- Изнанка крысы
- «Изнанка крысы»: маргиналы и маргиналии Михайлова
- Напишу текст о прозрачных людях, ритуалах птиц-оборотней, изнанке ужаса, языковых трещинах, и начну его с момента нашей беседы
- ЧАСТЬ 1. ИЗНАНКА МУРАВЬЯ
- 1. ERAUQS
- 2. EVAC
- 3. YTILAMROF
- 4. RUOF
- 5. SCITEHTSE
- 6. TEBAHPLA
- ЧАСТЬ 2. ИЗНАНКА ЛЕСТНИЦЫ.
- ЧАСТЬ 3. CHUUHAA NAASHAK DAVAA.
- Все страницы
ЧАСТЬ 3. CHUUHAA NAASHAK DAVAA.
«Когда ужас улегся, обыденная речь обыкновенно говорит: «что собственно было? Ничего» М.Х. S&Z.
Первое письмо Джарру.
«Последние три месяца вспоминал вопросы разных людей и писал им письма, пытаясь как можно подробнее ответить. На многие вопросы как не было ответов раньше, так их нет и сейчас. Твой вопрос о восприятии «нехороших» слоев связан с тем случаем в комнате без окон, который было неуместно раскрывать в беседах. Когда мы сидели за столом со всеми и ты попросил об этом рассказать, показалось, что ничего не получится, — все будут слушать внимательно, задавать вопросы, но внимание распределится не в тех местах, придется детально останавливаться на не столь важных моментах, расставлять не те акценты. Еще важно, что при написании письма появляется возможность обдумать детали, дополнить ощущения комментариями, при этом избегая интерпретаций в духе мрачных онтологий или герменевтики наркотрипов.
Возникла неясная, неопределенная задача: освободить человека-крысу из заметок З.Ф., как от фрейдистов, так и лаканистов, перенеся его в другое пространство. Крысы, прогрызающие анус, должны стать крысами-ночами, заполненными дремлющими потенциями. История человека-крысы — основание «захвата территорий». Чтобы похитить и вывести его, нужно пройти через мир теней, а он связан с трещинами.
Освобождение человека-крысы из психиатрической больницы, растекшейся по сознанию.
Сначала о птицах-оборотнях [они последовательно войдут в изложение: через голубятню, холодное утро и мир теней].
С. отвез меня один раз на голубятню к дяде Коле [Н. предостерегал, говорил, что не возражает против общения с С., но всегда надо помнить, кто это, и не входить в глубокое общение, например, если С. предлагает поехать невесть куда познакомиться с интересными людьми, лучше найти повод и отказаться; тот день не был примечателен погодой, помню, что побаливала голова со стороны шеи, справа, так случается, когда сплю на животе, повернув голову, просыпаюсь с легкими болями, которые в течении дня усиливаются]. На окраине, отброшено от поселка. Дядя Коля — человек с сжатым морщинистым лицом, у него морщины на лбу как порезы, руки стертые, нет двух пальцев на одной руке. Он улыбается, рычит, кряхтит одновременно. Отвел наверх, по лестнице, ухватил одного голубка, поднес к лицу, потер по щекам, поворковал у-ру-ру-ру. Он сам как дряхлая птица. Хотел бы здесь жить? Я, очарованный голубками, покивал. Любишь птиц, да? Эти птицы хорошим людям носят тепло.
Там два этажа, наверху живут птицы, внизу за столом сидят люди, рядом двери, ведущие непонятно куда, еще в большую внутренность здания. Тот момент отчетливо помнится. За дверью комната без окон. Там было понимание этой комнаты еще до проникновения в нее, когда еще сидели за столом. Все молчали, — двое у стены и С., дядя Коля кряхтел, не было ни телевизора, ни музыки, лишь доносящиеся сверху звуки крыльев и воркование.
Мы вошли в пустую комнату без окон с внутренним освещением, метров двенадцати. Он сказал, что нужно выбрать место [и здесь уже нет уверенности, что «он» — это С. или кто-то из сидевших за столом], где все произойдет, любую точку, вся комната подстроится. Где бы
ни сел, комната превратится в уютный кокон, окутает с разных сторон, без зазоров. Естественно, лучше выбирать место у стены, чтобы прижаться спиной, и чтобы сзади никто не подошел.
Он встал рядом, сбоку, можно было не смотреть на него, только слушать. Спросил, как отношусь к вязаной одежде: шерстяным носкам, варежкам, свитерам. Они создаются из видимых грубых плетений, остальная одежда из мелких плетений, неразличимых. Когда входишь в подобную одежду, входишь в сгусток — комок паттернов, клубок с намотками. Готов ли сейчас надеть свитер.
Кажется, это не самое страшное. Он захотел напугать мыслями о мире, который соприкасается с телом, историей об источнике шерсти, о волосах животных или о бабочках-шелкопрядах [когда позже обдумывал эту тему, казалось, что он намекал на внутренность слоев, спрашивал как врач перед операцией, как переносится анастезия, нет ли аллергии на препараты]. Скорее не это, это не пугает. [Возможно, он захотел напугать совсем другим, это отвлекающий вопрос, чтобы задуматься и пропустить происходящее] Происходящего с виду нет, комната по-прежнему пуста, но ощущение, что в ней человек сорок, неподвижно стоят и смотрят.
Вспомнил, как один раз Н. подвел к месту, где лежал кусок черепицы, придавленный камнем, под ним выгребная яма. Скинул камень ногой, отодвинул черепицу. Кучи кишащих насекомых, вперемешку с неподвижными слизнями... комки нечистот, грязно-желтая пена, вонь. Есть слои, похожие на светящийся лес, с деревьями, общающимися мерцанием, а есть похожие на это. И там, и там, приходится блуждать вслепую. В этой комнате так же, если провести рукой, можно кого-то коснуться.
Если разницы нет, то можно надеть свитер. Это не собьет неподвижность. Это рука птицы! Рука птицы внутри свитера. Это самое страшное. Ты потрогал не руку птицы, а свой
1прукаптицырукаптицырукаптицырукаптицырукаптицырукаптицырукаптицырукаптицырукапти цырукаптицырукаптицырукаптицы придет армия таких людей тихого света, которых тошнит от еды, которые выкручивают себе пальцы, глядя в собственную внутренность.
Самое страшное он шепнул вскоре: рыжий лес под Припятью связан с твоими пальцами.
Эта связь идет вне символического. Нельзя построить формальный лабиринт с входом здесь, с выходом там. Эта связь — далеко не единство сущего, а кошмар «за», темное просачивание назад — нйазад. Скорее это не темное просачивание, а когда по самой погоде был ясен день, когда у К. случится приступ. Просыпался, смотрел на погоду, звонил ему, он отвечал, что тоже чувствует, что сегодня. Так и случалось. Рыжий лес — триумф Просвещения, воплощение человеческих грез о подчинении природы.
Джарр, эти ощущения кажутся рваными, они таковыми и являются, так обычно: напуганный нездешним выстраивает множественные хрупкие воспоминания и интерпретации; «рука птицы внутри свитера» — совсем не метафорическое обозначение чего-то легко осознаваемого, это ближе к обозначению странного ужаса, проявившегося там. Скорее «рыжий лес» — это метафора, место мутации, окруженное полынью. Связь с пальцами — связь с аспом, намекающая на иные конфигурации. Разница между зпр и аспом — как разница между медленной машиной и заводом, между облаками и деревьями, асп — это иная конфигурационность. Разные краски ощущения воинственности, не входящие друг с другом в противостояние. Сейчас уже не могу определить, шепнул ли он это, или же это шепнул я сам, а затем произвел присвоение этих слов ему. Более того, чем больше вспоминаю, тем меньше уверенности, что «он» там был. Теперь о «нехороших» слоях.
14 июля пришли новости об Америке. Там перевернулась машина, перевозящая мискинов — слизистых угрей, и вся дорога залилась слизью, вместе с рыбами-змеями. Спонтанное просачивание. Америка — это поющие под дождем, вестсайдская история, это
кинематограф и мюзиклы, теперь ее покрыли.
то, что под черепицей: кишащие насекомые, неподвижные слизни, пена; светящийся лес c мерцающими ветвями-паутинами;
бесконечная дорога, с перевернутой машиной, перевозящей слизистых угрей; волосы в масле;
все эти режимы, наложенные друг на друга, растянуты до всех видимых форм. Это наложение настолько узкое, что скозь него проскакиваешь за мгновение, не фиксируясь сознанием, оно как натянутая невидимая пленка. [напоминает графику Огюстена Лесажа и ван Генка]
Другой слой — средневековый костел без алтаря, будто вывернутый наружу, он куда страшнее, из него словно изъяли возможность молитвы, заменили внутренность на темно-гностической шелест»
FFFFFFFFFFFFFFFF
С детства было ясно, что общение с умершими — важная часть нашей культуры. Бабушка брала с собой на кладбище ухаживать за могилками, говорила «поговори с дедушкой, он все слышит, расскажи ему все». Я рассказывал. Но казалось, что происходит нечто неправильное. Он может услышать, но явно не русскую речь, нужен иной язык. Казалось, на кладбище они стоят у деревьев, не лежат в своих могилах, а стоят, ждут иного общения. Происходит общение через свечи и цветы, но и это не то. [На девять дней дедушке дядя Саша разложил по его надгробию тюльпаны — рядком, прижато друг к другу, сам не понимаю, откуда возникло внутреннее отторжение от этого расклада, молчал весь вечер, а ближе к ночи начал убеждать бабушку, что так делать не стоило. Не стоило покрывать могильное пространство плотным слоев обрезанных цветов] Надо скорее вслушиваться в пение птиц, сидящих на этих деревьях, в звуки потустороннего, а по-русски никто там говорить не будет.
Когда приезжали к родственникам, они с важностью рассказывали о снах, в которых были умершие. Что те говорили, чем были довольны-недовольны. Про такие сны говорили неспешно, сквозь тишину.
Сельское кладбище было одним из самых загадочных мест. Оно как село, только потустороннее, без лишних предметов быта, с пластмассовыми цветами и ржавыми оградками. Дорожки запутанные, хаотичные, смятые, все это на холме — сжатое, слоистое, укрытое деревьями.
Там нет случайных захоронений, все жили в этом же месте, редко выезжали в города. Соседи остаются соседями. Живые жители села ходят в гости в село потустороннее днем, а жители потустороннего ходят в гости по ночам.
Живой человек на кладбище чувствует себя неловко, он и не плачет, и не грустит, скорее тихо бродит. Человек не понимает, что нужно делать на кладбище, что дозволено и разумно. Поэтому он перемещается по этому неясному месту, сохраняя внутри себя тишину, отгоняя лишние мысли.
С кладбища нельзя ничего выносить, там нельзя смеяться и громко говорить, входить в него нужно через малые ворота или калитки, через большие ввозят покойников.
