2016-2020 О событиях 4-го ноября 1612 года, польской интервенции и истинной подоплеке событий Смутного времени. Предполагается размещение и др. лекций. Русские смуты нельзя рассматривать в отрыве от общеевропейской схватки.
02.12.2025 О крепостном праве в империи Романовых-Гольштейн-Готторпских. Керженцев Б.Ю.
Борис Юрьевич Керженцев (настоящая фамилия — Тарасов, род. 31 октября 1973, Москва, РСФСР, СССР) — российский историк, писатель, публицист, художник. Окончил Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ); аспирантуру исторического факультета МГУ, кандидат исторических наук. Получил режиссёрское и художественное образование. Член Международного Художественного Фонда. Среди основных научных и писательских интересов автора: истоки и развитие русского консерватизма, история старообрядчества, история социальных и религиозных конфликтов в России. Вероисповедание — староверие. (Мировоззренчески тяготеет к снисходительному антисоветизму в рамках, как ни странно, либерального дискурса. Адм.) Беседа с М. Шевченко
20.11.2025 Смута может повториться? Разбор технологий разрушения государства. Багдасарян В.Э.
Вместе с доктором исторических наук В. Багдасаряном мы вскрываем алгоритм гибели империй. Это не просто лекция о прошлом, а жесткий диагноз настоящему: почему Смута — это не случайность, а повторяющийся цивилизационный сценарий, уничтоживший Византию и СССР?
В выпуске разбираем механику национального предательства: от Брестской унии и иезуитов до «Семибоярщины» и современных «антиценностей». Багдасарян объясняет, как работает исторический маятник, кто такие настоящие «самозванцы» и в чём заключались «романовские фальсификации».
Главный вопрос эфира: способен ли концепт «Москва — Третий Рим» стать рабочей формулой выживания в XXI веке, и какие 9 шагов отделяют нас от катастрофы до Победы? Книжный День
05.05.2022 Онлайн-лекция "Причины и последствия Смуты". Г.А. Артамонов.
Канал МПГУ
11.04.2022 В.Е. Воронин: ученый и его книги. "Русские смуты и украинские руины".
Сценарии национальных катастроф. Ведущий Е.Ю. Спицын. Канал МПГУ
18.02.2020 Смута — самое слабое место истории. Герман Артамонов
Ведущий: Дмитрий Роде. Радио АВРОРА
18.05.2019 Головоломка от Емельяна Пугачева.
Крестьянская война 1773-1775 годов под предводительством Емельяна Пугачева повергла в ужас правящую прослойку. Население огромных территорий буквально кинулось уничтожать дворянскую администрацию, помещиков, иерархов. От тех времен до нас дошло 68 подлинных манифестов и указов за подписью Пугачева с призывами уничтожать антинародную власть, оказывать помощь отрядам восставших. Эти любопытные документы, извлеченные из архива, содержатся в первом томе сборника "Пугащевщина" (М-Л.,1926). Внимательное знакомство с ними выявляет неожиданную деталь: лидер восстания не употребляет слов Русь или русский.
29.04.2019 Россия. Настоящая история. Часть 2: Раскол
Почему именно династия Романовых стала инициатором проведения церковных реформ? Как изменило экономическую модель Московского государства увеличение влияния "польской компоненты" в высшем слое русской аристократии? Когда произошло закрепощение русского крестьянства? Почему даже патриарх Никон сомневался в целесообразности проведения церковных реформ? Что послужило причиной свертывания практики созыва Земских соборов? Какова была роль Константинопольского патриархата в изменении традиций русского православия?
22.04.2019 Россия. Настоящая история. Часть 1: Смутное время
Что послужило началом процессов брожения в боярском слое правящего класса Московского государства в конце 16 века? Какие кланы выступили зачинщиками Смуты?
Кто из царей сорвал первые попытки "мирного" перехвата власти изнутри правящего класса? Почему Речь Посполитая пошла по пути реализации сценария проталкивания самозванца на царский престол? Какова была роль представителей дома Романовых в поддержке обоих Лжедмитриев и польского короля Владислава? Что стало причиной крушения Василия Шуйского? Почему именно Романовым удалось в результате всех перипетий Смутного времени стать единоличными правителями Московского государства?
21.12.2018 У кого списывали "Жития святых"
Где "черпали" своё вдохновение создатели такого важного "исторического источника" как "Жития святых". Концептуал ТВ
04.12.2018 Бизнес-самородки из Елабуги
История успеха одной из мощнейших корпораций дореволюционной России. Статья - продолжение цикла «Смутное время»
25.11.2018 Самозваная династия. Случайность привела Романовых на царство
Речь Посполитая намеревалась превратить обширные российские территории в подобие европейских колоний в Америке, откуда выкачивались ресурсы, а население низводилось до положения скота. Продвигать оккупационные планы внутри страны помогала полонизированная «пятая колонна», имевшая в этом предприятии свою «законную» долю.
Но пришлось на ходу менять первоначальный сценарий. «Пятая колонна», воспользовавшись народным движением против поляков, решила выскочить в дамки и самостоятельно «сорвать банк», отказавшись вообще делиться с кем-либо. Однако осуществить задуманное оказалось крайне непростым делом: в Польше поднялась буря негодования, да и от лидеров ополчения нужно было как-то отделаться. Отсюда потребность в опоре, которая опять-таки виделась в украинском казачестве и ином полонизированном контингенте, только привлекаемом уже не королем, а бывшей «пятой колонной». Поэтому противостояние Речи Посполитой с теми, кто вцепился во власть в Москве, – это борьба родственных, захватнических сил за утверждение колониального режима в нашей стране. Разница лишь в том, кто будет его конструировать: магнаты со шляхтой под эгидой короля или те же украинско-польские лица, по собственной инициативе присягавшие Романовым. Статья - продолжение цикла «Смутное время»
19.11.2018 Никон – церковный реформатор. И барахольщик.
Знаменитый патриарх вошел в историю преобразователем церковных обрядов на греческий манер. О приобретении книг упоминания практически отсутствуют. Только однажды куплено евангелие печатное, за которое уплачено один рубль шестьдесят копеек, так что ценностью оно равнялось четырем четвертям ржи. Другой раз куплен печатный часовник за тридцать шесть копеек. Библиотека Никона обширностью явно не отличалась: она умещалась в коробке для книг стоимостью двадцать четыре копейки. Огромные суммы расходовались на различные облачения...
14.11.2018 Странный эпизод из истории старообрядчества
К петровскому правлению уже вся русская церковь находилась под полным контролем малороссийских кадров. В их планах – искоренение любых верований, кроме никонианства, объявленного ими стержнем нового государства. Понимая трудность данной задачи, польско-малороссийские архиереи озаботились тем, чтобы церковность как таковая транслировалась в широкие слои населения по разным каналам, включая и неофициальные.
11.11.2018 Диспут с переходом в погром
Как в XVII веке в России было окончательно подавлено религиозное инакомыслие. Статья - продолжение цикла «Смутное время»
17.09.2018 Набожный разбойник – гроза империи
Бунт Степана Разина стал одним из главных испытаний для династии Романовых в XVII веке
03.09.2018 Хроника Соловецкого бунта. Пыжиков А.В.
Три с половиной столетия назад в России началась первая гражданская война
30.07.2018 Дьяки против скоморохов. Пыжиков А.В.
Как происходило переформатирование русского национального сознания в XVII веке
07.07.2018 Киевские корни московского раскола
Кто сыграл роковую роль в главной драме русского православия
09.06.2018 Самозваная монархия - 2. Пыжиков А.В.
Как Романовы продвигали в России низкопоклонничество перед Западом
02.06.2018 Самозваная династия. Пыжиков А.В.
Первый царь из рода Романовых не имел авторитета ни в стране, ни за границей
15.05.2018 Украинский колорит русской Смуты - 2. Пыжиков А.В.
«Профиль» завершает рассказ об одном из самых драматических периодов нашей истории, который чуть не закончился разрушением страны
05.05.2018 Украинский колорит русской Смуты. Пыжиков А.В.
В начале XVII века из-за действий «пятой колонны» Россия оказалась на грани полного исчезновения
14.04.2018 Не такой уж он и Грозный. Пыжиков А.В.
Почему Иван IV стал самым оболганным царем, в том числе и отечественными историками
09.11.2016 «Смутное время» А.И. Фурсов
Ведущий — Андрей Фефелов. "Воланд преуспевает там, где что-то подгнило".
02.12.2025 О крепостном праве в империи Романовых-Гольштейн-Готторпских.
|
|
Борис Юрьевич Керженцев (настоящая фамилия — Тарасов, род. 31 октября 1973, Москва, РСФСР, СССР) — российский историк, писатель, публицист, художник. Окончил Российский государственный гуманитарный университет (РГГУ); аспирантуру исторического факультета МГУ, кандидат исторических наук. Получил режиссёрское и художественное образование. Член Международного Художественного Фонда. Среди основных научных и писательских интересов автора: истоки и развитие русского консерватизма, история старообрядчества, история социальных и религиозных конфликтов в России. Вероисповедание — староверие. Беседа с М. Шевченко
- Тарасов Б.Ю. Россия крепостная. История народного рабства. — М.: Вече, 2011. — ISBN 978-5-9533-5355-7
- Керженцев Борис. Окаянное время. Россия в XVII—XVIII вв. — М.: Вече, 2013. — ISBN 978-5-4444-0154-5
- Керженцев Борис. Крепостное право в России: как это было. История. Факты. Свидетельства современников. СПб.: Нестор-История, 2023. — ISBN 978-5-4469-2126-3
(Мировоззренчески тяготеет к снисходительному антисоветизму в рамках, как ни странно, либерального дискурса. Адм.)
20.11.2025 Смута может повториться? Разбор технологий разрушения государства
|
|
Вместе с доктором исторических наук В. Багдасаряном мы вскрываем алгоритм гибели империй. Это не просто лекция о прошлом, а жесткий диагноз настоящему: почему Смута — это не случайность, а повторяющийся цивилизационный сценарий, уничтоживший Византию и СССР?
В выпуске разбираем механику национального предательства: от Брестской унии и иезуитов до «Семибоярщины» и современных «антиценностей». Багдасарян объясняет, как работает исторический маятник, кто такие настоящие «самозванцы» и в чём заключались «романовские фальсификации».
Главный вопрос эфира: способен ли концепт «Москва — Третий Рим» стать рабочей формулой выживания в XXI веке, и какие 9 шагов отделяют нас от катастрофы до Победы?
00:00 Введение: Смута и День народного единства
00:33 Что такое «цивилизационный кризис»
01:24 Две гибели Византии (XIII и XV вв.)
04:34 Повторяющиеся факторы: Запад, элиты, нравы
05:31 Ценности/антиценности: коллективизм vs индивидуализм
07:17 Антиценности Смуты: свобода, автономизация, космополитизм, гедонизм
09:13 СССР: подрыв ценностей и распад
10:46 Закон Данилевского
12:23 Отторжение и «маятник»
13:19 Западники/почвенники как ритм истории
14:41 Три оптики кризисов: цивилизационная, диалектическая, институциональная
16:26 Регресс, «логос» и конструируемые идентичности
18:20 Девять этапов цивилизационного цикла
22:49 Два типа экстраполяций (запрет/допустимость)
26:07 Внешние и внутренние враги; Брестская уния
30:06 Роль иезуитов
31:20 Визит в Москву; уния 1596
32:00 Уния как триггер Смуты
33:07 Карташов: победа латинской стороны
34:02 Ответ: «Москва — Третий Рим»
35:31 Царский титул и патриаршество (1589)
37:05 Русско-польская война и самозванцы
38:00 «Новая Речь Посполитая» и уроки
39:46 Шведская «помощь» и захват Новгорода
41:03 Цивилизационный характер войн
42:59 Семибоярщина и оккупация Москвы
43:57 Голод 1601–1603 и старт Смуты
46:28 Брежнев: демобилизация «без крови»
49:55 Мобилизации и демобилизации в русской истории
51:49 Контрудар как ответ на репрессии
53:28 Шпенглер/Леонтьев: техника против смыслов
55:27 «Тушинская столица» и криминал
56:16 Самозванцы: интерпретации
59:03 Казачество: роль и амбивалентность
1:01:25 Рубежи и сепаратизм
1:04:21 Легитимность преемства власти
1:06:10 Вертикальный коллективизм vs раздробленность
1:08:06 География Смуты
1:09:43 Совет земли русской (1611)
1:11:23 «Романовские фальсификации»?
1:12:35 Дискредитация конкурентов
1:13:40 Филарет и «норманская версия»
1:14:23 Выборы 1613: кандидаты
1:17:47 Почему Михаил — компромисс
1:18:44 Уроки Смуты и идеология
1:20:33 1920-е: спор о Минине и Пожарском
1:22:46 Земский собор и нацсамосознание
1:24:17 Почему 4 ноября
1:26:03 4 ноября vs 7 ноября
1:27:02 Семантика праздников
1:29:01 Национализация иностранного капитала?
1:30:01 Путь к победе: преображение
1:31:00 Кто враг и зачем его называть
1:31:57 Самоочищение и финал
05.05.2022 Онлайн-лекция "Причины и последствия Смуты".
|
|
11.04.2022 Русские смуты и украинские руины. Сценарии национальных катастроф.
|
|
Из цикла "ученый и его книги".
Ведущий Е.Ю. Спицын.
Книга известного историка, педагога и общественного деятеля, кандидата исторических наук Ивана Александровича Воронина посвящена сравнительному анализу истории гражданских войн и других крупных внутренних конфликтов в России и на Украине с начала XVII в. по настоящее время — русских «смут» и украинских «руин». Исследователем выявлены специфические закономерности возникновения и протекания «смутных времен» в России и на Украине; показаны ставшие типичными пути преодоления «смут» и «руин», способы восстановления гражданского мира.
18.02.2020 Смута — самое слабое место истории.
|
|
См. на ОК.ru
Герман Артамонов
Ведущий: Дмитрий Роде.
18.05.2019 Головоломка от Емельяна Пугачева.
Крестьянская война 1773-1775 годов под предводительством Емельяна Пугачева повергла в ужас правящую прослойку. Население огромных территорий буквально кинулось уничтожать дворянскую администрацию, помещиков, иерархов. От тех времен до нас дошло 68 подлинных манифестов и указов за подписью Пугачева с призывами уничтожать антинародную власть, оказывать помощь отрядам восставших. Эти любопытные документы, извлеченные из архива, содержатся в первом томе сборника "Пугащевщина" (М-Л.,1926). Внимательное знакомство с ними выявляет неожиданную деталь: лидер восстания не употребляет слов Русь или русский.
Сам Пугачев в манифестах и указах именует себя довольно необычно: "Государь император Петр Федорович, царь российский, во всем свете славным, в верности свят, реченным разного рода людям под своим скипетром самодержец, еще и протчих и протчих" (№ 4.С. 27). Или так: "Великий и величайший повелитель российских земель, сторон и жилищ, надо всеми тварми самодержец в сильнейшей своей руке и протчих и протчих" (№ 37. С. 54). То есть, упоминание о Великой, Малой и Белой Руси - традиционное для титула московских, а затем и петербургских царей - отсутствует. К тому же явно чувствуется, что и понятие российского звучит здесь как-то иначе, без украинско-литовского акцента.
Эту мысль подкрепляет еще одно наблюдение: свои царские воззвания Пугачев адресует различным народам нашей страны - башкирам, казакам (как к народу), татарам, мещерякам, киргизам, калмыкам, черемисам, вотякам и др. Но в тоже время не обращается к русскому народу! Хотя само слово русский раз или два в текстах проскальзывает. Правда, употреблено оно в смысле определенных селений, а не "народа русского". Например, около г. Уфы есть "разные русские жительства, помещичьи деревни", которые не оказали сопротивления, те не грабить, не жечь, а использовать для пополнения запасов (№ 25. С. 45). Ну, а если не покорились, то... Может, по Пугачеву, русскими селениями назывались такие, где располагалась помещичья усадьба, а также надо полагать и церковь.
Как же все это понимать?
https://vk.com/id410903514?w=wall410903514_62536%2Fall
29.04.2019 Россия. Настоящая история. Часть 2: Раскол
|
|
Почему именно династия Романовых стала инициатором проведения церковных реформ? Как изменило экономическую модель Московского государства увеличение влияния "польской компоненты" в высшем слое русской аристократии? Когда произошло закрепощение русского крестьянства? Почему даже патриарх Никон сомневался в целесообразности проведения церковных реформ? Что послужило причиной свертывания практики созыва Земских соборов? Какова была роль Константинопольского патриархата в изменении традиций русского православия?
22.04.2019 Россия. Настоящая история. Часть 1: Смутное время
|
|
Что послужило началом процессов брожения в боярском слое правящего класса Московского государства в конце 16 века? Какие кланы выступили зачинщиками Смуты?
Кто из царей сорвал первые попытки "мирного" перехвата власти изнутри правящего класса? Почему Речь Посполитая пошла по пути реализации сценария проталкивания самозванца на царский престол? Какова была роль представителей дома Романовых в поддержке обоих Лжедмитриев и польского короля Владислава? Что стало причиной крушения Василия Шуйского? Почему именно Романовым удалось в результате всех перипетий Смутного времени стать единоличными правителями Московского государства?
21.12.2018 У кого списывали "Жития святых"
|
|
Где "черпали" своё вдохновение создатели такого важного "исторического источника" как "Жития святых".
04.12.2018 Бизнес-самородки из Елабуги
Фото: INTERFOTO/Alamy Stock Photo/Vostock Photo
История успеха одной из мощнейших корпораций дореволюционной России
Если попросить сегодня любого образованного человека назвать известных русских предпринимателей дореволюционной поры, то наверняка мы услышим фамилии Рябушинских, Морозовых, Коновалова и других. Эти капитаны отечественного бизнеса той поры сегодня на слуху и известны каждому.
Поэтому многих удивит, если напомнить, что эти имена были не самыми громкими в деловом мире Российской империи. Более того, московские купцы были тогда далеко не единственными, о ком говорили. В начале ХХ столетия на арену выходило новое купечество с новым предпринимательским зарядом. О них сегодня известно гораздо меньше.
Союз купечества и крестьянства
Одной из таких видных купеческих фамилий стали Стахеевы из города Елабуга Казанской губернии. Устойчивые сведения о них появляются во второй половине ХIХ века. Фирма оперировала семейным капиталом и занималась главным образом хлеботорговлей. Это были крепкие предприниматели средней руки, которые по финансовой состоятельности и размаху уступали только тузам Первопрестольной. Со временем семейство обосновалось в Казани. Глава фирмы, пожилой Иван Григорьевич Стахеев, почти безвыездно жил в этом поволжском городе: за двадцать лет до начала ХХ столетия он лишь однажды приезжал в Петербург. Коммерческая деятельность этого торгового дома сначала не выходила за рамки Волжско-Вятского бассейна. Обороты росли медленно, потихоньку появлялись интересы в других регионах страны, включая Петербург, но выйти на более высокий уровень бизнеса не удавалось.
Именно после этого начинается не просто новый этап в развитии торгового дома, а самый настоящий взлет. И связан он с принципиально новыми схемами финансирования коммерческого оборота. Если ранее стахеевская фирма почти не прибегала к банковским займам, а выданные ей кредиты составляли лишь 350 тыс. руб., то затем положение быстро меняется. Новое предприятие сделало ставку не на собственный капитал, а на кредитные средства. Это стало возможным благодаря завязавшимся отношениям с питерскими банковскими кругами. Прокопий Батолин вспоминал: «Мне удалось через одного моего хорошего знакомого, бывшего тогда директором Русско-Азиатского банка, войти в этот столичный банк», что и стало переломным моментом.
Доступ к финансовым ресурсам позволил реорганизовать хлеботорговлю и превратиться в заметного игрока на этом рынке. Привлечение банковского капитала дало возможность резко нарастить обороты. Теперь уже можно было не ограничиваться исключительно комиссионными операциями, а обратиться к собственному производству зерна и муки. Русско-Азиатский банк также помог фирме заняться экспортом «хлебного дела», что потребовало участия в портовых компаниях, развитии складов и т. д.
Стахеев и Батолин начинают приобретать элеваторы, на что привлекается огромная сумма – 5,5 млн руб. В Елабуге учреждается акционерное предприятие – Камско-Вятское торговое товарищество, ставшее наиболее крупной компанией не только в регионе, но и в Центральной и Восточной России. Одновременно с этим в Прибалтике основывается Балтийское портовое общество погрузочных средств и складов. Фирма обосновывается также на черноморском направлении: в Николаеве приобретаются две крупнейшие компании по экспорту зерновых. Все это вывело фирму-середняка на лидирующие позиции в хлебной отрасли.
Так наметился союз крупнейшей финансовой структуры страны – Русско-Азиатского банка – и его главы Алексея Путилова с купеческими предпринимателями Иваном Стахеевым и Прокопием Батолиным. Последние, несмотря на разногласия, не прерывают отношений с другими наследниками старого стахеевского дела, стараясь подтянуть их к новым рубежам. Что касается Русско-Азиатского банка, то для него это также было выгодное сотрудничество: требовались люди, выросшие в купеческой среде и потому хорошо знающие внутрироссийский рынок. Активные Батолин и Стахеев оказались оптимальными кандидатами на эту роль. Очевидно, что модернизацией хлебного бизнеса, традиционного для Стахеевых, дело ограничиться не могло.
Завидные темпы роста
Опираясь на ресурсы Путилова, фирма начинает экспансию в перспективную нефтяную отрасль. Кстати, еще на рубеже ХIХ–ХХ столетий торговый дом пытался выйти на этот рынок, занимаясь скупкой и перевозкой мазута и других нефтепродуктов. Однако выдержать острую конкуренцию было нелегко, развернуться там не удавалось. Небезызвестное «Товарищество братьев Нобель» вообще навязывает фирме договор, по которому та фактически превращается в субподрядчика всесильных нефтяных королей без права торговли на территории страны. Все изменило развернувшееся сотрудничество с Русско-Азиатским банком, который имел свои серьезные интересы в этом бизнесе. Вместо нобелевской кабалы, канувшей в Лету, начинается интенсивное освоение нефтеносных земель Южного Урала и Прикаспия. С этой целью учреждается компания «Эмба-Каспий», растущая не по дням, а по часам.
Союз с Русско-Азиатским банком, сложившийся еще до Первой мировой войны, только укреплялся. В результате деловой мир России стал свидетелем создания нового концерна Стахеева–Батолина–Путилова. Сфера интересов этой мощной группы поистине необъятна: нефтяное дело, текстильная промышленность, торговля лесом и хлопком, покупка акций крупных предприятий и т. д. Сегодня благодаря современным исследованиям мы имеем довольно полное представление о внедрении этих дельцов в российскую экономику. Благодаря возможностям банка и правильно выбранной стратегии этот концерн превратился в лидеров экономической экспансии. Достаточно сказать, что к 1917 году денежные вклады Русско-Азиатского банка в тринадцать раз превышали собственный капитал; одних только депозитов было привлечено на 805 млн руб.
Сам банк подвергся серьезной акционерной перестройке. На первые роли выдвинулись новые собственники в лице Стахеева–Батолина, которых привлек к работе непосредственно Путилов. Эти представители купечества, в отличие от старых крупных акционеров, лучше знакомых с европейскими реалиями, были хорошо адаптированы к внутрироссийскому рынку. Партнеры могущественного банкира становятся крупными акционерами Русско-Азиатского банка. Однако этот процесс протекал весьма болезненно: другие акционеры были не в восторге от нового партнерства. Ближайшие путиловские соратники француз Верстрат и Гордон выступили против операций, которые Батолин проводил через банк (например, под залог различных векселей получал крупные кредиты в десятки миллионов рублей). Дело доходило до ультиматумов: если этим коммерсантам будут с легкостью ссужаться средства, то последуют отставки.
Однако Путилов не только не отступил, но и решил распрощаться с давними коллегами, фактически вынудив их продать паи своим новым партнерам. Все эти события, будоражившие финансовый мир России, сопровождались пересудами о хитроумных комбинациях Путилова. Например, упорно циркулировали слухи о том, что контрольный пакет Русско-Азиатского банка продан некой парижской финансовой структуре, специально учрежденной для этого самим Путиловым. Если требуется совершить какую-либо сделку, ее оформляют от имени французских акционеров – на сцене появляется парижский банк, по существу, не совершающий никаких других операций.
То есть перед нами такая комбинация: парижский банк владеет контрольным пакетом акций Русско-Азиатского банка, а последний держит этот пакет у себя. Смысл всего этого – в страховке на случай неблагоприятного развития событий в России. По мысли Путилова, иностранному собственнику проще будет получить от российского правительства возмещение убытков. Но даже предусмотрительный банкир не мог представить, с чем придется столкнуться в очень недалеком будущем.
А пока группа Стахеева–Батолина–Путилова уверенно расширяла финансовый потенциал, сумев поставить под контроль крупный Соединенный банк, располагавшийся в Москве. Весь 1916 год вокруг него шла борьба с целью скупки значительного числа акций, позволявших влиять на ход дел. В мае следующего года трем агрессивным капиталистам удалось собрать контрольный пакет. 20 мая на общем собрании акционеров управляющий Соединенным банком граф Татищев сложил свои полномочия. Вместо него избирается руководитель московского отделения Русско-Азиатского банка де Сево.
Заметим, что этот переход крупной финансовой структуры в другие руки прошел довольно мирно: Татищев остался председателем правлений в тех предприятиях, которые ранее контролировал. Совсем по-другому получилось с Волжско-Камским банком. Стахеев с Батолиным начали скупать и его акции, но встретили сопротивление Кокоревых и Мухиных – семей, давно владеющих контрольным пакетом банка и не желавших отдавать бразды правления.
Позиционная борьба, не завершившаяся победой ни одной из сторон, продолжилась и после февральского переворота. Однако новые акционеры все-таки получили доступ к денежным ресурсам Волжско-Камского банка и смогли извлечь для себя определенную пользу. Цель синдиката, выросшего из Русско-Азиатского банка, состояла в том, чтобы объединить три эти крупные финансовые структуры под общим управлением. Если бы объединение удалось, то агрессивность, присущая организаторам этих сделок, превратила бы их в доминирующую силу на российском экономическом пространстве. Акции Соединенного и Волжско-Камского банков были заложены в Русско-Азиатском банке, который выдал под них повышенные ссуды; все эти средства направлялись на скупку различных предприятий. Как подсчитали наблюдатели того времени, стоимость приобретенных концерном акций превышала 100 млн руб.
Московская пресса была убеждена: эти елабужские предприниматели не сумели бы достичь подобного без поддержки Путилова, и предостерегала об опасности, нависшей над Россией. Но в Петрограде совсем иначе расценивали активную деятельность концерна. Об отмечавшей очередной день своего рождения фирме Стахеева и Батолина писали: «В ней рельефно намечается тонко задуманный, грандиозный план – создать в различных отраслях русской промышленности целый ряд предприятий, раскинув их по всей необъятной Руси и связав их общностью задач и целей. Эта колоссальная русская работа… пробуждает к жизни производительные силы страны. Какая широта творческой мысли, какой охват, сколько жизненной энергии, какая удивительная способность претворять идею в дело!».
От Питера до Москвы
Надо подчеркнуть, что активность питерско-казанских бизнесменов вызывала большую тревогу у Рябушинских, Морозовых, Коновалова и др., которые не могли похвастаться такими успехами в построении бизнеса. Эти московские династии прекрасно понимали, что собственными силами вырваться на первые роли не удастся, а потому пытались заполучить рычаги управления страной. Освоив либеральную риторику, они были особенно склонны предъявлять политические требования. Именно здесь кроются истоки оппозиционности купеческой элиты Первопрестольной, выражавшей недовольство в адрес правительства. Дескать, не отстаивает их интересы, не окружает уважением. Вот, например, в Бельгии купцы – самое почетное амплуа, они там всему голова, в Германии всячески прославляют купеческое сословие.
Однако московские тузы забывали, что промышленность в европейских странах развивалась при строгом соблюдении интересов потребителя. Пока бизнес не осознает, что помимо него есть еще и люди, заинтересованные в удешевлении товаров и в человеческих условиях труда, он никогда не поднимется до государственного уровня, не займет того положения, о котором грезит.
Что касается конкурентов Москвы – питерских банков, то они становились становым хребтом российской экономики, вовлекая в свою орбиту отечественных предпринимателей. Стахеев и Батолин – наглядный тому пример. Правительство не очень-то верило в самостоятельные купеческие хозяйственные прорывы. Оно рассчитывало, что нарождающийся новый предпринимательский слой составит конкуренцию именитому купечеству. Формирующаяся буржуазия, освоившая европейские бизнес-стандарты, вступит в борьбу с теми, кто под сенью покровительства «широко расселся за столом русской промышленности, насыщаясь с этого стола, полного яствами». Это вызывало вполне понятную тревогу у тех, кто привык извлекать из своего привилегированного положения наибольшие выгоды.
