающего поколения. В этом документе на фоне социально-экономической ситуации в стране и мире четко определены черты «идеального японца», как личности, гражданина, члена семьи и общества.
В контексте данного исследования интересно определение «идеального» японца как гражданина. Прежде всего, каждый должен проникнуться чувством «истинного патриотизма», то есть, живя в своей стране, содействовать счастью всего человечества. Любить свою страну — значит возвышать ее духовные ценности, а «человек индифферентный к своему народу — враг своей страны».
В отдельный параграф выделено уважение государственных символов, а поскольку «император является символом государства и единства народа», то, следовательно, каждый японец должен любить и уважать императора, что неотделимо от любви к Японии. Каждый должен глубоко почувствовать, что любовь и уважение императора — синонимы любви и уважения государства 23. В определенной степени подобные требования совпадали с теми, которые предъявлялись японцам в довоенные и военные годы. Однако следует помнить, что император в новогоднем обращении к нации в 1946 г., как известно, отрекся от своего божественного происхождения.
По справедливому замечанию Т. Г. Сила-Новицкой, «Поскольку император, формально выступавший как частное лицо, фактически продолжал отправлять обряды как первосвященник национальной религии Японии, и после его отречения от „божественного" происхождения оставалась база для почитания императора как хранителя традиционной духовной культуры, что позволяло конституционному монарху Японии сохранять в неявном виде важное место в системе националистической символики» 24.
В других странах (например, в Великобритании или Швеции) монархи также являются главами национальных церквей, но только в Японии император лично отправляет религиозные ритуалы. Более того, его участие в исполнении этих ритуалов как бы лишено личностного момента. Он испрашивает благоволения ками не для себя лично, а для всего народа. Поскольку синто в широком понимании представляет собой базу формирования мировосприятия и мироощущения японцев, то можно говорить о том, что в определенной степени он является ядром национальной культуры. В этой связи Я. Охара удачно определяет место императора в культурной иерархии. «Императорская фамилия самыми разнообразными путями была непосредственно вовлечена в японскую культуру, во главе которой находился императорский ритуал. В этом смысле императорская фамилия была центром японской культуры, и, даже не обладая действительной политической властью, обеспечивала единство нации. И в этом ее позитивное значение» 25.
Не лишним будет вспомнить и другие государственные символы — флаг «хи-но мару» («красный круг на белом полотнище») и императорский гимн «Кими га ё», которые были символами агрессии и милитаризма, и после войны не были официально признаны в стране. Однако буквально с первых мирных лет развернулась сначала достаточно ограниченная, но затем постепенно набиравшая силу кампания за их официальное признание. Она увенчалась успехом — в 1999 г. парламент рассмотрел соответствующий закон об их официальном признании в качестве государственных символов.
Но путь к этому был долгим и болезненным. Он проходил через ненавязчивое возвращение традиционных ритуалов (поднятие флага, исполнение гимна во время официальных церемоний, например, по случаю окончания учебного года), начиная с начальных школ. Это подспудно обеспечивало лояльность императору и государственным структурам.
Государство в целом рассматривало синто как религиозную практику, традиционно присущую Японии, которая может помочь привить молодому поколению чувства патриотизма и содействовать укреплению национального самосознания, самоидентификации страны в современном мире. Не случайно, что в конце 1950-х годов бывший премьер-министр С. Ёсида, с именем которого связано становление послевоенной Японии, и будущий X. Икэда, много сделавший для обретения страной своего места в мире, возглавили Ассоциацию за восстановление университета Когаккан. С. Ёсида, в частности, говорил: «Я полагаю, что в нашей стране, где так мало знают о демократии, необходимо воскресить синто и превратить его в духовную опору людей... Необходимо восстановить университет, где изучался бы синто, который воспитывает любовь к своей родной стране и помогает демократии и укреплению морали» 26. Правительство, несмотря на серьезнейшее противодействие в обществе, помогало синто занимать свою нишу не только как религиозной конфессии, но и как национальной духовной традиции.
Синтоистский аспект послевоенных государственных праздников.