Была на селе одна бабка, про которую говорили, что принимает у себя по ночам покойников, рассаживает за столом и кормит. Кто-то ночью подошел к ее окну, в шторке оказался прорез, и все увиделось, как они сидят — все в похоронных костюмах с бледными лицами. Бабка как бабка, помню ее, пробежал мимо ее дома, она покряхтела, сказала, чтобы обождал, вынесла конфетку. Местные сказали, чтобы не ел, а закопал, что от нее нельзя
никакую еду принимать.
Вообще неважно, сидели ли в доме по ночам покойники, съедать или закапывать конфетки, важно ощущение округи. Люди понимали связь пожилой женщины с миром иного. При этом, упускалась деталь. Кто смог разглядеть в ее окне сидящих покойников? Ведь этот «кто» и есть визионер, способный видеть «то», и реальные вопросы должны быть к нему. Но «он» растворился в людях-вообще, в поверии села, стал скрытым неизвестным наблюдателем. Что «он» делал ночью у окна, зачем «он» туда пришел?
Летним утром как летним утром. Когда С. повез меня за город, на голубятню, посмотреть на птиц. По дороге заехали на кладбище, на свежую могилу старого друга С. После дождя венки грязные, белый мокрый текст на черных ленточках смешан с песком, изогнут. Надписи на ленточках — последние послания, обозначения, от кого какой венок, кто помнит.
Уже у забора, дальше не хоронят. Есть ли разница: лежать у забора или в гуще. Можешь с ним поговорить? А что спросить? Хоть что.
Можно нарисовать на земле птицу, прийти завтра, посмотреть, что произошло с рисунком. Она останется на земле всю холодную ночь, когда рядом не будет никого, кроме обитателей, ты ночью сможешь вспомнить о птице, о ее очертаниях. Ты запустишь текст в место неясного дыхания, если люди без лиц сдуют надпись, это можно будет считать. Они сдуют не ртом, а внутренним движением. По Видевдат, трупные демоны приходят с севера, селятся в мертвых телах. Собаки и птицы истребляют трупных демонов, собаки взглядом [слепые собаки прикосновением], а птицы своей тенью. Может оказаться, что оставят следы или ответы не остатки души, а эти мрачные жары. Лучше нарисовать побольше птиц, чтобы они не прикоснулись. Объемные, вдавленные в землю птицы, с тенью, падающей в себя, если коснуться, можно провалиться в эту тень. Лучше вообще не говорить без необходимости, ничего не рисовать.
C. смотрел, как я рисую птиц на земле. Что греховнее: блуд или то, что ты сейчас делаешь? С. говорит о грехе! Спросил его, оправдана ли жестокость, он ответил, что люди рвут друг друга и комерсов, а остальных это не касается, эта жестокость нужна для сохранения человечности [по ощущениям, он говорил совсем не о ницшеанской утонченной жестокости [из «Утренней зари»], а чем-то ином, более природном, о том, что никак нельзя назвать «утонченным»].
Сколько людей побывало в багажнике этой машины. С. улыбался, глядя на мое смущение, объяснял, что есть ясность, есть отравленная вода, покрывающая мир, есть кровь мира, она выражена в напряжении повсюду и в дрожащих звуках, это не жидкость как у людей, а натянутая сетка, она не течет, а звенит. Перетекают жизненные потребности, культурные формации, а кровь рвется.
Боль проявляется вместе с ясностью, когда выныриваешь наружу, проходя сквозь давящие слои — в них боли нет, она на поверхности, а в них существование и ощущения спрятаны. Там глаза заняты другим светом. Жестокость позволяется сдвигаться пластам, образовывать щели, через которые просачиваются тени, облизывающие людей. Жестокость —> щели —> тени. Обглоданные тенями люди передвигаются по-другому, могут прятаться в самом воздухе. С. показывал таких прямо из окна машины, кивал головой в их сторону.
Идти в память и идти в историю — не одно и то же.
FFFFFFFFFFFFFFFF
С раннего детства не переносил разговоры о еде, особенно докапывания на тему: почему это я не ем, а это ем. Казалось, вопрос питания относится к столь интимной сфере, что обсуждать его с другими людьми не просто неловко, а практически невозможно. Были допустимы лишь определенные вилки и ложки, желательно вилки, однородные, без пластмассовых ручек, с тонкими зубцами, желательно, чтобы они были средней массы, без лишних изображений. Лет в пять приехала в гости тетя Шура, сказала, что я избалован
марцепанами, что вот, жареная хрень, пока ее не съешь, ничего другого не будет. Она посмотрела строгим большим лицом. Сутки ничего не ел, затем неподвижно лег в тошноте. Бабушка и тетя Шура смотрели, ждали, когда приду и съем эту рвоту, ясно, что никогда, легче уйти из тела, родиться снова.
В младших классах школы самым страшным переживанием был обед. Всех детей обязательно отводили в столовую, засаживали за желтыми столами, смотрели, чтобы все крепко пообедали. Как только приближались к столовой, в глазах мутнело, появлялись слезы, тошнота заполняла всю внутренность. Делал вид, что очень хочу в туалет, убегал, возвращался уже когда обед заканчивался. Часто перед переменой, когда всем нужно идти в столовую, делал вид, что не дописал классную работу, сидел и упорно тупил в тетрадь. Лишь бы они ушли и меня забыли. Был еще один одноклассник с похожим восприятием, но его рвало только от рыбы, а меня рвало практически от всего жаренного. Спускаемся вниз, там очередь в столовую, уже метров за тридцать до входа слышен запах, это очередь в ад, в пространство перетекающего масла и жареной плоти, чтобы идти дальше нужно задержать дыхание, дойти до поворота, раствориться в толпе и исчезнуть.
Как просуществовал все те годы — неясно, предлог за предлогом, иногда везло — было что-то вареное, без запахов, я не мог это съесть, но хотя бы сидел без тошноты. Опять же, повезло еще с одним одноклассником, он все понял, ходил со мной, садился рядом, быстро съедал свою порцию, менялся со мной тарелками, пока учительница не видела. Дети, что нужно сказать? Спасибо, — мы говорили хором, вставали, шли в класс. Начиная с четвертого класса нас уже не водили, мы ходили сами, ну, я, конечно же, не ходил, но этого никто не замечал.
Сколько потом было историй... Однажды зашел в гости к другу. Его мама что-то жарила на кухне. Пришлось сразу бежать на балкон, дышать там, сказал им, что стало плохо, что это какой-то приступ, они спросили, может голоден, сядь, поешь, от этих слов стало еще хуже, черные пятна и переворачивающийся мир. Показалось, что через эти запахи некие мерзкие сущности входят в сознание.
Из всего этого ужаса, самым страшным стал запах кур гриль. Если в каком общественном месте стояла хрень со стекающим с коричневых трупов кур маслом, меня сваливало прямо там, глаза слезились, пол менялся местами с потолком.
Брезгливость [как подвижное отвращение] касалась специальных [редких] аспектов, запахов и конфигураций. Невозможно находиться в определенной комнате, в сочетании коридоров, вдыхать пары. Такая невозможность похожа на несочетаемость форм, на нестыковку деталей пазла. Корабли внутри бутылок, колоды Гарри Энга. Энг помещал колоду карт в бутылку с узким горлышком. Это возможно, а совмещение некоторых паттернов — нет. Травматичное соединение расползающихся пустот. Неприемлемость.
Неприемлемое строение, заполнение, узористость, расположение, связки. Там, где будешь ты, нельзя вместить это, как нельзя поместить два разных предмета в одно место одновременно. Время решает подобные конфликты, разводя предметы в пространстве.
Круг, начерченный вокруг езида. На новый год в первом классе. В актовом зале праздник для всех учеников, с дедом морозом и подарками, родители отдельно у стены, а в центре дети в костюмах пиратов, гномов и снежинок взялись за руки и повели хоровод. Снегурочка стала давать задания, загадывать загадки, хоровод останавливался, кто-то отвечал. Затем заиграла веселая новогодняя песня, снегурочка стала показывать, как надо хлопнуть в ладоши и присесть. Все похлопали и присели, а я остался стоять, и еще раз, и еще раз. Потому что похлопать и присесть было невозможно. В гробу невозможно приседать, это были мои похороны, на которых водили хоровод, дед мороз вместо священника, снегурочка вместо тети в морге, произносящей трогательную речь. Чтобы попасть на свои похороны, не обязательно умирать. Уход с собственных похорон — изумительный жест. Похлопайте и присядьте, когда тело залили бетоном.
Ф.Г., разбирая универсальные грамматики, отмечает ситуации детей-аутистов, говорящих на
своем языке, при этом, прекрасно понимающих, что им говорят окружающие. Но вместо того, чтобы принимать язык окружающего мира, они предлагают миру свой. Затем происходит ломка: мир не принимает этот внутренний язык, додавливает, скручивает, ломает волю, приходится принять язык мира, слить его со своим мышлением. Они проигрывают войну за язык.
Следующее поражение приходит в войне за текст. Множественные миры, записанные в тетрадях, оказываются неинтересны вовне, мир предлагает написание иного текста, объясняет, как нужно это делать. Не плодить однообразные рисунки, а идти по принятым канонам. Люди-знаки, люди-рупоры добродушно кивают, направляют туда, где можно выжить.
Поражение в войне за карту [и за представления о пространстве] уже не столь заметно и менее травматично, если ты разумно говоришь и пишешь, и при этом странно рисуешь или обозначаешь местность, мир вряд ли будет тебя репрессировать, просто намекнет, что лучше запомнить номера домов, направления движения, маршруты автобусов.
В какой последовательности лучше отвоевывать утерянное? Карта-текст-язык. Либо же, текст-язык, а карта окажется бесплатным приложением к отвоеванному миру. [впечатляли карты-приложения к Библии, с картой Палестины, это не просто комментарий, скорее дополнительный режим, кому-то нужный] Кажется, что необходимо сначала вернуть язык, а затем текст, но вряд ли такая последовательность возможна.
Есть архетипический сюжет о возвращении. Но не просто возвращении в место своего естества, где поют птицы и цветут травы, а возвращении с последующим проявлением того, что пространство изначального счастья, куда так стремился герой, захвачено чужим сознанием, и теперь ему придется доказывать, что он имеет право там находиться. Герой возвращается в места трепета и покоя, но никто его не узнает, теперь все по-другому, места населены чужим и чуждым. Ветви, на которых сидели говорящие птицы, перетянуты жесткими жгутами, поля, где росли цветы, заполнены сорняками. Следующая архетипическая фигура — старик, старый житель мест, который узнает героя и рассказывает ему о случившихся переменах.
Реакционизм — эзотерический, магический, романтический, — высмеян в литературе. Возвращение в пространство-галлюцинацию, ради войны за язык, который никто не помнит, за текст, который никто не читал, за карту, которую никто не видел. С точки зрения разума, это самая бессмысленная из мыслимых войн - война за то, чего нет и, возможно, не было. Не было иных языка-текста-карты, а те, что есть, вполне позволяют жить и работать. С кем герой собирается воевать? Уже нет ветряных мельниц, сразившись с которыми, можно уплыть на красном корабле в мистический коммунизм — они развалились и сгнили. Последние враги сдали квартиры и уехали на Гоа, и если их там даже обнаружить, они не поймут, о каком языке-тексте-карте идет речь.
