А. А. Накорчевский
Общая характеристика эпохи Токугава
Усилиями трех объединителей Японии — Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава Иэясу — из враждующих друг с другом феодов Япония превратилась в сильное централизованное государство. После краткого периода, когда центр политической власти военных правителей находился в замке, построенном первым из трех объединителей Ода Нобунага в районе Момояма, Киото, фактической столицей Японии становится поселение Эдо, впоследствии Токио. Приход в 1600 году к власти новой династии сёгунов Токугава и их успех в объединении разрозненных княжеств в единое государство принесли на землю Японии относительные покой и стабильность, что, в свою очередь, вызвало существенные изменения в умонастроениях людей той эпохи. «Большинство людей обрели возможность насладиться относительной стабильностью и даже смотреть с надеждой на будущее. Неудивительно, что для большей части философских и религиозных писаний того периода был характерен „посюсторонний" взгляд на вещи, который в целом выражал положительное отношение к реальности и был прежде всего обращен на решение вопроса о том, как следует жить в существующем обществе. Это умонастроение нашло свое выражение в том внимании, которое уделялось, с одной стороны, этике, а с другой стороны, в стремлении к гедонистическим удовольствиям. С усилением внимания к посюстороннему власть потустороннего мира над умами людей ослабевала, что приводило к относительному упадку религиозности, как это можно видеть из литературы и искусства того периода» (Бито, 1991, 375).
В целом соглашаясь с приведенной выше характеристикой, хотелось лишь отметить, что следовало бы скорее говорить не об «упадке религиозности», а о смене ориентиров — людей теперь больше интересовала «выгода в этом мире» (гэнсэ рияку), которую можно было обрести, заручившись поддержкой божественных покровителей, нежели поиск путей бегства от реальности в поисках духовного совершенства или тайн загробного бытия. Можно сказать, что эсха-тологичность средневекового сознания постепенно сменялась прагматичностью Нового времени. Напряженные поиски спасения, понимавшиеся прежде как уход, бегство от «безумств» тотально нестабильного мира, столь характерные для буддийского умонастроения, сменялись поиском путей если уж не совсем счастливого, то, по крайней мере, приемлемого бытия в нем
В определенной мере на эти запросы было готово ответить учение, которое с 60-х годов XVII века утвердилось в токугавской Японии в качестве господствующей идеологии. Это было неоконфуцианство в его японской интерпретации, которое, как отмечает Г. Оомс, весьма походило на подогнанную к существующему режиму и сделанную под заказ идеологию 2.
Однако если неоконфуцианство сыграло большую роль в формировании этических представлений и норм, то в сфере магико-рели-гиозной ему предложить было почти нечего. Чрезмерная рационалистичность, которая в итоге, по мнению Маруяма Macao, явилась причиной упадка влияния этого учения, препятствовала формированию на его основе неких народных культов, устойчивых религиозных традиций, и, следовательно, формированию религиозных общин. Поэтому среди всех так называемых народных культов, в невероятном количестве то и дело возникавших, процветавших и исчезавших бесследно в столице и стране, нам не известен ни один, связанный с конфуцианством. Религиозно-магические потребности удовлетворялись в основном в рамках гетерогенного конгломерата практик и верований, большинство из которых резко критиковались неоконфуцианцами как «порочные культы, пагубные учения» (иней дзякз:). В качестве примера можно привести высказывание известного неоконфуцианца Накаи Такэяма (1730—1804): «С давних времен множество примеров тому, как в китайских землях мудрые государи, добронравные властители запрещали порочные культы, ибо если их оставить без внимания, то вред будет простому народу. Празднество Горного божества- Санно:, что в провинции Кохю 3, каменные фонари в Идзумо тайся, звучащие котлы из святилища Кибицу, что в Биттю и прочее, шаман ки-лшко и шаманы-каннаги, что ссылаясь на авторитет божеств, обманывают глупый народ — все это способы выманивания денег»4 (Цит. по: Кацурадзима, 1999. С. 25-26).
При этом синто на протяжении, по крайней мере, XVII века, а в отдельных случаях даже XVIII и XIX веков не только отчетливо не воспринималось на уровне обыденного религиозного сознания как отдельная независимая традиция, но и отнюдь не играло главной роли во всем этом комплексе верований. В этой связи весьма характерно высказывание Ватараи Нобуёси (1615—1690), первосвященника Внешнего святилища и реформатора Исэ синто, о котором мы будем говорить ниже: «Люди нынешнего века полагают, что синто — это путь священнослужителей, все иные хоть и знают о нем, но не используют» (СТ Исэ синто 3, 25).
Однако на уровне идеологии синто оказалось востребованным в период Токугава как правящими кругами, так и потенциальной духовной, а потом и реальной действенной политической оппозицией режиму. Именно востребованность синто на уровне элиты во многом способствовало повышению его роли, а потом и выделению (иногда вплоть до отделения) на уровне массового религиозного сознания.