Правящие круги Японии на всех этапах социально-экономического развития страны проводили и проводят целенаправленную политику по отношению к праздникам. Это делается не только для сохранения национальных традиций, но в значительной степени с целью поддержания в народе интереса к идее вечности и незыблемости императорской власти, уникальности японской нации и для восприятия народом отечественной истории и культуры с националистических позиций, что не всегда имеет лишь негативный смысл. Благодаря своей популярности, праздники являются одной из наиболее доходчивых и доступных форм внедрения соответствующей идеологии, а потому теснейшим образом связаны с процессом воспитания и обучения. До войны все государственные праздники были посвящены императору, его предкам, его божественному происхождению, что, естественно, имело прямую связь с синто 27.
В ходе демократических преобразований правительство в конце 1947 г. решило отменить все праздники, которые имели ярко выраженную синтоистскую окраску. Поскольку эта проблема затрагивала глубинные верования, воззрения и обычаи народа, комитеты по делам культуры обеих палат парламента предостерегали от опрометчивого решения вопроса. Вполне понятна была и заинтересованность в этом синтоистских кругов. На основе Закона о национальных праздниках от 20 июля 1948 г. (Закон № 178 от 1948 г.) (Кокумин-но сюкудзицу-ни кансуру хорицу) нерабочими днями были установлены: День Нового года (Гандзицу) — 1 января, День совершеннолетия (Сэйдзин-но хи) — 15 января, День весеннего и осеннего равноденствия (Сюмбун и Сюбун-но хи) в марте и сентябре, День рождения здравствующего императора (Тэнно тандзёби) — тогда 29 апреля, День Конституции (Кэмпо кинэн-но хи) — 3 мая, День детей (Кодо-мо-но хи) — 5 мая, День культуры (Бунка-но хи) — 3 ноября, День благодарения труду (Кинро канся-но хи) — 23 ноября 28.
Впоследствии на основе поправок к Закону о национальных праздниках, в качестве нерабочих дней были также введены: в 1965 г. — День почитания престарелых (Кэйро-но хи) — 15 сентября, в 1966г.—День основания государства (Кэнкоку кинэн-но хи)— 11 февраля, День физкультуры (Тайику-но хи) — 10 октября, в 1988 г. День отдыха (Кюдзицу-но хи) — 4 мая; после смерти императора Сёва 29 апреля стало Днем зелени (Мидори-но хи), что в частности отсылало к известному увлечению покойного императора биологией.
Как видно из приведенных выше данных, в первые послевоенные годы правящие круги были вынуждены ликвидировать праздники, имеющие непосредственное отношение к императорской династии и государственному синто. Из этой группы был оставлен лишь День рождения здравствующего императора, что было связано с его статусом, закрепленным в конституции. И вряд ли простым совпадением является учреждение Дня культуры в день рождения императора Мэйдзи, который первым открывает цикл празднуемых дней рождений императоров. На этом празднике император вручает выдающимся деятелям культуры «орден культуры», учрежденный в 1937 г. Так же правительство поступило и с днем рождения императора Сева, который японцы привыкли считать нерабочим днем на протяжении более чем шестидесяти лет.
На протяжении 1950-х—1960-х годов в стране развернулась кампания по возрождению довоенного праздника кигэнсэцу, в основе которого лежали ритуалы, связанные с государственным синто и культом японской государственности. История этого достаточно известна 29. Здесь же стоит обратить внимание, что во время этого праздника, как и до войны, исполняются гимны «кими га ё» и «кигэнсэцу», прославляющие императора и воспевающие доблести японской нации. Постепенно церемония празднования вводится в школах, для чего министерством просвещения была разработана специальная инструкция, предписывающая разъяснять детям значение этого праздника. Считалось весьма желательным вывешивать в школах флаг «хи-но мару» и исполнять «кими га ё». В настоящее время проведению этого праздника придается характер государственного ритуала.
В ряде других государственных праздников тоже можно проследить влияние или сохранение обрядов синто. В новогодних торжествах много синтоистской атрибутики и обрядности, в основе Дня совершеннолетия тоже лежит такой обряд. До войны в день нынешнего праздника благодарения труду отмечался один из важнейших мацури — ниинамэсай. Дни весеннего и осеннего равноденствия связывали с почитанием предков императора, хотя в эти дни японцы традиционно поминают своих собственных предков. Из сказанного видно, что и по сей день календарь государственных праздников сохраняет достаточно сильное влияние синто.
Тенденция возрождения государственного характера ритуала императорского двора.