Не в последнюю очередь это касалось цитадели купеческой экономики – российской текстильной промышленности. Пресса той поры пестрела сообщениями о покупке Стахеевым и Батолиным различных текстильных предприятий как в Центральной России, так и в Петрограде (десять крупных мануфактур мощностью 500 тыс. веретен и 10 тыс. ткацких станков). К тому же Путилову с партнерами удалось окончательно договориться с бухарским эмиром о совместном освоении земель ханства, ключевых в поставке хлопка для текстильной промышленности России. Этот проект вынашивался давно, одним из его лоббистов зарекомендовал себя глава МВД Александр Протопопов. Русско-Азиатский банк увлек эмира перспективой создания в Бухаре крупного банка на паритетных началах, пообещав выделить ему большие финансовые ресурсы. Надежда купеческой буржуазии центра закрепиться на хлопковых территориях таяла на глазах. Текстильная индустрия оказалась перед серьезным вызовом.
Напряжение между старым московским купечеством и новыми предпринимательскими кадрами, выраставшими под сенью питерских банков, не ослабло и после февраля 1917 года. Как известно, деловая элита Первопрестольной явилась главным бенефициаром крушения царизма. В состав Временного правительства вошел ряд купеческих представителей. В ответ Путилов, Батолин и Стахеев поддержали генерала Корнилова, надеясь с помощью твердой руки остановить надвигающуюся катастрофу. Интересно, что осенью 1917 года, когда хаос дезорганизации достиг своего апогея, многие, включая москвичей, стали склоняться к мысли привлечь к власти оппонентов из петроградской буржуазии.
В московских деловых кругах стали раздаваться открытые требования включить в правительство не кого-нибудь, а самого Прокопия Батолина. Совсем недавно его называли «хищной столичной акулой», ничем не брезгующей в своих аферах. Ныне же, в тревожные октябрьские дни, Батолин предстал в образе крупной фигуры, чьи частные почины имеют государственный масштаб и приносят стране огромную пользу. Но главное – его считали способным найти общий язык с революционной демократией. Народ пойдет за Батолиным, поскольку «он не ушел еще от интересов простого крестьянина и простого рабочего, не отвык еще разбираться в сущности нужд каждого и мог бы найти выход там, где его не находят другие». Как убеждала московская газета «Коммерсант», этот самородок, ведущий мощный корабль (т. е. Русско-Азиатский банк), мог бы с успехом встать к государственному кормилу. Но времени на это уже не оставалось: приближалось 25 октября 1917 года.
https://profile.ru/culture/biznes-samorodki-iz-elabugi-58306/
25.11.2018 Самозваная династия. Случайность привела Романовых на царство
Избрание Земским собором Михаила Романова на царский престол проходило в его отсутствие. Более того, по завершении никто не знал, где тот находится. Только потом стало известно, что новый монарх приютился в Ипатьевском монастыре, куда выехал к зиме 1612 года, после изгнания из Москвы поляков.
Ситуация отличалась крайней неопределенностью, его предусмотрительная мать – инокиня Марфа – посчитала нелишним покинуть беспокойную столицу. Почему их убежищем стала именно обитель в Костромском крае, хорошо выяснено, о чем романовские историки предпочитают не распространяться лишний раз. Архимандрит монастыря, отказавшись помогать законному царю Василию Шуйскому, присягнул Лжедмитрию II и посетил тушинский лагерь. После чего неизменно ориентировался на Филарета, имевшего там большой вес.
Первые шаги
Свержение Шуйского подтвердило правильность выбора «ипатьевцев». Союз Семибоярщины и польского короля Сигизмунда III сулил светлое будущее именно Филарету: он возглавил «великое посольство» к королю для утряски деталей по передаче России под иноземное иго. Уезжая, предупредил родных: в случае непредвиденных обстоятельств укрыться в надежном месте, указав на Ипатьевский монастырь. Эти непредвиденные обстоятельства настали, когда народное ополчение выкинуло поляков из столицы. Архимандрит с распростертыми объятиями принял сына своего покровителя, оправдывая доверие последнего.
Именно оттуда избранный царь направился в ожидавшую его Москву. Однако триумфальной его поездку в столицу назвать никак нельзя. Страна пребывала в таком хаосе, что о существовании самого государства можно было говорить с известной долей условности. Часть казаков во главе с Заруцким сразу отвергла новоизбранного. На руках у них имелся свой кандидат – сын Марины Мнишек, они строили планы вокруг него. Другие продолжали существовать в прежнем режиме, т. е. разбойничать и грабить, отвлекаться на очередного царя считалось потерей времени. Казацкими бандами настолько кишели дороги, что даже Михаил с матерью, следуя к Земскому собору, долго не могли выехать из Троицко-Сергиевского монастыря, опасаясь за свои жизни. Все это наглядно показывает, насколько шатким являлось избрание, и предстоящее будущее не обещало быть радужным.
Венчание на царство, состоявшееся в июле 1613 года, дало старт пожалованиям земель тем, кто поддержал нового монарха. Речь о перераспределении земельного фонда или формальном закреплении вотчин, которые уже находились под контролем его сторонников. Законный вид этому придавало решение Земского собора – «прошлого не ворошить и старых счетов не поднимать». Кто бы в Смутное время в каком лагере ни подвизался, за ним оставлялись чины, награды и пожалования. Нетрудно понять, что в наибольшем выигрыше оказались бывшие «служивые Тушинского вора» – Лжедмитрия II: они составляли костяк, обеспечивший возведение Михаила на престол. Исследователи изучили корпус грамот о раздачах земель и выяснили, что больше всего досталось именно «тушинцам», как из бояр, так и из казаков; сотни вояк из воровского лагеря превратились в зажиточных дворян.
Бывшие «тушинцы», сплотившиеся вокруг Михаила, объявили своими заклятыми врагами всех продолжающих делать иные ставки. Последующие пять лет вся страна по-прежнему напоминала арену с рыскающими повсюду украинско-польскими бандами. Крупным очагом сопротивления с осени 1613 года стала Астрахань, где осели Заруцкий и Мария Мнишек с сыном. Здесь они вынашивали поход на Самару и Казань. Через некоторое время к ним присоединился родной брат Заруцкого, пробившийся из Литвы аж через всю страну. Бои с этой компанией продолжались вплоть до середины следующего года, когда правительственным войскам удалось одержать верх. После чего предводителей отправили в Москву, где Заруцкого посадили на кол, четырехлетнего «воренка» удушили, а Мнишек умерла по дороге в столицу в Коломне.
Серьезную головную боль властям доставлял поляк Александр Лисовский со своим отрядом. Его тактика состояла в том, чтобы избегать крупных и прямых столкновений с царскими войсками. Зато он со знанием дела проводил отличавшиеся жестокостью набеги на разные уезды. Причем это воинство постоянно укрывалось на территории Речи Посполитой. Сигизмунд III открыто поддерживал Лисовского, снабжал деньгами, удостоил личной аудиенции. В 1616 году, готовясь к очередному рейду, верный королевский слуга разбился, упав с коня.
Неменьшую опасность представлял и еще один персонаж – атаман Янко Баловень. Летом 1615 года тот даже сподобился пойти на Москву с жесткими денежными требованиями. Его отряд остановился в селе Ростокино, угрожая городу, когда основные силы были задействованы против Лисовского. Справиться с Баловнем удалось лишь хитростью: его с 36 соратниками пригласили в Кремль к царю, якобы обсудить предполагаемые выплаты. Там их схватили и приговорили к повешению, остальных, лишившихся руководства, разогнали.
Все эти события – любимые сюжеты хронистов, с воодушевлением повествующих об освободительной войне, возглавляемой Романовыми. Между тем новая власть воспринималась тогда не так восторженно, как изображалось впоследствии. В этом нет ничего удивительного, поскольку ее лицо определяли запятнанные сотрудничеством с Сигизмундом III бояре, соединившиеся теперь с теми, кто на протяжении ряда лет грабил и насиловал страну. Разумеется, население не могло не испытывать к ним вполне определенных и понятных чувств. Когда предводители еще первого ополчения Заруцкий и Трубецкой раздавали грамоты на угодья от своего имени, мужики с помощью стрельцов часто не пускали новоявленных хозяев в пожалованные волости.
После избрания нового царя ситуация практически не изменилась, поскольку на земле пыталась закрепиться все та же ненавистная публика. Своим указом царь Михаил запретил впредь называть ее разбойниками. Хотя сама «освободительная» власть, находясь в шатком положении, не брезговала грабительскими методами. Именно так воспринималось введение чрезвычайных налогов. Такие сборы широко практиковались в 1614–1618 годах, составляя «пятину», т.е. пятую часть от всего движимого имущества каждого плательщика, и весьма напоминали узаконенный грабеж. Простые люди даже сравнивали служивых Михаила с контингентом того же Лисовского. Интересно, что и сопротивлявшиеся Романовым банды не упускали случая указывать на то, кто является опорой новых властей. Так, Заруцкий, овладев летом 1613 года Астраханью и казнив воеводу, оповещал жителей, что московским государством «Литва завладела».
Надо заметить, подобные утверждения не были такими уж легкомысленными, как кажется на первый взгляд. Достаточно вспомнить и то, как повела себя новая «народная» власть по отношению к лидерам второго ополчения. На Пожарского после избрания Михаила полились потоки грязи и клеветы. Оказалось, именно он ратовал за призвание иностранца на царство и отказывал в доверии местным претендентам. Получалось, рискуя жизнью, тот выдавливал врагов, чтобы затем настойчиво зазывать их обратно.
В ход пошли и попытки обвинения в растрате казенных сумм. Подчеркнем, семейство Романовых еще с годуновских времен отличали натянутые отношения с будущим руководителем ополчения, тогда тот остро конфликтовал с Лыковым, женатым на родной сестре Филарета Настасье. Теперь же бывшая жена последнего инокиня Марфа при сыне-царе фактически вершила дела вкупе со своими племянниками Салтыковыми. Теми самыми, что вместе с Филаретом дружно присягали всем без исключения, начиная с Лжедмитрия I.
При владычестве этой публики у Пожарского оставалось немного шансов удержаться на плаву. Вскоре его втянули в местнический спор с Борисом Салтыковым и официально объявили проигравшим, т. е. более худородным, что теоретически означало отдачу в холопы. Хотя дело ограничилось пешим визитом ко двору победителя, поклонами и стоянием на коленях; таким способом Романовы глубоко унизили лучшего полководца. Его родного брата, командовавшего в ополчении передовыми отрядами, отослали из столицы, назначив воеводой в глухую провинцию.
Мария Хлопова на рисунке Николая Неврева. Источник: Public Domain
Фактически произошел разгром руководства действительно народного ополчения, в то время как персонажи типа Трубецкого, Милославского, Салтыковых, олицетворявшие предательство, прекрасно освоились в новой обстановке.
Приток новых кадров, обеспечивших трон сыну Филарета, открывал возможности укрепиться уже более основательно. Существенным препятствием на этом пути была Польша, где считали королевича Владислава законным правителем Московии. Причем так считали не только там, но и практически во всей Европе. Послы Михаила, прибывшие в Австрию с верительными грамотами, встретили более чем холодный прием: с ними явно не желали разговаривать. Во Франции на просьбы московских дипломатов признать избрание нового государя ответили молчанием. Что касается Швеции, то та вообще не прекращала военных действий на северо-западе России; в 1615 году осадили Псков. Очевидно, Романовых воспринимали как лиц, укравших законную власть у тех, кому они же ранее присягали.
Из Польши постоянно раздавались упреки в измене Владиславу, там даже избегали называть по имени Михаила. Поляки ожидали достижения королевичем совершеннолетия, что означало его вступление в права на московский престол; к этому событию и были приурочены военные действия. Их предварило специальное послание, где Владислав напоминал, как его призывали на царство, целовали крест, отправляли послов боярских к отцу для переговоров. Во главе того «славного предприятия» стоял Филарет, который «начал делать не по тому наказу, каков ему был дан от бояр» (т. е. «пятой колонны»), а прочил и замышлял на московское государство сына своего. Королевич подчеркивал, что едет «неспокойное государство по милости Божьей покойным сделать».
Вместе с ним следовал и незабвенный патриарх Игнатий, проживавший в поместьях возле Вильно и ожидавший возвращения в Москву для венчания Владислава на царство. Именно поэтому поляки в документах называли Филарета лишь митрополитом. Действительно, старания последнего по сдаче Московии под Польшу удачными назвать нельзя, правда, по не зависящим от него причинам. «Виновником» стало ополчение Пожарского, из-за которого весь замысел оказался на грани срыва, а после избрания Михаила на царство филаретовская миссия вообще лишилась какого-либо смысла. Из «великого посла» тот превратился в пленника, коего Сигизмунд III заподозрил в спланированном обмане.
Провальное нашествие
Война началась осенью 1617 года, причем благоприятно для поляков. Лично возглавивший поход Владислав без особых усилий взял Дорогобуж, Вязьму, Можайск: обстановка зримо напоминала преддверие новой Смуты. Затем с Украины началось очередное вторжение запорожско-приднепровских казаков. Это воинство под началом Сагайдачного и Дорошенко захватило Ливны, Елец и вступило в Рязанскую землю, блокировав Михайлов и Зарайск; все это сопровождалось разорением уездов и волостей. Интересно, что жители, адресуя в столицу мольбы о спасении, ожидали помощи не от кого-нибудь, а именно от князя Дмитрия Пожарского, чьи подвиги чтились в народе. Недалеко от Москвы поляки и украинцы соединились для решающего штурма столицы, который вскоре последовал.
Но удача отвернулась от Владислава: взять город не удавалось, попытки прорваться через Арбатские и Тверские ворота захлебнулись. Королевич, чьи отряды курсировали вокруг столицы, решил направиться на стоянку в Тушино, что наводило на вполне понятные аналогии. Но наступала зима, и положение польско-украинского войска становилось тяжелым. Завязались переговоры, для ведения коих московская сторона согласилась, что польская будет именовать Михаила: «кого вы называете теперь вашим царем». Тем самым щепетильное затруднение устранялось, открывался путь к завершению войны.
Но Владислав не думал снимать претензии на царский трон. При таких раскладах соглашение о мире не могло быть достигнуто, и речь пошла только о временном перемирии на 14,5 года. В конце 1618 года его заключили в подмосковном селе Деулино, правда, на очень тяжелых для Москвы условиях. Пришлось распрощаться с целым рядом городов, включая Смоленск, Чернигов, Трубчевск, Торопец: эти территории уступались вместе с населением. В результате западная граница стала проходить по Можайску, как при Иване III. В свою очередь, поляки обязывались вернуть пленных во главе с Филаретом, что и стало причиной позорного перемирия.
Наступление перемирия означало конец привилегированного положения матери царя и ее родственников Салтыковых. Возвратившийся Филарет тут же был возведен в патриархи собором и специально прибывшим в Москву Иерусалимским патриархом. Государственный руль фактически перешел в руки отца Михаила: с этих пор в официальном протоколе титул «великого государя» прилагался одинаково к обоим. Надо признать, Филарет проводил более гибкую политику, чем его бывшая властная жена инокиня Марфа. Так, он сделал реверанс в сторону опальных лидеров народного ополчения, подыгрывая настроениям низов. Пожарского наградили вотчинами и даже поставили во главе Разбойного приказа, ведавшего уголовными преступлениями. Казалось бы, пережитое польско-украинское вторжение предполагало серьезные коррективы государственной политики. Прежде всего по отношению к казачеству, поучаствовавшему в очередном разорении московских земель.
Однако этого не произошло: правительство Филарета, невзирая ни на что, устремилось навстречу этой публике, стараясь за счет нее повысить устойчивость своей власти. В 1619–1620 годах происходит большая раздача поместий казакам. К примеру, целый Галицкий уезд с еще свободными крестьянами пожалован различным атаманам и их окружению. В ответ Сагайдачный прислал извинения за содеянное в ходе вторжения. В 1625 году в Москву вновь прибыла казацкая делегация с повинной уже за все, что натворили в Смуту: им отпустили вину и решили «впредь того не поминать». Тем, кто пожелает, даже разрешили селиться в российских владениях. Очевидно, украинские предпочтения в элитах набирали обороты. В авангарде этого процесса шла царская семья, что иллюстрирует эпопея с браками Михаила. Как известно, сначала ему подыскали в невесты девицу Хлопову (в действительности Желябужскую). После неудачи государевой избранницей стала княжна Долгорукая, а по ее кончине Михаил женился на литовского происхождения Стрешневой, которую воспитал ее родной дядя – князь Волконский. То есть выбор царицы происходил исключительно в украинско-польском формате.
Конец первого Романова
Повторялась странная ситуация, когда после очередного нашествия польско-украинских агрессоров принимали с распростертыми объятиями. Это равносильно тому, как если бы после Великой Отечественной войны 1941–1945 годов партийно-советскую номенклатуру начали пополнять офицерами вермахта! Дело в том, что Речь Посполитая намеревалась превратить обширные российские территории в подобие европейских колоний в Америке, откуда выкачивались ресурсы, а население низводилось до положения скота. Продвигать оккупационные планы внутри страны помогала полонизированная «пятая колонна», имевшая в этом предприятии свою «законную» долю.
Но пришлось на ходу менять первоначальный сценарий. «Пятая колонна», воспользовавшись народным движением против поляков, решила выскочить в дамки и самостоятельно «сорвать банк», отказавшись вообще делиться с кем-либо. Однако осуществить задуманное оказалось крайне непростым делом: в Польше поднялась буря негодования, да и от лидеров ополчения нужно было как-то отделаться. Отсюда потребность в опоре, которая опять-таки виделась в украинском казачестве и ином полонизированном контингенте, только привлекаемом уже не королем, а бывшей «пятой колонной». Поэтому противостояние Речи Посполитой с теми, кто вцепился во власть в Москве, – это борьба родственных, захватнических сил за утверждение колониального режима в нашей стране. Разница лишь в том, кто будет его конструировать: магнаты со шляхтой под эгидой короля или те же украинско-польские лица, по собственной инициативе присягавшие Романовым.
Хорошо понимая масштабность задач, Филарет озаботился укреплением армии: впереди маячили отложенные выяснения отношений с Польшей. Поэтому им были посланы вербовщики в Европу для найма пяти тысяч человек пехоты, литейщиков пушек, закупки оружия, а также для приглашения военных инструкторов. Указ о формировании первых полков «иноземного строя» датируется апрелем 1630 года. Новые соединения создавались по методам западного военного строительства, что требовало немало средств. Только за один год иностранные наемники поглотили 430,6 тыс. рублей, тогда как на местные подразделения – в двадцать раз большие – затрачена лишь пятая часть этой суммы. Учитывая растущие потребности, Филарет сосредоточил внимание на финансовом управлении, на которое отрядили его племянника князя Черкасского – сына сестры Марфы Никитичны. Ему доверены ключевые приказы: Большой казны, Стрелецкий и Иноземный, ведавший иностранцами, поступившими на службу.
Владислав IV Ваза
Государство нуждалось в увеличении налоговых поступлений, для чего фискальный аппарат не просто увеличили, но и приблизили к плательщику. Широко использовали практику сыскных приказов, т. е. временных комиссий по проверке владельческих прав и поимке беглых крестьян. В то же время правительство как-то не озаботилось развитием промышленности, за исключением военных нужд. Зато формирующаяся элита с украинско-польским душком проявляла неподдельный интерес к роскоши. Не случайно мастерские по ее изготовлению находились под особым покровительством властей. В Москву хлынул поток аптекарей, алхимиков, музыкантов и т. д. Сам царь платил за музыкальные инструменты огромные суммы.
Полоса внешнеполитического признания Москвы прошла в самом начале 1630 х годов. Еще 5–10 лет назад в Европе насмехались над усилиями Филарета сколотить антипольскую коалицию, теперь там настроение изменилось. Прагматические расчеты взяли верх: шла затяжная Тридцатилетняя война (1618–1648), и ряду ее участников были удобны поставки зерна, леса, продовольствия из России. Своих посланников направили Швеция, Дания, Голландия, Франция и др. А в 1632 году умирает польский король Сигизмунд III, настает удобный момент для начала войны, тем более что срок перемирия иссякал. Но организованные наспех «иноземные полки» не оправдали надежд. Московские войска не смогли закрепиться в Смоленске в первую очередь по причине враждебности, установившейся между дворянским войском и иностранным комсоставом. Их несогласованность девальвировала все усилия, вести эффективные боевые действия не представлялось возможным.
Царская казна находилась в неудовлетворительном состоянии: решения Земского собора 1632 года о сборе средств на войну выполнялись с большим трудом. Положение усугубила смерть Филарета в октябре 1633 года. Однако те же финансовые затруднения не позволили уже Владиславу развить успех и повторить поход внутрь страны; шляхта стала разъезжаться по домам. В такой обстановке стороны приступили к переговорам и уже в июне 1634 года заключили «вечный» мир в местечке Поляновка, где ранее из плена был освобожден Филарет. Владислав наконец-то отказался от притязаний на московский престол. «Ложкой дегтя» стало заявление поляков об утрате оригинала трактата 1610 года, по которому корона, носимая ныне Михаилом, доставалась Владиславу.
Однако, невзирая на очевидный успех, Романовы и их сторонники не чувствовали себя спокойно, уверенности, что они удержатся у власти, у них явно не наблюдалось. Для «узаконивания» династии Михаил в качестве основного рассматривал вариант выдачи своей старшей дочери Ирины за какого-нибудь отпрыска королевских кровей. В начале 1640 х годов выбор пал на датского принца Вальдемара Кристиана. После необходимых переговоров тот прибывает в Москву, производит хорошее впечатление: ему предлагают богатый удел – ни много ни мало Суздаль и Ярославль. Но тот, не соблазнившись высокими почестями, все же отказывается принимать православие. Уговоры не возымели действия: в мае 1644 года Вальдемар даже предпринимает попытку бегства из Москвы, но его задерживают. Снова возобновились диспуты о вере, о том, нужно ли ему перекрещиваться или нет.
В ходе дебатов, сопровождавшихся мучительными переживаниями, Михаил скончался, так и не решив насущной для себя проблемы; за ним через месяц умерла и царица. Здесь необходимо пояснить, что все эти игры с датским принцем романовские историки уравнивают с аналогичными попытками Ивана Грозного и Бориса Годунова породниться с каким-либо королевским отпрыском из Европы. Однако это совершенно неверно, тогда потребность в принцах обусловливалась созданием буферного государственного образования в Ливонии и не более того.
Годунов ни в коем случае не собирался сажать на российский трон иноземца, выдавая за него дочь Ксению: для этого имелся наследник – его сын Федор. Что касается Ивана Грозного, то тот просто открыто насмехался над родовитостью европейских королевских домов. Другое дело Михаил Романов, который внутренне был готов возвести на московский престол чужестранца; подобное в начале ХVII века при его участии уже едва не случилось.
Но на этот раз все решилось иначе. Алексея поддержала правящая элита, смотревшая в польскую сторону и сформулировавшая цену поддержки – полное закрепощение крестьянства. Восшествие на престол Алексея сопровождалось аккомпанементом подобных требований. На их фоне о принце Вальдемаре быстро забыли, отправив его восвояси: на повестке дня стояли проблемы, которые можно было с успехом решить и без его услуг.
https://profile.ru/russia/samozvanaya-dinastiya-3460/
19.11.2018 Никон – церковный реформатор. И барахольщик.
Знаменитый патриарх вошел в историю преобразователем церковных обрядов на греческий манер. Сторонники никоновских новин, разумеется, усматривали исключительно благо в затеянном деле. На протяжении следующих столетий они неизменно подчеркивали роль патриарха, его решительность в проведении реформы. Тот изображался в качестве мудрого пастыря, обладавшего недюжинным интеллектом.
О том, насколько истинный образ Никона соответствовал «рекламному», проливает свет, хранящаяся в архиве одна из его расходных книг за 1651-1652 годы, где фиксировались траты будущего главы русской церкви. По этому источнику можно составить мнение о предпочтениях последнего, о его жизненных интересах.
В этот период Никон занимал крайне важную Новгородскую митрополичью кафедру, чьи доходы складывались из плативших оброк крестьян. Знакомясь с расходной частью в первую очередь обратим внимание на так называемые умственные траты, отразившиеся на страницах книги. Постоянные покупки писчей бумаги объяснялись не столько литературными или учеными занятиями, сколько обширной административной перепиской.
А вот о приобретении книг упоминания практически отсутствуют. Только однажды куплено евангелие печатное, за которое уплачено один рубль шестьдесят копеек, так что ценностью оно равнялось четырем четвертям ржи. Другой раз куплен печатный часовник за тридцать шесть копеек. Библиотека Никона обширностью явно не отличалась: она умещалась в коробке для книг стоимостью двадцать четыре копейки.
В противоположность тому огромные суммы расходовались на различные облачения. Никон обожал роскошь и одевался чрезвычайно пышно. Суммы, истраченные этим «интеллектуалом» на данные цели за семь месяцев, составили около двухсот рублей. На эти деньги можно было купить не менее пятисот четвертей ржи. Для своих риз Никон предпочитал дорогие иностранные ткани. Его багаж из Новгорода в Москву, заполненный всевозможными вещами, занял более тридцати саней.
Вот такой реформатор с «заботами» о духовном состоянии паствы.
https://vk.com/id410903514?w=wall410903514_43590%2Fall
14.11.2018 Странный эпизод из истории старообрядчества
Видной фигурой старообрядчества является Андрей Денисов. Будучи главой и духовным наставником Выговской обители (Олонецкий край), он пользовался авторитетом у поколений противников никоновских новин не меньше, чем культовый протопоп Аввакум. Андрей Денисов стоял у истоков старообрядческой литературной школы, его перу принадлежит ряд известных произведений, включая знаменитые «Поморские ответы». Однако, углубление в биографические детали этого лидера старообрядчества выявляет ряд эпизодов, которые трудно состыкуются с имиджем стойкого религиозного оппозиционера.
Источники того времени скупо сообщают о путешествии Андрея Денисова с учеником Мануилом Петровым «в Киев и в Польшу для досмотра икон и книг». Собственно в этом нет ничего странного, если бы не одно обстоятельство. Ключевым в данном визите стало пребвание в 1708 году в стенах Киево-Могилянской академии.
Посланцы мятежного Выга находились там не проездом, а оставались более года, набираясь богословской мудрости под руководством не кого-нибудь, а самого Феофана Прокоповича. Один из лютых ненавистников России состоял профессором, а затем и возглавлял академию, сконструированную иезуитами еще в начале ХVII века специально для экспансии на восточные земли.
Напомним, к петровскому правлению уже вся русская церковь находилась под полным контролем малороссийских кадров. В их планах – искоренение любых верований, кроме никонианства, объявленного ими стержнем нового государства. Понимая трудность данной задачи, польско-малороссийские архиереи озаботились тем, чтобы церковность как таковая транслировалась в широкие слои населения по разным каналам, включая и неофициальные.
Преемники Андрея Денисова по наставничеству в Выговской обители, включая родного брата Семена Денисова и упомянутого Мануила Петрова, также, поддерживали связи с высшими иерархами РПЦ, переписываясь с уже членом Синода Феофаном Прокоповичем, архиепископом Феодосием Яновским. Посланцы Выга получали свободный доступ в Патриаршие хранилища, в библиотеку Троице-Сергиевской лавры и др. Отсюда вопрос: как в свете этих фактов оценить старообрядческий Выг, а точнее его верхушку?
https://vk.com/id410903514?w=wall410903514_43131%2Fall
11.11.2018 Диспут с переходом в погром
Фото: Валентин Черединцев/РИА Новости
Как в XVII веке в России было окончательно подавлено религиозное инакомыслие.
После поражения разинского восстания в России получают широкое распространение самосожжения, когда люди предпочитали добровольную смерть наступлению никонианского мира. Случаи массовой гибели фиксируются в различных регионах страны – в Нижегородском, Владимирском крае, на Севере, о чем циркулировали зловещие слухи.
Не только в сельской местности, но и в городах присутствие приверженцев старой веры давало о себе знать, расколу сочувствовали и посадские люди. После обнародования указов Никона о троеперстии и появления новых книг многие перестали посещать общественное церковное богослужение.
Последовал всплеск обычаев домашнего культа, купечество разного уровня начало держать или прибегать к услугам священников без архиерейских свидетельств, которые «на святую церковь приносят страшные хулы». Подобных домашних мольбищ, по свидетельству современников той поры, возникло очень много «в царствующем граде Москве и иных городах». Такая атмосфера чрезвычайно благоприятствовала созданию староверческих культов, независимых от епископата. Поддержанное непосредственно населением посадов распространение раскола шло неудержимо. В воздухе витала идея борьбы между избранными чадами божьими и их преследователями, антихристовыми слугами. Было очевидно, что эти настроения рано или поздно выльются в открытый конфликт, о чем сообщали и иностранные резиденты в России.