Другой сюжет возвращения, в котором герой смотрится не менее беспомощно. Он возвращается за языком-текстом-картой, и да, там есть формации, готовые с ним воевать, война оправдана, но они по силе значительно превосходят героя, при подготовке весь его взгляд «туда» пропускался через современность, лишенную хтонической окраски, а реальность оказывается куда страшнее. Там старые болезни, старые связи, старые конфигурации, — для их преодоления требуется иное мышление. Герой бьется о проявленную хтонь как пушинка о скалу.
Эти два сюжета вполне совместимы, они могут усиливать друг друга, загоняя героя в глубокий кошмар. Те люди, с кем планировалась война, не понимают, о чем речь, а окна, стены, болота, готовы принять вызов, но герой не способен им противостоять.
Даже когда возвращение сопровождается видимой победой и отвоевыванием, проступает сомнение. Что дальше делать с отвоевыванным языком-текстом-картой? Навязывать остальному миру, заставлять всех говорить на этом языке, читать текст, пользоваться картой?
Если представить, что все обстоятельства сложились благополучно, даже сражения не потребовалось, жители города вынесли словарь того языка, сказали, что готовы его изучать, на нем говорить, готовы жить по той карте, что нарисует герой, ведь все равно в воздухе подвисает намек на насмешку, подозрение, что это — не победа в войне за язык-текст-карту, а лишь очередной круг ада.
[[Написание кода, вплетающего тот язык, на котором существует ничего не подозревающее общество, — оно покоится как на водной глади, не предполагая, что его сознание блуждает по отвоеванным конфигурациям. Аутист предложил миру свой язык, и мир внезапно на нем заговорил, сам об этом не догадываясь. Текст и карта показались крайне удобными, адекватными]]
FFFFFFFFFFFFFFFF
Есть места, которые проскакиваю пару раз в году, каждый раз ночью, смотрю на них сквозь автобусное окно. Они темны и неподвижны — как разлитые спящие телесности. Можно ехать «внутри» и вслушиваться в дыхание как неспешное втягивание, — неясно, где места начинаются, а где заканчиваются, они распознаются не видимыми знаками типа домов или памятников, скорее ощущаются.
Автобус притормозил у обочины, водитель сказал «стоянка пять минут», и те, кто не спал, вышли сбросить усталость. Как только вышел, по запаху, плотности воздуха, сжатию пространства вокруг, стало ясно, что это те места. Возможно, мы только въехали в них, или же находимся в самом «центре», хотя вряд ли у них есть «центр», есть сгущенность.
Что мешает остаться здесь, у меня нет багажа, паспорт и деньги с собой, можно спрятаться в ночных деревьях, дождаться утра, пообщаться с местными жителями. В июле светает рано, через два часа уже станет видно и спокойно.
Во мне нет страха перед людьми или призраками, могу отправиться по темной дороге, освещаемой случайными машинами. Там нет ни людей, ни призраков.
Там дальше, за ощутимым, внутри местности, стоит здание, вернее, его остатки. Бывший психиатрический пансионат, обрушенный и поглоданный, с дырами в стенах, с отсыревшей внутренностью. На земле груды бумаги — старые истории болезни, сложенные как волны, как поверхность желтой воды.
Рухнул в воду, как в небо, как в самое мягкое и начальное. «Очевидно, мы зашли не в ту дверь, нужно вернуться «туда», где снова сможем общаться с ангелами» Можно насладиться рябью, тишиной, хлопнуть ладонью по молчаливой глади, покачать лунную дорожку.
Та же красивая ночь, только изнутри, с возможностью наблюдения за изнанкой.
Интересна изнанка спрессованного коллажа из первого письма Джарру, из маслянистых волос, светящихся деревьев, пены. Возникало желание реверсировать концепции этого текста, запуская склейки и швы изнаночной стороной, переворачивая F в недосуществование. Джарр спросил, буду ли переписывать S&Z на RN. Он предложил идти по возникновениям концепций, фиксируя лишь связи, отбрасывая комментарии и фон.
Второе письмо Джарру.
«Спасибо, что прочел и прокомментировал текст. С помощью 16F создаются швы на теле крысы. Некоторые твои комментарии будут внесены в текст и слиты с ним. Собственно, отвечаю на вопрос об ужасе и языке.
Прекрасно помню те ощущения, в возрасте 3-5 лет — экзистенциальный ужас, вызванный осознанием подлинности существования себя: «я действительно существую» — это нельзя заменить на условность. Просачивание бытия здесь и сейчас ужасно тем, что «я» — и есть это просачивание, и его не отменить. С ним можно смириться, отвлечься, занявшись игрой.
Следующий уровень — давящие страхи, приходящие в моменты, когда меня оставляли одного дома. Приходилось утыкаться головой в подушку, накрываться сверху одеялом, так лежать, пока не придет мама. Казалось, что мир вне одеяла действует, портреты на стенах улыбаются или скалятся, в зеркалах видны иные люди, по обоям ходят тени несуществующих предметов, и весь воздух пронизан плотными сгустками бытийностей. И еще! Это все крайне интимно, об этом нельзя рассказывать никому, это тайна просачивания, которое и есть «я».
Ужас нездешнего, он был не всегда, он появился при приглядывании к миру, сложился из осколков понимания невидимого. Помню состояние, когда этого ужаса еще не было [похоже на плаванье в приятной воде, заполнившей всю видимость, плаванье в существе себя вместе с вещами, лицами, звуками, — насколько понимаю, это не перинатальные переживания, скорее восприятие «этого» мира в подвижной цельности]. Ужас просочился с опытом различения, опознания иного. До этого иное сливалось с неиным и не порождало страха.
[Ужас и язык рождаются так, чтобы перейти друг в друга при выворачивании. Выворачивание наизнанку муравья — замена сгустков на интенсивности, интенсивностей на сгустки. Выворачивание меняет местами ужас и язык? Но язык — не изнанка ужаса, и ужас — не изнанка языка, не само, а «внутри», язык способен существовать в изнанке ужаса, а ужас — в изнанке языка. Марксистская теория трудового происхождения языка — вполне, только это тяжелый труд выворачивания ужаса, для образования пространства, способного содержать язык]
Чтобы быть [пребывать] «там» язык не нужен. Язык нужен для акта изъятия себя из себя, отделения «я» от общего просачивания. Многие ощущения не выражаются на привычном языке людей вокруг, как выразить зависимость дыхания от мимики висящих портретов? Необходимо раскрытие внутреннего языка, который существует «до» просачивания и выражает связи.
[Сексуальность способна существовать в изнанке текста-карты, а не языка. И в тех уровнях ужаса нет действия-движения сексуальности, в страхе данности нет страха поглощения или разрыва, он появляется в изнаночной стороне текста-карты [язык трудно разорвать или поглотить, данность не поглощается, она уже поглощена собой]. [Порно и флуд находятся на изнаночных сторонах, выворачиваются друг в друга, вернее в пространства, в которых существуют?] Кажется, состояние «до языка и ужаса» схоже с БПМ-I. Вероятно, работает гигантская склейка. Лсд как клей, склеивающий концепции и вещи, способен склеить обои на стене с железнодорожными путями за окном, вазу с птицей, люстру с деревом. Лсд создает «приятную воду» как новое вместилище — невероятно липкую субстанциональность, сглаживающую разделения, разломы. Язык склеивается в том числе. Можно визуализировать как буквы алфавита, разбросанные по поверхности и залитые клеем. Проблема языка не решается тотальной заливкой всего; создается спектр полноценных ощущений выхода за язык.
Спросил лсд-человека о восприятии текста. Он сказал «текста не существует, никакого», если взять текст, будет восприниматься то, что между строк, фактически символическое дополнение, близкое к изнанке. Вместо текста «образы как колодцы, как ножницами можно резать бумагу и выколоть глаза, возможности вращать предметы в разных направлениях, рвать пустоту на куски переплетением образов». При этом у лсд есть темная сторона — бэд трип, приводящая к непердаваемому ужасу, выворачиванию всего; склеенные концепции, допускающие вращения и деформации, подковыриваются невидимыми щипцами и переворачиваются изнаночной стороной, порождая «ужас вообще» — стыковку ужасов разных уровней. Спросил его про карту. Он ответил «карта — избежание конфликта восприятий» и отметил, что лучше не встречаться с собаками. Спросил, может ли собака стать провокатором бэд-трипа. Он ответил «да». Входов много, например, можно войти через дарк эмбиент.
Возможность пиртдэб появлялась всего пару раз, и как ни странно, это было в дороге. Четко помнится индийский ночной поезд, перемещение по уровням, сжатым в одно тотальным коллажированием, выныривание из воды, только не в воздух, а в ужас. Действительно, там нет языка и наблюдения за знаками. Есть движение, но не как разных направлениях, скорее внутри втягивающей трубы, красно-черное клетчатое одеяло одинаково с обеих сторон, и выворачивание наизнанку — выбрасывание тебя из кокона в мир с невозможным текстом, в заполнение вывернутым собой себя, бездна вместо лица]
Третий уровень ужаса связан с памятью и временем. Как иное просачивается в пространстве, так иное просачивается во времени.
Четвертый уровень ужаса связан с вывернутой памятью, воспоминанием о том, что будет. [комментарий лсд-человека: «возможность таит в себе святость, прошлое сильнее будущего»]
Развитие языка и движение ужаса, — они связаны, но не прямым сопоставлением. Каркасы грамматик и конфигурации движения ужаса могут не иметь ничего видимого общего, но они дополняют друг друга. Изъять из пространства рисунок универсальной грамматики [чем бы он ни был], останется место перемещений ужаса.
[О. Д. «Происхождение языка как философская проблема» — много забавных цитат, например: «Люди выбрались из ямы. Нггиве взял бамбуковый нож, надрезал им те места, где сейчас у людей рот, и сказал «теперь вы сможете разговаривать». И тогда люди издали свой первый крик» Что за яма? Пространство ужаса?
E.S. Genesim Commentarius — Адам придумал тысячу имен за час]
«Страх есть упавший в «мир», несобственный и от себя самого как таковой потаенный ужас» М.Х. S&Z.
g8iA -д:пЛ - дйл
Огласовки составляют движение. Bhaashana - речь, bhiishana - ужас, bhuushana -орнамент, украшение.
Нелепым странным ребенком, я хватался за любой непонятный язык. Переписывал в тетрадь надписи на иконах, заучивал фразы из случайно найденных разговорников. Хранил русско-корейский разговорник, справочник по высшей математике, как книги-ключи, содержащие всю магию вещей. Затем сложилось так, что оказался чуть ли не самым слабым учеником в классе по иностранным языкам: латышскому и английскому. Общий ритм уроков-методов представился каким-то адом. Бессмысленное репрессивное макание в языковые следы. К слову, когда полежал в больнице вместе с деревенскими латышскими детьми, за пару недель заговорил без особых проблем, но вернувшись в школу, снова погрузился в унылое молчаливое залипание. Выучить это можно, но там вряд ли есть какая ценность.