Основой для этого было сохранение так называемого синто императорского двора (косицу синто) или религиозных церемоний императорского двора (косицу сайси), которые включали около тридцати ежегодных ритуалов. Они, естественно, были объявлены частным делом императора и сначала совершались им только в дворцовых святилищах.
Однако практически сразу же после окончания оккупации страны в 1952 г. начались попытки вывести религиозную деятельность императора за пределы дворца и придать некоторым синтоистским обрядам характер государственных актов. В июле того же года император посетил Исэ-дзингу и «сообщил», как это следовало по синтоистскому канону, богине Аматэрасу о важнейшем государственном решении — подписании Сан-Францисского мирного договора. Состоявшейся в том же году церемонии совершеннолетия и введения в сан наследного принца Акихито, проводившейся также по синтои стскому обряду, фактически был придан официальный статус. То же повторилось при его бракосочетании в 1959 г., когда обряд оповещения ками императорской фамилии об этом событии (касикодокоро омаэ-но ги) рассматривался как важное государственное дело.
С середины 50-х годов возрождается традиция направления специального посланника императора в святилище Касивара на празднование отмененного и еще не восстановленного в то время кигэнсэцу, который отмечался в день вступления на престол легендарного императора Дзимму. Во время ежегодных паломничеств императорской четы в Исэ-дзингу, начиная с 1974 г., возобновляется ритуал перемещения священных регалий, когда во время путешествия меч и яшмовые подвески сопровождают императора (кэндзи кодза).
Еще отчетливее подобная тенденция проявилась при самой первой церемонии интронизации (сэнсо), когда Акихито спустя три часа после смерти императора Сёва вручили священные регалии хризан-темового трона вместе с императорской и государственными печатями. Эта религиозная синтоистская церемония решением правительства проводилась как государственный акт.
Так же проводилась и вторая церемония престолонаследия — сокуи-но готёкзн-но ги (или сокуи-но рэй, что правильнее) — первый прием императором высокопоставленных чиновников и должностных лиц и провозглашение им занятия трона. Она совершалась 12 ноября 1990 г. после 22 месяцев траура двора в соответствии с древним ритуалом. Эта церемония была аналогичной той, что была устроена для императора Сёва. Но, строго говоря, отношение к коронационным церемониям, как к государственным актам, вступало в противоречие с Конституцией, однако правительство, учитывая коренные перемены в стране, ставшей экономической супердержавой и обладающей зрелой демократией, пошло на такое отступление от основного закона.
Однако в церемонию были введены некоторые новшества в духе времени. В частности, премьер-министру было разрешено во время церемонии находиться в Сосновом зале, а при коронации императора Сёва премьер-министр до окончания речи императора находился лишь у подножья 18-ступенчатой лестницы, ведущей в него. В зале на троне Такамикура (сооружении высотой в шесть метров, напоминающем синтоистское святилище) восседал одетый в старинные оранжевого цвета одежды хэйанокого периода император, а на установленном позади него с правой стороны троне Митёдай — императрица.
В своей трехминутной речи во время этой церемонии император Акихито заявил о желании «вместе со всем японским народом соблюдать конституцию, в которой провозглашается отказ Японии от войны на вечные времена, а император характеризуется как «символ государства и единства народа» 3(). На церемонии присутствовало 2500 гостей, в том числе 500 почетных из 158 стран, ООН и ЕС. Премьер-министр от имени народа зачитал приветственный адрес 31.
В ночь с 22 на 23 ноября 1990 г. был совершен ритуал дайдзёсай (великий праздник вкушения первого урожая) также, как это было сделано и при восшествии на престол императора Сёва. Дайдзёсай — самый торжественный и таинственный ритуал, поскольку это акт духовного общения с божественной прародительницей Аматэрасу, божествами небес и земли, который проводится императором в полном уединении.
Подробное описание этой древнейшей церемонии приведено в работе Л. М. Ермаковой «Норито. Сэммё» 32, поэтому в данном случае достаточно передать основное содержание. Дайдзёсай начинается со вкушения риса нового урожая сначала императором, затем членами императорской фамилии, придворными, представителями священных мест, где специально выращивается для этой церемонии рис. Выделяются две отдельные территории, называемые юки и суки, соответственно двум видам приносимого в дар (жертву) риса. Обычно выбирались районы к западу и востоку от столицы. После императора Дайго рис юки поставляли с полей на востоке и юге от столицы, а рис суки — с запада и севера. Прежде эти земли определялись гаданием на черепашьем панцире, который при нагревании покрывался трещинами, по которым и определяли направление. В 1990 г. для юки выбрали участок земли в префектуре Акита в Восточной Японии, а для суки — в префектуре Оита в Западной Японии.