Стрелецкая смута
Не только их беспокоило, что беспорядки перекинутся с окраин непосредственно в столицу. Как отмечают сочинения тех лет, с наступлением 1682 года катализатором недовольства выступили стрельцы, расквартированные в Москве. Последние были недовольны поборами начальства, что отразила составленная в феврале челобитная на имя государя Федора Алексеевича. Тот, как водится, поручил расследовать жалобы, а престарелый глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий всячески тормозил расспросы. Стрельцы негодовали, но все-таки жили верой в «доброго царя». Однако 27 апреля 1682 года Федор скончался, и надежды на удовлетворение жалоб начали таять.
По смерти государя мгновенно вспыхнуло острое соперничество между семействами Нарышкиных и Милославских. Иван (Милославский), которому стукнуло пятнадцать лет, отличался слабым здоровьем и пониженными умственными способностями. Петру (Нарышкину) исполнилось только десять, но он смотрелся намного выигрышнее, и его провозгласили царем, что привело к резкому всплеску дворцовых интриг и ослаблению власти. На таком фоне незамедлительно обострились более глубинные противоречия, убранные властями с поверхности. Так, еще не оставленные чаяния о реабилитации старой веры и старых обрядов вновь ворвались в общественную жизнь.
Спусковым крючком массовых беспорядков стала новая челобитная стрельцов. Здесь уже более подробно и в красках описывались злоупотребления полковников и других командиров. Они обвинялись в использовании земли, выделенной стрельцам, в своих нуждах, в принуждении к хозяйственным работам, в поборах за предоставление отпуска и выходных и т. д. При составлении этой жалобы поднимаются и вопросы веры. Да и поведение челобитчиков резко изменилось: угрозы последовали не только в адрес непосредственного начальства, но и правительственных чиновников. Это объяснялось тем, что чаша весов в верхах склонялась в пользу Нарышкиных, чьим сторонником являлся ненавистный глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий.
Тут же стало известно о возвращении к власти Артамона Матвеева, удаленного усилиями Милославских после смерти Алексея Михайловича. За Матвеевым также числились разинские счеты, поскольку тот возглавлял следствие над знаменитым атаманом. Таким образом, для активизировавшихся стрельцов эти видные фигуры нарышкинского клана были неприемлемы. Еще более усугубил ситуацию приказ шести стрелецким полкам выдвинуться в Казань для усмирения местных татар, но стрельцы отказались подчиниться до удовлетворения жалоб.
Поняв, как накаляется обстановка, из нее попытались вынести пользу проигравшие Милославские. Причем неожиданно на передовые роли выдвинулась женщина – царевна Софья, старшая сестра Ивана, что для практики тех лет было весьма необычно. Она уже на похоронах Федора Алексеевича начала интриговать против врагов своего семейства. Нарышкиных обвинили в неуважении к усопшему государю, так как малолетний Петр с матерью не достояли до конца заупокойную службу, сославшись на усталость. Привлекло внимание и возведение 23‑летнего дяди Петра – Ивана Нарышкина – в чин боярина, минуя промежуточные ступени.
Кремлевское побоище
Прибывший в Москву после ссылки А. Матвеев – глава нарышкинской партии – сразу обозначил недоброжелательность к стрельцам, обещая их угомонить. Все это было использовано Софьей для привлечения стрельцов на сторону своего семейства, и те заговорили, что царевича Ивана с точки зрения старшинства незаслуженно обошли. В ходе контактов со стрельцами Софья сближается с одним из полковников – князем И. А. Хованским.
Бунт начался 15 мая 1682 года, когда стрельцы вместе с толпой ворвались в Кремль, потребовав предъявить притесненного Ивана. А. Матвеев решил успокоить страсти, выведя обоих царевичей к народу. Однако все испортил глава Стрелецкого приказа Ю. М. Долгорукий, в жесткой форме потребовавший всем покинуть Кремль. После чего разъяренные люди накинулись на сановников. На глазах юного Петра растерзали его родственников, бояр А. Матвеева, Г. Г. Ромодановского, Ю. М. Долгорукого с сыном, И. М. Языкова, нескольких высокопоставленных иностранцев и других. После этой кровавой бойни Петр всю жизнь страдал нервными конвульсиями.
Итог – провозглашение царями и Ивана, и Петра, а Софьи – правительницей при них. Власть перешла к Милославским, старейший из них И. М. Милославский возглавил сразу ряд ключевых приказов, но продержался всего несколько дней, поскольку бенефициарами бунта стали также и Хованские. Отец получил Стрелецкий, а сын – Судный и Сыскной приказ. Таким образом, неожиданно образовалась партия, говоря современным языком, «силовиков». Именно Хованские из-за какой-то ссоры настояли на отставке И. М. Милославского, и тот даже бежал из Москвы, прячась от них по подмосковным имениям. Для всех становилось ясно, что «силовики» превращаются в грозную силу.
Помимо перестановок в верхах бунт внес в текущую политическую повестку вопрос о религиозном расколе. Как свидетельствовали документы, повсюду вспыхнула агитация за старую веру, все ее противники и гонители умолкли, тех, кто подавал голос за никониан, подвергали избиению. Раздавались требования отказаться от религиозных новин, не ходить в эту «церковь». В такой обстановке под давлением снизу правительство и патриарх Иоаким были вынуждены согласиться с публичным состязанием о вере. Старообрядческие настроения выражали шесть начитанных раскольников, именуемых официозом «злой шестерицей». Во главе ее стоял Никита Добрынин из Суздаля, прозванный никонианами Пустосвятом, а также раскольники из Подмосковья и Олонецкого края.
Разгром Хованщины
Власти всячески оттягивали публичный спор, открывали винные погреба, чтобы отвлечь часть народа. Патриарх Иоаким предложил вместо прений о вере устроить испытание иначе. Положить в раку святого митрополита Петра старые и новые книги, запечатав Успенский собор Кремля. Пусть святой чудотворец «явит» свое отношение к тем или иным текстам, оставив те, которые ему угодны, а кои противны – выбросит из раки. Но раскольники посчитали, что кто-то из никониан затаится внутри собора и вышвырнет старые книги, а потому отказались от патриаршего предложения.
Староверы продолжали настаивать на проведении открытого диспута, причем обязательно до венчания царей, назначенного на воскресенье, 25 июня 1682 года. Они стремились, чтобы цари-государи венчались в истинной, старой вере, а не в латино-римской. Миссию переговорщика от лица раскольников взял на себя И. А. Хованский, который даже публично начал креститься двуперстием.
Однако это покровительство нельзя назвать удачным. Хованский разыгрывал староверческую карту, хорошо понимая, насколько это мощный фактор давления на верхи. Сам Хованский по происхождению – потомок литовских королей (Гедиминовичей), чем очень гордился. Кроме того, он вынашивал планы породниться с царским семейством через женитьбу своего сына на младшей сестре Софьи – Екатерине Алексеевне. Не пренебрегал новый глава Стрелецкого приказа и патриархом Иоакимом, посещая того для благословения. Неудивительно, что, взявшись пролоббировать диспут о вере, он фактически затягивал его проведение, чтобы венчание царей прошло, как и намечалось, по новому чину. В ответ возмущенные толпы ворвались в Крестовую палату, вступив с патриархом в дерзкие препирательства. Отделаться от прений не получалось, да и в планы Хованского окончательно «хоронить» нужную ему акцию не входило. Поэтому 5 июля 1682 года при его попустительстве народ пошел в Кремль.
По воспоминаниям современников, обстановка на Соборной площади была такова, что патриарх с архиереями ожидали избиения. Не рискнув выйти к нахлынувшей толпе, они выставили какого-то священника с печатными тетрадями, которого едва не растерзали. Зазвучали речи раскольников, чередовавших доводы за старую веру с непотребными эпитетами по адресу никонианской церкви. Тогда патриарх Иоаким предложил перенести обсуждение в Грановитую палату, чтобы в нем смогло участвовать царское семейство.
Староверческим лидерам идея дискутировать внутри здания была не по душе, но тот же Хованский уговорил их согласиться. Споры там разгорелись с новой силой, причем патриарх, по воспоминаниям очевидцев, выглядел не лучшим образом. Инициативу пришлось брать Софье, которая жестко оппонировала раскольникам, обвиняла их в непочтении к государям. В ответ было сказано, что ей нужно не «царство мутить», а удалиться в монастырь. На этой ноте прения свернулись.
Софья прекрасно поняла, что промедление смерти подобно и, собрав группу верных стрельцов, спустя несколько дней арестовала зачинщиков неприятного диспута, чему Хованский не препятствовал, как, впрочем, и казни Никиты Добрынина, объявленного политическим преступником. Чтобы как-то сгладить последствия, патриарх Иоаким, со своей стороны, «вовремя» узрел в патриаршей ризнице ковчег с мощами апостола Андрея Первозванного, привезенный и подаренный греками еще царю Михаилу Федоровичу. Рука апостола была сложена троеперстным знамением, о чем оповестили всех, кого только можно, а мощи выставили на всеобщее обозрение.
Тем не менее напряжение не спадало, царское семейство жило в страхе, опасаясь очередного нашествия в Кремль. В этой обстановке двор в середине июля 1682 года покидает столицу, проживая в селе Коломенском, Саввином монастыре, а после направившись в Троице-Сергиеву лавру. Ход последних событий продемонстрировал, что необходимо избавиться от опеки Хованского, активно использовавшего раскольников в своих интересах. Упорно циркулировали слухи о готовности того занять престол, опираясь на стрельцов. Софья решила сыграть на опережение: под предлогом приезда сына украинского гетмана Самойловича Хованского вызвали ко двору и по пути схватили, казнив вместе с тридцатью семью стрельцами 17 сентября 1682 года по пути в Троице-Сергиеву лавру. Только в ноябре, выждав еще около двух месяцев, царское семейство решило вернуться в Москву.
По возвращении двора патриархом Иоакимом незамедлительно был устроен церковный собор, резко ужесточивший гонения на старообрядчество. Были разработаны так называемые «12 статей», прозванных в народе «драконовскими». Этими статьями устанавливались, по сути, инквизиционные меры: нераскаивающихся раскольников сжигать в срубах, ложно обратившихся, а затем вновь приставших к расколу казнить без испытаний, проповедников староверия сжигать, не донесших о раскольниках бить кнутом и ссылать. После 1682 года мечты староверов о возможности «исправления» царей рассеялись окончательно. Период открытой борьбы с никонианским режимом завершается, а раскольничий фактор полностью уходит из политики, которая начинает определяться другими внутриэлитными раскладами, о чем и пойдет речь дальше.
https://profile.ru/culture/disput-s-perexodom-55330/
17.09.2018 Набожный разбойник – гроза империи
Степана Разина казнили через четвертование, однако даже это не остановило народ от последующих крупных бунтов. Фото: Sovfoto⁄ UIG⁄INTERFOTO⁄Vostock Photo
Бунт Степана Разина стал одним из главных испытаний для династии Романовых в XVII веке
Знаменитое восстание Степана Разина можно смело назвать второй крупной гражданской войной, которая разыгралась в России во второй половине XVII века. В историю события 1670–1671 годов, развернувшиеся в Южном и Среднем Поволжье, вошли как Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Размах Крестьянской войны был настолько масштабным, что даже в Европе обратили на эти события самое пристальное внимание.
Одно из первых иностранных сочинений на данную тему, вышедшее по свежим следам в немецком Виттенберге, сообщало, насколько случившееся повергло в ужас не только Московское государство, но и всю Европу. В то же время историография редко учитывала тот факт, что эти потрясения следовали за осуждением старообрядчества на Большом соборе 1666–1667 годов. Анафема традиционной церкви всколыхнула страну с севера до юга, причем духовный протест трансформировался в отторжение новой элиты в целом.
Конечно, подобный взгляд несвойствен дореволюционному официозу, не склонному драматизировать церковную реформу. Вместо этого причины восстания выводились из общей неустроенности, большого количества беглых, недовольства некоторых слоев укреплением государства и т. д. Согласно литературным источникам, вся обстановка середины ХVII века располагала к появлению того, кто способен оседлать тлеющие в низах брожения.
Почему им стал именно Разин? На это давался вполне определенный ответ. Помимо сильных личностных качеств он был одержим чувством мести за старшего брата, повешенного в 1665 году князем Долгоруким за самовольный уход из московского полка, воевавшего с поляками. Разин с другим братом, Фролом, поклялись «задать страху всем боярам и знатным людям». Вот, собственно, побудительные причины, породившие, по мнению многих, мятеж. Религиозный раскол если и занимал в этом комплексе какое-либо место, то только самое незначительное.
«Застращать воровское сердце»
Обычно о религиозности Разина – казака во втором поколении – говорится крайне скупо. Известно о двух его богомольях, совершенных в Соловецкий монастырь в 1652 и 1661 годах: основатели обители Зосима и Савватий считались чудотворцами, исцелителями ран. Вместе с тем разинское православие сильно отличалось от греческих образцов, которые навязывало правительство. Как и у большинства населения той эпохи, его верования густо пропитаны народными поверьями и обычаями, например, воздавать благодарность реке после водного пути.
До нас дошли сведения о присутствии Разина при свадебных обрядах, когда венчавшиеся, приплясывая, обходили несколько раз вокруг дерева, после чего считались обвенчанными. Однако все это нисколько не мешало ему с удовольствием принимать в дар иконы, правда, изготовленные только в России. Конечно, с точки зрения церкви греческого покроя подобный симбиоз граничил с богохульством.
До поры до времени Разин вел образ жизни, ничем не отличавший его от остальной казацкой массы. Он собрал вокруг себя небольшую удалую толпу, с которой кружил по Волге и по Дону, не брезгуя грабежами. Позже молва приписывала Стеньке чародейские умения, когда тот ведовством останавливал плывущие суда, заговаривал оружие, а от его взгляда люди каменели. Своими «подвигами» Разин привлек внимание властей: Царицынский воевода Унковский посылал к нему двух духовных особ, чтобы обуздать атамана, «застращать воровское сердце». Однако тот отказался с ними встречаться.
Вскоре он объявился на реке Яик, его репутация в этих краях заметно выросла, а вместе с ней и личная самооценка. Так, Разин отказался принимать грамоту от Астраханского воеводы Хилкова с требованием отпустить каких-то стрельцов, посчитав это ниже своего достоинства. Он счел правильным, если к нему обратится сам государь, только в этом случае все будет исполнено. В Астрахани это расценили как оскорбление и послали против атамана подполковника Ружицкого, перекрещенного поляка. Кстати, еще большее раздражение данный эпизод вызвал в Москве, где решили заменить уронившего достоинство воеводу на другого – Прозоровского.
Триумфальное шествие батюшки-атамана
Предусмотрительный Разин не стал ввязываться в конфликт и в марте 1669 года покинул российские пределы; больше года о нем ничего не было слышно. Но времени даром не терял, совершив набег на Персию, который доставил шаху немало хлопот. Казаки приобрели большую добычу: теперь Стенька располагал серьезными средствами, с которыми прибыл обратно. Его авторитет поднимается на небывалую высоту, и царские власти решили простить ему прежние прегрешения и дерзости. Разин клялся в верности государю, одаривал всех богатыми подарками. Его направили на Дон, где разинцы повели себя не «по-государственному», начав принимать в свои ряды беглых крестьян. Напоминание о недопустимости подобного было проигнорировано: «кто к нам придет, тот волен».
Слухи о том, что вокруг авторитетного предводителя собираются толпы, быстро растекались. Весной 1670 года к нему примыкает крупный отряд Василия Уса, который уже в течение нескольких лет разорял помещичьи дворы у Воронежа и Тулы. Встревоженные власти выдавили его из этих мест на Дон, куда с ним потянулись и многие беглые. С пришельцами обращались по-братски, делили добычу, те называли атамана батюшкой, верили в его ум, силу и удачу. Разин, раздавший практически все собранное в персидском походе, жил в обычной земляной избе.
В небольшом городке Паншин состоялся казачий круг, его принято считать отправной точкой восстания. На нем Разин призвал идти «против государевых неприятелей, чтоб из Московского государства вывести изменников бояр и думных людей, а в городах воевод и приказных людей». Давно замечено, что его обличения не касались Алексея Михайловича, более того, анонсированная борьба подавалась исключительно как поддержка царю, которого предало окружение. В доказательство измены бояр и воевод приводилась кончина трех членов царской семьи: царицы Марии Ильиничны в 1669 году и двух царевичей – Алексея Алексеевича и Симеона Алексеевича – в следующем.
Причем первого из них незадолго до смерти официально объявили наследником престола: в отсутствие царя в Москве указы подписывались одновременно двумя именами – самого Алексея и его старшего сына. Из всего этого делался недвусмысленный вывод: царскую семью сознательно «изводят», государь желает дать крестьянам и служивым людям свободу, а изменники этому препятствуют. Поэтому необходимо начать борьбу с ними и тем самым помочь царю. Вот такой идеологией изначально было окрашено восстание.
Когда Разин подошел к Царицыну, его отряды насчитывали около пяти тысяч человек, разделенных на сотни и десятки. Последовало заявление, что они пришли освободить всех от ярма боярского рабства. Как быстро выяснилось, в штурме нет никакой необходимости, поскольку население не собирается оказывать сопротивление восставшим. Воевода с группой чиновничества и офицеров оказались в абсолютном меньшинстве: их призывы защищаться никого не вдохновляли. Ворота были открыты, и разинцы беспрепятственно вошли в город, их встречали как освободителей. В Царицыне они провели более месяца, перебили верхушку, ввели казачье устройство, вместо воеводы назначили городового атамана.
Один из бежавших вниз по Волге достиг Астрахани и рассказал о случившемся. Астраханская крепость являлась ключевым опорным пунктом юга России, и там не на шутку встревожились известиями. Против Разина поспешили снарядить несколько тысяч человек, коими командовали иностранные офицеры. Это войско вышло навстречу Разину, препятствуя его продвижению на Астрахань. Но битвы опять не получилось, так как стрельцы с развернутыми знаменами и барабанным боем перешли на сторону восставших, между ними началось братание. И это несмотря на то, что астраханское начальство буквально накануне обходило весь стрелецкий строй и призывало хранить верность присяге.
Вести об успехах Разина будоражили Астрахань, где население также проявляло сочувствие к происходившему. Например, за речи в пользу восставших был арестован некий поп Василий. Здесь нужно заметить: многие из низшего духовенства демонстрировали расположенность к разинцам, что наблюдалось уже в Царицыне, где священники встречали их с иконами. Это объясняется тем, что навязанная сверху церковная реформа еще не укоренилась на местах и при ослаблении административного давления неприятие ее сразу прорывалось. Поэтому попытки астраханского воеводы И. Прозоровского и местного митрополита увещевать жителей и проводить крестные ходы ни к чему не приводили. Начавшийся штурм города подошедшими отрядами Разина вновь запустил уже знакомый сценарий – вместо обороны стрельцы по заранее условленному сигналу кинулись избивать чиновничество, детей боярских, иностранных офицеров, остатки которых укрылись в соборе.
Многие города на Волге разинцы брали с легкостью, а порой и без особого сопротивления со стороны горожан
А.Н. Грошев. «Осада Симбирска Степаном Разиным»
После штурма их в количестве семидесяти человек казнили, а воеводу Прозоровского и его родственников повесили за ноги, затем сбросив с одной из башен Кремля. В Астрахани освободили всех заключенных, провели конфискацию имущества должностных лиц, грабежи и разбои жестко пресекались. Для городского управления создали Приказную палату, где располагалась канцелярия, функционировала таможня. Новую власть представляли войсковой старшина и собрания населения (кругов), что напоминало местное самоуправление. Весьма примечательны сведения о том, что многие руководители повстанцев избегали общения с митрополитом, как, например, Василий Ус. Зафиксированы и внешнеполитические контакты Разина. Так, он склонял персидского шаха к военному союзу, угрожая в противном случае более масштабным набегом. Крымский хан предлагал ему совместно ударить на Москву.
Ю.И. Куликов. Из серии «История Симбирска». Иллюстрации из книги стихов Ю.И. Куликова «Тишина», Ульяновск, 2006.
К сожалению, до нас дошло немного письменной документации о повседневной жизни разинцев, поскольку она активно разыскивалась и уничтожалась царскими властями. Даже известие о якобы укрытом архиве Разина стало поводом для тщательных поисков, продолжавшихся долгое время. Неудивительно, что свидетельства о восстании сохранились главным образом в материалах, т. е. пересказе победившей стороны. Документов повстанческого лагеря на сегодняшний день выявлено всего семь, они хранятся в переписанном виде в делопроизводстве правительственных учреждений. Это касается и так называемых «прелестных грамот» или призывов подниматься на борьбу, рассылаемых не только на русском, но и на языках народов Поволжья, включая обращения к мусульманам «За нас Богу помолитесь». Такие письма находили во многих уездах и в запечатанном виде свозили в столицу для сожжения. Об их количестве говорит тот факт, что территория между Окой и Волгой от Рязани до Астрахани была охвачена народными волнениями.
В середине лета 1670 года Разин начал триумфальное шествие вверх по Волге. Один за другим капитулировали города. В Саратове при его приближении произошел антиправительственный переворот, а местного воеводу посадили под арест. Жители во главе с игуменом Богородицкого монастыря торжественно встретили восставших хлебом-солью. Вся верхушка города, как и в Астрахани, была уничтожена. Затем пришел черед Самары, где все повторилось снова. Интересно отметить, что надежд на царя Алексея у разинцев заметно поубавилось, они видели – тот вовсе не ищет их защиты, действуя с боярами заодно. Эти изменения отразились в целовании креста уже царевичу Алексею Алексеевичу, что при здравствующем государе выглядело вызывающе. Тем самым идеология борьбы против бояр заметно уточняется – за царевича, за Никона и за Степана Разина.
Причем именно первые двое как бы узаконивали восстание. Говорили, что разинские отряды сопровождают два судна: на одном, выложенном изнутри красным бархатом, находился «умерший» царевич, а на другом, украшенном черным бархатом, – опальный патриарх. Разумеется, никакого Никона восставшие предъявить не могли, а вот что касается царевича, то при Разине действительно состоял подросток – сын кабардинского мурзы, подобранный в Астрахани: его крестили и обучали грамоте.
Удача отвернулась
В Москве уже осознали, что ситуация становится угрожающей, а потому объявили всеобщую мобилизацию столичного дворянства и боярства, дабы дать отпор наступающей «голытьбе». На новый год – первого сентября 1670 года – собранное войско с помпой вышло из Москвы. Они устремились к Симбирску, который с начала сентября осадил Разин. Здесь развернулись уже по-настоящему острые вооруженные столкновения, воевода боярин И. Милославский держал оборону города. Отсюда открывался путь в центральные уезды страны, поэтому правительственные войска под командованием князя Ю. Барятинского спешили сюда на помощь.
Противостоять объединенным силам Разин уже не смог и отступил, потеряв много людей. Бои продолжались в Нижегородском уезде, но удача отвернулась от атамана. Несмотря на взятие Макарьевского Желтоводского монастыря, что удалось с помощью местных крестьян, крупное поражение последовало под Арзамасом. Там было казнено около одиннадцати тысяч разинцев. Примечательно, что, когда в Поволжье полыхала самая настоящая война, брат Разина Фрол по Дону направился к малороссийским землям в надежде перенести борьбу на Слободскую Украину. Однако это оказалось тщетным: полковник И. Дзинковский, служивший царю, соблазнился было на разинские посулы, но местное население поднять не смог.
Разина пленили на Дону, куда он ушел набираться сил. Следствие вел приближенный царя А. Матвеев, а вопросы составлял сам государь. Казнь через четвертование состоялась 6 июня 1671 года. Когда правительство официально оповещало всех, что с Разиным покончено, первой в списке проинформированных значилась украинская верхушка в лице гетмана Д. Многогрешного, архиепископа Л. Барановича, архимандрита И. Гизеля. Их успокаивали: курс на сближение с Украиной, а значит, и плоды церковной реформы вне опасности.
После разгрома разинское движение свое напряжение передало в жизнь духовную, обнаружив необычайную живучесть и долговечность. Подтверждение тому множество легенд, песен, которыми окружен образ атамана. Как передавала молва, тот не умер, а прячется внутри горы. Через сто лет, когда неправды и скорби народные умножатся, Разин вернется и будет бушевать больше прежнего. Последний очаг сопротивления – Астрахань – пал в январе 1672 года, но это не принесло успокоения. Второе издание разинского восстания последовало уже вскоре, о чем не принято говорить. Речь о масштабных беспорядках, прокатившихся по Поволжью, Уралу и Сибири, от которых, по словам С. М. Соловьева, «сильно отдавало разинским духом». Поводом к ним (и это особенно интересно) явилась первая Русско-турецкая война 1676–1681 годов. К этому времени Османская империя, прекрасно понимая, что дружественные отношения с Россией стали достоянием прошлого, решила серьезно осложнить ей жизнь. Турки ринулись на украинские территории, везя с собой бывшего гетмана Юрия Хмельницкого, коего собирались использовать в качестве марионетки.
Ключевым сражением стала осада крепости Чигирина, прикрывавшей подходы к Киеву. Напор нападавших был настолько силен, что царские войска отказались от обороны крепости, покинув ее в 1677 году. Историки до сего дня спорят, было ли это поражение или заранее спланированный тактический ход. Но вот чего точно не было спланировано, так это волнений, разгоревшихся в стране после известия о падении Чигирина. Огромная территория на востоке страны оказалась охвачена бунтом. Такая острая реакция застала власти врасплох, воеводы с мест писали об откровенных симпатиях людей, узнававших о турецких успехах. Волнения затронули разные народы: калмыков, татар, башкир, киргизов, ногайцев, коряков, чувашей, мордву. То есть беспорядки, прокатившиеся от Волги до Красноярска, коснулись как мусульман, так и буддистов, и язычников.
Возникала опасность смычки этих восточных бунтов с действиями турецкой армии на юге. Не будет преувеличением утверждать, что в этом случае власть Романовых повисала бы на волоске. Отвести опасность удалось с помощью дипломатии, остановившей турок различными уступками и посулами. В результате те отказались от продвижения в глубь России и развернулись на запад. Вскоре – в начале 1680‑х – османская армия объявилась в Австрии, где в течение полутора лет штурмовала Вену, повергнув в ужас всю Европу. Добавим, события на востоке России, хотя и озадачивают современных ученых, тем не менее продолжают быть заслоненными восстанием Разина.
https://profile.ru/culture/item/126830-nabozhnyj-razbojnik-groza-imperii
03.09.2018 Хроника Соловецкого бунта.
Три с половиной столетия назад в России началась первая гражданская война
Если спросить сегодня любого человека, даже обладающего высшим образованием, когда в России произошла первая гражданская война, то наверняка ответ будет: сразу после революции 1917‑го. И ответ этот будет неверным. Потому что первая большая гражданская война в нашей стране началась в 70‑е годы XVII века.
Официальная историография Российской империи сделала все, чтобы скрыть причины той внутренней вой-ны. Разумеется, навязанную сверху церковную реформу Романовская научная школа в качестве причины разгоревшихся конфликтов рассматривать не могла. О религиозном расколе вообще старались упоминать как можно реже. Достаточно почитать Василия Ключевского или Сергея Соловьева, чтобы увидеть, насколько мизерно то внимание, которое уделяли ему маститые профессора. В их глазах сопротивление благим церковным преобразованиям – удел незначительного числа невежественных фанатиков, обитавших в маргинальных нишах. В советский период проблематика религиозного раскола второй половины ХVII века также не приветствовалась, прозябая на периферии исследовательского поля.
Сегодня, конечно, ситуация изменилась, и та трагическая страница нашей истории привлекает все больший интерес. Его поддерживает круг ученых и энтузиастов, популяризирующих исторические, этнографические и краеведческие аспекты. Учитывая сделанное ими, на повестку дня выдвигается новое прочтение церковной реформы и прежде всего та глубокая враждебность, с которой она была встречена в различных слоях общества. Масштабы народного недовольства, смятение низшего духовенства, брожение в верхах – все эти потрясения, объединенные знаменами старой веры, будет справедливым определить не иначе как гражданская война. Именно это понятие, на наш взгляд, лучше всего применимо к череде бурных событий, вызванных Большим собором 1666–1667 годов.
Книги раздора
К этому времени серьезный очаг сопротивления уже тлел на севере, где располагался знаменитый Соловецкий монастырь. Это крупный духовно-культурный центр России, покровительство которому оказывалось государями, начиная с Василия III. В обители собрано богатейшее книжное собрание, со всех уголков страны туда устремлялись паломники. Прекрасно укрепленные Соловки имели также и военное значение, являясь оборонительным форпостом региона. Могущество монастыря опиралось на его экономическую мощь, складывавшуюся из разнообразных доходов и обширных земельных угодий между реками Онега, Кемь, Выг.
В признанном духовном центре – хранителе благочестия – критически отнеслись к церковным новшествам, заявленным собором 1654 года. Неприятие усилил тот факт, что их инициатором выступил Никон. Его здесь очень хорошо знали, поскольку до избрания патриархом тот с 1649 года возглавлял Новгородскую епархию, в ведении коей находился монастырь. Никон сразу предпринял атаку, пытаясь урезать давние привилегии Соловков. Принадлежность к кругу, заправлявшему на тот момент церковной жизнью, позволила ему получить право суда в обители, ранее неподсудной Новгородскому митрополиту. Кроме того, из монастырской библиотеки изъяли некоторые книги и ценности, что породило резкое недовольство.