[Возникло ощущение, что словари — далеко не книги-ключи, не проводники в языки, а просто формальные перечисления]
Весной 93-го освоил стенографию. Последующие месяцы были посвящены переписыванию интересных книг, ведению дневников, оформлению сотен страниц закорючками, на вид напоминающими арабскую вязь. К осени уже писал этим способом раза в два быстрее, чем обычным. Появилась возможность прятать текст.
Это был удивительный момент. Почувствовал себя снова способным, имеющим скрытые ценности, уловки, методы работы с текстом. Не помню, сколько толстых тетрадок заполнились этими линиями, — практически все было выброшено при переезде. Осенью 96-го вернулся из Москвы, оказалось, живем в другой квартире, а мои дневники и рисунки
выброшены. Не злонамеренно, просто в общей суете.
О. спрашивала, как заставлял себя сидеть в школе, особенно в старших классах, и что-то записывать. Это до весны 93-го было тяжело, а после стало чудесно, — начал записывать все звучащее, мечтал довести скорость до речи диктора в телевизоре. Компактное кодирование текста оказалось действенным методом, выживанием в неинтересном [ты скажешь, что это лишь скрипт, а не язык — не совсем так; заменяя травмы либидной сферы травмами языковой сферы можно переписать весь психоанализ].
К весне 93-го я уже окончательно вышел из той секты пятидесятов, в которой культивировалось говорение на языках. Глоссолалия также ушла, тихо и спокойно, замолкла, слилась с далеким звучанием. Что в этой секте, что у цыган, именно странный язык казался ценным [и те, и другие, определяли «своих» по языку], — они закрывались от мира не только своей маргинальностью, но и особым языком, непонятным остальным (пусть даже себе). Язык как граница, как возможность сокрытия мира от мира, тайны от других (или от себя). И тогда, весной 93-го, показалось, что появился метод рисования границы. [объяснение непонятности существенных глоссолалий следующее: слоев миллиарды, а человеческих языков тысячи, попасть в человеческое звучание сложно, но вполне естественно можно попасть в близкую грамматическую систему, — глоссолалия будет звучать «как» язык определенной группы, будут распознаваться отдельные слова, использоваться стандартные связки, окончания, корни]
Теперь про крыс, FFFFFFFFFFFFFFFF и красивую ночь всех людей.
Человек не достиг успехов в изучении языка птиц из-за неправильного подхода. Он пытался говорить с птицами о банальностях, о движении по местности, еде, погоде, а не о Ничто, просачивании и присутствии. Птице неинтересно говорить с человеком о движении, человек слишком ограничен, не умеет справляться со стихиями, существует грустно, низко и медленно.
Что Ж.Д., что Н.Х., заводят животное на «территорию», заставляют защищать «территорию», подчинять себя и всю свою коммуникацию работе с «территорией». Теперь ты заботишься о местности. Птицы похожим образом смотрят на человека — как на вялую малоподвижную сущность, занятую прямоугольными упаковками территорий. Язык человеку не нужен, так как нет необходимости в сложной коммуникации, транспорт, строительство дорог и выплата ипотеки могут делаться с помощью примитивных инстинктов. Сексуальные игры людей тоже не требуют языка, они чаще всего ограничиваются квадратным пространством и ленивыми однообразными движениями, люди не в состоянии переплетаться в воздухе, возносясь над видимым миром, настигать друг друга в пламенной заре, растворяться в огненных лучах. Все самое сложное за людей обсуждают их ангелы.
Птицы общаются с миром теней своими тенями, поэтому трупные демоны и растворяются в них, птице не нужно поворачивать голову, чтобы видеть тени себя и мира, она их видит всегда.
Языки слепых собак. Слепая собака тоже способна уничтожить трупного демона — прикосновением. Есть связи, которые высвечиваются лишь в красивые ночи, когда видимое заполняется светящимися нитями.
Крсвнчьвсхлдй. Солнце зашло, а луна не появилась, все осветилось изнутри. В течении этой ночи люди могли понимать язык животных и птиц, не беседовать с ними, а подслушивать. Остались летать не только ночные птицы вроде сов, а вообще все, потому что было светло. С первыми лучами солнца все вернулось в привычность, понятные языки превратились в щебет и лай.
Человеческая музыка оказывается неинтересной птицам. Запахи интереснее, но не те, что исходят от самих людей, а те, что производятся — в хлебопекарнях, сырьевых базах, типографиях. [как комментарий к Д-Г 10.1730 становление-интенсивностью, становление-животным, становление-невоспринимаемым — превратившись в крысу, можно насладиться
острыми чувствами и новой подвижностью, сосредоточением и восприятием места]
В сказке «Птичий язык» соловей сообщает мальчику, что видит будущее: его отец станет подавать ему воду, а мать — полотенце. Мальчик пересказывает это родителям, тем не нравится подобный расклад, они отправляют спящего мальчика на лодке — чтобы только это не сбылось. С ним в лодку садится и соловей, уберегает от опасностей, предсказывая будущее. Затем мальчик оказывается в городе, где вороны мешают жить королю, король обещает невиданные богатства за избавление от ворон, мальчик понимает, что вороны хотят сообщить царю, получает награду, поднимается по статусу, женится на королевне, возвращается в родные места, и его отец с матерью подают воду и полотенце.
Очевидно, речь не о птицах, не о соловье и воронах. Трудно вообразить короля, которого сильно тревожат три вороны за окном. Он без проблем может приказать их пристрелить. Не так просто от них избавиться! Видимо, речь о призраках, шатающихся сущностях, бхутах, жителях иных слоев или загробного мира, нужен визионер, способный прочесть их послание. Им оказывается тот самый мальчик, способный слышать шепот «того».
Жестокость родителей поражает, возможно, это не жестокость, отправить на лодке — отправить лечиться от неведомой болезни, от слышания голосов, нашептывающих странное будущее, долгое путешествие — переход в иное состояние, иную телесность, с дальнейшим возвращением, невесть в какой форме.
Бенгальские сказки заполнены множественными трансформациями, магическими манипуляциями, становлениями животными, бхутами, маскирующимися под людей или птиц. Превращение в животное может интерпретироваться как одержимость определенными сущностями, способность понимать языки птиц — как возможность вхождения в слои.
В сказке Шокхишона (одной из самых загадочных бенгальских сказок, заполненной странным символизмом) в героя влюбляется цветочница-колдунья. Она его превращает в обезьяну и прячет от мира, а как наступает ночь, возвращает его человеческий облик и до утра занимается с ним любовными утехами. Так продолжается невесть сколько времени. [В конце цветочницу кознят за колдовство, наверняка не просто за магические манипуляции, а за конкретное воровство человеческой оболочки] Это не обезьяна, а человек-обезьяна, одержимый сущностями, живущими обычно в обезьянах?
Возможно, понимание языка животных во время красивой ночи — это понимание языка совсем не животных, а вселившихся в них на эту ночь сущностей [у Д-Г животное — сразу стая, и несет она сущностей или нет — не важно, конечно, несет, дальше — животное — это место и время, становление ночью-животного, кровавая свадьба. Две короткие цитаты из Д-Г 10.1730:
«именно во время войн, голода и эпидемий размножаются оборотни и вампиры»
«колдуны всегда удерживают аномальную позицию — на кромке полей и лесов. Они часто посещают края»
Движение в 10.1730 идет к становлению вообще, к становлению-музыкой, к становлению-наркотиком, интенсивность там не выделена как элемент алфавита. Интенсивность имитируется стаей. Собственно, 1008плато — учебник рисования, а не разговорник или грамматический справочник. Д-Г заканчивают абстрактными машинами, цепляющимися друг за друга. Текст царапает ум, the day is my enemy, nasty лиса Кита Флинта, выходящая по ночам, люди-становления-лисами; клипы The Py - бигбитовый отвар из иллюстраций к книге.
Весной скорее мыслился клип Pendulum Remix VP The Py, люди с завязанными глазами, бегущие по дорогам, только не люди, а крысы, и не по дорогам, а по мерцающей решетке, они вынужденно образуют стаю, и не образуют ее совершенно, каждая крыса лишь за себя, за свое внутреннее мерцание]»
FFFFFFFFFFFFFFFF
Со мной в автобусе ехала бабушка с внуком. Внук — аутист тяжелой формы, машущий руками. Вышли около стройки, там терлась бродячая собака, обнюхивала забор, без интереса пропускала мимо себя прохожих, существовала в себе. Как только бабушка с внуком пошли мимо них (я пошел в другую сторону, поглядывая на них издалека), собака резко залаяла на мальчика, он отшатнулся, задергался, замахал руками, собака принялась прыгать на него, с лаем и рычанием. Прохожие помогли отогнать.
Длинный дом с запертыми подъездами, в каждом свой код для входа, известный лишь жителям и их частым посетителям. Эти двери ставили давно и сначала во всем районе поставили один и тот же код. Потом уже ходил мастер и переставлял. Кое-где позабыли, оставили старый, кое-где заменили на сложный. Когда подходишь к двери, можно догадаться, какие кнопки нажимают чаще всего — они затерты. Таких домов тысячи, везде. Закодированное пространство входов. Входы в подвалы и чердаки не закодированы, там старые ключи, а в жилое пространство — да. Из-за угла, из-за видимого взгляда, появился человек, которого я знал. И он меня знал. Но встретиться с ним сейчас — лучше с разбегу плоско о стену и сползти, не представляю, что ему скажу, нам придется смотреть друг на друга, сжав зубы, издавая скрежет, сдерживаясь от крика. Через мгновение он меня тоже увидит, нам придется посмотреть в лица и что-нибудь сказать. Мне лично нечего ему говорить. Бросился к первой попавшейся двери и в ту же секунду понял, что это первый раз в жизни такое: от ненужной встречи меня отделяет код. Если забегу в подъезд, все останется как раньше, смогу даже подняться в подъезде и посмотреть ему вслед. Начал пробовать самые популярные комбинации кнопок. Какие там могут быть комбинации? 248, 358, еще какие. 248 — действительно, это код попавшейся двери, он такой же, как в соседнем доме у моего друга, к которому часто заглядываю. Добежал до второго этажа, спиной подошел к окну, спрятанно подглядел, как человек удаляется в дороге и деревьях.
Как так вышло, что пространство заполнилось кошками? Они повсюду, на каждом клочке, лежат, свернутые клубками, пушистые комки, к окнам первых этажей приставлены доски со ступеньками, чтобы они могли заходить, они смотрят и ждут. Люди им явно безразличны, люди — источник еды и больше ничего. Больше нет ни птиц, ни собак, одни лишь кошки [собаки существуют за гаражами, среди засохших деревьев, птицы — ближе к северу]. «Кот внутри» — некое неподвижное состояние, поразившее округу.