Церемония, в соответствии с синтоистской традицией, проводилась в течение нескольких ночей. Она подробно описана в свитке 7 «Энгисики». Гаданием определялись императорские посланники, которые объявляли во всех провинциях о предстоящем празднестве и приносили пожертвования богам неба и земли. После совершения обряда очищения (мисоги) император делает им подношения. В течение месяца соблюдается частичное воздержание (араимэ) и три дня полное (маимэ).
Затем священнослужители совершают все необходимые обряды на территориях юки и суки. Выращенный здесь рис не жнут, а вырывают с корнем и подсушивают в специально построенном священном амбаре. Из первых снопов берут рис для подношения императору, из части остальных приготавливают темное и светлое сакэ, которое используется в ритуальной трапезе.
Рис доставляется в столицу в специальных корзинах, покрытых кусками материи и украшенных ветками священного дерева сакаки. В столице для риса уже готово временное хранилище. На специально выбранном месте на территории дворца возводятся необходимые для свершения церемонии строения, в частности, Юкидэн и Сукидэн, то есть павильоны для подношения риса с соответствующих территорий.
Основное торжество происходит в зале Дайдзёгу. С началом часа собаки в этот зал входит император, ступая по ткани, которую перед ним разматывают из рулона и затем скатывают. Сам ритуал подношения риса проводился раздельно в половинах юки и суки, но по одному сценарию.
Во время нынешней церемонии дайдзёсай Акихито совершил обряд очищения в ванне, по форме напоминающей лодку, в одном из специально построенных зданий — Кайрюдэн. Затем, облачившись в белоснежные одеяния отправился по крытой галерее в Юкидэн. Его сопровождали придворные, которые несли священные регалии.
Главным в этой церемонии является общение императора с божествами и своими божественными предками в полном уединении. Делая им подношения, он благодарит их за все проявленные милости и просит их благодати в будущем для всего народа. После окончания церемонии все временные сооружения в столице и на местах сжигались.
Поскольку средства на проведение всех церемоний во время ритуала коронации Акихито выделялись управлением делами императорского двора, то он, соответственно, обретал характер общественного акта. Отношение к этому событию в обществе было неоднозначным. Стоит привести два высказывания относительно дайдзёсай: газеты «Асахи симбун» по поводу сокуи-но-рэй, с одной стороны, и, с другой, долгие годы бывшего корреспондентом журнала «Дзиндзя симпо» и работавшего затем в Ассоциации синтоистских святилищ К. Сибукава. В первом говорилось: «Такая церемония восшествия на трон подчеркивает скорее историческую, традиционную роль императора, нежели его более недавнее, предположительно символическое положение» 33. А К. Сибукава писал: «Узнав о церемонии дайдзёсай по телевидению и из других источников, японский народ получил определенные знания об особенностях своей страны, дотоле ему неведомые... Современные школьники... смогли почувствовать „божественную Японию", о которой до сих пор ничего не могли почерпнуть из школьных учебников. Это и есть Япония» 34.
Вполне вероятно, что наличие подобных настроений позволило премьер-министру Иосиро Мори весной 2000 г. публично назвать Японию «страной ками с императором в центре» 35, а также использовать термин «кокутай», что вызвало бурю возмущения в левых и даже умеренно-либеральных кругах страны и широкий общественный резонанс за ее пределами, о чем много писала самая разнообразная пресса. Предвыборная платформа возглавляемой Мори Либерально-демократической партии, опубликованная накануне выборов в палату представителей парламента в июне 2000 г., декларировала свободу вероисповедания, но при этом подчеркивала, что верования японцев восходят к тем древнейшим временам, когда верили, что «ками обитали в горах, реках, траве и на деревьях» и что «религиозное благоговение и поклонение всегда были детерминированы сверхъестественным».
Однако при проведении похорон императора Сёва правительство, дабы не вызывать нежелательную реакцию в обществе, формально разграничило проведение синтоистских обрядов (общим числом 34) и гражданской панихиды.