Репутация Никона среди многочисленной братии, мягко говоря, оставляла желать лучшего, а потому неприятие преобразований, провозглашенных под его эгидой, легло на хорошо подготовленную почву. Было решено проигнорировать московские указания, ничего не изменяя в богослужебной практике. Кроме того, монастырь вскоре посетил Иван Неронов, превратившийся в одного из главных оппонентов церковной реформы; ему устроили торжественную встречу, что не осталось незамеченным в столице. Первые новопечатные книги (служебники, скрижали и др.) доставили на Соловки лишь к 1657 году, но там наотрез отказались их использовать.
Последовавшее вскоре удаление Никона восприняли как хороший знак, тем более что власти решили действовать осмотрительно и не оказывать прямого давления на монастырь. Был выбран другой путь: в это время скончался прежний настоятель обители, и на его место утвердили избранного братией архимандрита Варфоломея. Перед ним и поставили задачу аккуратно, постепенно перейти на исправленные книги. Варфоломей взялся это реализовывать, чем быстро нажил немало врагов. Тем не менее он сумел сколотить небольшую так называемую промосковскую партию, изъявлявшую готовность развернуться в сторону новых обрядов. Время до Большого собора 1666–1667 годов протекло в позиционной борьбе между враждовавшими группами.
Подчеркнем, противники реформы в монастыре питали надежды, что предстоящий собор может отменить ненавистные никоновские новины. Во всяком случае, отправившегося туда настоятеля снабдили соответствующей челобитной, где обстоятельно изложили все доводы в пользу старой практики. Причем Варфоломей, отправляясь в путь, «забыл» взять послание, и его нагнали с ним уже у Вологды. Однако тот, проявляя осторожность, не торопился оглашать петицию в Москве. И, как выяснилось, не напрасно: собор планировал устроить судилище старообрядчеству с целым букетом обвинений и проклятий.
Вовремя сориентировавшись, Варфоломей предъявил челобитную уже как улику против оппозиции в Соловках. Но там тоже не дремали и доставили еще одно заявление с целью дискредитировать перед центральными властями самого архимандрита. В Москве постановили разобраться в этой ссоре на месте и направили в монастырь специальную комиссию, которая уяснила, что сама собой ситуация не уляжется. Сводить все только к личностной неприязни основных действующих лиц, как это делали ранее, было признано ошибкой. Смена настоятеля и удаление его противников ровным счетом ничего не давали: конфликт отражал глубинные противоречия в оценке самой реформы. К середине 1667 года все осознали, что открытого противостояния избежать не удастся.
Островок благочестия
Началом восстания стал отказ принять нового архимандрита Иосифа, присланного из Москвы. К его приезду монастырская братия на общем собрании приняла еще одну челобитную на имя царя. В ней уже в крайне резкой форме говорилось о дьявольском происхождении новых книг, проводилась идея страдания за веру. Рим, Константинополь, Москва пали, а потому единственным местом, где обитает истинное благочестие, остаются Соловки.
На несколько лет Соловецкий монастырь превратился в оплот вооруженного сопротивления навязанным сверху церковным реформам. На фото: фрагмент рукописной книги об истории Соловецкого восстания. Heritage Image Partnership Ltd/Alamy Stock Photo/Vostock Photo
Монахи писали: «Не присылай, государь, напрасно к нам учителей, а лучше, если изволишь книги менять, пришли на нас свой меч, чтобы переселиться нам на вечное житие». Примечательно, что челобитная взывала к авторитету не только соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия, но и вспоминала Михаила Романова с Филаретом. Правительство расценило послание как ультиматум и в ответ выслало войска, запретило подвоз продовольствия: началась блокада обители, произошли первые вооруженные столкновения.
Однако установить блокаду при благожелательном настрое крестьянства оказалось довольно трудно. Местные жители постоянно подвозили припасы, крестьян периодически вылавливали, но те ссылались на хозяйственные дела, связь же с мятежниками отрицали. Некоторые просто перебегали к ним, вливаясь в ряды обороняющихся, чье количество достигало 700 человек. По деревням и селениям зачитывали указ, отписывающий вотчины монастыря на царя, но крестьяне продолжали снабжать осажденных. Огромный духовный авторитет старинной обители, складывавшийся столетия, уничтожить росчерком пера было невозможно. Сочувственно относилась к восставшим и часть царского войска, состоявшего на первых порах преимущественно из стрельцов – архангельских, холмогорских, кемских, вологодских, – все они не отличались желанием воевать с монастырем.
Продолжавшаяся в течение нескольких лет осада не приносила ощутимых результатов. Соловецкий монастырь превращался в дестабилизирующий фактор для обширного северного региона. Оттуда потоком лилась пропаганда против церковных новшеств, раздавались призывы сжигать новые книги, ломать четырехконечные кресты, кои называли «латинским крыжем», уничтожать даже утварь с их изображением. Вместо царя и патриарха начали молиться за здравие православных архиепископов, т. е. за тех, кто не принял реформу. Осажденные также впервые ввели не только религиозные, но и бытовые разграничения между «верными» и «неверными», вплоть до выделения последним особой посуды. Требовали перекрещивать греков и киевлян, а находившихся в монастыре ссыльных украинцев изолировали от остальных.
Разочарование итогами Большого собора дало толчок к формированию беспоповской идеологии, превратившейся затем в ведущий народный религиозный тренд. Ее начала были разработаны одним из книжников Соловков – Герасимом Фирсовым. В своем «Трактате о двуперстии» он заключил: если духовные наставники погрешат против веры и будут прельщать ересями, то это не пастыри, а лжеучителя, противопоставляющие себя христианским идеалам благолепия. Вину за смущение церкви Фирсов полностью возлагал на верховных иерархов, а также на тех священников, которые не проявили решимости в отторжении зла. Как установили специалисты, беспоповская практика постепенно утверждается в монастыре: чтение текстов перешло от священников к верующим, последовали изменения в исповеди, в погребальном обряде и т. д.
Падение твердыни
Несложно понять, что все происходящее вызывало у властей не только раздражение, но и серьезную тревогу. Соловецкий мятеж, учитывая поддержку населения, мог длиться долго. Поэтому ликвидация этого очага смуты превращается в неотложную задачу правительства. В сентябре 1673 года от командования осадой отстраняются воеводы Волохов, а затем Иевлев, чьи действия признаны неэффективными. На смену им приходит новое руководство в лице И. Мещеринова, хотя в действительности его фамилия была Мещерский. Этот персонаж был преисполнен решительности и жестокости по отношению к восставшим. Численность войска увеличивается в два раза за счет стрельцов из других регионов.
Боевые действия разворачиваются теперь по всем правилам военного искусства. Мещерский приказывает спустить часть воды из озер, расположенных у монастыря, чтобы обмелить колодцы. При обстреле применяет зажигательные ядра, возводит срубы для проведения атак, начинает рыть несколько подкопов под башни. Активизация осады приводит к брожению среди оборонявшихся, некоторые предлагают свернуть сопротивление, начинаются побеги. Массированный штурм конца декабря 1673 года восставшие смогли выдержать, но после него боевой настрой заметно снизился. Один из покинувших обитель монахов, попав в руки к царским войскам, указал, где в стене одной из башен есть плохо заделанная калитка.
В ночь на 22 января 1674 года пятьдесят стрельцов пробрались через нее внутрь и открыли ворота для основных сил. После непродолжительного сопротивления монастырь пал. Многие отмечали, что ворвавшиеся вели себя, как на захваченной вражеской территории: казна, библиотека, ризница были разграблены. Особенно отличился на ниве грабежа Мещерский, увезший на лодках большую часть добра. Кстати, за это он подвергся тюремному заключению, а следствие тянулось несколько лет. Присматривать за разгромленной обителью Москва направила другого воеводу, В. А. Волконского, чья ненависть к раскольникам также не вызывала сомнений.
Кроме того, соловецкий штурм не принес ничего хорошего и Алексею Михайловичу: на следующий день после него царь серьезно заболел и через неделю скончался. Позднее в старообрядческой среде бытовала легенда, что, почувствовав себя плохо, он «познал» свое преступление и посылал приказ «отменить взятие». На самом же деле перед смертью, как сегодня хорошо известно, царь вспоминал не о погубленном им монастыре, а о «друге» Никоне, желая попросить у того прощения.
После этих событий Соловки быстро затухают, превратившись из видного духовного центра в самую заурядную обитель. Отстроенная на новый лад церковь явно не стремилась лишний раз вспоминать о той трагической странице. Зато в народной памяти соловецкая оборона навсегда осталась символом мужества и стойкости в отстаивании своих взглядов.
Как убеждала людская молва, защитники знаменитого монастыря обосновались в легендарном Беловодье, где должно утвердиться истинное Царство Божие. Непосредственным преемником Соловков стала, как известно, Выговская беспоповская пустынь, основанная культовыми фигурами староверия – братьями Денисовыми. Один из них – Семен – навсегда запечатлел народный подвиг в труде «История об отцах и страдальцах соловецких».
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/politika/item/126697-khronika-solovetskogo-bunta
30.07.2018 Дьяки против скоморохов.
Фото: Archive PL ⁄ Alamy Stock Photo ⁄Vostock Photo
Как происходило переформатирование русского национального сознания в XVII веке
Церковный раскол второй половины ХVII столетия завершил духовный разлом прежней, доромановской России. Однако строительство никонианского государства не исчерпывается религиозной сферой. Не меньшую роль в этом играло создание романовской версии отечественной истории: «возвращение» к православным истокам шло параллельно с реконструкцией прошлого. Кстати, сегодня укоренено мнение, будто российская история – это плод усилий германских ученых во главе с Ф. Миллером и Г. Байером, слепивших ее в середине ХVIII века при жестком оппонировании М.В. Ломоносова (это один из любимых сюжетов патриотических кругов).
Однако подобный взгляд нельзя признать правомерным: каркас нашей истории создавался не немцами, а исключительно украинско-польскими деятелями во второй половине ХVII века. Они, а не кто-либо еще, – создатели всей идеологической архитектуры, включая церковную. Что же касается немецких профессоров, то те лишь корректировали исторические основы, заложенные не ими. А потому их противники, прежде всего Ломоносов, выступая против немецких интерпретаций (норманнская теория), по факту отстаивали украинские позиции, оберегая их от нападок заезжих иноземцев.
Миф о Киевской Руси
Рождение романовской версии отечественной истории происходило так же осторожно, как и религиозные новации. Первые десятилетия по окончании Смуты, принесшей столько горя нашей земле, не располагали к каким-либо реверансам в сторону Малороссии; еще не окрепшая династия старалась излишне не раздражать население. Забвению были преданы даже наработки о происхождении московских великих князей от киевских, а о писаниях, излагавших эту генеалогическую схему, вообще перестали упоминать, как, например, о знаменитой «Степенной книге». Все начало меняться только к середине ХVII столетия. Пробным камнем стала акция по возвращению на родину останков царя Василия Шуйского, умершего в польском плену еще в 1612 году.
Конечно, к самому Шуйскому Романовы не испытывали ни малейших симпатий, но возврат его праха давал прекрасную возможность заговорить об историческом пути страны, поскольку погибшего причисляли к потомкам Рюриковичей, киевских князей. Встреча траурного кортежа состоялась 10 июня 1635 года в Москве при скоплении народа: многочисленные церковные молебны, само перезахоронение собрали огромные толпы. Люди услышали о Рюрике, о киевских князьях, о началах Московии и т. д., иначе говоря, образ Киевской Руси после долгого пребывания в летописях южного происхождения и в дипломатической документации наконец был предъявлен широким массам.
Его внедрение началось через агиографические тексты, серия которых под присмотром патриарха Иосифа увидела свет в 1645–1650 годах. Издано житие владимирского князя Георгия Всеволодовича, которому приписывают крылатые слова «Лучше смерть за веру, чем плен», произнесенные при штурме Владимира татарами. Созданы жития князей Михаила Тверского, Федора Ярославовича, изготовлены покрова на гробнице матери и брата Александра Невского в Георгиевском монастыре во Владимире, обновлены княжеские росписи Архангельского собора в Кремле, заново украшен Ипатьевский монастырь и т. д. Разворачивается почитание древних правителей, насаждается культ Киевской Руси.
Весомую роль в продвижении всего этого сыграли греки, кровно заинтересованные в реализации своего давнего проекта «всея Руси». Теперь для них открывался шанс, который они уже не упустят. С 1648 года, с момента казацкого восстания в Малороссии, греки начинают активно обрабатывать украинскую верхушку. Коринфский митрополит Иосаф приезжает и неотлучно находится при Хмельницком, дарит ему «освященный» меч для борьбы за православие, для восстановления православной «всея Руси». По территории Украины разъезжает и еще один греческий архиерей – митрополит Назаретский Гавриил, он координирует целую толпу афонских монахов, усиленно разносивших по украинским просторам весть о Киевской Руси, когда все православные были едины под духовным окормлением Константинополя.
Примечательно, что в Москве вспышка интереса к Киевской Руси носила антитатарскую направленность, коей были заряжены осевшие здесь украинско-литовские кадры. С начала 1650‑х годов мусульманам, находившимся на государевой службе, рекомендовалось переходить в христианскую веру или покидать занимаемые должности. Тем самым порывалось с традиционной политикой ХV–ХVI веков.
В ту пору московские великие князья дорожили положением и связями в мусульманском мире. К примеру, когда при Иване Грозном Касимовский царь Саит-Булат крестился, после этого он был лишен Касимова. Теперь же существование там мусульманского правителя, наоборот, стало неприемлемым: его оставляли только в случае принятия крещения. Христианами становятся многие видные представители верхов, ранее придерживавшиеся ислама, например, Юсуповы. Эти процессы завершились в начале 1680‑х годов, когда последние татарские князья, находившиеся на службе, после принятия крещения были пожалованы в стольники: эта мера коснулась 10% от общего числа чиновников подобного ранга.
Пропагандистский рупор XVII века
Наряду с церковными стараниями мозговым центром исторических изысканий выступает Посольский приказ, ведавший иноземными делами. Там действовала большая группа «толмачей», переводивших зарубежные сочинения, включая хроники. Эту структуру в разное время возглавляли ярые полонофилы А. Л. Ордын-Нащокин, А. С. Матвеев, Е. И. Украинцев, В. В. Голицын. Они вдохновляли работу по составлению новых книг, которые во все возраставших масштабах тиражировал Печатный двор – пропагандистский рупор того времени. За 1630–1680‑е годы из его стен было выпущено в общей сложности около 400 различных изданий, предназначавшихся для массового читателя.
Алексей Михайлович всячески подстегивал переводные работы приказа. Так, по его прямым указаниям богослужебные католические тексты адаптировались под местную аудиторию. Для этого убирали ссылки на латинские источники и авторов, заменяли имена понтификов на Вселенских патриархов, святых отцов, а Римскую церковь – на Святую Соборную Восточную.
Заметной вехой стал труд под названием «История» дьяка Ф. А. Грибоедова (Грижбовского). Его цель – прославить «благоверный и благочестивый Дом Романовых». Повествование сжато повторяло «Степенную книгу», а затем – со второй половины ХVI столетия – использовался материал хронографов, «Нового летописца», грамот, приказных документов. Поэтому подготовленный в 1669 году текст представлял не самостоятельное творение, а скорее компиляцию. Автор стремился продолжить «Степенную книгу», а потому главное внимание уделил позднейшим событиям: практически треть текста относилась к периоду Ивана Грозного, почти две трети – к Смуте и царствованию Романовых.
Причем историческая канва, как то: войны, дипломатические договора, не очень интересовала Грибоедова, сосредоточенного на выведении правящей династии от Рюрика, князя Владимира и др. Современные исследователи заметили, что старательный дьяк презентовал романовскую генеалогию аналогично «Сказанию о князьях Владимирских», послужившему затем основой «Степенной книги». Помимо этого, «История» содержала ряд исторических экскурсов об отдельных княжеских родах, например, о князьях и боярах черниговских, рязанских.
Если Грибоедов не делал акцента на Киевской Руси, то этот пробел восполняла «Хроника» Феодосия Сафоновича, составленная в 1672 году. Этот игумен Михайловского монастыря в Киеве в первой части тщательно изложил период до конца ХIII века, основываясь на Ипатьевском летописном своде с его рассказами о Юго-Западной Руси. Во второй же части он поместил сообщения о наиболее значительных событиях Московии и Украины уже до середины ХVII столетия.
Знакомство с этим трудом поражает ученых обилием затронутых тем. Тут и всякие княжеские родословные, и «Сказание о Мамаевом побоище», описания Литвы, Польши, Османской империи и много чего еще. Исследователи даже называют «Хронику» Сафоновича энциклопедией исторических и географических знаний, имевшихся на тот момент.
Многие крупные произведения того времени подготавливались непосредственно в Киеве или прямо подражали изданным там книгам. Например, большую популярность в Москве приобрел «Меч духовный» архиепископа Л. Барановича. Текст иллюстрирован прекрасно выполненными гравюрами, многие из которых затем воспроизводились в разных качествах. Так, например, была создана большая икона «Древо московского государства», где в виде дерева изображена родословная Рюрика–Романова вместе с отдельными святыми. В 1668–1670 годах в Посольском приказе выполнено четыре перевода еще одной «Хроники» Матвея Стрыйковского, написанной в конце ХVI века. Такая востребованность была связана с тем, что этот поляк, осевший в Литве, рассуждал о славянском единстве, а также извещал о первой победе над татарами, одержанной литовцами в разгар нашествия Батыя.
Но наибольшую известность в ряду киевской исторической литературы получил знаменитый «Синопсис» (по-гречески «Обозрение»), изготовленный в Киево‑Печерской лавре. Споры об авторстве до сих пор не утихают, кто-то указывает на архимандрита монастыря Иннокентия Гизеля, другие называют доверенное лицо Л. Барановича И. Армашенко, а Гизеля считают заказчиком этого произведения. Последнее вряд ли справедливо, поскольку заказчиком являлся сам царь Алексей: при личной встрече с архимандритом он попросил того подготовить популярное изложение прошлого, рассчитанное на самые широкие круги. Это удалось в полной мере: стиль произведения весьма литературен, тяжелый слог заметно облегчен. В то же время повествование – и это примечательно – подтверждено ссылками на источники, т. е. автор считает нужным не только рассказывать, но и доказывать.
А потому «Синопсис» представлял собой не просто популярное издание, а историографическую вершину того времени с широким использованием многих базовых хроник: Длогуша, Сафоновича, Стрыйковского, «Повести временных лет», Густынской летописи и др. Первое и второе издания вышли соответственно в 1674 и 1678 годах. Окончательный же вид книга приобрела при третьем выпуске 1680 года, увеличенном вдвое за счет вставки «Сказания о Мамаевом побоище» Ф. Сафоновича, о крещении славян М. Лосицкого и др. В общей сложности «Синопсис» вплоть до начала ХIХ столетия выдержал тридцать изданий, на нем выросло не одно поколение. О том, что эта книга предназначалась прежде всего для российского читателя, свидетельствует ее распространенность именно в России: здесь сохранилось подавляющее большинство экземпляров.
Династический цирк
В тексте обращает внимание подробное описание древнейших событий до Владимира Мономаха, когда автор постоянно подчеркивает общность славянских судеб. Они выводятся из Библии, где Мосох – шестой сын Иафета – представлен прародителем всех славянских народов. Так проводилась мысль о их единстве еще до призвания варягов. Разумеется, не обойдено татарское нашествие, о Куликовской битве говорится как о кульминационном пункте борьбы с иноверными. Таким образом, изложение подводило к центральной теме: союзу России и Украины. Строго следуя византийской схеме, «Синопсис» убеждает, что их историческое прошлое, а значит, и будущее, несмотря ни на что, неразрывно связано.
Правда, неудобные моменты текст предусмотрительно обходил. Очень скупо говорилось о Смуте начала ХVII века, а вот что удивляет гораздо больше, так это полное игнорирование фигуры Богдана Хмельницкого. Видимо, в Москве память о предательских интригах последнего пока не изгладилась: это произойдет позже, когда того выдвинут на роль зачинателя российско-украинского братства. Следует отметить и еще одно важное обстоятельство: «Синопсис» уже не принимал во внимание «Степенную книгу», близость с которой прослеживалась только тематически. Да и вообще из перечисленных выше персонажей лишь дьяк Грибоедов пытался опираться на нее всерьез.
Другие украинские деятели отказались от ее использования, предпочитая ориентироваться на польские произведения. Во многом это связано с тем, что «Степенная книга» в силу строгого деления на степени-поколения по прямому родству не могла помочь в искомой преемственности Рюриковичей и Романовых. Доказать кровное родство последних с Иваном Грозным через его первую жену Анастасию не представлялось возможным, потому-то усилия дьяка Грибоедова на этой ниве были встречены сдержанно.
Некоторые поступали иначе: доводили степени до Ивана Грозного, а после его венчания на царство предлагали считать всех последующих венчанных государей, включая Романовых, в равном положении вне зависимости от родства, хотя это тоже не очень вдохновляло. Тем не менее ближе к концу жизни Михаил Федорович «признал» в Иване Грозном своего деда, а Алексей Михайлович вслед за ним – прадеда. Оставалось только патриарха Филарета – племянника первой жены Ивана Грозного Анастасии – объявить ни больше ни меньше как «сыном» самого известного московского царя, на что все же никто не сподобился. Окончательно этот «гордиев узел» решительным образом разрубит лишь Петр I, императорской затеей покончив с этим династическим цирком.
Удар по народной памяти
Если романовская родословная кое-как была утрясена, то с другой не менее важной проблемой дело обстояло сложнее. Речь о населении страны, превращенном в объект невиданного этнографического эксперимента. Насаждение никонианства во второй половине ХVII века сопровождалось тотальной зачисткой массового сознания, выраженного народным эпосом. Эта трагедия освещена сегодня недостаточно, хотя по последствиям она нисколько не уступает религиозным потрясениям. До утверждения Романовых официальное православие, больше напоминавшее народное верование, а не строгую систему религиозных догматов, сосуществовало с устойчивыми традициями низов.
Печатный двор в Москве стал в XVII веке главным пропагандистским рупором власти. Archive PL ⁄ Alamy Stock Photo ⁄Vostock Photo
Эту ментальность издавна несли скоморохи, олицетворявшие публичный смех и веселье. Можно сказать, у людей той эпохи скоморох конкурировал со священником, поскольку и те, и другие воздействовали на простой люд. Блиставшие церковно-славянским красноречием попы побуждали паству к покаянию и слезам, необходимым для спасения, тогда как скоморохи на обычном, разговорном языке воспевали плодородие земли и человеческую радость. Первую атаку на народных любимцев предприняли иосифляне образца ХVI века (приверженцы церкви на униатский манер), укрепившиеся в церкви. На Стоглавом соборе 1551 года они требовали «удушения» любых народных традиций, но тогда их стремление не поддержал Иван IV. При Романовых же все изменилось: успех задуманной церковной реформы по большому счету зависел от того, насколько удастся выдавить народную память паствы.
В правление Михаила Федоровича, еще отличавшегося осторожностью, объявлять открытую войну народному эпосу не решались. Известен указ 1627 года о недопущении в Москве так называемых языческих игрищ и суеверий. В тексте сказано, чтобы «впредь за старое Ваганьково никакие люди не сходились…», дабы не смущать православных игрищами мирскими, «коледы бы… не кликали».
В 1636 году власти тревожились вновь: праздники проводятся не по-христиански, вместо духовной торжественности веселятся, кощунствуют, пляшут. Свадьбы без ведунов не справляются, многие по вечерам слушают скоморошьи песнопения, другие «по зарям» чародеев, волхвов призывают. Подобное наблюдалось не только в столице, но и во всех городах, не говоря уже о сельской местности.
Как нужно отказываться от «бесовских сонмищ», продемонстрировал лично Алексей Михайлович. Когда царь женился на Марии Милославской, то запретил исполнение песен, отказался от тех свадебных забав и игр, где звучали народные мотивы. Это было поистине «громом среди ясного неба», поскольку резко противоречило вековым традициям, свято соблюдавшимся. Так, например, женитьба Ивана IV на черкесской княгине Марии Темрюковне сопровождалась обрядами, празднествами, весельем с сильным языческим привкусом. Теперь же впервые в истории свадьба царя совершилась в необычной тишине на фоне духовных пений из триодей.
По ее завершении в течение 1648 года был оглашен целый ряд указов, не просто запрещавших увеселения, игры, но и предусматривавших конкретные наказания за участие в них. На скоморохов обрушивались жесткие репрессии, их нещадно гнали, проклинали, жгли инструменты, а их слушателей приказано бить кнутом и подвергать «великой опале». Фактически накануне старта церковной реформы власти объявляли старинные обычаи вне закона. Патриарх Иоаким в 1684 году подтвердил это, проклиная тех, кто не подчиняется антискоморошьим указам. Параллельно репрессивным усилиям непосредственно народное творчество – былины, песни, сказки – подвергалось тотальной деформации.
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/obsch/item/126401-dyaki-protiv-skomorokhov
07.07.2018 Киевские корни московского раскола
Фото: «Спор о вере». Неизвестный художник XVIII века. Государственный музей истории религии
Кто сыграл роковую роль в главной драме русского православия
Единение Малороссии с Московией коренным образом отличалось от череды событий подобного рода. В данном случае речь не столько о присоединении очередной территории, сколько об обретении фундамента, на котором энергично возводилось новое государство.
Афонские разработки ХIV века о Малой (коренной) Руси и Великой (расширенной) обрели вторую жизнь, вновь превратившись в ключевой инструмент порабощения нашей страны. В соответствии с византийским образом «всея Руси» Малая (т. е. Киевская) Русь объявлялась истинным началом всей России, существование последней без Украины подавалось как некая неполноценность или аномалия. А потому необходимо выправить исторический дефект, вернуть страну к истокам, очистить ее от всего наносного. Исходя из этой схемы, долгое пребывание вне «родины-матери», т. е. вне Украины, якобы испортило московитов, требовало религиозно-нравственного исцеления «заблудших». Лекарством провозглашалось «правильное» православие киевской церкви, через греков сохранившее всю полноту веры.
Бездуховные связи
Конечно, претворение в жизнь подобной затеи – задача не из легких, так как население огромной страны оценивало религиозную ситуацию с точностью до наоборот. В Московии издавна рассматривали свою веру выше греческой, отступившей от старины, и ориентироваться на константинопольские образцы признавалось недопустимым. Например, Стоглавый собор 1551 года принудил жителей Пскова, употреблявших на греческий манер троеперстие, перейти на московское двуперстие. Непосредственно же украинская церковь, пропитанная униатским (католическим) духом, вообще не вызывала в Москве интереса, а религиозные связи с Киевом, мягко говоря, не отличались интенсивностью.
Знакомство с украинскими «православными», состоявшееся в Смуту начала ХVII столетия, не настраивало на духовное общение. Нанесенные кровавые раны, разорение земель, оскорбления наших святынь спустя лишь несколько десятилетий не могли быть забыты.
Когда архимандрит Троице-Сергиевой лавры Дионисий (Зобниновский) после избрания Михаила Федоровича начал призывать к исправлению богослужебных книг, царское окружение одернуло чересчур усердного иерарха. Его обвинили в хозяйственных неурядицах и убрали с глаз долой. В 1610 году Дионисия – явного приверженца «пятой колонны» – переместили в освобожденный от украинско-польской осады Троице-Сергиевский монастырь. Здесь он приобрел патриотический лоск, пытаясь примирить «тушинцев» из первого ополчения с Дмитрием Пожарским. Поэтому впоследствии ему делегировали весомую роль в прекращении Смуты, причислили к лику святых. Но тогда его ретивость в отношении церковной реформы еще не окрепшие власти не поддержали.
Они, как и возвратившийся в 1619 году из польского плена Филарет (Романов), прекрасно отдавали себе отчет в невозможности преобразований на церковном поприще в условиях нестабильности новой династии. Это усугубляла и общественная репутация вернувшегося патриарха, запятнанного откровенным предательством в пользу поляков.
Религиозное общение с православными Речи Посполитой без обязательного повторного крещения не приветствовалось. К примеру, украинец архиепископ А. Крыжановский даже после перекрещивания в 1630 году не смог устроиться на монастырское служение в России, так как его униатское прошлое сочли предосудительным. Кроме этого, ограничивалось хождение так называемых «латинских» религиозных книг, в изобилии печатавшихся в типографиях Венеции и Кракова. Романовские историки буквально умилялись такой заботой о православной духовности, благодаря чему, писали они, удалось избежать зараженности московской церкви извне. Правда, через несколько десятилетий эту самую церковь отдадут на растерзание тем, от кого ее так «бережно хранили».
«Испорченное» православие
Публичные контакты с Украиной начинаются в 1640‑х годах, уже после смерти Филарета, опасавшегося открытого религиозного сотрудничества. По мере укрепления династии связи налаживаются с ведущим учебным заведением тех краев – Киево‑Могилянской духовной академией. Она была устроена по образцам многочисленных польских коллегий, образование в ней также велось на латыни. В академии господствовал польский дух, широко ретранслируемый в украинскую элиту.