Вышел из подъезда и увидел Э., разговаривающего с кошкой. Э. хохотал от ее реакций на его слова, от непонимания и подозрительности. А затем встретил Ч., у него лицо скорчено, тело скорчено, рядом его жена — тоже изглоданная. Дал ему денег, чтобы он смог доехать до дальнего леса. Мы встали в темноте и начали наблюдать за точками в воздухе, через которые просачивается проказа; она разъедает остальное просачивание с краев. Ч. чувствует, что она рядом и воспринимает это как дыхание смерти, хотя это никакое не дыхание, это обгладывание краев [похоже на то, как горят фотографии, черная граница синего огня подползает все ближе, поражая пейзажи и застывшие лица].
Ч. рассказывал, как около его окна поселились темные движения, тени, отбрасываемые непонятно кем [он боится, что тени зайдут в его комнату], рядом с нами лежали свернутые кошки, жена Ч. стояла с закрытыми, будто замкнувшимися от усталости, глазами. Казалось, она может упасть от тяжести и тоже свернуться мягким клубком, — она еле говорила, сквозь закрытый рот. Ч. не хотел брать деньги, отворачивался, а затем поблагодарил, сказал, что прямо сейчас отправится в лес.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Сфера эротизма рождается после преодоления ужаса, лежит она в изнанке перехода текст-карта, и построена на подвижных конфигурациях. Часто у аутистов запоздалое сексуальное развитие, из-за негибкости конфигураций, не так просто найти «интересный паттерн», который спровоцирует движение эроса. Для поиска «интересного паттерна» нужно довести вопрос ужаса [и языка] хоть до какого-то ответа. Эрос может быть не связан напрямую с идеей поглощения и разрывов, он может проявиться как смазочное масло
внутри постужасающего конструктора [провокацией может стать далеко не вид обнаженного тела, а к примеру, спичечный коробок, наполненный камешками]. Карта ставит вопрос границы «там», изнанка карты ставит вопрос границы собственного тела и удовольствия. Этот вопрос интересен и подвижен, с ним можно работать с помощью телесных ощущений, фантазии, интуиции. Работа над этим вопросом создает эротическое тело — субстанцию, обитающую в изнанке текста-карты. Без проживания ужаса эротическое тело может сложиться столь же истерзанным, как текст без языка.
Жестокость рождается за эротизмом, в изнанке чистой карты. Возникают вопросы построения границ физической реальности, допустимости, трансформации, порядка, иерархий, гор, рек, озер. Движение реки-крови, прорыв плотин, климатические зоны, — это все существует в изнаночном мире.
У сущностей иных слоев движение ужас—эрос--жестокость может идти в другом направлении, может крошиться, растягиваться, застывать. Можно представить сущностей, определяемых движением эрос-ужас. Они вначале познают границы удовольствий, затем смотрятся в зеркало и начинают дрожать от осознания себя. Целые пласты сущностей, остановившихся в ужасе-себя, превратившихся в камни, прозрачные дышащие стены. Кирпичная стена, в которой кирпичи совершают общение и шевеление в себе, перекидывая кошмары друг другу. Как плоская гусеница, с перешептывающимися частями-чешуйками, заслоняющая собой вход и вид.
18 июня.
Пожар. Пластиковые отходы, разбросанные неподалеку, превратились в черный дым, видимый за десятки километров. Лежал у стены, на краю дивана, ждал, когда они появятся, постучат. Это будет С. и еще кто-то, они выскажутся, не высказываясь, что нужно идти, мы пойдем по улицам, по которым ходили тысячи раз. Вокруг будут те же здания, дороги, но люди окажутся в ином: будут штопать тела своих крыс, придерживая их как воздушные шары, или раскладывая у себя на коленях, трогая их изнанки, проверяя кожу на скрытые трещины.
Все пространство в людях с вспоротыми крысами на коленях. Гарь, смог, темный воздух. «Своя крыса» — это то, что побежит по перекресткам.
Мы идем, у нас нет «своей крысы» — так кажется, хотя все пространство можно мыслить как изнанку крысы, которую мы зашиваем своим существованием.
С. мог бы не плыть как присутствие, а подойти и отнять у кого-нибудь вывернутый мешок с лицом внутри.
Никто кроме нас не перемещается, все «сидят в себе», зашивая мешки. Объясняется тем, что крыса - это вахана. Перемещение не означает существование «здесь» и «там», скорее оно означает возможность деформации «здесь». Так и язык — возможность деформации «здесь» изнанки ужаса.
Ясно, где смыкаются все «дороги», куда можно прийти, мы вскоре окажемся в той самой комнате, наполненной всяческой живностью, дышащими прослойками, и «тот я», прячущийся от нездешнего ужаса под одеялом, будет ждать прикосновения к иному. Только иное будет уже в «этом я», в слое касающегося, можно будет дотронуться до себя рукой птицы внутри свитера. Если высунуть пальцы наружу, сразу заденутся руки птиц, на ощупь нечто мерзкое, но это мерзкое — «этот я», пришедший в комнату с другой стороны. Ты пугаешь себя иным собой, и если вывернуть платформу, на которой это случается, появится место языка.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Е. Г. неоднократно повторял, что магия начинается с доверия себе. Образование как оно есть высасывает доверие себе целиком, оставляя человека заполненным готовыми
методами мышления, с помощью которых он сможет перемещаться внутри сформированного мира. Школы-университеты формируют людей, забывших себя.
Е. Г. распределяет современную магию как женскую (направленную на сексуальность), черную (ядерное оружие, путешествия внутрь ядерных грибов, создание животных-мутантов, цыплят с несколькими головами, растворение стенок между слоями — 3TP8), и каббалистическую (криптомиры, текстовые лабиринты). Машины просвещения репрессивны, магические машины рассыпаны, собраны в корыстные собрания. Государства бережно относятся к черным магам, их окружают заботой, используют в гонке вооружений.
[долгое наблюдение за тем, как нас пытаются вовлечь в черномагические ритуалы, связать с ядерной культурой - не через пальцы и рыжий лес, а через приоритетность научных направлений, встроенность ритуалов в общенаучный процесс, в культуру просвещения; взрыв на атомном энергоблоке как черномагический акт, разрушающий страну. [Нахождение книги, записей, сообщений, содержащих знание об ужасном, которое было здесь «до» — стандартный сюжет. Предыдущие формы жизни были истреблены в ходе ядерной войны — черномагической травли [их сожгли тысячи солнц]. Те виды сознания, что смогли остаться, отправились в путь развития, который привел их к очередному ядерному оружию] Рыжий лес — ненигредо, покрытие леса неправильным золотом. Хотя что может быть ближе нигредо по звучанию, как Чернобыль]
«письмо и музыка могут быть машинами войны», «машина войны куда ближе к абстрактной машине, чем к аппаратам государства, лишающим машину войны ее способности к метаморфозам».
Д.Г.У. в последней главе KY приводит историю женщины, с которой что-то не то, которая явно никогда не чистила зубы. Она пришла в Катманду во время праздника. Премьер-министр попытался лично выдворить ее за пределы страны (у нее не было разрешения на пребывание), но после трех минут их разговора наедине он попросил ее остаться в стране навсегда [рассказала его прошлое и будущее?]. Вскоре она исчезла.
Праязыки разных слоев, сохранившиеся в рассыпанных интуициях, теневом сознании, [юнгианском коллективном бессознательном?] просачиваются, устанавливая ощущение присутствия, глубинного высказывания.
Три режима современной магии, на которые намекал Е.Г.: эротический, включающий в себя порно-индустрию, эстраду, текстовый, работающий в закодированных пространствах, вирусы, как сухой, так и мокрый в смысле Ю.Т., черный — ядерная индустрия.
FFFFFFFFFFFFFFFF
[сноска на странице 137 М.Г. Кольцо тайн: «В мозге некоторых животных, например, мышей, имеются программы составления карт» — мыши-картографы]
Проблема карты — это проблема границ. Карта состоит из границ? Границ допустимого, удобного, приемлемого, доступного, ощутимого. Деформация карты подключает машину войны. Стирание границ здесь вызывает рисование границ там. Разрушение стены там вызывает возведение стены здесь. Не из-за сохранения каких-то принципов или фактур, а из-за общей подвижности — карта рисует себя. Но карта не состоит из границ, карта не состоит вообще. Карта — это принцип, а не распределение. Машина войны не работает с картой, это карта работает с машиной войны. Карта беспощаднее войны. История — размышления о деформации, как и алхимия, разница в том, что они пользуются разным временем. Алхимическое время создается в самой алхимической лаборатории. Оно может быть локальным, допускающим вырезание и вклеивание. История работает со временем, принимаемым ощущениями просвещенцев. Алхимики не могут договориться об «общем времени», как и о чем-либо вообще, даже об однозначном сопоставлении стихий-металлов-планет, у разных лабораторий разные вклейки и разные карты, вопрос согласования карт не стоит в актуальности, согласование рисуется в иной карте, в метакарте связей лабораторий. История отвращения, границы
отвращения. Язык темного предшественника, его лепет, его недовольство, шептание. Пространство обитания предсубъектностей, натяжений «до», котел формирования будущих грамматик.
27 июня.
Подъезд, около него кровать, лошадь взбирается на второй этаж, чтобы прилечь к людям, все люди устали.
5 июля.
Три дня подряд приходит человек, который говорит о себе, что у него в голове мед. Он рассказал, как однажды увидел в автобусе киргиза с кровавой рукой, держащегося за поручень. С тех пор он не дотрагивается до поручней в транспорте, боится спида, потому что Киргизия находится близко к Афганистану. Ночью на меня напала тень мента — у него не было лица, только туловище в одежде, он подошел справа и коснулся холодом.
13 июля.
Лежал на животе, с повернутой направо головой. Слева кто-то сидел и гладил шею, ногтями, не больно. Начал следить за своими ощущениями — не было страха, захотелось успеть увидеть ее — почему «ее», потому что однозначно «она», — резко мотнул головой влево, все прекратилось, она исчезла. Нужно было не резко, а плавно, оставаясь в слое, придерживая ощущения на шее.
26 июля.
[Во сне кормил птиц, кидал им на землю хлебные крошки, но ветер их сдувал. Во сне бывает ветер. Это было рядом с небольшим кладбищем, где нужно ухаживать за могилой номер пять. Подошел Ч. спросил, почему я здесь. Он подошел так. Сначала он был вдалеке, у дальнего забора кладбища, а затем возник сразу же около правого плеча, и я его уже не видел, лишь слышал голос] -— первый раз попытался пообщаться с ними на RN-языке, они рассмеялись, как бы умилились; явно они поняли намерение. Как иностранец, изучивший простые фразы на чужом языке, приехавший в местность, ломано выдавивший из себя текст. Достаточно естественное изучение языка — приходить к носителям, произносить (изображать) слова, следить за их реакцией.
Они — непонятно кто, это не персонажи сновидений, они не воплощены даже там в видимых формах. Они начали смеяться лишь после попытки написания текста. Будто само пространство рассмеялось - хохот-за.