Проблема статуса Исэ-дзингу в контексте отношений синто — император — государство.
Особый статус великого святилища Исэ традиционно определялся его тесной связью с императорским домом и хранением в нем одной из священных регалий — зеркала. Поэтому, несмотря на законодательное урегулирование всего комплекса проблем, связанных с императорским домом и управлением делами трона, определенные круги в стране, используя проблему принадлежности императорских регалий, не раз поднимали вопрос о сохранении за Исэ-дзингу особого статуса, точнее говоря, о восстановлении государственного. Как уже говорилось, в соответствии со статьей 10 Закона 1889 г., император получал регалии вместе с троном, то есть они принадлежали ему как правителю страны. При церемонии наследования трона вручались только меч и яшмовые подвески, но считалось, что одновременно император вступает в обладание и зеркалом, находящимся в Исэ-дзингу, пределов которого оно никогда не покидало 36 (в дворцовом храме имелся дубликат зеркала). Священные регалии переходили из рук в руки лишь во время коронации и теснейшим образом были связаны с вступающим на трон императором, но даже он не мог распоряжаться ими по своему усмотрению. Они принадлежали трону, то есть императору в его общественной ипостаси.
Аргументы в поддержку особого статуса Исэ-дзингу в послевоенные годы сводились к тому, что, поскольку никогда в истории страны не делалось различия между регалиями, находящимися во дворце и в храме, а император обладает исключительным правом проводить церемонии во дворце, то, следовательно, такое же право распространяется и на это святилище, а потому ему должно быть придано привилегированное положение. Как известно, после войны право императора проводить церемонии и его отношения с дзиндзя синто утратили легитимную основу, а священные регалии были отнесены к объектам большой исторической ценности, которые передаются по наследству вместе с троном. С одной стороны, их можно рассматривать как частную собственность императора, но, поскольку они передавались вместе с троном, он получал их в своей общественной ипостаси. Однако эти регалии имели ярко выраженный религиозный характер и, согласно статье 20 Конституции 1947 г., не могли рассматриваться как общественная собственность; в то же время они не могли считаться и частной собственностью, поскольку были связаны с императором в его общественном положении.
Используя разное толкование Закона об экономической основе императорского дома и Закона об императорском доме, в частности, о владении священными регалиями, сторонники особого статуса Исэ-дзингу навязывали обществу затяжные дискуссии. Более того, они поднимали вопрос о том, кто является владельцем священного зеркала — император или святилище. В определенной степени конец таким дискуссиям был положен официальным заявлением правительства, сделанным в октябре 1960 г. Суть его сводилась к следующему: вопрос о священном зеркале решен в статье 7 закона «Об управлении делами императорского дома», Исэ-дзингу не может претендовать на право владения им, а его священнослужители прекрасно понимают проблему и знают ее историю. Вопрос о священных регалиях является, пожалуй, наиболее ярким примером двойственного характера синто и всего, что с ним связано: с одной стороны, проявляется вполне очевидная религиозная функция, с другой, связь с императором, то есть как бы общественная. В дворцовом храме император совершает церемонии как частное лицо, но они находятся в ведении управления делами императорского дома, то есть в руках официальных лиц, и соответственно получают государственную поддержку. В то же время главный храм, где находится сама важная священная регалия, является религиозным юридическим лицом, частной организацией и, следовательно, не имеет такой поддержки. Возникает правомерный вопрос: может ли быть частной организацией святилище, где находится священная императорская регалия? На него, похоже, нет однозначного ответа. Признать особый статус Исэ-дзингу ввиду его исторической связи с религиозными чувствами японцев — не очень веский аргумент, ведущий к конфликту с принципом свободы религии. Если исходить из позиции его особых отношений с императорским домом, то при существующем законодательстве это приведет к низведению его до статуса частного святилища императорского дворца и сделает недоступным для посещения, сузит базу поддержки населением, сократит частную финансовую помощь, которая так необходима для проведения традиционной церемонии сэнгу — переноса на новое место построек найку раз в двадцать лет. Финансовые соображения были одной из главных причин, по которым Исэ-дзингу не попал под юрисдикцию Закона об экономической основе императорского дома. Однако никакой государственной поддержки святилище не получает.