Наиболее известный Киево‑Могилянский ректор той поры – Петр Могила, затем и Киевский митрополит – ярый приверженец польской культуры. Польский король даже намечал продвинуть его в местные «православные» патриархи в пику восточному соседу. Тот всегда свысока смотрел на московскую церковь, от публичного пренебрежения к которой его удерживала не братская любовь, а денежная поддержка, тихо выделяемая со времен Филарета. В 1640 году Могила уже предлагал устроить в Москве с помощью киевских монахов‑просветителей школу с продвинутым обучением, т. е. по греческо-униатским образцам, но тогда на это не решились.
В 1668 году в Соловецком монастыре вспыхнуло вооруженное восстание монахов против реформ Никона, которое власти не могли подавить почти девять лет. Так изображались те события на старинной гравюре/ Fine art images⁄Vostock Photo
Впервые высокая оценка православия греков прозвучала незадолго до смерти царя Михаила, в ходе дебатов с датским принцем Вальдемаром. Тот прибыл в Москву в качестве жениха царской дочери и не пожелал перекрещиваться, намекая на испорченность православия. В ответ патриарх Иосиф (1640–1652 гг.) убеждал: греки обладают всей полнотой веры, они отвергли римских пап как раз за отступление от этой самой полноты.
Лютеранские пасторы из свиты принца активно развивали тему очищения от папства и возврата к истокам веры. Патриарх их поддерживал, заявляя, что греческая церковь наиболее древняя, а значит, «согласуется с правым исповеданием». Разговоры же об испорченности греков наотрез отвергались. Более того, последние ставились в пример как хранители древнего устава, в том числе и церковных обрядов, что уже прямо шло вразрез с московской традицией. Тем самым патриарх Иосиф обозначил направление, куда следовало двигаться.
Именно при нем в Москве распространяется новая религиозная литература полемического характера. Наиболее весомые книги из этого ряда – «Кириллова книга», «О вере», «Малый катехизис» – представляли собой перепечатку трудов, подготовленных в стенах Киево‑Могилянской академии. В 1648 году большим тиражом издается славянская грамматика М. Смотрицкого с обширным введением и центральной мыслью о неправильности московских церковных книг, их исправление названо бого-угодным делом.
Царь Алексей Михайлович лично обратился к Киевскому митрополиту Сильвестру Коссову с просьбой прислать ученых мужей, сведущих в греческом и латинском языках. Вскоре вслед за литературой в Москве появляется первая деятельная группа из Киево‑Печерской лавры и других монастырей: Арсений (Сатановский), Славинецкий, Тернопольский, Бережанский, Птицкий, Быковский и другие, численностью около тридцати человек. Они начинают активно вразумлять местные кадры в вопросах вероисповедания.
Всей этой славной компании покровительствовал всемогущий царский духовник протопоп Благовещенского собора в Кремле Стефан Вонифатьев. Кстати, современники той эпохи нередко указывали его фамилию на малороссийский манер – Вонифатьевич. Интересно, что, несомненно, по указанию Алексея им был собран еще один кружок, занявший привилегированное положение в церкви. В него, напротив, вошли представители исконно российских регионов, обладавшие незаурядными способностями. Речь о протопопах Иване Неронове, Аввакуме Юрьевецком, Логгине Муромском, Лазаре Романовском, Данииле Костромском, архимандрите Никоне и др. Они обсуждали укрепление благочестия, требовали уничтожения языческих суеверий, народных игрищ и т. д.
Явление Никона
Цель возникновения этого кружка станет понятной чуть позже, когда вопрос о масштабной церковной реформе встанет в полный рост. Разрыхлявший для нее почву патриарх Иосиф в силу преклонных лет был не в состоянии вытянуть такое дело, не поспевая за событиями, обещавшими быть весьма бурными. Выдвинуть же на роль патриарха кого-либо из малороссийского «десанта» вообще было чревато провалом. В этом случае народное возмущение могло выйти далеко за рамки прогнозируемого. Требовался энергичный, яркий исполнитель исключительно из местных, кому можно было бы доверить руководство погромными действиями по украинским заготовкам. Выбор царя пал на Никона, чьи силы и честолюбие били через край.
Взойдя на патриарший престол, Никон проявил невиданную прыть в разрушении той церкви, в которой вырос и в любви к которой клялся. Перед Великим постом 1653 года он разослал по всем церквам Москвы распоряжение креститься тремя перстами. Эта неожиданная грамота нового патриарха повергла в шок, поскольку неуклонно соблюдалось правило, подтвержденное Стоглавым собором столетней давности: кто не знаменуется двумя перстами, тот будет проклят. Негодование возглавили члены кружка, к коему еще недавно принадлежал сам Никон. Неронов, Аввакум и другие ожидаемо отвергли новшества. Они дружно апеллировали к царю, пытались открыть ему глаза, тем самым продемонстрировав непонимание того, что речь идет не только о церковном вопросе, а о многом большем: о фактическом превращении страны в колонию во главе с Домом Романовых.
Отслеживая ситуацию, царю со своим духовником пришлось одернуть Никона, указав на поспешность и неподготовленность его действий. Посчитали необходимым поставить предстоящую реформу на более прочную основу, прикрывшись церковным собором 1654 года. Как заметили ученые, патриарх не обладал глубокими знаниями о происхождении тех обрядов, кои смело бросился исправлять. Зато его объяснения породили вполне понятные недоумения – кем и когда были испорчены книги, – ведь, в отличие от Византийской империи, Москва не знала царей-еретиков и никакая ересь здесь не побеждала. У собора складывалось впечатление, что под предлогом исправлений пытаются уничтожить истинное благочестие. Ожидая чего-то подобного, предусмотрительный Алексей первым подал голос за реформы – никто не осмелился бросить вызов государю, за исключением Коломенского епископа Павла, поплатившегося за это темницей, истязаниями и ссылкой.
Пример непокорного архиерея возымел действие: очередной собор 1655 года уже полностью подчинился Никону, заручившемуся к этому времени поддержкой вовремя прибывшего Антиохийского патриарха Макария. Этот знаток греческого богослужения был из арабов. В Успенском соборе Кремля через переводчика он разъяснял скоплению ошеломленного народа благость троеперстия. Его «отеческие» наставления резюмировал Никон: «Я русский и сын русского, но мои убеждения и моя вера греческие». Мнение оппонентов в лице бывших никоновских сподвижников по кружку государя интересовало мало.
Вместо них входили в моду украинско-польские деятели – их круг неуклонно расширялся, пополняясь новыми колоритными фигурами. После смерти С. Вонифатьева крайне важную позицию царского духовника занял А. Савинович. Обладавшему даром проповедника и наставника Симеону Ситниановичу (Полоцкому) Алексей вверил воспитание детей, включая наследника Федора и царевну Софью.
Так что удаление в 1658 году Никона, слишком возвышенно относившегося к своим обязанностям, никоим образом не могло сказаться на реализации того, что было задумано не им. Опальный патриарх долго не мог взять в толк, что его по большому счету использовали, дабы замаскировать украинско-польские уши в весьма щепетильном деле.
Против старого обряда
Отделавшись от Никона, Алексей не рискнул определиться с новой кандидатурой, поскольку тот формально отказался покидать патриарший престол. В течение почти десятилетия царь сам занимался многообразной церковной жизнью. В это время прилив с берегов Днепра нужных кадров в церковный истеблишмент не ослабевал. Более того, на соборе 1660 года впервые в московской истории присутствовала делегация из Украины, внимательно следившая за религиозными сдвигами в Москве.
Появление в Москве выписанных украинских монахов приводило к серьезным недоразумениям. Так, после приезда очередной партии малороссиян, размещенных в Иверском монастыре, все прежние иноки покинули обитель, не желая находиться под одной крышей с неверными. Эпопея с Никоном, отставленным без его согласия, вызвала у киевских архиереев определенную озабоченность. Проявленное отношение к патриарху не могло не насторожить их, поскольку примерялось прежде всего на себя. Не случайно именно киевлянам принадлежала мысль поступить с опальным строго по установленному порядку, т. е. окончательно лишить высокого сана только в присутствии Восточных патриархов, с чем Алексей был вынужден согласиться. С другой стороны, конфликтный уход Никона посеял немало надежд у тех, кто желал «старое благочестие взыскать, отложив новые затеи». Снизу начали осаждать царя просьбами отказаться от никоновских новин, против которых народная агитация не прекращалась. Распространялось немало анонимных посланий, известен даже случай, когда один юродивый бежал за царским экипажем, выкрикивая во всеуслышание: «Добро бы, самодержавный, на древнее благочестие вступить!».
Боярыня Феодосья Морозова и протопоп Аввакум стали символами старообрядческого сопротивления. ART Collection ⁄ Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Эти массовые настроения находили некоторое сочувствие и в верхах. Хрестоматиен пример видных боярынь, протестующих против церковных преобразований: Феодосьи Морозовой, ее сестры княгини Евдокии Урусовой и жены стрелецкого полковника Марии Даниловой, являвшихся поклонницами мятежного Аввакума, снабжавшего их инструкциями по противодействию злу. Овдовевшая в 1662 году боярыня Морозова даже порвала все связи с высшим московским обществом, отдав свои средства на содержание большого приюта, где были сконцентрированы приверженцы старой веры, изгнанные из различных монастырей. Сама же она с благотворительными целями ходила в простом рубище, став своеобразным «вождем» для части народа. Неудивительно, что замена старых текстов богослужебных книг новыми шла со скрипом, фактически саботируясь низшим духовенством.
Учитывая это сопротивление, Алексей решил снизить накал страстей, сделав шаги навстречу главным критикам. Так, из ссылок были возвращены лидеры старообрядческой оппозиции Иван Неронов и Аввакум, чей голос пользовался авторитетом в народе. Заметим, Алексей благо-разумно пытался примирить их с церковью, «забыв» про Никона, которого те осыпали исключительно проклятьями. В случае с Нероновым это удалось: тот пошел на предложенные царем условия, но вот с Аввакумом все оказалось сложнее. Он отказывался делать уступки, отвергнув даже дозволение в виде исключения служить по старым служебникам. Беседы с Симеоном Полоцким, присланным укротить мятежного протопопа, только подлили масла в огонь. Так Аввакум вошел в историю, на века став культовой фигурой для старообрядцев.
Развязка произошла на так называемом Большом соборе 1666–1667 годов. Для соответствующего веса на него приглашались Восточные патриархи: в Москве рассчитывали на приезд Константинопольского и Иерусалимского. Но те уклонились от визита, и пришлось довольствоваться малым – Александрийским и тем же Антиохийским патриархом Макарием. Правда, к моменту прибытия церковный статус обоих нуждался в прояснении из-за каких-то внутривосточных церковных коллизий, что впоследствии породило версию об их неправомочности утверждать что-либо.
Отличительной чертой данного собора стало активное участие в нем греческих представителей. Помимо приезжих патриархов серьезную роль играли «местные» греки: Паисий Лигарид и архимандрит афонского Иверского монастыря Дионисий, прожившие в Москве не один год. Все они оказали неоценимую помощь Алексею и его украинской команде в дискредитации старого обряда.
Распространение последнего связали с отрывом от Константинополя, покоренного турками, после чего и произошел переход на двуперстие. Особой атаке подвергся «Стоглавый собор» 1551 года. Его решения объявили ошибочными, а базовый документ, озаглавленный «Вопросы царя и ответы церковного собора о различных церковных вещах», сочли за неканоническую компиляцию, сделанную кем-то из участников.
На Большом соборе настойчиво проводилась следующая мысль: когда-то давно (в светлые времена Киевской Руси) Москва была вполне правильной, но затем произошло «темное помрачение», и только теперь, при Алексее Михайловиче, православие торжествует. Несложно догадаться, что оборотной стороной такой концепции должно стать признание прежней церкви еретической. Это и произошло: как метко заметил последний обер-прокурор Святейшего синода А. В. Карташев, участники собора под присмотром царя усадили на скамью подсудимых московскую церковную историю.
Избыточная суровость
Упорство староверов объяснили рецидивами татарского порабощения. Много говорилось о невежестве населения, что проявилось в примате внешней стороны, а отсюда повышенная предрасположенность к расколам. В пример ставилась Киевская митрополия, где в течение веков споров об обрядах не наблюдалось, а попытки подорвать авторитет церкви не имели успеха. Итогом Большого собора стало не сглаживание конфликта, а глубокий вековой раскол, поразивший российское общество.
Нашу церковь силой вбивали в новый религиозный формат: от предания анафеме старых обрядов до требования священникам облачаться по греческому покрою. Все это производило настолько тяжелое, удручающее впечатление, что даже романовские историки констатировали нетактичность происходившего. Стремясь минимизировать негатив, они подчеркивали, что избыточная суровость могла стать только делом чужих рук, т. е. греков, заправлявших ходом собора. Тем самым из-под критики выводились украинские церковные деятели, которые как бы оказывались в тени.
Хотя лидеры старообрядцев иначе оценивали ситуацию. Говоря о восшествии в мир антихриста, они указывали на его путь – Рим, Польша, Малороссия и теперь Москва. В этом отразилось, хотя и запоздалое, понимание того, что бенефициарами церковной реформы были вовсе не греки, а совсем другие. Символично, что присутствовавший на соборе архиепископ Л. Баранович был пожалован Иерусалимским и Антиохийским патриархом знаками отличия, которые присваивались тогда лишь главам церквей и наиболее значимым митрополитам. Собор также постановил увеличить в два раза количество российских епархий: московскую церковь готовили к нашествию отнюдь не греческих, а украинских иерархов.
Патриарх Никон не обладал глубокими знаниями о происхождении тех обрядов, кои смело бросился исправлять. Царь со своим духовником посчитали необходимым поставить предстоящую реформу на более прочную основу, прикрывшись церковным собором 1654 года. Alinari ⁄ TopFoto⁄Vostock Photo.
Так, без «призвания» персон типа Лжедмитрия I, без иностранных интервенций и чего-то подобного руками «православного» царя осуществились старые униатские замыслы. В начавшем проводить их в жизнь Никоне надобности уже не было: авторитетом Восточных патриархов собор окончательно низложил его.
Вместе с тем необходимые уроки из дела Никона были вынесены. Ведь тот, хотя и выступил в роли тарана, по сути, всегда оставался для украинско-польской публики чужим мордвином. Поэтому вскоре после Большого собора на роль патриарха подобрали еще одного любопытного кандидата.
Иоаким (Савелов) был этнически русским, поскольку ставить патриархом украинца по-прежнему опасались. Не имел никакого богословского образования, он отбывал воинскую службу в Чернигове, где женился, к 35 годам овдовел и вступил на церковную стезю. В отличие от Никона, он пообтесался в Малороссии, приняв постриг в Межигорском монастыре в Киеве. Затем вернулся в Москву, как представитель украинской школы возвысился до Новгородского митрополита. Когда Иоакима в 1674 году призвали на патриарший престол, то его канцелярию возглавил проверенный киевский монах Ефимий. Вместе они строго стояли на охране завоеваний церковной реформы.
В частности, нейтрализовали попытку сочувствующих староверию изменить ситуацию, используя канонизированную в 1650 году Анну Кашинскую – жену тверского князя Михаила Ярославовича. К ее мощам с двуперстным сложением усиленно рекомендовали съездить новому государю Федору. Однако патриарх Иоаким не допустил поездки, учредил комиссию для освидетельствования останков Анны. После чего церковный собор 1678 года решил запечатать мощи и исключить ее из сонма святых.
Гонение на приверженцев старой веры – главное дело жизни Иоакима. С усердием выполняя программу Большого собора, он разработал целую систему репрессий против старообрядцев, изложенных в 12 пунктах особой инструкции, утвержденной затем государством. Закон требовал «возлагающих хулу» на святую церковь сжигать в срубе, а выявленных раскольников бить кнутом и высылать в дальние края, а имущество конфисковать. Фактически впервые в российской церковной истории восторжествовал дух западной инквизиции.
Сменивший Иоакима патриарх Андриан, выдвинутый матерью Петра I Натальей Нарышкиной (Раевской), уже не демонстрировал ретивости предшественника.
Начиная с середины 1690‑х годов церковь неуклонно погружалась в украинскую пучину. Малороссийские выходцы оккупировали практически все архиерейские кафедры, места настоятелей в виднейших монастырях, играли ключевые роли в епархиальном управлении, входили в штат придворного духовенства, руководили духовными академиями и семинариями, которые в большинстве своем наполнялись воспитанниками, вызванными из Малороссии. На фоне всего этого только недоумение вызывают причитания «незалежного» историка М. С. Грушевского о подчинении Киевской митрополии Москвой, об уничтожении украинской церкви.
В свете изложенного вопрос о том, кто кого унизил и уничтожил, получает совсем другой ответ
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/obsch/item/126132-kievskie-korni-moskovskogo-raskola
09.06.2018 Самозваная монархия - 2.
Фото: Fine Art Images ⁄ HIP ⁄ TopFoto⁄Vostock Photo
Как Романовы продвигали в России низкопоклонничество перед Западом
После восхождения на трон следующего царя из рода Романовых – Алексея Михайловича вновь оживилась украинско-польская публика, которая рассаживалась по поместьям и жаждала на всю мощь запустить «родную» для них сырьевую модель. Поступавшие на имя нового государя челобитные послужили наказом правительству об отмене урочных лет, когда крестьянин мог по собственной воле уходить от землевладельца. Затем власти приступили к законодательному оформлению пожеланий.
Для выработки нового «Уложения» создавалась специальная комиссия, где заправляли назначенные царем лица украинско-польского происхождения: князья Н. И. Одоевский, С. В. Прозоровский, Ф. Ф. Волконский и дьяк Ф. А. Грибоедов (Грижбовский). Работа над текстом завершилась в начале 1648 года: он состоял из 25 глав, включавших 967 статей.
Конец демократических традиций
Как установили специалисты, некоторые куски «Уложения» текстуально совпадали с прошениями дворянства, ради которого и готовился этот документ. Для его принятия созывался Земский собор, заседавший без перерыва семь месяцев. Здесь необходимо пояснить, что ранее практика Земских соборов подразумевала присутствие на них представителей крестьянства, так повелось еще со времен Ивана Грозного. Однако Романовы уже с 1632 года перестали приглашать туда лиц крестьянского сословия. Тем более не требовались таковые и сейчас, когда речь шла о введении крепостного ига. Утвержденное «Соборное уложение» основывалось на византийском праве и литовском статуте 1588 года.
Главным субъектом законодательства явились крестьяне, о них упоминают 17 из 25 глав. Провозглашалась постоянная крепостная зависимость, окончательно отменены урочные лета, установлен бессрочный сыск беглых. Законодатель впервые рассматривал вотчинников и помещиков как представителей государственной власти на местах и прежде всего в пределах своих владений. Объект собственности становится комплексным – земля и сидящий на ней крестьянин со всей семьей.
Впервые в российской истории «Уложение» содержало описание государственных преступлений, причем последние карались весьма жестко. В целом же смертная казнь за различные деяния была предусмотрена в 60 случаях, даже за попытку самовольно прийти с прошением к царю или боярской думе. Наказания за различные преступления очень дифференцированы в зависимости от статуса и состоятельности обвиняемого: разница штрафов колеблется от 1 до 50 рублей, разумеется, закон стоял полностью на стороне родовитого и богатого.
Со стороны народных масс новое законодательство было встречено без всякого энтузиазма. Поначалу даже Никон, еще до возведения в патриархи, подыгрывая низам, позволял себе критиковать «Уложение», называя его авторов «злодеями и разорителями закона евангельского». Но правящий слой такие оценки абсолютно не смущали, там относились к местному населению примерно так же, как английские колонизаторы к индийским народам. «Уложение» настолько окрылило российские элиты, что подготовка к войне с Польшей пошла как никогда бойко. Началась перестройка армии с учетом негативного опыта двадцатилетней давности, когда военная модернизация по западному образцу окончилась неудачей. Теперь последовала еще одна попытка, предпринятая сразу после так называемого Соляного бунта 1648 года. На рост стоимости жизни население ответило погромами, в ходе которых пострадали дома высшего чиновничества: толпа требовала выдачи приближенных к царю.
После этих волнений Алексей форсировал создание гвардии и полков «иноземного строя». Сначала вновь сформировали четыре полка, привлекли соответствующих специалистов. Развернулось масштабное перевооружение воинских частей. Его смысл заключался в смене оружия, использовавшегося также и в турецкой армии, на европейские образцы. Первые мушкеты в России появились еще в начале 1630‑х, теперь же закупались партии по несколько десятков тысяч.
Украинская карта вступает в игру
Поводом для развязывания войны стало заключение 8 января 1654 года Переяславского договора о присоединении Украины к России. Для украинско-польских выходцев, сплотившихся вокруг Романовых, это был не просто дипломатический акт, а поистине историческое, эпохальное событие. Ведь с помощью малороссийских перспектив планировалось окончательно объяснить всем и каждому внутри страны, почему они здесь хозяйничают. Если ранее государственная легитимация, включая Михаила Федоровича, опиралась на Земские соборы, которые рассматривались естественным источником власти, то теперь на смену этому институту приходит Малороссия.
Не случайно с момента ее присоединения в 1654 году, пусть пока еще формального, навсегда прекращается практика созыва Земских соборов. В них уже нет надобности, поскольку романовская власть объявлялась продолжением подлинных начал, олицетворяемых Украиной, что перевешивает представительство земель, замутненных татарскими примесями; центр тяжести государственного строительства смещался. Поэтому обладание Украиной преследовало не столько экономические цели, как это традиционно считается, сколько крайне важные идеологические смыслы. С этого времени война с Польшей превращается по большому счету в борьбу за Украину.
Но претворить в жизнь эти далеко идущие планы оказалось совсем не просто, несмотря на то, что в самой Малороссии противостояние с Польшей длилось уже шесть лет. Казачья верхушка лелеяла надежды стать третьим, равноправным участником Люблинской унии наряду с Польшей и Литвой. Однако многие в Речи Посполитой были не в восторге от признания казачества равным, тем не менее польский король Владислав IV склонялся пойти навстречу: он рассчитывал превратить казачество в свою опору в противостоянии с магнатами.
Смерть короля в 1648 году перечеркнула планы, коими жила «украинская вольница». В ответ она стала угрожать пуститься в самостоятельное государственное плавание, начались вооруженные столкновения. Украинцы для усиления позиций решили «завязаться» с Москвой, к чему усиленно подталкивали восточные патриархи во главе с Константинопольским.
В истории за Алексеем Михайловичем Романовым закрепилось прозвище Тишайший, хотя вряд ли можно назвать период его правления «тихим» Album ⁄ Prisma⁄Vostock Phot
Греческая церковь имела здесь большой интерес, она активно реанимировала свои уже подзабытые наработки о «всея Руси», что давало возможность вновь претендовать на духовное руководительство (и не только) огромными территориями. Первым Богдана Хмельницкого на союз с восточным соседом подвигнул Иерусалимский патриарх Паисий, следовавший в Москву за милостыней. Высокопоставленный грек разжевывал гетману преимущества проекта «всея Руси» для Малороссии. В результате в Москву направился украинский представитель Силуян Мужиловский, а с ответным визитом прибыл посланец царя Алексея Михайловича Григорий Унковский.
Заключая Переяславский договор, украинская сторона пока еще с большим скепсисом отнеслась к единению. Старшины и духовенство с подчеркнутым пренебрежением взирали на народы, проживающие на обширных восточных территориях, и ни о каком-либо братстве с ними слышать не желали. Тем не менее Алексей Михайлович, проникшись константинопольскими планами, весной 1654 года объявил войну Польше. Измученная казацким сепаратизмом и кризисом в сейме, та не смогла оказать сколько-нибудь действенного сопротивления. Дела у российских войск пошли действительно успешно, не в пример прежним конфликтам. Довольно быстро овладели Дорогобужем, Борисовом, Могилевом, вступили в Вильно. За несколько лет вернули почти все, что уступили полякам ранее: Алексей поспешил принять титул великого князя литовского.
Однако препятствием победоносному шествию стали казацкие верхи, еще недавно клявшиеся в верности Москве на знаменитой Переяславской раде. Несмотря на константинопольское кураторство, гетман Богдан Хмельницкий проявил полное безразличие к подписанному им же договору о «вечной дружбе». Без тени стеснения он заключил еще одну унию со Швецией, по которой та вступала в войну с Польшей. В этом случае украинцы рассчитывали не просто на вооруженную поддержку, а преследовали далеко идущие цели по разделу Польши вместе со Швецией и Венгрией. Перед нами попытка того, чего полякам через сто с лишним лет избежать уже не удастся.
Сейчас же из-за предательства гетмана Россия оказалась в сложном положении, поскольку шведский король, исходя из союза с Радой, выдвинулся против московских войск. Боевые действия с таким подготовленным противником оказались весьма нелегким делом. Образцовая шведская армия, уступая втрое по численности, нанесла царским войскам крупное поражение возле Риги. Поведение Хмельницкого вызвало естественное возмущение Алексея, жестко потребовавшего от «братского союзника» объяснений. Но получить их по большому счету не удалось: в 1657 году того отравили, по существующим версиям, поляки или же агенты московского царя. Спустя несколько лет гетманские останки были выброшены из могилы польским военачальником Чарнецким.
Малоросские интриги
Но дело знаменитого гетмана не умерло: его преемники продолжали демонстрировать, мягко говоря, виртуозность в интригах с соседями. Отвернувшись от шведского короля, гетман Выговский переориентировался на крымского хана и даже угрожал походом на Москву, одновременно заигрывая с Речью Посполитой, с которой в 1658 году успел заключить очередную (уже третью по счету) Гадячскую унию. Сменивший его Юрий Хмельницкий (сын Богдана) вновь сделал шаг навстречу восточному соседу, решив участвовать в совместном броске на Львов. Но юный гетман оказался достойным своего папы, неожиданно ускакав к полякам.
Подобные действия казацкой верхушки объясняются просто: она старалась любыми способами добыть самостоятельность Украине, оттого-то вышеназванные персонажи пользуются почетом у местных националистов всех поколений. Только вот царю Алексею нужна была совсем другая Украина – в составе России. Отсюда снисходительность к череде откровенных предательств и то упорство, с коим он выгрызал этот кусок Речи Посполитой. Ему требовалась не просто территория, а фундамент для господства новой российской элиты, густо замешанной на украинско-польских дрожжах.
Положение усугублялось тем, что появление московских войск на территории Украины и Литвы вызвало брожение среди населения. Эта крайне неудобная тема, по понятным причинам, не приветствуется романовскими историками. Ее сюжеты наглядно свидетельствовали о дефиците братства с теми, кого объявили якобы жаждущими единения. Как уже говорилось, на Украине казачество не желало видеть московских людей и требовало, чтобы их здесь «не водилось». В литовских землях развернулась целая партизанская война: население постоянно тревожило царские соединения мелкими болезненными уколами, а иногда доходило и до серьезного. Партизаны пытались отбить город Борисов, предприняли набег на Витебск, а в феврале 1661 года в Могилеве разгромили дислоцированный там московский гарнизон численностью около двух тысяч человек.
Современные белорусские националистические авторы любят рассуждать об агрессии, выдвигая обвинения в адрес России. Однако у них проскальзывают любопытные детали об участии в этом, по их выражению, геноциде, например, князя Трубецкого – уроженца тех самых территорий, которые он с энтузиазмом громил, в чем усматривают некую иронию судьбы.
Если же отрешиться от иронии, то тогда можно уяснить, что названный Трубецкой здесь отнюдь не исключение, а закономерность. Это представитель россыпи литовских (полонизированных) кадров, в разное время осевших на нашей земле. С помощью Романовых они зацепились за власть и теперь обосновывали свое первенство, намереваясь представить Москву «детищем», чьи истоки лежат на Украине и в Литве, т. е. в Киевской Руси. Нужно было только заполучить эти святые начала и предъявить их московским народам, «испорченным татарским игом», тем самым подчеркнув свою первосортность и безоговорочное право властвовать. Несогласных с таким историческим фортелем белорусов или литвинов никто не спрашивал, превратив бывших сородичей в разменную монету.
Настраиваясь на серьезную борьбу, Алексей резко расширил набор «иноземных полков». Их количество в первой половине 1660‑х достигло аж 55, с численностью 60 тысяч солдат, служба которых оплачивалась весьма неплохо: на уровне квалифицированного ремесленника. Однако рывок в создании регулярной армии, к чему, собственно, и стремились, вызвал финансовое перенапряжение. Его намеревались снять посредством выпуска медных денег, приравняв их по стоимости к серебряным. Расплачивалось же правительство исключительно медной монетой, чей курс стремительно рос.