Несколько раз видел во сне свою могилу, и эти изображения различались, недавнее видение своих похорон, когда сам же нес пустой гроб (вместе с М.Е.) -— там было направление в сторону могилы, непохожей как на предыдущую, так и на «номер пять».
Общее в кладбищенских снах — ритм, окраска, — это видение слоя. В том слое нет трупных демонов, есть скорее стоящие поодаль и глядящие в цветы. Цветы там совсем не пахнущие, не радующие, они опустошены, существуют как обозначения границ. На похоронах находятся инициативные люди, берущие на себя укладку цветов — остальные благодарно смотрят за их трудом. Они раскладывают цветы по могиле, по своим ощущениям, рисуют карту невесть чего, пишут странный текст, который вряд ли будет кем прочитан.
27 июля.
Встретились с А.С. Он рассказал о различиях поведения в супермаркете в зависимости от наличия ядерного оружия. Вспомнил, как общался с одной израилетянкой. Она рассказывала, что в Нетании есть супермаркет, который взрывали три раза. И так вышло, что она присутствовала внутри два раза из трех. Она давала советы, как правильно входить в магазин, чтобы не взорваться. Старый друг детства Б.Д. попал в теракт в Риге, в августе 2000-го. Магазин разорвало. Б. Д. полгода провел в больнице с ожогами и операциями.
Спустя несколько лет мы вместе шли мимо этого магазина, Б.Д. сказал, что ни при каких обстоятельствах не зайдет внутрь. Достаточно естественное переосмысление пространства через глубокую травму. Карта как травма.
Когда оказываюсь в супермаркете, стремлюсь перемещаться быстро, делать необходимое и исчезать. Но сегодня зашел, зафиксировался в месте и мыслях о ядерном оружии. Сейчас буду двигаться с осознанием ядерного оружия. Естественно, речь шла не об этом, а об изменениях общих торговых отношений.
Рассказал А.С. В цыганском практически все существительные, пришедшие из индийских языков, наследуют род: [хинди - цыг] ракт (м.) — рат (м.) кровь, раат (ж.) -— рат (ж.) ночь, пани (м.) — паны (м.) вода, анкх (ж.) — якх (ж.) глаз, джииван (м.) - джиибэн (м.) жизнь, чхурии (ж.) — чюри (ж.) нож. Язык погружается в иной язык, подобно пространству, погруженному в иное пространство, заимствуя грамматику, но оставляя ощущения. Много слов похожих на аналогичные слова из хинди, только окончание "и" меняется на "ы", с сохранением рода. Опять же цикличность: завтра=вчера — атася, послезавтра=позавчера — полатася. В бенгали, кстати, не совсем так: ; -V (каал) — это завтра, а вчера =J ; -V (готокаал — время готов, гот — это и бывший, и прошедший, и мертвый, интересно, субкультура готов имеет с этим связь?), и часто в качестве завтра употребляется агамикаал, послезавтра OU6 (порошу), позавчера =J OU6 (готпорошу). В цыганском склонение слов, обозначающих живые существа, отличается от склонения слов, обозначающих предметы и понятия.
28 июля.
Рассказал Д. Х., как можно изображать асп-внутреннее: через телевизор, который стоит напротив. Пространство трещит и пенится.
1 августа.
Снилось, что приехал в Аллахабад. Увидел свою черную одежду. На кроссовке развязались шнурки, нагнулся, чтобы их зашнуровать. Никогда раньше во сне не обращал внимание на свою обувь.
Вокзал, через который происходило вхождение в город, совсем не похож на реальный вокзал Аллахабада с десятком платформ, мостами для переходов, повсюду лежащими людьми. Это один из повторяющихся снов. Я приезжаю туда с намерением изучать что-то важное и интересное, предвкушаю год полного погружения в область, которой горит сознание. То ли алхимия, то ли тайные языки, ритуалы, слои. Фиксируется момент приезда и намерение, ощущение разнообразного будущего.
2 августа.
Во сне попросили записать на бумаге свой номер телефона. Начинал его записывать, сбивался, путался в цифрах. Исписал весь лист, выбирая новые и новые кусочки, намереваясь правильно записать номер и обвести его, чтобы отделить от неправильных попыток. Уже вроде все складывалось, но одна из цифр оказывалась либо плохо прописанной, либо налезала на уже исписанный кусок бумаги, приходилось начинать снова. Подошли два человека, спросили, что делаю. Ответил, что записываю свой телефон, и не могу понять, почему не получается. Состояние невозможности фиксации куска памяти. Не было ощущения, что код забыт, наоборот, он существовал в памяти как нечто простое и естественное, но при попытках фиксации и сосредоточения, он растекался.
6 августа.
Черный магический дождь над Хиросимой.
Год назад ночь залилась синим светом, на дороге оказались две мертвые коровы. Вокруг них суетились люди, пытались оттащить, чтобы не загораживали путь.
Л. сегодня рассказал про пространственное расположение языков В.М. — он располагал языки в воздухе, комментируя, что идет за чем. Вероятно, это были формы глоссолалий с оттенками языковых групп, при этом, четкое расположение, позволяющее скользить по конструкции. Еще Л.рассказал об интоксикации текстовыми структурами, в результате которых случаются психические деформации, лингвисты «сходят с ума», узнав структуру языка. Вероятно, они влезают в изнанку языка и обнаруживают там ужас.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Третье письмо Джарру.
«О тексте-галлюцинации. Последние полгода изменили понимание. Возникли темные ямы-колодцы, в которые пришлось погружаться по неясным причинам. Даже начал подозревать в себе биполярное расстройство, — настолько мощно выбрасывало «туда» [никогда не хотел себя ассоциировать с мдп, уж больно эти волны похожи на экономику, производство, на жизнь рынков и машин; и сколько лет потребовалось, чтобы понять, что ожидание — ложный полюс]. Мир оттуда виделся лишенным привычных смыслов, занятым ненужными заботами, — это были состояния ощущения себя кусками пульсирующей пустоты, но это были погружения не в Никуда, там вполне чувствовалась своеобразная жизнь. Сшивание текстовой крысы — дом, в котором обитал ум и ощущения последние полгода. Казалось, это задание в школе: сшить крысу. Первым делом собирался нарисовать левые и правые структуры [очень не хотелось заниматься сопоставлениями политических формаций психическим болезням, типа криптофаши, alt-r -—> F..., любой, кто захочет, ритмически это согласует]
Если рисовать правые и левые структуры. Правые строятся на иерархиях и подавлении. Левые — на распределении и растекании. Кто был никем, тот станет всем, всем — в смысле снова никем, в смысле растворится во всем, там нет иерархий, чтобы все было больше, чем ничто - довольно недвойственные дела. Размеры, измерения, оценки - вполне правая тема, прежде чем начать подавлять, надо оценить формальные характеристики, а то можно нарваться на того, кто сильнее тебя — оцени сначала, чтобы понять, что делать: гнобить или преклоняться. Левые темы куда более мягки. В правых темах может быть игра в левое (распределения благ), а в левых — в правое (создание иерархий). Объекты мягкого мира очень трудно оценить в смысле погружения в иерархию. Начинаются всякие камни-ножницы-бумаги, только хуже, даже без циклических порядков, чисто как отношение, как существование стрелки, как «знание имени». И слева, и справа возможны желтые зоны — места, куда не проникает всеобщее растекание, места, находящиеся вне иерархий, проклятые или спрятанные, или забытые, или оставленные. Там ютится невесть кто, они ущербны и в правом, и в левом смысле, в правом смысле они ниже всякого говна, а в левом — недееспособные субъекты, носители ненужных заболеваний. Для правых они — мерзость, которую надо истребить, для левых — никчемность, вызывающая жалость.
Стало ясно, что так сшивается крыса с пустотой внутри, которая может лопнуть в любой момент, даже до помещения на мерцающую решетку. С другой стороны, пустую крысу легче выворачивать наизнанку. Выворачивание — не реверсирование, это замена внутреннего на внешнее [в ps можно нарисовать пену, а затем вывернуть]. Историю о встрече с сестрой в темной комнате можно вывернуть несколько раз, там не только внешнее и внутреннее, меняющиеся местами [персонажи становятся ощущениями, а ощущения персонажами], там несколько стенок, после нескольких выворачиваний история станет тем, что есть: от зубов до пустого утра. Метод написания — слоистость, очень далекое от cut-up, работа с одним куском текста снова и снова, с разными ощущениям внутри, с дальнейшим выворачиванием и наслоением. Там использованы дневниковые записи десятилетней давности, сны, трипы, видения звездного неба из колодца, медитативное коллажирование. Полученный кусок тела крысы нельзя склеить с чем-угодно, это ритмический пазл, сопоставление должно вестись в разных слоях, даже в тех, которые стерты.
Паттерны сочатся из Ночи, как дождь.
Крыса, наполненная спазмами.
Существование внутри текстов-галлюцинаций куда более сущностное, нежели существование в роли спазмического муравья внутри Академии. Как говорит Н.Л., «организация — это подавление», — на уровне бактерий, кодов, рыночных процессов. Академия — замечательный пример организма, организации, поглощающей units, подогреваемый потоками капитала и связями с корпорациями. Репрессивная политика научных журналов является не чем-то скрытым, об этом знают и говорят все, при этом, безусловно ее принимая. Поощрение, продвижение, укрепление деталей, клеток, объединение или уничтожение мелких формаций. Выйти из Академии крайне сложно, для этого требуется разрыв ритмичности, Академия - банк ритмов, она лояльна к провалам, к носителям мдп, она требует лишь выполнения общих инструкций и самоидентификации. Основное население Академии — операторы готовых машин, двигающиеся через порции готовой культуры. Выворачивание Академии наизнанку практически невозможно. Академия наводит трепет на внешний мир, и будет впредь наводить трепет практически на всех, даже на тех, кто растворит капитализм. Это один из мощнейших организмов, держащих в дрожи и страхе весь мир.
Единственная цель, объединяющая тексты-галлюцинации и Академию — создание языков. Создание языков сложнее создания концептов, для них нужны изнанки ужаса как платформы, вывернутые кошмары, оборотные стороны пены.
Текст-галлюцинация формируется не машинами, а просачиваемой человеческой субстанцией»
FFFFFFFFFFFFFFFF
А. подсказал, что нужно достать красно-черное клетчатое одеяло и укрыться в нем, как в коконе, целиком, не касаться собой никакой поверхности. Лечь хоть у себя дома, никто не обнаружит. Прячешься будто в черной дыре, в вулканической лаве. Лучше так заснуть, оставив себе маленькую щель для дыхания.
[не знал поначалу, откуда у нас это одеяло, а оказалось, оно принадлежало Г., Г. грелся в нем. Осенним днем Г. вышел под окна, достал ствол, и вынес себе мозги, залив дорожку перед подъездом красными пятнами как беспорядочными цветами. Все смотрели в окно и охали, осознавая, что сами сделали что-то не то, раз теперь видят тело своего соседа — успокоенное и ужасное. Тяжело смотреть на раскрывшегося человека. Жена Г. раздала кое-какие вещи соседям. Нам досталось его одеяло]
Свет как-то проходит через одеяло, внутри не так уж темно. Внутренность подсвечена красной лампой, ни шумов, ничего. После времени существования в этой внутренности появляется ощущение возможности движения, можно плыть, следуя раскачивающемуся ритму. Как это внешне выглядит — неясно, может, как содрогание, или сжатие, а внутри это полноценная жизнь.