Суть вопроса об особом статусе святилища Исэ, как известно, во многом связана с требованием оказания ему государственной поддержки, что будет противоречить статье 89 Конституции 1947 г., если рассматривать его как религиозную организацию. В случае признания его объектом, подпадающим под определение «важная культурная ценность», финансовая поддержка со стороны государства вполне конституционна. Но в таком случае снизится значимость проводимых в нем религиозных ритуалов, а это уже напрямую сопряжено с проблемой отношения к императору. В истории страны это святилище, действительно, занимает исключительное место, а потому простое решение проблемы, как рассматривать его и какую помощь с какой стороны оказывать, едва ли возможно найти.
После войны церемония сэнгу проводилась трижды. Первая послевоенная, 59-я по общему счету, пришлась на 1947 г., однако ввиду оккупации и тяжелого положения в стране была перенесена на 1953 г. Затем она соответственно состоялась в 1973 и 1993 гг. В 1953 г. сэнгу была первой в истории страны реконструкцией, которая проводилась без всякой поддержки со стороны государства, что оказалось чрезвычайно сложным делом. Поэтому требование впредь проводить ее при поддержке государства отчасти понятно. Но и по сей день никакой помощи со стороны государства для проведения этого обряда Исэ-дзингу не получает.
Религиозные и политические аспекты проблемы Ясукуни-дзиндзя.
Проблема святилища Ясукуни в принципе не слишком отличается от проблемы Исэ-дзингу, поскольку в обоих случаях речь идет не о значимости святилищ как таковых, а о сути проводимых в них религиозных церемоний, о толковании их как сугубо религиозных или государственных актов. Начиная с 1952 г. (то есть по окончании оккупации), император регулярно посещает Исэ-дзингу, то же делают премьер-министры и члены кабинета при формировании нового правительства, как бы возрождая традицию являться с «докладом» к божеству. В том же году 16 октября императорская чета впервые появилась в Ясукуни-дзиндзя на большой поминальной службе по погибшим в войне (митама-мацури). Начиная с 1963 г. они проводятся 15 августа (в день принятия Японией решения о капитуляции). С тех пор участие официальных лиц в этом довоенном ритуале рассматривается как попытка вернуться к государственному синто, возродить государственный статус святилища.
Во время митама мацури совершается сугубо религиозный обряд митама сидзумэ — успокоения душ умерших. Это относится не только к ушедшим близким, но и ко всем, в том числе погибшим на войне или отдавшим свою жизнь вообще на общее благо людей. «Поэтому для японцев, — пишет М. Сонода, — также органично проведение мацури в память погибших на войне, как и в честь почитания ками. Думаю, что потребность в успокоении душ своих павших героев... — это важная составляющая часть религиозных чувств японцев. Если пренебрегать такими чувствами, то можно поставить под угрозу само будущее Японии. Успокоение душ погибших солдат очень важно сейчас, когда прошло пятьдесят лет после окончания войны. Когда мы станем думать обо всех, кто отдал жизни за нас — не только на войне, но и в различных других случаях, то мы преисполнимся благодарностью ко всем окружающим. Это полностью отличается от проведения обрядов просто ради утверждения ультранационализма» 37. В этих словах и скрыт как раз основной смысл проблемы Ясукуни-дзиндзя — как трактовать религиозную церемонию.
По установившейся с довоенных лет традиции душа каждого погибшего на войне или военной службе становится духом-героем (эй-рэй). Теперь он принадлежит государству, то есть соединяется с ним в единое целое, что в довоенное время включалось в понятие кокутай (вспомним запрет на использование этого понятия в Директиве 1945 г.). С этого момента имя павшего заносится в списки ками Ясукуни-дзиндзя. Оставшиеся в живых родственники больше не имеют возможности «заботиться» о нем. Погибший отныне «не принадлежит семье», как все другие предки, а «принадлежит» государству, потому только святилище Ясукуни имеет право отправлять поминальную службу по нему. Несмотря на ряд протестов здравствующих родственников против включении их погибших близких в списки ками или требования исключения из них, все остается по-прежнему по сеи день .