Население отказывалось вести торг, продавать хлеб за медь. В 1662 году в столице вспыхнули волнения, известные как Медный бунт, к нему присоединились и солдаты, недовольные «медным» жалованьем. Алексей лично два раза упрашивал войско не покидать службу. Примечательно, что, в отличие от 1648 года, ударной силой в подавлении восстания теперь стали иностранные офицеры из Немецкой слободы, количество которых заметно возросло. Правда, созданная на медные деньги армия в качестве полноценной боевой единицы не состоялась и на этот раз. Довершить дело удастся только Петру I.
Первым Богдана Хмельницкого на союз с восточным соседом подвигнул Иерусалимский патриарх Паисий, следовавший в Москву за милостыней. Stepan Zemlykov⁄Fine Art Images⁄Vostock photo
Тем не менее раздираемая внутренними противоречиями Польша запросила мира при посредничестве австрийцев. Переговоры затянулись из-за прений по разделу Малороссии, а камнем преткновения стал спор вокруг Киева. Все же в начале 1667 года по Андрусовскому перемирию Восточная Украина с Киевом достались Москве. Получив вожделенное (пускай еще лишь часть), та пыталась растолковать казацкой верхушке планы в отношении Украины. Судя по всему, местные кадры пока плохо представляли себе, какая судьба им уготована. Поэтому переговоры шли довольно туго, о чем свидетельствуют все, кто изучал эту тему.
Москве удалось избавиться от ненадежного клана Хмельницких, нейтрализовав гетманские претензии шурина Богдана Хмельницкого Золотаренко. Первым из гетманов, буквально ринувшимся сотрудничать с Москвой, стал Брюховецкий. В отличие от предшественников, его уговорили посетить Москву, где он смог воочию увидеть, кто же там «правит бал». К примеру, узнать об авторе Андрусовского перемирия Афанасии Ордын-Нащокине. Как выяснилось, этот приближенный к царю «патриот» был проникнут польским духом, ненавидел московские обычаи не меньше украинских казаков. Более того, его сын, получив от государя поручение, с важными бумагами скрылся в Варшаве, и это никак не отразилось на положении отца. И уж совсем не укладывается в голове, что царь передавал лучшие пожелания сбежавшему изменнику, ожидая того обратно!
Однако в голове Брюховецкого все хорошо уложилось. Он быстро привлек понятливых и деятельных помощников в лице старшины Самойловича и архиепископа Барановича. Те также прониклись старой константинопольской идеей связать судьбу Украины с Москвой, с выгодой легитимируя основы романовского режима. По сравнению с такими перспективами игры в независимость выглядели детскими шалостями. Но даже после этого Брюховецкий соблазнился предательством, решив воспользоваться недовольством населения Андрусовским перемирием и попытаться встать во главе объединенной Украины.
Кого к кому присоединили?
Несмотря на эту осечку, сотрудничество казацких старшин и осевших в Москве их собратьев стремительно налаживалось. В 1669 году на раде в Глухове заинтересованные стороны совместно выработали так называемые особые условия. По ним московские воеводы назначались лишь в некоторые города, причем без права вмешиваться в суд и управление. Москва отказывалась от введения податного оклада на Украине, т. е. последняя вообще освобождалась от уплаты налогов в казну!
Казацкую верхушку жаловали московским дворянством, а к польским помещикам, пожелавшим покинуть Левобережье, отнеслись крайне заботливо: им выплачивалась огромная сумма – один миллион рублей, хотя те претендовали и на большее. То есть победители выплачивали компенсацию побежденным, что, пожалуй, не имеет аналогов в международной практике.
Недоумений, правда, становится гораздо меньше, когда мы узнаем, кто вел переговоры с польской стороной. Ключевую роль здесь сыграли крупные московские сановники, посланные проводить романовскую политику, – Ромодановский, Желябужский, Ладыженский, Барятинский и им подобные. Чего иного можно было ожидать от этой «московской» знати? Ответ вряд ли вызовет затруднения. Зато в свете сказанного требуется прояснить известный тезис о присоединении Украины к России, вызывающий гнев у современных украинофилов. Не лучше ли озаботиться совсем другим вопросом: может, это Россию присоединили к Украине, чего нам до сих пор не дают осознать?!
Союз с Украиной повлек за собой и крупные внешнеполитические перемены. Москва нашла немало точек соприкосновения со многими европейскими державами. Общими стали планы антитурецкой коалиции, традиционно патронируемой римскими папами. Напомним, что еще с ХVI столетия Ватикан стремился втянуть Московию в борьбу против Османской империи, однако все попытки оканчивались безрезультатно. Романовы отнеслись к этому совсем иначе.
Уже в начале 1640‑х годов Михаил обозначал готовность к войне, даже объявлял сбор, но тогда из-за дефицита сил кампания не сложилась. Ныне Алексей не мог упустить возможность окончательно оставить в прошлом внешнеполитическую изоляцию. Планируемые действия против турок захватили правящую верхушку. Даже на рождение будущего Петра I при дворе составили гороскоп, по предсказанию которого тот одержит блестящие победы над османами.
Пробным камнем стал первый прямой конфликт с южным соседом 1676–1681 годов, которого с нетерпением ожидали в Европе. Внешнеполитический разворот Романовых заметно смягчил отношения московского правительства и с Польшей, которая стремительно теряла статус заклятого врага, переходивший к Турции. В начале 1670‑х Варшава и Москва впервые обменялись посольствами. Даже уход Ордын-Нащокина ничего не изменил. Его место занял другой фаворит царя, Артамон Матвеев, с аналогичными идейными предпочтениями. Он женился на перешедшей в православие шотландке из Немецкой слободы, что тогда выглядело не только экзотикой. Именно с его воспитанницей Натальей Нарышкиной (Раевской) вступил в брак царь Алексей (первая супруга, Мария Милославская, скончалась в 1669 году).
Так началось известное противостояние двух семей, перипетии которого определяли расклады в верхах конца ХVII века. Романовских историков буквально захватывало подробное и бережное их описание. Они красочно рассказывали о братьях и сестрах Милославских, о крепнущем Петре, вместе с которым крепло государство. Однако при этом из поля зрения ускользало то, что эта борьба за трон представляла собой соперничество в рамках украинско-польского междусобойчика. И многочисленные Милославские, и Раевская с сыном Петром, несмотря на вражду, собирались продвигать один и тот же курс.
Возьмем вступившего на престол Федора Алексеевича, воспитывавшегося исключительно в ставшем уже «фирменным» формате. Поговаривали даже о его избрании на польский трон, для чего обучение доверили деятелям греко-католического обряда. В ближайшее царское окружение входили Збаровский, Негребецкий, успевший потрудиться писарем в канцелярии польского короля, а также дьяки Языков и Лихачев, которые в симпатиях к Польше могли дать фору первым двум. Женился Федор на польской девице Грушецкой. Поэтому, например, его указ – не допускать в Кремль одетых не по «польской моде» – уже не выглядит из ряда вон выходящим; даже царской кухней заведовал поляк Дерлецкий.
Многие сравнивали это царствование с пребыванием в столице Лже-дмитрия I, когда в Москву нахлынула первая волна поляков. Грушецкая умерла при родах, и вскоре Федор, как известно, женился на Апраксиной, только вот обольщаться не надо, несмотря на фамилию, это ближайшая родственница Грущецкой, с теми же характерными пристрастиями.
Что касается царевны Софьи, ставшей в 1682 году правительницей при малолетних Иване (Милославском) и Петре (Нарышкине), то та немногим отличалась от скончавшегося брата Федора. Именно Софья вместе со своим фаворитом Василием Голицыным – ярым ненавистником всего московского – стали архитекторами так называемого «вечного мира» с Польшей, заключенного в 1686 году. По поводу же темы Петр I и Запад говорить что-либо вообще излишне.
Жизнь простого народа после воцарения Романовых становилась все более тяжелой – ужесточались законы и постоянно росло давление государственного аппарата, что нередко приводило к стихийным бунтам типа знаменитого Соляного. Sovfoto⁄ Universal Images Group⁄AKG Images⁄Vostock Photo
Так Россия погружалась в стремительную западофилию. К делам страны все больше привлекались европейцы – без них не могли быть реализованы насущные задачи военного строительства, развития торгово‑промышленной сферы, в чем едины практически все исследователи. Неприспособленность украинско-польских кадров к подобного рода делам не являлась откровением уже в последней трети ХVI века. Именно тогда наметился курс на широкое использование специалистов из технологически развитых держав. Однако старания Ивана Грозного и Бориса Годунова по их привлечению заметно отличались от романовских, поскольку нацеливались в конечном счете на восприимчивость населения, не прикрепленного к земле, к занятиям не только хлебопашеством.
Это открывало возможности для экономического развития, во многом схожего с европейским. В отличие от этого, Михаил и Алексей Романовы, также рассчитывая на передовой опыт, не стремились соединить его с предпринимательской инициативой широких слоев. Напротив, с полным закрепощением крестьянства, которому вообще было запрещено браться за что-либо, кроме сохи. Конечно, это сделано в угоду помещикам, больше всего заинтересованным в эксплуатации крепостного труда на земле. Тем самым пути для промышленного подъема снизу оказались блокированы. Создание производств превратилось в удел преимущественно иностранцев, прибывающих из-за границы.
Но было бы неверно полагать, что по этой причине те играли определяющие роли в этом московском царстве с украинско-польской элитой во главе. Так, когда голландцы в начале 1630‑х, после полосы дипломатического признания Романовых, выдвинули проект превращения страны в «житницу Европы», естественно, под своим контролем, то развернуться им не позволили. Реализовывать масштабные проекты могло лишь царское окружение, которое устанавливало с зарубежными купцами не только служебные контакты. Приближенные царя рассматривали себя главными бенефициарами экономики, остальные же должны были довольствоваться, говоря по-современному, субподрядами.
С другой стороны, наплыв военных и специалистов из западных стран инициировал в элитах известную напряженность. Причем неприятие иностранцев демонстрировал не только простой люд, но и большинство украинско-польских выходцев. Последние рассматривали себя как главную опору режима, поскольку именно они олицетворяли его религиозно-историческую легитимацию. Появлявшиеся же по необходимости «конкуренты-иностранцы» могли только присоединиться к созданному государственному каркасу, стержнем которого являлась церковь. Эти внутриэлитные расклады причудливым образом проявятся в последующие два столетия.
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/obsch/item/125868-samozvanaya-monarkhiya-2
02.06.2018 Самозваная династия
Фото: Artamon Matveyev⁄Heritage Image Partnership Ltd⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Первый царь из рода Романовых не имел авторитета ни в стране, ни за границей
Избрание Земским собором Михаила Романова на царский престол проходило в его отсутствие. Более того, по завершении никто не знал, где тот находится. Только потом стало известно, что новый монарх приютился в Ипатьевском монастыре, куда выехал к зиме 1612 года, после изгнания из Москвы поляков.
Ситуация отличалась крайней неопределенностью, его предусмотрительная мать – инокиня Марфа – посчитала нелишним покинуть беспокойную столицу. Почему их убежищем стала именно обитель в Костромском крае, хорошо выяснено, о чем романовские историки предпочитают не распространяться лишний раз. Архимандрит монастыря, отказавшись помогать законному царю Василию Шуйскому, присягнул Лжедмитрию II и посетил тушинский лагерь. После чего неизменно ориентировался на Филарета, имевшего там большой вес.
Первые шаги
Свержение Шуйского подтвердило правильность выбора «ипатьевцев». Союз Семибоярщины и польского короля Сигизмунда III сулил светлое будущее именно Филарету: он возглавил «великое посольство» к королю для утряски деталей по передаче России под иноземное иго. Уезжая, предупредил родных: в случае непредвиденных обстоятельств укрыться в надежном месте, указав на Ипатьевский монастырь. Эти непредвиденные обстоятельства настали, когда народное ополчение выкинуло поляков из столицы. Архимандрит с распростертыми объятиями принял сына своего покровителя, оправдывая доверие последнего.
Именно оттуда избранный царь направился в ожидавшую его Москву. Однако триумфальной его поездку в столицу назвать никак нельзя. Страна пребывала в таком хаосе, что о существовании самого государства можно было говорить с известной долей условности. Часть казаков во главе с Заруцким сразу отвергла новоизбранного. На руках у них имелся свой кандидат – сын Марины Мнишек, они строили планы вокруг него. Другие продолжали существовать в прежнем режиме, т. е. разбойничать и грабить, отвлекаться на очередного царя считалось потерей времени. Казацкими бандами настолько кишели дороги, что даже Михаил с матерью, следуя к Земскому собору, долго не могли выехать из Троицко-Сергиевского монастыря, опасаясь за свои жизни. Все это наглядно показывает, насколько шатким являлось избрание, и предстоящее будущее не обещало быть радужным.
Венчание на царство, состоявшееся в июле 1613 года, дало старт пожалованиям земель тем, кто поддержал нового монарха. Речь о перераспределении земельного фонда или формальном закреплении вотчин, которые уже находились под контролем его сторонников. Законный вид этому придавало решение Земского собора – «прошлого не ворошить и старых счетов не поднимать». Кто бы в Смутное время в каком лагере ни подвизался, за ним оставлялись чины, награды и пожалования. Нетрудно понять, что в наибольшем выигрыше оказались бывшие «служивые Тушинского вора» – Лжедмитрия II: они составляли костяк, обеспечивший возведение Михаила на престол. Исследователи изучили корпус грамот о раздачах земель и выяснили, что больше всего досталось именно «тушинцам», как из бояр, так и из казаков; сотни вояк из воровского лагеря превратились в зажиточных дворян.
Бывшие «тушинцы», сплотившиеся вокруг Михаила, объявили своими заклятыми врагами всех продолжающих делать иные ставки. Последующие пять лет вся страна по-прежнему напоминала арену с рыскающими повсюду украинско-польскими бандами. Крупным очагом сопротивления с осени 1613 года стала Астрахань, где осели Заруцкий и Мария Мнишек с сыном. Здесь они вынашивали поход на Самару и Казань. Через некоторое время к ним присоединился родной брат Заруцкого, пробившийся из Литвы аж через всю страну. Бои с этой компанией продолжались вплоть до середины следующего года, когда правительственным войскам удалось одержать верх. После чего предводителей отправили в Москву, где Заруцкого посадили на кол, четырехлетнего «воренка» удушили, а Мнишек умерла по дороге в столицу в Коломне.
Серьезную головную боль властям доставлял поляк Александр Лисовский со своим отрядом. Его тактика состояла в том, чтобы избегать крупных и прямых столкновений с царскими войсками. Зато он со знанием дела проводил отличавшиеся жестокостью набеги на разные уезды. Причем это воинство постоянно укрывалось на территории Речи Посполитой. Сигизмунд III открыто поддерживал Лисовского, снабжал деньгами, удостоил личной аудиенции. В 1616 году, готовясь к очередному рейду, верный королевский слуга разбился, упав с коня.
Неменьшую опасность представлял и еще один персонаж – атаман Янко Баловень. Летом 1615 года тот даже сподобился пойти на Москву с жесткими денежными требованиями. Его отряд остановился в селе Ростокино, угрожая городу, когда основные силы были задействованы против Лисовского. Справиться с Баловнем удалось лишь хитростью: его с 36 соратниками пригласили в Кремль к царю, якобы обсудить предполагаемые выплаты. Там их схватили и приговорили к повешению, остальных, лишившихся руководства, разогнали.
Все эти события – любимые сюжеты хронистов, с воодушевлением повествующих об освободительной войне, возглавляемой Романовыми. Между тем новая власть воспринималась тогда не так восторженно, как изображалось впоследствии. В этом нет ничего удивительного, поскольку ее лицо определяли запятнанные сотрудничеством с Сигизмундом III бояре, соединившиеся теперь с теми, кто на протяжении ряда лет грабил и насиловал страну. Разумеется, население не могло не испытывать к ним вполне определенных и понятных чувств. Когда предводители еще первого ополчения Заруцкий и Трубецкой раздавали грамоты на угодья от своего имени, мужики с помощью стрельцов часто не пускали новоявленных хозяев в пожалованные волости.
После избрания нового царя ситуация практически не изменилась, поскольку на земле пыталась закрепиться все та же ненавистная публика. Своим указом царь Михаил запретил впредь называть ее разбойниками. Хотя сама «освободительная» власть, находясь в шатком положении, не брезговала грабительскими методами. Именно так воспринималось введение чрезвычайных налогов. Такие сборы широко практиковались в 1614–1618 годах, составляя «пятину», т.е. пятую часть от всего движимого имущества каждого плательщика, и весьма напоминали узаконенный грабеж. Простые люди даже сравнивали служивых Михаила с контингентом того же Лисовского. Интересно, что и сопротивлявшиеся Романовым банды не упускали случая указывать на то, кто является опорой новых властей. Так, Заруцкий, овладев летом 1613 года Астраханью и казнив воеводу, оповещал жителей, что московским государством «Литва завладела».
Надо заметить, подобные утверждения не были такими уж легкомысленными, как кажется на первый взгляд. Достаточно вспомнить и то, как повела себя новая «народная» власть по отношению к лидерам второго ополчения. На Пожарского после избрания Михаила полились потоки грязи и клеветы. Оказалось, именно он ратовал за призвание иностранца на царство и отказывал в доверии местным претендентам. Получалось, рискуя жизнью, тот выдавливал врагов, чтобы затем настойчиво зазывать их обратно.
В ход пошли и попытки обвинения в растрате казенных сумм. Подчеркнем, семейство Романовых еще с годуновских времен отличали натянутые отношения с будущим руководителем ополчения, тогда тот остро конфликтовал с Лыковым, женатым на родной сестре Филарета Настасье. Теперь же бывшая жена последнего инокиня Марфа при сыне-царе фактически вершила дела вкупе со своими племянниками Салтыковыми. Теми самыми, что вместе с Филаретом дружно присягали всем без исключения, начиная с Лжедмитрия I.
При владычестве этой публики у Пожарского оставалось немного шансов удержаться на плаву. Вскоре его втянули в местнический спор с Борисом Салтыковым и официально объявили проигравшим, т. е. более худородным, что теоретически означало отдачу в холопы. Хотя дело ограничилось пешим визитом ко двору победителя, поклонами и стоянием на коленях; таким способом Романовы глубоко унизили лучшего полководца. Его родного брата, командовавшего в ополчении передовыми отрядами, отослали из столицы, назначив воеводой в глухую провинцию.
Мария Хлопова (на гравюре) – первая невеста Михаила Романова После неудачи государевой избранницей стала княжна Долгорукая, а по ее кончине Михаил женился на литовского происхождения Стрешневой. Nevrev Nikolai⁄Heritage Image Partnership Ltd⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Фактически произошел разгром руководства действительно народного ополчения, в то время как персонажи типа Трубецкого, Милославского, Салтыковых, олицетворявшие предательство, прекрасно освоились в новой обстановке.
Приток новых кадров, обеспечивших трон сыну Филарета, открывал возможности укрепиться уже более основательно. Существенным препятствием на этом пути была Польша, где считали королевича Владислава законным правителем Московии. Причем так считали не только там, но и практически во всей Европе. Послы Михаила, прибывшие в Австрию с верительными грамотами, встретили более чем холодный прием: с ними явно не желали разговаривать. Во Франции на просьбы московских дипломатов признать избрание нового государя ответили молчанием. Что касается Швеции, то та вообще не прекращала военных действий на северо-западе России; в 1615 году осадили Псков. Очевидно, Романовых воспринимали как лиц, укравших законную власть у тех, кому они же ранее присягали.
Из Польши постоянно раздавались упреки в измене Владиславу, там даже избегали называть по имени Михаила. Поляки ожидали достижения королевичем совершеннолетия, что означало его вступление в права на московский престол; к этому событию и были приурочены военные действия. Их предварило специальное послание, где Владислав напоминал, как его призывали на царство, целовали крест, отправляли послов боярских к отцу для переговоров. Во главе того «славного предприятия» стоял Филарет, который «начал делать не по тому наказу, каков ему был дан от бояр» (т. е. «пятой колонны»), а прочил и замышлял на московское государство сына своего. Королевич подчеркивал, что едет «неспокойное государство по милости Божьей покойным сделать».
Вместе с ним следовал и незабвенный патриарх Игнатий, проживавший в поместьях возле Вильно и ожидавший возвращения в Москву для венчания Владислава на царство. Именно поэтому поляки в документах называли Филарета лишь митрополитом. Действительно, старания последнего по сдаче Московии под Польшу удачными назвать нельзя, правда, по не зависящим от него причинам. «Виновником» стало ополчение Пожарского, из-за которого весь замысел оказался на грани срыва, а после избрания Михаила на царство филаретовская миссия вообще лишилась какого-либо смысла. Из «великого посла» тот превратился в пленника, коего Сигизмунд III заподозрил в спланированном обмане.
Провальное нашествие
Война началась осенью 1617 года, причем благоприятно для поляков. Лично возглавивший поход Владислав без особых усилий взял Дорогобуж, Вязьму, Можайск: обстановка зримо напоминала преддверие новой Смуты. Затем с Украины началось очередное вторжение запорожско-приднепровских казаков. Это воинство под началом Сагайдачного и Дорошенко захватило Ливны, Елец и вступило в Рязанскую землю, блокировав Михайлов и Зарайск; все это сопровождалось разорением уездов и волостей. Интересно, что жители, адресуя в столицу мольбы о спасении, ожидали помощи не от кого-нибудь, а именно от князя Дмитрия Пожарского, чьи подвиги чтились в народе. Недалеко от Москвы поляки и украинцы соединились для решающего штурма столицы, который вскоре последовал.
Но удача отвернулась от Владислава: взять город не удавалось, попытки прорваться через Арбатские и Тверские ворота захлебнулись. Королевич, чьи отряды курсировали вокруг столицы, решил направиться на стоянку в Тушино, что наводило на вполне понятные аналогии. Но наступала зима, и положение польско-украинского войска становилось тяжелым. Завязались переговоры, для ведения коих московская сторона согласилась, что польская будет именовать Михаила: «кого вы называете теперь вашим царем». Тем самым щепетильное затруднение устранялось, открывался путь к завершению войны.
Но Владислав не думал снимать претензии на царский трон. При таких раскладах соглашение о мире не могло быть достигнуто, и речь пошла только о временном перемирии на 14,5 года. В конце 1618 года его заключили в подмосковном селе Деулино, правда, на очень тяжелых для Москвы условиях. Пришлось распрощаться с целым рядом городов, включая Смоленск, Чернигов, Трубчевск, Торопец: эти территории уступались вместе с населением. В результате западная граница стала проходить по Можайску, как при Иване III. В свою очередь, поляки обязывались вернуть пленных во главе с Филаретом, что и стало причиной позорного перемирия.
Наступление перемирия означало конец привилегированного положения матери царя и ее родственников Салтыковых. Возвратившийся Филарет тут же был возведен в патриархи собором и специально прибывшим в Москву Иерусалимским патриархом. Государственный руль фактически перешел в руки отца Михаила: с этих пор в официальном протоколе титул «великого государя» прилагался одинаково к обоим. Надо признать, Филарет проводил более гибкую политику, чем его бывшая властная жена инокиня Марфа. Так, он сделал реверанс в сторону опальных лидеров народного ополчения, подыгрывая настроениям низов. Пожарского наградили вотчинами и даже поставили во главе Разбойного приказа, ведавшего уголовными преступлениями. Казалось бы, пережитое польско-украинское вторжение предполагало серьезные коррективы государственной политики. Прежде всего по отношению к казачеству, поучаствовавшему в очередном разорении московских земель.
Однако этого не произошло: правительство Филарета, невзирая ни на что, устремилось навстречу этой публике, стараясь за счет нее повысить устойчивость своей власти. В 1619–1620 годах происходит большая раздача поместий казакам. К примеру, целый Галицкий уезд с еще свободными крестьянами пожалован различным атаманам и их окружению. В ответ Сагайдачный прислал извинения за содеянное в ходе вторжения. В 1625 году в Москву вновь прибыла казацкая делегация с повинной уже за все, что натворили в Смуту: им отпустили вину и решили «впредь того не поминать». Тем, кто пожелает, даже разрешили селиться в российских владениях. Очевидно, украинские предпочтения в элитах набирали обороты. В авангарде этого процесса шла царская семья, что иллюстрирует эпопея с браками Михаила. Как известно, сначала ему подыскали в невесты девицу Хлопову (в действительности Желябужскую). После неудачи государевой избранницей стала княжна Долгорукая, а по ее кончине Михаил женился на литовского происхождения Стрешневой, которую воспитал ее родной дядя – князь Волконский. То есть выбор царицы происходил исключительно в украинско-польском формате.
Конец первого Романова
Повторялась странная ситуация, когда после очередного нашествия польско-украинских агрессоров принимали с распростертыми объятиями. Это равносильно тому, как если бы после Великой Отечественной войны 1941–1945 годов партийно-советскую номенклатуру начали пополнять офицерами вермахта! Дело в том, что Речь Посполитая намеревалась превратить обширные российские территории в подобие европейских колоний в Америке, откуда выкачивались ресурсы, а население низводилось до положения скота. Продвигать оккупационные планы внутри страны помогала полонизированная «пятая колонна», имевшая в этом предприятии свою «законную» долю.
Но пришлось на ходу менять первоначальный сценарий. «Пятая колонна», воспользовавшись народным движением против поляков, решила выскочить в дамки и самостоятельно «сорвать банк», отказавшись вообще делиться с кем-либо. Однако осуществить задуманное оказалось крайне непростым делом: в Польше поднялась буря негодования, да и от лидеров ополчения нужно было как-то отделаться. Отсюда потребность в опоре, которая опять-таки виделась в украинском казачестве и ином полонизированном контингенте, только привлекаемом уже не королем, а бывшей «пятой колонной». Поэтому противостояние Речи Посполитой с теми, кто вцепился во власть в Москве, – это борьба родственных, захватнических сил за утверждение колониального режима в нашей стране. Разница лишь в том, кто будет его конструировать: магнаты со шляхтой под эгидой короля или те же украинско-польские лица, по собственной инициативе присягавшие Романовым.
Хорошо понимая масштабность задач, Филарет озаботился укреплением армии: впереди маячили отложенные выяснения отношений с Польшей. Поэтому им были посланы вербовщики в Европу для найма пяти тысяч человек пехоты, литейщиков пушек, закупки оружия, а также для приглашения военных инструкторов. Указ о формировании первых полков «иноземного строя» датируется апрелем 1630 года. Новые соединения создавались по методам западного военного строительства, что требовало немало средств. Только за один год иностранные наемники поглотили 430,6 тыс. рублей, тогда как на местные подразделения – в двадцать раз большие – затрачена лишь пятая часть этой суммы. Учитывая растущие потребности, Филарет сосредоточил внимание на финансовом управлении, на которое отрядили его племянника князя Черкасского – сына сестры Марфы Никитичны. Ему доверены ключевые приказы: Большой казны, Стрелецкий и Иноземный, ведавший иностранцами, поступившими на службу.
Осенью 1617-го Владислав без особых усилий взял Дорогобуж, Вязьму, Можайск: обстановка зримо напоминала преддверие новой Смуты. Heritage Image Partnership Ltd⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Государство нуждалось в увеличении налоговых поступлений, для чего фискальный аппарат не просто увеличили, но и приблизили к плательщику. Широко использовали практику сыскных приказов, т. е. временных комиссий по проверке владельческих прав и поимке беглых крестьян. В то же время правительство как-то не озаботилось развитием промышленности, за исключением военных нужд. Зато формирующаяся элита с украинско-польским душком проявляла неподдельный интерес к роскоши. Не случайно мастерские по ее изготовлению находились под особым покровительством властей. В Москву хлынул поток аптекарей, алхимиков, музыкантов и т. д. Сам царь платил за музыкальные инструменты огромные суммы.
Полоса внешнеполитического признания Москвы прошла в самом начале 1630 х годов. Еще 5–10 лет назад в Европе насмехались над усилиями Филарета сколотить антипольскую коалицию, теперь там настроение изменилось. Прагматические расчеты взяли верх: шла затяжная Тридцатилетняя война (1618–1648), и ряду ее участников были удобны поставки зерна, леса, продовольствия из России. Своих посланников направили Швеция, Дания, Голландия, Франция и др. А в 1632 году умирает польский король Сигизмунд III, настает удобный момент для начала войны, тем более что срок перемирия иссякал. Но организованные наспех «иноземные полки» не оправдали надежд. Московские войска не смогли закрепиться в Смоленске в первую очередь по причине враждебности, установившейся между дворянским войском и иностранным комсоставом. Их несогласованность девальвировала все усилия, вести эффективные боевые действия не представлялось возможным.
Царская казна находилась в неудовлетворительном состоянии: решения Земского собора 1632 года о сборе средств на войну выполнялись с большим трудом. Положение усугубила смерть Филарета в октябре 1633 года. Однако те же финансовые затруднения не позволили уже Владиславу развить успех и повторить поход внутрь страны; шляхта стала разъезжаться по домам. В такой обстановке стороны приступили к переговорам и уже в июне 1634 года заключили «вечный» мир в местечке Поляновка, где ранее из плена был освобожден Филарет. Владислав наконец-то отказался от притязаний на московский престол. «Ложкой дегтя» стало заявление поляков об утрате оригинала трактата 1610 года, по которому корона, носимая ныне Михаилом, доставалась Владиславу.