Природу можно описывать через запахи, цвета, телесные ощущения, воспоминания, мечты, тревоги, вожделение, боли, через метафоры, связывающие неподвижное с объектами животного мира, через глаза, рты, прикрепленные к необычным характерам — это добавляет жути. Органические-неорганические связки жутки из-за обесценивания. Анатомические подробности, прикрепленные к неживому [биопанки-бионекроанатомы типа Ю.Т. повсеместно используют подобные приемы, проявление нежности к неживому].
По каждому квадрату можно ходить: как по краю, так и по сердцевине, можно выстраивать город, населять квадраты домами, делать заграждения, крепости, уютные поселения. Присутствие того, что присутствовать не хочет, имеет иную волю, но просачивается в силу (провокаций?) — выплескиваемый предазайн.
А. сказал как-то: самое ценное, что может дать кислота, это дэб.
Д.: Ты говорил, что боялся взглядов с памятников на сельском кладбище.
Да, и прекрасно помню состояние до этого страха, что спокойно хожу и смотрю на памятники. Возникла провокация, узнавание чего-то, на одном из памятников увиделась
странная фотография. Сейчас она тоже в памяти — веселый человек с улыбкой, в фуражке, смотрящий влево. Появилось ощущение, что с ним что-то не так, он — не обычный покойник или застывший кусок прошлого, а некая подвижная сущность. Эта фотография на памятнике раскрыла страх, стал приглядываться и чувствовать присутствие невесть чего. Самый интересный момент — узнавание и то, что та фотография словно перед глазами до сих пор. Метафизическое тело лепится подобным образом, как из глины, через входы-распознавания.
Д.: Почему рассыпалось криминальное тело?
Потому, что не нашло свой язык. У него было лет пять-семь для создания языка, который защитил бы от внешнего мира, позволил бы за мгновения определять своих-чужих. Вместо этого происходила организация по принципу самопоедания. Оно могло обозначить свою маргинальность, создать язык, совершить акт захвата. Если не выстраивать язык, рано или поздно выбросит в изнанку общественного ужаса, ты станешь бояться того, что навязывает актуальность сетевых фрагментов. А ты должен бояться себя.
Есть холодные и теплые языки [видимо, языки могут нагреваться и остывать, вместе с пространством, в котором они существуют]. Ты говоришь о холодных, о языках взаимодействия с холодным миром. Сейчас мы видим сложившийся музыкальный коммунизм, не в смысле того, что музыка, как удовольствие, стала доступна всем и бесплатно, стало доступно сырье для создания музыки. Ты можешь скачать редактор, извлечь из библиотеки потрясающие звуки, склеить их в уникальное звучание. То же будет с конструкторами языков, подобно тому, как ты корректируешь частоты, переставляешь сэмплы по экрану, можно будет мять грамматику, наполнять словари, использовать готовые лингвистические стержни для проявляемых языковых сред.
Ты, Д., находишься в точке триумфа, человек сотни лет строил холодные языки, чтобы говорить на них с машинами. Цель — переселение в холодный мир. Этот мир находится далеко не на Севере, и в нем нет свободы. С другой стороны, в холодном мире грехи как корка — могут засохнуть и отвалиться. Ты участвуешь в построении бессмысленной вселенной, в один момент засыхаешь и тебя как бы и не было, этот засохший паттерн — не «ты». А.А.: «психиатрические больницы — это вместилища черной магии, умышленные и преднамеренные..» ядерные лаборатории становятся черномагическими приютами, приютами научных сотрудников, готовых работать над расщеплением пустот. Тело крысы как карта, внутренность как ускоренный кап [заполнение пространства чужим языком и ритмами, затыкание капиталом зазоров и дыр, реализация идей CCRU по рейв-акселерации; так должно выглядеть будущее-настоящее: квартира в Москве сдается гастарбайтерам из Узбекистана или Таджикистана, они работают на стоительстве новых объектов, на полученные от аренды деньги снимается жилье на Гоа, время заполняется рейвом и витаминами; разница с клубной жизнью Москвы принципиальна: природа позволяет задерживаться в рейв-ускорении, не возвращаясь в «дом», «место покоя», само пространство становится рейвом, домом несменяемой зари, без возвращений-приближений-воспоминаний -— Н.Л. собирался создать сверхускорение, чтобы во время рейвов лопались пузыри, приземлялись на «землю», разлетевшись на куски --- последняя фаза капреализма].
Сингулярность может характеризоваться неконтролируемым потоком создаваемых языков, грамматики и принципы формирования которых невозможно осознать [и людям, и машинам, и людям-машинам, и машинам-машинам], описать, привести к системе. Языки как сущности, вступившие в гигантскую оргию, размножающиеся и мутирующие [как и умирающие] каждое мгновение [способные вселяться в людей, животных, машины].
Вирусы, говорящие на языках своих групп, формируемых здесь и сейчас ради коммуникации и размножения. Вирусы как метапроказы, выедающие куски реальности.
Языки цепляются друг за друга через грамматические тела, их можно представлять как пространства, входящие в соприкосновение. Языки мертвых народов уплывают в чернь ночи, поглощаются там дремлющими потенциями.
Язык без носителей [O--<—< тело без органов А.А] живет в изнанке неосознаваемого ужаса.
Кстати, Д., несколько раз собирался написать про fr-язык, про одно его свойство, которое нужно отметить. В нем слова не просто сами по себе не несут смысла, но и более того. Чаще всего при выбрасывании одного слова из предложения, «высказывание» рассыпается. Получается текст, сотканный из брунновских структур. Совокупности слов, из которых ни одно нельзя безболезненно выбросить.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Комикс «Утро цветочницы Хиры».
Где появилось это сказание впервые: в мусульманской или хинду культуре — неизвестно. В бенгальский мир оно пришло благодаря Факиру Рам Кавибхужана — он красиво выразил сказку, ходящую по устам.
В мусульманской и хинду версиях близкий сюжет, но разные имена героев. В хинду-версии парень превращается цветочницей не в обезьяну, а в козу. И цветочницу зовут не Чампа, а Хира {Хира и Фира — сестры, Фира — хозяйка игры В.}. Главную героиню зовут не Шокхишона, а Пушпамала (цветочная гирлянда).
Цветочницы и парикмахерши — основные рассказчицы историй, они имеют вхождение в разные места, всем нужно стричь волосы и вплетать гирлянды.
Цветы — как глаза, закрываются на ночь.
Цветочница Хира держит у себя козла, который на самом деле — заколдованный герой. По ночам он принимает свой человеческий облик, и цветочница погружается вместе с ним в радости жизни. В одну из ночей герой шлет послание своей истинной возлюбленной, рассказывая, что с ним стало. Почему он не мог просто уйти из дома цветочницы ночью (возможно, просто не хотел)? Каким образом он передает это послание? С помощью ночных птиц или призраков?
В хинду-версии сказки, послание передается через сон Пушпамалы, она видит во сне Чандику, которая рассказывает, что случилось с ее возлюбленным. Днями он козел, а по ночам — любовник колдуньи [необычное состояние для оборотня, обычно он человек днями и некто иной ночами].
[Разделение темного и светлого времени заполняет сборники Тхакурмара Джули, в истории про ракшасов служанка по ночам принимает иное обличие и бродит в поисках еды, человеческой пищи ей не хватает, в истории трех братьев жены по ночам летают в Ассам. Ночь — время (или место?) темных ритуалов, скрытых движений, колдовства, (мировая ночь Гегеля в ночи глаз человека). Пульсация оборотня, смена кожи, трансформация конечностей. Люди-птицы вылетают и грешат под покровом мрака, вглядываясь друг в
друга]
Сколько же продолжались любовные игры колдуньи и заколдованного героя, и почему он раньше не попытался вырваться, уйти в одну из ночей? В подобных сказаниях время не измеряется, события проматываются, словно никакого времени и не существует, сутки и год — одно и то же. При этом, есть день, и есть ночь, а сколько их — непростой вопрос. В то время, как цветочница занималась своими коварствами, Пушпамала сидела в тюрьме (якобы за кражу лошадей), выход откуда лежал через победу над драконом, надоевшем округе. Снова тот же сюжет, что и в «Птичьем языке», что и везде: сущность иных слоев мешает жить, никто не может с ней совладать, находится герой, понимающий язык слоев, он свергает сущность, получает награду.
Утро цветочницы — прерывание ночи, ожидание разоблачения.
Поражает распределение сверхспособностей. Персонаж способен разговаривать с животными (с бхутами?), побеждать драконов, видеть сквозь стены, но не в состоянии разглядеть простейший обман, узнать переодетого героя, добыть бытовую вещь. Так повсюду. Границы возможного-невозможного определяются распределением слоев, раскрошенных источников силы, расположением колдовских облаков.
Цветочница не может предсказать, когда за ней придут. Она не способна спрятаться и сбежать. Ее колдовство и понимание жизни имеет строгие границы.
Джарр: Крыса — это ночь?
Rat западных языков переходит в ночь хинди и бенгали, и в цыганскую ночь-кровь. Крыса, идущая на Восток, превращается в ночь. [еще c rat начинается магический язык А.А. (послание 29 марта 1943 года): ratara ratara ratara - ночь, ночь, кровь]
А.А. как экзорцист.
Мотивации создания языка:
* защита, создание стены, за которую не зайдут ночные гости;
** возможность передачи сообщения внешнему миру, если тебя заколдовали (чтобы за тобой пришли);
*** (контрязык) снятие колдовства.
Как оборотни понимают карту? Они явно ориентируются в пространстве иным образом, распределяют границы, скопления, рельеф. Границы стран — это границы дня, по ночам там можно ходить. Мертвые города, отравленные реки, перевернутые озера. Ночь мира их не усыпит и не обездвижет, не ввергнет в уныние.
Ужас существования, существующий внутри оборотня, заставляет царапать свою внутренность прорезающимися когтями, на границе дня и ночи, когда тело уже не человеческое, но еще и не звериное.
24 сентября утром получил письмо от М.К. Он написал про АО-язык анархистов А.Г.и В.Г. — «мы творим не образы, но организмы». В АО-языке нет повелительного наклонения. Если располагать языки в пространстве, надо разводить АО и магические-стековые языки в контексте навязываемой воли. В АО подчеркивается отсутствие различия между «он» и «она» [в хинди так же «он»=«она» --- во [род выявляется через глагол], а в бенгали «он»=«она» --- се, но «ему» и «ей» — разные, в санскрите и цыганском тоже разные, получается, что с этой позиции, хинди — самый приемлемый вариант для анархобиокосмистов].