Основная масса «обожествленных» появилась после окончания Второй мировой войны. В 1978 г. в их число были включены четырнадцать военных преступников, в том числе семь признанных таковыми по классу «А», включая X. Тодзио, бывшего во время войны премьер-министром Японии. При этом святилище определило их как «мучеников эры Сёва» 39. В этих делах святилищу косвенно помогало правительство. Например, для «обожествления» необходимо все знать о погибшем: имя, год и место рождения, звание, к какой части принадлежал, где и когда погиб. Вот эти данные по неофициальному запросу святилищу предоставило министерство здравоохранения и социального обеспечения. Когда же с подобной просьбой к нему обратилась небольшая религиозная организация, то получила отказ.
Пожалуй, ни одно событие, связанное с приданием синтоистским ритуалам государственного значения не вызывало такого общественного возмущения в стране и за рубежом, как официальные визиты правительственных чиновников во время митама-мацури в святилище Ясукуни. Думается, здесь привнесено много сугубо политических моментов, не имеющих отношения к самой религиозной церемонии, хотя обрядность Ясукуни-дзиндзя исходно напрямую соотносилась с государственным синто. Достаточно вспомнить историю его возникновения и довоенный статус, а также то, что он был важнейшим инструментом воспитания воинственного духа и верности императору, прославляя тех, кто погиб в боях за него. После войны религиозные лидеры святилища утверждали, что их главная цель не восхваление погибших, а просто дань памяти им. Вполне справедливо отмечает М. Сонода: «Очень важно то, что устремляясь в бой, они верили, что их смерть послужит основой создания лучшего будущего в родной стране, не испытывая при этом никакой ненависти к противнику» 4().
Требование восстановить государственный статус этого святилища в послевоенные годы не раз подкреплялось ссылками на то, что в других странах имеются различные мемориалы, где отдается дань памяти погибшим во время различных войн. В 1986 г. тогдашний премьер-министр Я. Накасонэ уподобил Ясукуни-диндзя могиле Неизвестного солдата на Арлингтонском национальном кладбище в США. Но здесь представители любой конфессии могут проводить поминальные службы, что абсолютно невозможно в случае Ясукуни-дзиндзя, которое принадлежит только синтоистской конфессии. Более того, данное святилище принципиально отличается от других мемориалов тем, что ни в нем, ни на его территории не имеется никаких захоронений, в том числе и неизвестного солдата.
После окончания оккупации и обретения Японией полной независимости предполагалось рассматривать святилище Ясукуни как мемориал погибших на войне, где высокие иностранные гости воздавали бы им почести. После отказа в 1953 г. бывшего в то время вице-президентом США Р. Никсона посетить святилище в таком качестве, правительство в 1959 г. установило неподалеку от него (в Тидоригафути, район Тиёда) монумент неизвестным жертвам войны (мумэй сэнсися бё), что вызвало резкий протест со стороны священнослужителей Ясукуни-дзиндзя и их сторонников.
Святилище Ясукуни — сугубо религиозный институт, в котором прихожане обращаются с мольбой о защите и поддержке к обожествленным здесь душам погибших, как это делается в любом святили ще. В соответствии с синтоистской традицией, профессиональные священнослужители ежедневно отправляют здесь различные ритуалы. Кроме того, семьям погибших воинов предоставляются для домашнего совершения обряда миниатюрные копии святилища, в которых находятся символы храма и ками.
История кампании за восстановление государственного статуса Ясукуни-дзиндзя также подробна освещена в отечественной литературе41. Здесь стоит лишь кратко напомнить ее основные этапы и, что важно, поместить ее в исторический контекст, поскольку немаловажную роль здесь играли политические соображения. Впервые, буквально сразу после обретения независимости страной, с подобной инициативой выступили Всеяпонская ассоциация семей погибших на войне (Нихон идзоку кай), часть консервативного крыла правящей Либерально-демократической партии (ЛДП), местные отделения Лиги ветеранов войны (Гою рэммэй), Ассоциация синтоистских святилищ и ряд правых организаций.
Япония в условиях высоких темпов экономического роста стремительно приближалась к уровню высокоразвитых стран, а, кроме того, только что был успешно пересмотрен японо-американский договор безопасности (1960 г.) в сторону обретения большего партнерства. В этой связи вполне естественно усиление интереса к осмыслению собственной истории (тем более, что в 1968 г. было широко отпраздновано столетие «реставрации Мэйдзи»), традиционных духовных ценностей, к проблемам этнической психологии, вопросам культурной самобытности.