Однако, невзирая на очевидный успех, Романовы и их сторонники не чувствовали себя спокойно, уверенности, что они удержатся у власти, у них явно не наблюдалось. Для «узаконивания» династии Михаил в качестве основного рассматривал вариант выдачи своей старшей дочери Ирины за какого-нибудь отпрыска королевских кровей. В начале 1640 х годов выбор пал на датского принца Вальдемара Кристиана. После необходимых переговоров тот прибывает в Москву, производит хорошее впечатление: ему предлагают богатый удел – ни много ни мало Суздаль и Ярославль. Но тот, не соблазнившись высокими почестями, все же отказывается принимать православие. Уговоры не возымели действия: в мае 1644 года Вальдемар даже предпринимает попытку бегства из Москвы, но его задерживают. Снова возобновились диспуты о вере, о том, нужно ли ему перекрещиваться или нет.
В ходе дебатов, сопровождавшихся мучительными переживаниями, Михаил скончался, так и не решив насущной для себя проблемы; за ним через месяц умерла и царица. Здесь необходимо пояснить, что все эти игры с датским принцем романовские историки уравнивают с аналогичными попытками Ивана Грозного и Бориса Годунова породниться с каким-либо королевским отпрыском из Европы. Однако это совершенно неверно, тогда потребность в принцах обусловливалась созданием буферного государственного образования в Ливонии и не более того.
Годунов ни в коем случае не собирался сажать на российский трон иноземца, выдавая за него дочь Ксению: для этого имелся наследник – его сын Федор. Что касается Ивана Грозного, то тот просто открыто насмехался над родовитостью европейских королевских домов. Другое дело Михаил Романов, который внутренне был готов возвести на московский престол чужестранца; подобное в начале ХVII века при его участии уже едва не случилось.
Но на этот раз все решилось иначе. Алексея поддержала правящая элита, смотревшая в польскую сторону и сформулировавшая цену поддержки – полное закрепощение крестьянства. Восшествие на престол Алексея сопровождалось аккомпанементом подобных требований. На их фоне о принце Вальдемаре быстро забыли, отправив его восвояси: на повестке дня стояли проблемы, которые можно было с успехом решить и без его услуг.
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/obsch/item/125802-samozvanaya-dinastiya
15.05.2018 Украинский колорит русской Смуты - 2.
На фото: картина Василия Верещагина «Осада Троице-Сергиевой лавры» Фото: Vasily Vereshchagin⁄Heritage Image Partnership Ltd⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
«Профиль» завершает рассказ об одном из самых драматических периодов нашей истории, который чуть не закончился разрушением страны
Несмотря на большие потери среди защитников Троице-Сергиевой лавры, бандам Тушинского вора не удалось захватить непокорный монастырь
Явление Тушинского вора
В конце октября 1606 года Болотникова, осадившего Москву, отвлекли хитростью – переговорами о якобы готовящейся сдаче города. Тем временем правительственные силы перегруппировались и нанесли ощутимый удар «восставшим крестьянам». Их ахиллесовой пятой стало отсутствие «царя Дмитрия» при войске и вообще где-либо, что само по себе вызывало подозрение.
Москвичи требовали показать им «царя», в очередной раз чудесно спасенного, но исполнить этого Болотников не мог. Сюда же добавилась и личная вражда вождей в лагере. Некоторые решили принять сторону Шуйского. Характерно, что это были уроженцы Московии типа Прокопия Ляпунова, Истомы Пашкова, присоединившиеся к украинскому воинству в силу различных обстоятельств. Они каялись, получили прощение, став думными дворянами и внеся весомый вклад в разгром Болотникова, после чего тот вынужденно ушел в Калугу. Вскоре украинскую рать вышибли и оттуда: последним ее рубежом стала Тула. Силам Шуйского удалось подтопить город, прежде всего подвалы и погреба, что сразу сказалось на продовольственном снабжении. Последовала капитуляция, Ивана Болотникова пленили и ликвидировали. Победу праздновали так, будто свершилось нечто эпохальное. Уверовав, что все худшее позади, Василий Шуйский 17 января 1608 года женился, твердо намереваясь основать свою династию.
Однако все сложилось иначе. Поняв, что вести боевые действия в отсутствие «царя» весьма неудобно, желающие пограбить нашу землю озаботились этой проблемой. К тому же их ряды теперь пополнились поляками: потерпевшие поражение в конфликте с королем спасались от наказаний, победившие искали применение силам. Между тем Сигизмунд III, одержав верх во внутренних передрягах, вновь подтвердил отказ от участия в подобных предприятиях. А потому «династические» заботы легли на плечи тех, кто рвался в бой. Они подыскали нового претендента, и с октября 1607 года разнеслась весть: в Московию идет сам «царь». В его окружении главную роль играли поляк Ружинский и казак из Тернополя Заруцкий, взявшие на себя организацию войска.
Новый кандидат на царство отличался заметной для окружающих неуверенностью в себе: он явно не сиживал на московском золотом троне с алмазными и жемчужными кистями. Granger Historical Picture Archive⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Долгожданное появление «царя Дмитрия» всколыхнуло Украину: в его стан слетелось около 15–20 тыс. человек. Среди них солировали А. Лисовский и Ян Сапега (родной брат польского канцлера), которые жаждали грабежей и разбоев московских уездов. Вся эта рать двинулась по проторенному Лжедмитрием I и Болотниковым маршруту – с Украины на Москву. И на этот раз «благодетель» щедро обещал участникам «великое жалованье, чего у вас и на разуме нет».
Кто же принял на себя роль вновь спасенного царевича Дмитрия, доподлинно неизвестно. Это был уже не Молчанов, но и точно не тот, кого в мае 1606 года убили в Москве. Новый кандидат на царство отличался заметной для окружающих неуверенностью в себе: он явно не сиживал на московском золотом троне с алмазными и жемчужными кистями. К тому же он не столько возглавлял события, сколько следовал за ними. Его личность не была окружена почетом, как предыдущего «венценосца».
Однако надежды на легкую победу не оправдались: Шуйский сумел организовать оборону, затянулась позиционная борьба. Штурмовать столицу польско-украинское воинство не решилось, а разбило лагерь недалеко от Москвы, у Тушино на реке Сходня, из-за чего за Лжедмитрием II закрепилось прозвище Тушинский вор. Отсюда начались рейды во все концы страны, «воровские» отряды буквально рыскали по богатым областям, крестьянство подвергалось террору. Некоторые города сами «целовали крест Дмитрию», другие вынужденно подчинялись. Набегам подверглись Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологда, Тотьма, Кострома и др.
Особенно памятной стала осада знаменитого Троице-Сергиева монастыря – весьма укрепленного, с каменными башнями и двумя с половиной тысячами оборонявшихся. Его осадили Сапега и Лисовский с запорожскими казаками, они беспрестанно палили из орудий по мощным стенам. Как писали очевидцы, ядра попадали в Троицкий собор даже во время праздничных служб. Оборонявшиеся понесли большие потери. Все окружавшие монастырь деревни и слободы были сожжены дотла.
Несмотря на все усилия, агрессоры так и не сумели сокрушить обитель и не сломили духа ее защитников. Другим центрам повезло меньше, как, например, городу Ростову, где ворвавшиеся «тушинцы» вырезали около двух тысяч жителей, разграбив имущество. Полк Щучинского разорил Даниловский монастырь, дикими расправами над мирным населением прославились атаманы Заруцкий, Наливайко, Будила. Причем в самом тушинском лагере даже не пытались координировать разбои, что иногда приводило к недоразумениям между предводителями отрядов.
Тем временем в Тушино начали концентрироваться представители боярства, которые проявили себя во всей красе. К Лжедмитрию перебежали Д. Трубецкой, Д. Черкасский, Сицкие, Салтыковы, а возглавил эту компанию возведенный в ранг патриарха Филарет (Романов). Последний объединил вокруг себя мятежную аристократию и образовал нечто подобное Боярской думе. В элитах предательство становилось обыденностью. Многие знатные семьи уговаривались между собой, кому оставаться в Москве, кто едет в Тушино, чтобы пользоваться выгодами той и другой стороны. Однако дело не ограничивалось лишь изменами, последовали попытки убийства царя. Было раскрыто несколько заговоров, а зачинщики казнены. Правительственная власть таяла на глазах, а страна погрузилась в хаос.
Ну куда без поляков?
Пытаясь выправить ситуацию, Шуйский вступил в переговоры с Сигизмундом III об отзыве польских подданных из лагеря мятежников. В итоге заключили мир на четыре года на условиях: не помогать врагам друг друга, обменяться пленными, впредь самозванцам не верить, не признавать Тушинского вора. Шуйский, со своей стороны, отпустил из Москвы ляхов, удерживаемых со времени свержения Лжедмитрия I, включая Марину Мнишек, коей запрещено называться государыней. На деле все вышло совсем иначе. Практически никто из поляков не отреагировал на соглашение – оно осталось для них пустой бумажкой, а освобожденная Марина Мнишек оказалась в лагере у нового самозванца, где неплохо справилась с ролью «законной» супруги Лжедмитрия II.
Шуйский все яснее понимал, что совладать с агрессорами собственными силами уже нереально, и решил прибегнуть к помощи шведского короля. Это выглядело вполне логичным, так как Польша уже несколько лет находилась в состоянии войны со Швецией; последняя никак не могла допустить усиления своего давнего противника. Шведы располагали тогда подготовленной армией, чье вмешательство в боевые действия выглядело весомо. В Россию направлялся восьмитысячный корпус, составленный преимущественно из наемников, коих фактически передавали нам на содержание. Однако за эту помощь, которая, по сути, ничего не стоила, пришлось расплачиваться территорией, а именно: уступить Карелу (ныне Петрозаводск) с уездом. В свою очередь, союз со шведами дал отменный повод Сигизмунду III для открытой интервенции, от чего Шуйский тщетно надеялся прикрыться вышеуказанным договором.
Очень любопытно, какие доводы использовали для прямого вторжения поляки. Они апеллировали к Киевской Руси, чью карту с ХVI века разыгрывала Москва, обосновывая права на литовско-украинские земли. Теперь же ей напомнили эпизод из прошлого, когда на киевский княжеский престол Изяслава – сына Ярослава Мудрого – посадил польский король Болеслав. Получалось, раз московские князья действительно происходят от киевских, то, значит, они являются вассалами польских королей. Теперь же род вассалов пресекся и права на московские владения перешли к Польше, которая вольна распорядиться ими по своему усмотрению.
В Москву Василий Шуйский въехал с большой помпой, правда, ненадолго (на фото: картина Вячеслава Шварца «Въезд Шуйского и де Ла Гарди в Москву»)
Vyacheslav Schwarz⁄Culture-Images⁄Lebrecht⁄Vostock Photo
Особо подчеркнем: этот аргумент Сигизмунд III адресовал исключительно элите, т. е. тем, кто хорошо понимал, о чем идет речь. К народам же Московии король обратился с другим воззванием: дескать, узнав о беде соседей, он идет как спаситель – остановить войну, водворить мир и спокойствие. Очевидно, король, в отличие от романовских историков ХIХ–ХХ веков, полностью отдавал себе отчет, что население огромной страны ни о какой Киевской Руси понятия не имеет и все эти родословные – достояние узкой прослойки в верхах. Перед нами наглядный пример того, как создавались исторические конструкции, замешанные исключительно на прагматике.
Появление польских войск на территории страны резко изменило расстановку сил. Кроме понятного неудовольствия шведов, возмущение охватило «тушинский лагерь», т. е. поляков и украинцев из Речи Посполитой. Здесь завопили о том, что король хочет украсть у них заслуженное и воспользоваться выгодами, которые они приобрели своей кровью. Решили ни в какие переговоры с королевскими послами не вступать, продолжая свое дело, т. е. грабежи и разбои. Зато «тушинские бояре» во главе с Филаретом отреагировали иначе: они сразу же начали контактировать с Сигизмундом III, быстро предложив вариант для взаимодействия. Покончить с неуправляемым хаосом и избавиться от Шуйского предлагалось призванием на московское царство сына короля – Владислава. Были выработаны условия из 18 пунктов, где оговаривались территориальная целостность, незыблемость православной веры, обязанность советоваться с Боярской думой и т. д.
Перед нами не просто компромиссный документ, а воплощение давних чаяний «пятой колонны», вынашиваемых еще в ХVI столетии. Однако дореволюционный официоз воспринимал это иначе. Более либеральные круги видели в польско-боярском соглашении, копирующем порядки Речи Посполитой, некий прообраз первой отечественной конституции, что являлось плодом воображения. Монархисты же усматривали в нем твердое отстаивание «национально-охранительных» начал. Позабыв, что требование о целостности страны при владычестве королевича оборачивалось пустой формальностью. Забота же о незыблемости православной веры была не более чем фикцией; спустя несколько десятилетий Романовы с соратниками во всей красе продемонстрируют эту «заботу о незыблемости».
Польские «гости» в Кремле
Посольство во главе с Салтыковым и Андроновым в начале 1610 года посетило Сигизмунда III, достигнув взаимопонимания. Королевские отряды двинулись на Москву: Шуйский, чья персона вызывала уже всеобщее раздражение, был не в состоянии дать отпор. В этой обстановке «пятой колонне» не составило большого труда низложить деморализованного царя. 17 июля 1610 года его «свели» из дворца и постригли в монахи, заточив в Чудов монастырь. Власть, если о таковой вообще можно говорить применительно к данной ситуации, перешла к так называемой Семибоярщине.
Ее обязанностью объявлен созыв Земского собора для избрания нового монарха. Одновременно к Москве подошло 25‑тысячное польское войско, выглядевшее предпочтительнее полубандитских отрядов Лжедмитрия II. Позиции же последнего оказались подорваны: его «рати» разбегались, даже несмотря на то, что тот отверг предложение гетмана Жолкевского признать себя вассалом Сигизмунда III. Путь несостоявшегося царя прервался под Калугой, где он погиб от рук татар. Тем самым все препятствия были устранены: сотрудничеству «пятой колонны» и короля ничего не мешало.
Польские отряды, вошедшие в Кремль, озаботились государственным обустройством страны, начав с введения комендантского часа для жителей города. По-хозяйски приступили к печатанию денег с изображением Владислава Жигимонтовича. Снова затащили в патриархи Игнатия – любимца Лжедмитрия I, поскольку на Гермогена рассчитывать не могли. Кроме того, у себя поляки устроили триумф по образцу римских императоров. Сигизмунд торжественно въезжал в Вильно, где его чествовали как победителя Московии. За ним в коляске следовал низложенный царь Василий Шуйский с братьями, специально вывезенными для унижения из Москвы. Причем шляхта намеревалась растерзать их за погибших в ходе свержения Лжедмитрия I сородичей; великодушный король не дал свершиться расправе.
Вместе с тем разношерстные сторонники Лжедмитрия II не желали мириться с возникающей реальностью и стремились продолжить борьбу за место под солнцем. Так родилось первое ополчение, выступившее против польско-боярской власти, где первую скрипку играл начальник гарнизона А. Гонсевский. В противовес им образовался «Совет всей земли», также требовавший собора и избрания на нем царя. Не будет ошибкой сказать, что за броским названием скрывались преимущественно те же, кто ранее осел в Тушино. Теперь их возглавлял триумвират Заруцкий–Трубецкой–Ляпунов. Причем последний явно выглядел белой вороной в этой украинско-польской компании, продержался там недолго и был зарезан казаками.
На истинное лицо «народного ополчения» проливает свет такой эпизод: в это время из Казани доставили список иконы Казанской Божьей Матери, высоко чтимый населением. Икону возили по стране, молясь о прекращении Смуты. Когда ее привезли в Подмосковье и жители вышли к святыне, то прискакавшие с Заруцким казаки даже не спешились. Вдобавок они начали насмехаться над верующими и оскорблять их, возникла стычка, которую с трудом погасили. Здесь уместно спросить: насколько вера этих украинских хлопцев была совместима с нашей? Романовские историки ответа не дают, потому как никаких вопросов у них по этому поводу не возникает.
Распалось это «православное ополчение» из-за того, что Заруцкий, к которому после гибели Лжедмитрия II перешла Мария Мнишек, выдвинул очередную идею самозванства – на сей раз с сыном Марины Иваном Дмитриевичем, родившимся в Калуге в конце 1610 года. Понравилось это немногим, и «Совет всей земли» посыпался. Часть его членов склонялась к объявившемуся в Пскове Лжедмитрию III, но тот так же быстро исчез на горизонте истории, как и появился.
Народ устал безмолвствовать
Тем временем события в России развивались по своей внутренней логике. Как известно, в Поволжье в сентябре 1611 года сформировалось второе ополчение, в отличие от первого (украинско-польского), его можно с полным правом называть народным. Здесь следует отметить, что на самом деле реакция населения на Смуту проявилась раньше, еще до составления отрядов по призыву нижегородского человека Козьмы Минина. Уже с конца 1608 года земские силы Верхнего и Среднего Поволжья начали оказывать активное сопротивление Лжедмитрию II; в борьбу включились местное дворянство, крестьяне и посадский люд.
Настоящее восстановление страны началось после того, как народ стал собираться в ополчение (на фото: картина Константина Маковского «Воззвание Минина к нижегородцам»)
Документы сохранили имена тех, кто встал на защиту родины от незваного украинско-польского воинства. Среди них – исключительно русские фамилии, а вожаком стал второй воевода Нижнего Новгорода Андрей Алябьев. Просто его соединения не получили всероссийской известности, поскольку действовали преимущественно на местном уровне, защищая свои города и деревни от разграбления. Перед нами свидетельство того, что центр противостояния захватчикам неизменно находился на Волге. Именно она выступила в роли «матери городов российских» – матери, спасающей в труднейший период жизни.
Ополчение образца 1611 года было уже намного сильнее, и его влияние распространяется на Суздаль, Пошехонье, Углич, Ростов, а также на большую часть других городов центра страны. С начала весны 1612 года оно базируется в Ярославле, где ключевую роль играет князь Дмитрий Пожарский, чья яркая личность недооценена до сих пор. Его популярность среди населения была чрезвычайно высока. Не случайно казаки даже предпринимали попытку убийства Пожарского. В Ярославле образовались органы власти – приказы. Примечательно, что среди тех, кто возглавлял эти управленческие структуры, мы также не находим ни одной украинской или польской фамилии. Тогда как в тушинском лагере наблюдалась ситуация с точностью до наоборот.
Ярославские приказы вели дипломатическую переписку, чеканили свою монету, т. е. начали выполнять государственные функции. Родовой герб Пожарского – два рыкающих льва – утвердили в качестве официального символа движения. Здесь с большим почетом встретили икону Казанской Божьей Матери, ту самую, над которой насмехалась тушинская публика. Духовную власть представлял бывший Ростовский митрополит Кирилл, смещенный с кафедры Лжедмитрием I, чтобы усадить туда Филарета, которого в ополчении никто ни митрополитом, ни патриархом не считал.
Собранное Пожарским войско теснило казачьи банды, а в конце августа 1612 года состоялась знаменитая битва под Москвой, где королевские отряды потерпели сокрушительное поражение. Такой неожиданный поворот событий буквально привел в ступор «пятую колонну», сидевшую в Кремле вкупе с поляками. Кстати, там же находился юный Михаил Романов, в числе других «радетелей за нашу землю» целовавший крест королевичу Владиславу. Его папа в это время отбыл с «великим посольством» к Сигизмунду III утрясать детали по сдаче страны.
Остававшийся в Кремле польский гарнизон был выбит оттуда 22 октября 1612 года. В штурме приняли участие куски «первого ополчения»: у этих «тушинских» вояк были свои счеты с королевскими отрядами. Весть о случившемся, о созыве Земского собора и о нежелании многих видеть своим царем Владислава потрясла польского короля, который почувствовал себя обманутым. Очевидно, что инициатива стремительно уходила из его рук.
Теперь судьба страны решалась представителями второго ополчения. На чьей стороне выступит «пятая колонна», было достаточно предсказуемо. Эта полонизированная элита не могла быть с народом, поскольку люди Московии всегда оставались для нее чужими, поэтому, видя, что произошло с королевскими войсками, эти «патриоты» вновь развернулись к украинско-польскому сброду. С помощью него надеялись нейтрализовать людей типа Минина и Пожарского, с которыми им было явно не по пути. Те желали строить могучую державу, а украинско-польский контингент мечтал соорудить на нашей земле, по сути, колониальный режим, превратив население в «дойную корову» для себя и своих отпрысков.
Как «продавили» кандидатуру Романова
В феврале 1613 года состоялся Земский собор, избравший Михаила Романова на царский престол. Считается, что в нем участвовало 700–800 человек, хотя подписей под грамотой об избрании – только 235–238. К тому же, как выяснила источниковедческая экспертиза, имеющиеся подписи ставились не сразу, а собирались довольно длительное время. Как известно, претендентами на царствование были королевич Владислав, шведский королевич Карл-Филип, сын Марины Мнишек, бояре Трубецкой, Черкасский, Голицын, а также Дмитрий Пожарский. Причем избрание последнего, учитывая его роль в событиях минувших двух лет, выглядело наиболее естественным. Однако маститые дореволюционные историки уверяют: тот сам отказался, сославшись на свою неподготовленность к такому делу. Вероятно, нам предлагают поверить, что 16‑летний юноша оказался гораздо более подготовленным.
Бывшие «тушинцы» фактически обеспечили избрание Михаила, поэтому фраза, что романовская династия вылетела из лагеря Тушинского вора, наиболее точно отражает ту реальность. Heritage Image Partnership Ltd⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Уход в тень Пожарского произошел не по доброй воле, а через оказываемое на него давление. Главным действующим лицом собора и околособорной жизни стало все то же украинское казачество. В разных частях Подмосковья бродило, по разным оценкам, от 10 до 40 тысяч подобной публики. Даже в Москве за Яузой возник целый городок, именуемый Казачьей слободой.
Участники второго ополчения, составленного из местных людей, после окончания боевых действий с поляками к зиме 1612–1613 годов разъехались по своим городам и деревням. Тогда как бывшим «тушинцам» – главным образом пришлым украинцам – идти, по большому счету, было некуда. Они заявились сюда не обрабатывать землю, не поднимать мануфактуры, а грабить и властвовать. Кто обеспечит им это на постоянной основе, тому они проложат дорогу к трону. В этом смысле такой кандидат, как Пожарский, не мог пользоваться у них симпатиями.
Поэтому украинское казачество с польской прожилкой решило вмешаться в ход Земского собора. Их тревожило, что участники собираются узнать мнение областей и земель относительно того или иного претендента. Упреждая события, более 500 подобных лиц вломились к Крутицкому митрополиту Ионе, потребовав ускорить избрание царя.
Затем они ворвались в Кремль с воплями: «Михаила на царство!», взывая при этом к авторитету его отца Филарета. Согласие Пожарского на такой исход собора было вырвано несколькими сотнями казаков после осады двора, где тот проживал в Москве.
Бывшие «тушинцы» фактически обеспечили избрание Михаила, поэтому фраза, что романовская династия вылетела из украинско-польского лагеря Тушинского вора, наиболее точно отражает ту реальность.
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/culture/item/125634-ukrainskij-kolorit-russkoj-smuty-2
05.05.2018 Украинский колорит русской Смуты.
Поляки очень долго мечтали занять Кремль, правда, надолго в нем не задержались – уже в 1612 году состоялось позорное изгнание оккупантов из русской столицы. Фото: Sovfoto⁄Universal Images Group⁄AKG-Images⁄Vostock Photo
В начале XVII века из-за действий «пятой колонны» Россия оказалась на грани полного исчезновения
Есть в нашей истории один из самых темных и трагических периодов с коротким и тревожным названием Смута, о котором вроде бы и многое известно, но если разбираться в деталях, то представляется этот период совсем не так, как он описан в классических трудах историков Карамзина, Соловьева, Погодина, Ключевского, Иловайского и Платонова.
Это неудивительно, поскольку творчество маститых ученых отражало официальную точку зрения Дома Романовых, утвердившегося на излете тех государственно-общественных потрясений. Идеологический трафарет данной темы был сконструирован уже в 1630 году так называемым «Новым летописцем», где представлен взгляд на Смуту, коего обязаны придерживаться все, кто имеет или хочет иметь отношение к России. Произведение вобрало в себя обширный справочный материал, включая отрывки сочинений мемуарного характера откровенно проромановских авторов. Значимую роль играли помещенные там литературные очерки, к примеру, «Об убиении царевича Дмитрия Ивановича», «О Федоре Никитиче с братьею», «О настоящей беде Московскому государству» и др.
Удобная для династии версия
В «Новом летописце» четко обозначены этапы Смуты, спровоцированной корыстью и властолюбием Бориса Годунова. Гибель царевича Дмитрия и погром семейства Романовых инициировали самозванство, что вначале привело к династическому кризису. После чего последний трансформировался в социальный, когда неопределенности с новым царствованием породили волнения низов, поднявших руку на своих господ. Затем вторжение иноземцев вылилось уже в национальное движение, что, разумеется, более приятно, чем крестьянские бунты.
Патриарх Филарет вошел в историю не только как церковный реформатор, но и как первый носитель царской фамилии Романов. ART Collection⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Сквозь обозначенные этапы настойчиво проводился образ Филарета (Федора Никитича Романова) как неутомимого и пламенного борца за Россию, пелись хвалебные оды новой династии. Божественное провидение именно ей, а не кому-либо еще уготовило царский престол; восторги по поводу Романовых завершались апологией абсолютизму в целом. Нужно подчеркнуть, что готовился «Новый летописец» в Посольском приказе и при дворе самого патриарха Филарета, лично санкционировавшего его окончательную редакцию.
Вот вкратце та схема, которую поочередно воспроизводили историки ХIХ–ХХ столетий. Конечно, сегодня она уже не может устроить тех, кто действительно интересуется историей, а не удовлетворяется подсунутыми «истинами». Чтобы разобраться в подлинных событиях начала ХVII века, необходим новый инструментарий, без чего Смута будет выглядеть или пропагандистской ширмой, или набором хаотичных действий. Один такой ключевой фактор – польская интервенция и все, что с ней связано, – тщательно разрабатывался той же романовской школой. Конечно, отражение иноземной агрессии – беспроигрышная карта, позволяющая облагородить все что угодно.
Поэтому здесь необходимы уточнения. Речь правильнее вести не о польской, а о польско-украинской интервенции, и не столько по формальным признакам (Украина и Польша составляли тогда единое государство), сколько по причинам глубинных интересов и общности захватнических планов. Подобного взгляда карамзинско-соловьевское направление всегда сторонилось. Дореволюционная историография всячески вымарывала украинский след в событиях той поры, специализируясь на противостоянии исключительно с поляками, ну еще на северо-западе со шведами. Это вполне объяснимо, ведь Украина как «родина-мать» всей России обязана быть святой и непорочной, ее образ нельзя пачкать неблаговидными подозрениями.
Если же отрешиться от забот романовского официоза, то инструментарий Смуты следует дополнить еще одним фактором, который поможет осмыслить реалии той поры.
Понятие «пятая колонна» ранее было абсолютно неприемлемо, поскольку резко противоречило историо-графическому концепту. Из кого она состояла, какие интересы связывали ее с поляками? – подобные вопросы не могли быть даже поставлены в рамках утвердившейся со времен «Нового летописца» схемы. О существовании в московских элитах со времен Василия III пропольской группировки, костяк которой состоял из литовско-украинских выходцев, старались вообще не упоминать. Тем более что властные претензии последних были перечеркнуты опричниной, после чего последовали четыре десятилетия прозябания на задворках власти. Самостоятельно вернуть утраченные позиции, не говоря уже о большем, не представлялось возможным. Реванш мог осуществиться лишь с помощью внешней силы, т. е. Польши, где также с вожделением смотрели на огромные ресурсы Московии. Превратить ее в сырьевой придаток Европы – вот та цель, которая объединяла польских магнатов и часть боярства литовско-украинского разлива, осевшего у нас.
Польские интриги
Смерть Федора Иоанновича в 1598 году наглядно показала опору поляков в московских верхах. После кончины царя король Сигизмунд III обратился к московскому боярству с предложением избрать на трон себя, сулил всем шляхетские вольности. Годунову же обещал сохранить положение правителя, как и было при Федоре. Эта откровенность не оставляла сомнений – подобные попытки последуют вновь. На таком фоне расцвет легенды о царевиче Дмитрии нельзя назвать неожиданным. Тем более что идея самозванства в Речи Посполитой уже давно обкаталась в Молдавии. Там на протяжении 1540–1580‑х годов плелись интриги вокруг искателей престола, а на династических аферах специализировалось украинское казачество, у которого подобного рода дела вошли в обычай. Перенесение на московскую почву польско-украинского опыта выглядело вполне логичным. Таким образом, Лжедмитрий I представлял собой совместный продукт Варшавы, запорожско-приднепровского казачества и литовско-украинской «пятой колонны» в московских элитах.
Бежав в 1601 году из монастыря, Григорий Отрепьев вначале объявился в Киеве, затем переехал на Волынь, где успел нахвататься вершков образования. При знакомстве с князьями Вишневецкими он открывает свое великое предназначение, перспективность чего те мгновенно оценили. В свою очередь, они знакомят будущего самозванца со своим родственником – воеводой сандомирским, львовским старостой и сенатором Речи Посполитой Юрием Мнишеком. Молва о спасенном царевиче Дмитрии распространяется повсюду, им интересуется папский нунций Рангони, его желает видеть сам король Сигизмунд III. В марте 1604 года Отрепьева привозят в Краков, где и принимается окончательное решение по московскому походу. Там же он раздал множество самых различных обещаний: от введения римско-католической веры в Московии до женитьбы на дочери Мнишека Марине.
Интересно соотношение войска, собранного для выполнения «святых» целей. В него входили несколько сотен польских гусар, однако основную часть составили украинские казаки числом около пяти тысяч во главе с атаманами Белешко, Кучко и Швейковским. Поэтому когда Ключевский, склонный к художественным характеристикам, писал, что самозванец был «испечен в Польше, а заквашен в Москве», то это не выглядело исторически безупречным. В действительности тот «испечен на Украине», откуда и пришла беда на нашу землю, но, разумеется, акцент на подобное в планы Ключевского не входил.
В преддверии Московии, в городе Путивле, Лжедмитрий пробыл месяца три, его отряды за счет местного приукраинского населения увеличились до 15 тысяч человек, и с ними он двинулся в глубь страны. В каждом селении народ сбегался посмотреть на «чудом спасенного царя». В Туле произошло знаменательное событие – встреча с представителями той самой «пятой колонны», существование которой не желают видеть романовские историки. Туда прибыли трое братьев Шуйских, Ф. И. Милославский, В. В. Голицын, Д. И. Масальский. После встречи с ними Отрепьев в качестве доказательства своего царского происхождения начал демонстрировать усыпанный бриллиантами крест, якобы подаренный ему в детстве Милославским. Кроме бояр в Тулу приехал и еще один весьма любопытный персонаж – Рязанский архиепископ Игнатий. Этот грек, не сумевший возвыситься на родине, поначалу подался в Рим, но быстро понял, что там также многого не достичь. После чего вернулся и уже в качестве представителя Константинопольского патриарха присутствовал на коронации Бориса Годунова в 1598 году.
В Москве тертый грек быстро сориентировался и решил задержаться, выклянчивая место подоходнее; так он оказался на епископской кафедре в Рязани, чем остался очень доволен. Именно Игнатию, первым из церковников публично приветствовавшему новоявленного государя, была доверена роль патриарха вместо преданного Годунову Иова. Интересно, что по мере продвижения Дмитрия к столице шла интенсивная переписка ряда московских бояр с Мнишеком и Вишневецким, просившими поддержать их протеже, от которого будет немало пользы. Но все решилось проще: весть о смерти Годунова деморализовала его сторонников, после чего массовый переход на сторону Лжедмитрия стал фактом. К нему из Москвы прибыли многие, включая даже царскую кухню с прислугой.
Великодушный самозванец
Наконец 20 мая 1605 года вся польско-украинская компания торжественно въехала в Кремль. Московские колокола многочисленных церквей не смолкая звонили весь день, из-за чего, по свидетельству очевидцев, свита Лжедмитрия с непривычки чуть не оглохла. Царь первым делом отправился к гробу Ивана Грозного и погрузился в громкие рыдания. Через некоторое время привезли «мать» – инокиню Марфу (Нагую): сцена с рыданиями повторилась снова. Были возвращены практически все опальные семейства, пострадавшие во время годуновского правления. Особенно трепетное отношение продемонстрировано к семейству Романовых. Филарет из простого монаха возведен в сан Ростовского митрополита, а его 12‑летний сын Михаил – будущий царь – получил чин стольника при дворе Лжедмитрия, что явилось беспрецедентным для того времени. Кроме того, умерших в ходе гонений романовских родственников перевезли в столицу и с почестями перезахоронили.
Государственные заботы отнюдь не составляли главного занятия нового «царя». Подлинное credo Лжедмитрия I заключалось в беспрестанных гуляниях
Granger Historical Picture Archive⁄Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Как из рога изобилия посыпались высочайшие милости. Новый царь старался угодить всем: удвоил жалованье сановникам и войску, снизил многие торговые пошлины, запретил всякое мздоимство и наказал судей, выносивших сомнительные решения, объявил, что сам будет принимать челобитные от жалобщиков. Чтобы окончательно прослыть справедливым, заявил о желании подготовить новый Судебник и т. д.
В ответ придворное духовенство во главе с патриархом Игнатием оглашало похвальные слова венценосному, предрекая тому блистательное будущее. Сообщали, как о спасении Иоаннова сына вместе с Москвой ликует и Палестина, где три лампады денно и нощно пылают над гробом Христовым во имя царя Дмитрия. Затем пришел черед венчания на царство, правда, церемония была немного смазана. Московская публика сильно изумилась, когда священное действие завершилось выступлением иезуита Николая Черниковского, приветствовавшего монарха на латинском языке.
Как выяснилось, данное недоразумение оказалось далеко не единственным. Замашки нового царя давали обильную пищу для размышлений. Прежде всего тем, что с языка у него не сходила Польша, перед чьими порядками он откровенно преклонялся. Желая следовать польскому уставу, он решил переименовать Боярскую думу в Сенат, назвал думных мужей сенаторами, увеличив их число за счет духовенства, как это было в сейме. Сам царь регулярно участвовал в заседаниях, обладая определенным даром красноречия, рассказывал о жизни в польских краях, да и в личном плане – в одежде, в прическе и т. д. – подражал ляхам. Иными словами, монаршие склонности не могли не вызвать у людей удивления, перераставшего в более сильные эмоции. Этому способствовало и поселение иезуитов прямо в Кремле с позволением служить латинскую обедню.
В то же время Лжедмитрий иронизировал над московскими обычаями, высмеивал местные суеверия, не хотел креститься перед иконами, не велел благословлять трапезы. Добавим, государственные заботы отнюдь не составляли главного занятия нового царя. Его подлинное credo заключалось в беспрестанных гуляниях: большая часть времени протекала в увеселительных забавах, из-за чего всякий день при дворе казался праздником. Ситуацию усугубляла и непомерная расточительность монарха, сыпавшего деньгами направо и налево. Кто-либо из его музыкантов мог получить жалованье, коего не имели и первые государственные люди. Любя роскошь и великолепие, он приобретал и заказывал драгоценные вещи. Особенно поражает описание царского трона, вылитого из чистого золота, обвешанного алмазными и жемчужными кистями.
Очутившись в такой обстановке, Лжедмитрий серьезно переменился, уверовав в свое божественное предназначение. Это быстро проявилось в забвении тех обещаний, кои он обильно раздавал в Кракове. Изменившийся настрой нового самодержца сполна ощутили иезуиты. При всем внешнем уважении к ним он явно не торопился обращать «свою» державу в католическую веру. В подобном мероприятии, сулившем очевидные проблемы, для него уже не виделось острой необходимости. Так что восклицание папского нунция в Польше Рангони – «мы победили!» – оказалось явно поспешным.
Не оправдал высокого доверия
Следующее разочарование постигло Сигизмунда III, рассчитывавшего на немедленную передачу ряда земель. Но, как оказалось, «протеже» раздумал это делать. В качестве компенсации он пообещал королю, исключительно по дружбе, помочь денежной суммой, если такая помощь потребуется. Обмен посольствами для выяснения возникшей проблемы ничего не изменил. Становилось очевидным: Лжедмитрий не желает, чтобы его воспринимали как вассала. Дабы обрести статус равноправного партнера с Мадридом, Веной, Венецией, Парижем, новый монарх активно устремляется в европейскую антитурецкую коалицию и начинает широкомасштабную мобилизацию сил на южном направлении. От окружающих он требует впредь именовать его не просто царем, а «непобедимым цезарем».
Боевые действия против Крымского ханства – пожалуй, единственное начинание за кратковременное царствование, которое дошло до стадии реализации. Если, конечно, не считать женитьбы на Марине Мнишек. К последнему делу Лжедмитрий проявлял действительно неугасимый интерес, с нетерпением ожидая невесту, чей отец медлил, беспрестанно требуя с нареченного зятя денег. Наконец в апреле 1606 года будущие родственники с делегацией панов, шляхтичей числом около двух тысяч въехали в Москву. Их принято считать исключительно поляками, что на самом деле не так.
Среди прибывших было много православных с Украины, как, например, те же князья Вишневецкие. Но московские люди с трудом могли признать в них единоверцев из-за разности обычаев и языка. Приезжие погрузились в череду пиров, где молодая красовалась в польской одежде, а жених – в гусарском платье. 8 мая Марину предварительно короновали царицею, а затем последовало бракосочетание. Получалось, что в торжественных церемониях фактически участвовала иноверка, поскольку о ее отречении от латинства никто не объявлял. Тем не менее невеста целовала иконы и была провозглашена патриархом Игнатием благоверной царицей.
Увлекшись свадебными хлопотами, Лжедмитрий не замечал сгущавшихся вокруг него туч. А именно: охлаждения с «пятой колонной», которая не разделяла легкомысленного отношения «новоявленного» к польскому королю. В Москве были прекрасно осведомлены о том, что новый монарх утратил расположение Сигизмунда III. У того даже возникли неприятности в сейме: там открыто говорили о бесперспективности использования для политических целей подозрительных типов и предлагали делать ставку на статусных персон, хотя бы Шуйского. В этой ситуации московское боярство решило избавиться от «непобедимого цезаря».
Забурлило…
В середине мая 1606 года Шуйские, Милославские, Голицыны, Куракины и другие инициировали бунт низов, недовольных польско-украинским своеволием. В результате Лжедмитрий был убит, после чего начался погром приезжих, в ходе которого растерзано около тысячи человек. Пострадали даже те из местных, кто в угоду самозванцу носил польскую одежду. Добавим, «пятая колонна» всячески спасала знатных поляков и украинцев от расправы, в том числе семью Мнишек. Через несколько дней на Красной площади при скоплении народа в цари «выкрикнули» Василия Шуйского. От проведения Земского собора, чей созыв потребовал бы времени, решили отказаться. Не затягивая, провели венчание на царство, предварительно отправив в монастырь патриарха Игнатия, само присутствие которого раздражало людей.
Царь Василий поспешил отменить нововведения Лжедмитрия, восстановил в прежнем виде Думу, удалил наиболее одиозных личностей. Хотя, конечно же, этого было недостаточно для установления спокойствия. В течение года страна имела четвертого самодержца (Бориса Годунова, его сына Федора, самозванца и теперь Шуйского), пережила два цареубийства, так что надеяться на общее согласие не приходилось. Не помогла и транспортировка из Углича тела погибшего в 1691 году царевича Дмитрия, чтобы покончить с этой опасной легендой. Инокиня Марфа – мать царевича – молила простить ей грех признания самозванца, совершенный под угрозами физической расправы. После погрома последовали и непростые объяснения с польскими послами по поводу растерзанных в ходе погрома поляков.
Но главное, от единства в «пятой колонне» теперь не осталось и следа: воцарение Шуйского удовлетворило там далеко не всех. Помимо этого, особое недовольство проявили южные области, приграничные с Украиной: убиенный «царь» успел освободить от уплаты каких-либо налогов Путивль и близлежащие города. Представители тех мест даже покинули Москву, отказавшись целовать крест «Шубнику». В такой атмосфере появление нового самозванца являлось делом времени.
Следующая самозванческая инициатива стала также плодом интриг польско-украинских кругов и части расколовшейся «пятой колонны». Авторство принадлежало близкому к Лжедмитрию I Григорию Шаховскому, удаленному на воеводство в приукраинский Путивль, и другому опальному – воеводе Андрею Телятевскому. Они объявили о спасении истинного государя, в роли которого поначалу выступил некий Михаил Молчанов, обитавший в Литве и в том же Путивле. Мало кого смущало, что очередной претендент на московский престол оказался совсем не похож на первого Лжедмитрия.
Не совсем крестьянская война
В Путивле, как и годом ранее, начала концентрироваться публика, жаждавшая броска на Московию. С той лишь разницей, что теперь на первый план выходили не династические цели, а откровенный, ничем не прикрытый грабеж населения.
Впоследствии этот грабительский порыв выставят в качестве крестьянской войны под предводительством Ивана Болотникова. Особенной любовью она пользовалась у советских историков, считавших ее наиболее грандиозной, поскольку народным массам, в отличие от восстаний Разина и Пугачева, удалось осуществить поход на столицу.
Однако в действительности это была не столько крестьянская война, сколько прямая украинская агрессия на нашу землю. Польский элемент участвовал на этот раз весьма ограниченно, поскольку, обжегшись с самозванцем, Сигизмунд III не желал ввязываться в аналогичные авантюры. К тому же у короля и части сейма возник конфликт, переросший в вооруженные столкновения. Занятому выяснением внутренних отношений польскому воинству на время было не до чего. Зато наши украинские «братья» теперь, как говорится, отвели душу. Заметим, население Московии весьма смутно представляло себе этот «родственный» контингент; с начала ХIII века прошло немало времени. Отдельные его представители мелькали только в элитах и широким народным слоям практически не были известны.
Первый контакт с «братским» народом состоялся при Лжедмитрии I, но это носило еще поверхностный характер. Настоящее же «знакомство» произошло во время агрессии, предусмотрительно затем замаскированной под крестьянскую войну. Напомним, сам Болотников – личность довольно темная: несколько лет находился в плену у турок, был освобожден венецианцами, выучил латынь, прошел военную подготовку, проживал затем в Польше, где и увлекся самозванством. Ключевую роль в его войсках играло запорожское и приднепровское казачество, промышлявшее разбоями. Причем казачьи отряды были организованы по польским образцам.
В рядах «крестьянской армии» находились и многочисленные люди, служившие Романовым. После опалы в 1601 году Годунов распустил их слуг, холопов, запретив принимать последних на службу. Многие ушли в украинскую сторону, где и встали под знамена Болотникова. Впоследствии это сильно смущало патриарха Филарета, приказавшего при подготовке «Нового летописца» с нужной версией Смуты удалить этот факт из текста. И это было совсем не лишнее, учитывая те зверства, грабежи, погромы церквей, которые чинили на своем пути «восставшие». Они открыто заявляли: «идем и примем Москву и потребим живущих в ней и обладаем ею». Григорий Шаховской энергично рассылал указы с призывами «соединяться с Украиной», прикладывал к ним государственную печать, которую прихватил в Кремле при свержении Лжедмитрия I. Любопытно, что новый самозванец не присутствовал в своей армии, где от его имени орудовали военные начальники.
Осенью 1606 года войска Болотникова подошли к столице и начали ее осаду. Новый патриарх Гермоген – бывший Казанский митрополит, сменивший ненавистного Игнатия, – обратился к стране, предавая анафеме мятежников. В его грамотах они характеризовались весьма определенно: «собрались украинских городов воры – казаки, боярские холопы и мужики и побрали себе в головы таких же воров». Жители Москвы прекрасно осознавали, с кем столкнула их судьба, а потому все способные носить оружие «сели в оборону».
(Окончание следует)
Пыжиков А.В.
http://www.profile.ru/culture/item/125572-ukrainskij-kolorit-russkoj-smuty
14.04.2018 Не такой уж он и Грозный
Фото: Heritage Image Partnership Ltd ⁄ Alamy Stock Photo ⁄Vostock Photo
Почему Иван IV стал самым оболганным царем, в том числе и отечественными историками
Наблюдая за теми процессами, которые сегодня происходят в отношениях России и Запада, мы все больше понимаем, что корни их надо искать в событиях, уже порядком от нас отдаленных. Но проблема в том, что долгие годы и наша, и зарубежная историография практически продвигала в массовое сознание мифы, от которых, если мы хотим понять логику последующих событий, надо потихоньку избавляться. С этой целью мы открываем в «Профиле» новую рубрику – «Анатомия мифа», в которой будем рассказывать о малоизвестных фактах нашего прошлого в свете последних исследований. Сегодня наш гость – доктор исторических наук Александр Пыжиков, снимающий покровы с самых темных и противоречивых периодов отечественной истории.
Без украинцев не обошлось
С точки зрения исторической репутации Ивану IV не позавидуешь. За ним прочно закрепилось прозвище Грозный с соответствующим зловещим оттенком. Правда, так же именовали и его деда – Ивана III, но только тот был Грозным в смысле непримиримости к врагам, т. е. чужим. А вот в случае с внуком все иначе: он проявил свирепость, развязав репрессии не против кого-то вовне, а против своих, что не подразумевало никаких оправданий. Кровавые события, именуемые опричниной, давно приобрели нарицательное значение, о них и по сей день не вспоминают без содрогания. Причины случившегося справедливо объясняются окончательным подрывом системы уделов и обновлением верхов, предпринятым по инициативе царя. В этом едино большинство историков, как и в том, что психическая неуравновешенность государя, граничащая с безумием, наложила трагичный отпечаток на эти процессы.
Однако есть один любопытный аспект в изучении того периода, о котором в официальной историографии не принято упоминать. Дело в том, что накануне опричнины в боярской верхушке присутствовал заметный литовско-украинский сегмент. В качестве лидера эта элитная группировка рассматривала породненного с ними Ивана IV (Глинского). Полонизированные кадры связывали с ним не просто укрепление позиций в Московии, но и проведение кардинальных перемен в жизни государства. Безоговорочное собственное лидерство, создание нужной экономической модели, реформирование церкви – вот те конечные цели, которые планировалось продавить с помощью царского трона.
Весь ХVI век казалось, что события медленно, но верно развиваются именно по такому сценарию. Прозападные историки даже пафосно именуют период до 1560‑х годов «европейским столетием» московской истории. Не будет преувеличением сказать: Ивану IV готовилась миссия, которую во второй половине ХVII века осуществил уже представитель новой династии в лице Алексея Михайловича Романова. Однако Иван IV поступил иначе, с ненавистью обрушившись на тех, кто возлагал на него столько надежд.
Конфликт царя с литовско-украинским окружением нарастал с начала Ливонской войны. Быстро выяснилось, что эти кадры без энтузиазма включились в боевые действия, свидетельство чему – переходы на сторону противника, т. е. в Польшу. В литературе побег князя Андрея Курбского в июне 1564 года подают как событие, после которого государь вознамерился учредить опричнину. На самом деле этот побег скорее был последней каплей, поскольку до этого происходили не менее крупные измены. Так, Иван Бельский пытался бежать, для чего контактировал с властями Вильно и даже успел обзавестись королевской охранной грамотой. По той же причине был арестован двоюродный брат Ивана IV князь Василий Глинский. Царский родственник обладал военными сведениями, знал о разговорах в боярской Думе: его предательство могло бы доставить немало проблем.
Череду побегов продолжил князь Дмитрий Вишневецкий: этому удалось добраться до короля, принявшего его как родного. Кстати, в случаях, когда побеги не удавались, за вельмож часто заступался не кто иной, как митрополит Макарий, просивший не наказывать их строго. После его кончины в 1563 году на заступничестве специализировался его преемник – митрополит Афанасий. После взятия Полоцка последний слишком рьяно хлопотал о литовских военнопленных, чем привел в негодование Ивана IV. Нетрудно понять, что в подобной атмосфере эффективность боевых действий не могла быть высокой. На повестку дня в полный рост встала задача очищения власти от «верных слуг».
Битва с интриганами
Старт был дан 3 декабря 1564 года, когда царь внезапно направился в село Коломенское под Москвой. Причем отъезд не напоминал прежние, поскольку государь взял с собой иконы и кресты вместе с казной. Затем он проследовал в Александровскую слободу, прислав оттуда в адрес митрополита список, где указывались боярские измены и убытки, причиненные государству, начиная аж со времен его несовершеннолетия. Заметим, что царскую грамоту, а также обращение к купцам, мещанам доставили в столицу и огласили дьяки Поливанов, Михайлов и Васильев, а не кто-либо из литовско-украинских служивых.
Granger Historical Picture Archive ⁄ Alamy Stock Photo⁄Vostock Photo
Спешно прибывшая в слободу столичная делегация пыталась урегулировать положение. В ответ Иван IV требовал покарать виновных, имения их отобрать в пользу государства, учредив особый удел – опричнину. Кроме того, обвинил церковь и лично митрополита Афанасия в покрывании предателей. Как пояснял государь, его обиды и гнев ни в коей мере не касаются народа. Несомненно, это означало полный разрыв с прежним окружением. В Москве царь не пожелал находиться в Кремле и приказал выстроить дворец, куда переселился в самом начале 1567 года. Хотя в последующие годы он нечасто наезжал в столицу, предпочитая Александровскую слободу или поездки по стране.
Все эти события хорошо описаны в литературе: их традиционно квалифицируют как вероломство с изрядной долей умственного помешательства. Только в последние годы исследователи смогли осмыслить их иначе, не модернизируя средневековое сознание на современный лад. Это позволило понять, что людьми той эпохи действия Ивана IV ассоциировались со Страшным судом. В контексте подобных представлений слово «опричники» означало не «кроме», как считалось ранее, а «избранные».
Кстати, точно так переводили его иностранцы, рассказывавшие о Московии. Обратили внимание и на тот факт, что приказания о казнях давались царем главным образом во время пребывания в церкви. Ведь признание в грехах требуется не Всевышнему, которому и так все известно, а самому грешнику. Да и сами казни в подавляющем большинстве через утопление или расчленение также не случайны: это отражало определенный религиозный смысл, связанный с исцеляющим свойством мук для грешников в преддверии Страшного суда, что малопонятно современному человеку. Даже возведение Опричного дворца велось в соответствии с видениями пророка Иезикиля о строительстве Божьего храма, изложенными в Ветхом завете.
Эсхатологический гнев Ивана Грозного обратился не просто на боярскую аристократию, а в первую очередь на ее представителей литовско-украинского происхождения. Ведь те не прекращали плести интриги, поддерживая связи с командующим польскими войсками Александром Полубинским. Были также перехвачены письма самого короля к видным боярам – выходцам из Литвы и с Украины – с предложением схватить царя в ходе поездки по прифронтовой полосе и доставить в Польшу. Это сильно потрясло Ивана Грозного, чью реакцию на подобное и без эсхатологической окраски понять несложно. Тем не менее литература нас уверяет, что основной опричный удар пришелся по владимиро-суздальским родовым гнездам. Однако, на наш взгляд, говорить о целенаправленном сокрушении указанного сегмента знати неправомерно. Зато вот в отношении литовско-украинского боярства, особенно на фоне его поведения на войне, такая оценка более справедлива и логична.
Логика и масштабы репрессий
Позже исторический официоз времен династии Романовых предпочитал не углубляться в подобные детали, ограничиваясь общими рассуждениями о насилии против «своих», включая полонизированные кадры. Действительно, они тоже владели землями и вотчинами, раскинутыми по всей территории страны. При поверхностном взгляде кажется, что речь идет об уже ассимилированных людях, попавших под репрессивный каток. Вместе с тем более внимательный просмотр данных о жертвах обнаруживает избирательность репрессий. Возьмем репрезентативную выборку синодиков опальных, опубликованную советским историком с дореволюционным стажем С. Б. Веселовским. Из нее следует, что около 30–40% репрессированных относятся к Новгороду и Пскову. Из оставшихся почти половина, т. е. еще треть, – литовско-украинские выходцы и их слуги.
К примеру, Горенский (ветвь Оболенских), пойманный при бегстве в Литву и казненный вместе с 50 приближенными. Далее – Друцкой, Заряжский, Желнинский, Дубровский, Дашков из смоленской шляхты и т. д. Примерно такая же картина складывается по прочтении известной «Истории о великом князе Московском» А. Курбского. Автор перечисляет убиенных, которые по родословной зачастую оказывались из тех же краев. Как некая Мария польского происхождения с пятью сыновьями, благородный Петр Оболенский, Петр Щентяев из князей литовских, братья Одоевские, Михаил Воротынский из рода Михаила Черниговского, разнообразные потомки Ягайло, каких-то австрийских князей. Немало родственников подобной публики отправлено в ссылку, причем в восточные районы страны, в Поволжье.
Число погубленных в опричнину, чьи имена известны, – около четырех тысяч человек. Если учесть неполноту этого списка, то количество доводят до десяти тысяч. А это означает, что размах гонений в Московии заметно уступал европейскому.
Во Франции одна Варфоломеевская ночь августа 1572 года унесла около двух тысяч жизней, а общее число пострадавших на порядки превышало опричные жертвы. Это неудивительно, ведь европейские религиозные войны втянули значительную часть населения. У нас же удар изначально нацеливался на зачистку прежде всего полонизированных литовско-украинских кадров, сконцентрированных в элитах; в народных низах того времени их просто не существовало.
Отсюда ограниченность опричнины, затронувшей лишь правящие слои. Хотя впоследствии романовские ученые трубили о тотальном насилии, о повальных жертвах среди населения, напрочь забывая, что сам народ сохранил об Иване Грозном самую светлую память как о справедливом царе. Если бы тот пускал под нож массы простых людей, то, очевидно, воспоминания о нем были бы иными. Что же касается действительно массового террора, по масштабам соизмеримого с европейским, то это относится не к опричнине, а ко второй половине ХVII века. Его непосредственными организаторами будут как раз украинско-литовские «братья», включая потомков тех, кто пострадал при Иване Грозном.
Кадровое обновление
Опричнина знаменовала не только устранение названной публики, но и приток во власть новых лиц. С этой целью действовала комиссия, которая рассматривала кандидатуры, вела расспросы о родстве, друзьях, о покровителях. Условие карьерного продвижения – отсутствие каких-либо связей с опальными. По результатам отбора выдвинуто около шести тысяч человек, занявших различные посты; среди них практически отсутствуют полонизированные лица.
На государственную арену выходят Юсуповы, причем им даже не пришлось переходить из ислама в христианство. Возвышаются далекие от литовско-украинской «обоймы» Годуновы, Щелкаловы, Клешнены, Вылузгины, Хворостинины, Басмановы и др.
В ряду этих выдвиженцев исключение составляют, пожалуй, лишь мелкопоместные Трубецкие, ранее не занимавшие сильных позиций в чиновничьей иерархии. Новый расклад зафиксировал уже Земский собор 1566 года, твердо высказавшийся за продолжение Ливонской войны; из 357 его участников более половины – новые имена. Любопытная деталь: Земские соборы в Московии всегда открывались в пятницу, которая тогда считалась святым днем, что зримо перекликалось с мусульманскими представлениями о святости этого дня. В то же время беса представляли в образе ляха, а Литву часто именовали поганой. Романовская историография подчеркнуто негативно оценивала произошедшую «кадровую революцию», когда на место выдающихся добрых мужей (в свете сказанного понятно каких) пришли «наполненные злым духом».
Русско-турецкая гармония
Нельзя не обратить внимания на особые отношения Московии с Османской империей. Об этом красноречиво свидетельствует такой эпизод: в 1573 году польский сейм избирал короля (там существовала выборная монархия, сильно ограниченная сеймом), и среди претендентов значились представители австрийской, французской и шведской династий. Иван IV решил вмешаться в этот «тендер» и рекомендовать на польский престол сына Федора, указывая, что эти королевские дома Европы неровня ему и турецкому султану. Со своей стороны последний, отдавая должное росту Московии, приветствовал ее претензии на литовско-украинские земли. Особые отношения двух государств подтверждает и то, что между ними не было ни одного непосредственного вооруженного столкновения. Все коллизии и шероховатости из-за крымских и кавказских дел разрешались дипломатическим путем, обменом посольствами.
Здесь необходимо отметить: романовские историки с легкостью ставили знак равенства между Турцией и Крымским ханством. На самом деле их политика далеко не всегда совпадала, особенно в отношении Московии. Это связано с тем, что Крым в течение ХVI столетия пытался стать центром, объединявшим Среднее и Нижнее Поволжье. Однако геополитической конкуренции полуостров не выдержал, в то же время турки не считали возможным вмешиваться в эти дела, предпочитая поддерживать с растущим северным соседом миролюбивую политику. В этой ситуации о вхождении Москвы в антитурецкую коалицию, сложившуюся на Западе под патронатом Ватикана, не могло быть и речи.
Между тем это являлось европейской внешнеполитической idеа fixе. Римские папы старались увлечь московского царя перспективами войны с южным соседом. В ход пошел веер предложений: короновать царя на Византийское наследство, признать его владыкой Востока, возвести московского митрополита в патриарха. Но все усилия оказывались тщетными. Добавим, первая война с Турцией произойдет лишь при Романовых, в 1676–1681 годах, после кардинальной ревизии восточной политики. Но это уже тема для отдельного исследования…
http://www.profile.ru/obsch/item/125446-ne-takoj-uzh-on-i-groznyj
09.11.2016 «Смутное время»
|
|
Историк Андрей Фурсов о событиях 4-го ноября 1612 года, польской интервенции и истинной подоплеке событий Смутного времени. Ведущий — Андрей Фефелов. Предполагается размещение и др. лекций