На этом фоне на протяжении более десяти лет предпринимались неоднократные попытки провести через парламент законопроект о передаче святилища Ясукуни в ведение государства, а с 1975 г. премьер-министры совершают паломничества в него как частные лица, то же делают и депутаты парламента (речь идет, разумеется, о церемонии 15 августа). Нарушил установленный порядок в 1985 г. Я. Накасонэ, который первым из всех послевоенных премьер-министров расписался в книге посетителей как глава правительства.
Это было сделано в сороковую годовщину поражения Японии во Второй мировой войне, несмотря на то, что комитет по законодательству палаты представителей парламента еще в 1980 г. признал неконституционным участие министров кабинета в церемониях святилища Ясукуни в качестве официальных лиц. При этом Я. Накасонэ заявил: «Посещение состоялось в соответствии с пожеланиями японского народа почтить память погибших на войне. Этот акт предпринят с целью подтвердить стремление к миру и не допустить повторения войны» 42. В том же году специальная комиссия при генеральном секретаре кабинета министров, изучавшая проблему Ясукуни-дзиндзя, пришла к выводу, что посещение членами правительства этого святилища не противоречит конституции, если при этом не соблюдаются синтоистские ритуалы, а выражаются лишь «общечеловеческие чувства» 43.
Официальное посещение Я. Накасонэ церемонии в Ясукуни-дзиндзя было продуманным и осознанным поступком. Он не только никогда не скрывал, но наоборот подчеркивал свою приверженность традиционным духовным ценностям, истории страны, которая так или иначе связана с синто, поскольку он является ядром всей национальной культуры.
Это был период активного оживления националистических настроений, нашедших отражение в кампании по переоценке событий недавнего прошлого, по пересмотру преподавания отечественной истории в школах. Но все это делалось в стране, которая прочно заняла место среди индустриальных демократий мира, стала полноправным членом западного сообщества и встала на путь увеличения своей роли в международных делах в соответствии с ее экономическим потенциалом. Новый внешнеполитический курс связывался с именем Я. Накасонэ. Посещая церемонию в святилище Ясукуни в соответствии со своими убеждениями, он не ожидал бурной реакции протеста, особенно среди азиатских стран, бывших в свое время жертвами японской агрессии. Особенно жестко выступил Китай, поскольку в святилище были обожествлены души бывших военных лидеров Японии. Страна в это время как раз встала на путь «возвращения в Азию», то есть избрала этот регион одним из важнейших направлений внешнеполитической активности. Не желая обострять отношения с соседними странами, в последующие годы и Накасонэ и другие премьеры воздерживались от посещения церемонии косики сампай (древний обряд паломничества в храм на могилу) в Ясу-куни-дзиндзи. Другими словами, возобладали политические соображения, а сама суть митама сидзумэ отошла на второй план.
В разгар кампании вокруг Ясукуни-дзиндзя произошел весьма показательный инцидент с обожествлением военнослужащего сил самообороны, погибшего при исполнении служебных обязанностей. Этот случай высветил проблему понимания свободы религии от государства, свободы вероисповедания, характер отношений личности и религиозной организации. Суть инцидента состояла в том, что этот военнослужащий по инициативе Ассоциации сил самообороны префектуры Ямагути был обожествлен в местном гококу дзиндзя, что являлось религиозный актом. Вдова-христианка была против, но другие родственники почли это за великую честь. Она опротестовала это решение в суде, расценив его как нарушение статьи 20 Конституции и вмешательство государства в дела религии.
Районный и префектуральный суды поддержали ее иск, но Верховный суд отменил их решения и признал законными действия Ассоциации, ибо она выступала не от лица государства. Поддержка же Ассоциации местным руководством сил самообороны было расценена как направленная на поднятие престижа военнослужащих и не имевшая религиозного характера. Более того, отмечалось, что свобода религии означает свободу от навязывания той или иной религии по своему желанию, и потому святилище было вольно обожествить этого военнослужащего, точно так же, как его жена исповедывать христианство.
Верховному суду не раз приходилось рассматривать дела, трактующиеся как нарушение статьи 20 Основного Закона. В большинстве случае в его решениях не усматривалось таких нарушений, и обосновывались они существующими обычаями. Это свидетельствует о том, что западное понимание свободы религии, привнесенное в послевоенное японское общество, еще органично не вошло в национальную культуру.