Расположение [и растяжение, размазывание] языков по воле-знанию-действию. Проказа --- > метапроказа. 26 сентября.
Вчера неожиданно встретил на улице А.О., он меня даже не узнал, не виделись лет восемь. Сегодня посидели в кафе. Он показал, как разговаривает с птицами. Есть птицы, которые отвечают, но сложно разпознать, что именно.
Расспросил его о той поездке в Ассам в 99-м.
Когда он собирался, все местные, включая служащих отеля, предупреждали, чтобы держался подальше мест, что находятся в 40 км к востоку от Гувахати. Там типа колдуны, и в лучшем случае там проклянут, а в худшем — съедят. Покатайся по Ассаму, это чудесный, красивый штат, с редкими животными, но забудь о том направлении. Естественно, как только А.О. попал в Гувахати, сразу же направился на восток. Доехал до близлежащего
поселения на автобусе, дальше пошел пешком. Постучался в первый попавшийся дом местности. Там стоял стол, за столом сидели четкие и строгие люди, они сказали, что ждали А.О. Здесь школа, а мы учителя [учеников либо нет, либо невидимы]. А.О. представился как исследователь, сказал, что ездит по местам и собирает ценные факты и хочет увидеть что-нибудь необычное в этих местах, наполненных магией. Строгие люди отвезли на велосипеде еще в более закрытое поселение, к дому колдуна.
Все происходило во дворе дома. Сначала колдун предложил найти на земле палочку и сломать ее. А.О. так и сделал, затем колдун взял и срастил палочку с помощью мантры. А после он посадил А.О. на стул во дворе, сказал закрыть глаза и не открывать, пока не скажет. Никакого прикосновения не чувствовалось, никто не дотрагивался. Но когда А.О. открыл глаза, оказалось, что он переместился в прилично другое место во дворе. Удивительно то, что колдун согласился повторить этот трюк. И, естественно, А.О. решил подглядеть, открыл глаза во время «движения». Открыл глаза и застрял на полпути, посреди двора, а когда закрыл глаза, «движение» возобновилось.
Еще А.О. рассказал про «миры без пыли», в которых объекты прозрачны и перетекают друг в друга [некая противоположность пыльным мирам К].
27 сентября.
Чернь ночи с кишащими узорами может содержать биджи языков. Семена, высыпаемые из надрезанных слоений.
Д.: Чернь ночи лежит в The Outside Н.Л.?
Ощущение, что она может растягиваться, касаясь как потенциально познаваемого людьми, так и The Outside. Но об этом сложно рассуждать, потому что The Outside целиком скрыто, если ты можешь потрогать TO, то это уже не ТО. С другой стороны, прямо сейчас мы рассуждаем о ТО, о свойстве неприкосновенности, далекости, и тем самым слегка прикасаемся. TO птицы и TO человека.
29 сентября.
Нашли нормальную квартиру в Гургаоне. В ноябре можно будет переехать. Арендатор попросил предоплату сразу за год, и еще залог. Надеюсь к концу ноября закончить набор комиксов о Чинти. Есть предварительная договоренность с издательством, они говорят, что комиксы будут продаваться в районе Т.Б. Их будут покупать люди, читать, путешествовать вместе с Чинти. Сказали даже, что познакомят с мультипликатором, который сможет нарисовать приключения Чинти в стране пауков.
Заехал в гости Ф. — добрый и искренний человек, участковый психиатр из НН. Обсудили ускорение смыслов и размножение языков в сингулярности. В сингулярности станет возможен мятый воздух, через который не пройти. Хаотичное формирование языков, конвульсирующие оргии языков, — возможны в изнанках предельного ужаса.
История Запада — это история конфликта между А.А. и Ж.Л. конца 30-х (внутри Сен Анн), между распадом языка и захватом территорий. Конфликт за знак. Примерно в три-четыре часа, в момент показалось, что с воздухом случилось сжатие, дышать стало тяжело, пол-потолок-стены потемнели. Попросил М.Б. отвезти домой, у него машина во дворе. Мы вышли, я понял, что не могу дойти даже до машины, должен сесть на землю, прижаться к краю. М.Б. пошел за машиной, а я остался сидеть. Когда он подъехал, все прошло, дыхание и видение стали обычными. Раньше такого не было. Если в колодец со смолой, то обратно не раньше, чем часов через пять-шесть. А чтобы все изменилось и прошло через минут десять — такое первый раз. М.Б. сказал, что я сильно изменился в тот момент, он испугался, лицо стало белым, бледным, как у Пьеро.
Пока шел домой, думал про Б., про его слияние с пустырем. Можно стать бледным и слиться с бетонной стеной или фрагментом двора.
30 сентября.
Э. написал, что сегодня ушел И.
Он говорил, что уйдет на завод, прощался со всеми. Там старый завод за городом, И. собирался пойти и раствориться. После Э. с ним общался, они сидели на фоне дождя, говорили о музыке. Последний год его гнали со всех работ, куда только ни устраивался, он оказался выброшенным из общества, из взаимоотношений. А сегодня задохнулся в осеннем мраке.
И. не хотел переезжать в социальный дом к железной дороге, говорил «там дыра, там можно пропасть». Мыслил пространство как пористую сущность, в которой много дыр и цельностей.
И. рассказывал, как в один день увидел в открытом пространстве свое существование. То ли это было поле, то ли место около озера. Он почувствовал, как все существующее проходит сквозь его тело. Тело-мелкое-решето. Не только ветер, дым, влага, но и все остальное. Экзистенциальная галлюцинация. И. много лет затем ходил по схожим местам и искал эти ощущения, вылавливая движения природы.
1 октября.
Самый страшный день.
Утром отовсюду начали писать, что ушел В.
Какую бы дату не поставили, знаю, когда это произошло. В тот самый момент, когда случился приступ позавчера. Минус семь часов в Принстоне.
17 марта 2012 года. Позвонил В., сказал, что вернулся из Марокко, предложил встретиться. Он подробно расспросил, что было со мной в последние дни. Мы сели на полу у него дома, стали беседовать о санскрите. В. достал книгу Кр-ы и начал эмоционально объяснять, что эта книжка — оскорбление людей. У него весь стол был завален санскритом: словарями, учебниками, текстами. Мы просидели так на полу, пока не стемнело. Ничего особенного, мы часто так сидели и разговаривали о вещах. Особенное произошло, когда мы вышли на улицу. В один момент В. начал прямо кричать на меня, кричать. Было звездное небо. Он замолчал, остановился и сказал, что не хотел сначала мне это говорить.
.....страшный текст об инициации.....
19 февраля 2011 года. Мы находимся на верхнем этаже уродливого здания на Сивил Лайнс. В. рассказывает, как входить в сон через усилие и сосредоточение, а не через расслабление и рассеяние.
18 февраля 2011 года. Пришли с В. в домик бихарских капаликов на окраине Аллахабада, дал ему фонарик, чтобы он осветил темную комнату. Это были места, которые мы видели во сне.
15 февраля 2011 года. Мы едем в поезде, Шив Ганга Экс. Дели-Варанаси. К нам ломятся высокие наглые люди, В. на них только что накричал и вытолкнул из купе. Двери крепкие. В ночи все успокаивается, мы разговариваем о знаках. Приходит понимание, что нам не надо ехать в Варанаси, мы посреди ночи выходим в Аллахабаде. Внезапное возвращение домой.
14 февраля 2011 года. В. направляется во тьму бенгальского квартала, прохожие с замотанными головами предостерегают, говорят, что там опасно. Шатаемся по ночному Пахар Ганжу.
6 сентября 2013 года. «похоже, у меня все получилось.... сейчас могу попробовать
перебросить тебе пару фраз а как их сможешь использовать это тебе решать». [В. приглашали в Кхарагпур]
.... фразы ....
кто такая Прапада? (пер — кончики пальцев ног, скорее всего это ложное имя)
6 ноября 2013 года. [письмо] Принстон. Я нахожусь в комнате, типа в одном из домиков IAS-а. Хата свободная, как у всех там, светлая такая, богатая. И ощущение общего чики-пики. Но в этом чики-пики проявляется некая еле осознаваемая фигня, сначала на уровне крыши, затем потолка, затем проявляется как паук тарантул — свисающий, шевелящийся. Ты тоже сидишь рядом, и ты понимаешь полностью, что происходит — ты это уже видел. Мы с тобой находимся в состоянии предвкушения, скоро откроется новый слой реальности и какой-то ужас. И тут ты начинаешь объяснять все происходящее. И с каждым твоим словом я все больше боюсь за тебя. А уже понятно, что там (в этом новом слое) — жесть, и эта жесть повсеместно, и уже неясно, как оттуда убежать, ибо все происходящее — далеко вне нашего контроля, все эти пауки — лишь начало какого-то глубокого кошмара.
Что я могу рассказать из услышанного? Что хочешь, только с одним условием — не давай этому никаких интерпретаций.
29 августа 2017 года... [это будет скрыто внутри текста]
2 октября.
День рождения. Непонятно, сколько лет. Самый кошмарный др, заполненный внутренним воплем.
Не узнал себя в зеркале, вгляделся. Есть виды стекла с подвижными частями. Глядя именно в них, а не в зеркала, можно войти в вывернутое «я». Развитие происходит через отречения от своих отражений в зеркалах и принятие отражений в стеклах с подвижными частями.
[Как амебы, плавающие в глазах, когда смотришь на небо. Только они более цельные, живые, не идущие за взглядом, а выполняющие самостоятельную активность. Похоже на работу прозрачных шестеренок, налаженную, имеющую смысл. Узоры меняются, это не фиксированная картинка, перемещающаяся туда-сюда, а некий вырезанный экран, на котором транслируются события]
3 октября.
Мысли все время находятся вокруг В. Перечитывал переписку за эти годы. В тело будто воткнуто копье, мешает находиться. Позавчера сначала не поверил этой новости, а затем погрузился в истерику, стал метаться по квартире, съел обезболивающее и уснул.
Цвет латышского языка — оттенки зеленого, и как субстанция — не жидкое, не твердое, скорее как трава, или древесина салатового цвета. В больнице лежал вместе с мальчиком из деревни, который не говорил по-русски. По-латышски тоже вроде не умел читать, лишь мыслил и говорил. Он рассказывал о своей собаке, что ее приютили когда-то, она бродила по округе, и есть подозрение, что это волк. Мать оставила его жить с бабушкой, сама вышла замуж и поселилась в городе. Хтонь и хвоя, — он раскрыл это в рассказах о лесе. Хинди — скорее бардовый, темный, субстанция — жидкое, болотистое, перемешанное, пучинное, подвижное. Бенгали — желтый и оранжевый, сладкий, липкий, разливающийся по сознанию как карамель. Санскрит — [попросили сказать] белый, невидимые ряды в воздухе, порядки облаков, небесные гимны. Цыганский — серый, волосистый, серые пряди развевающиеся на холодном ветру. Английский — темно-розовый с черным, лавообразный, вулканистый, тотальный, поглощающий.
Д., при пересыпаниях текста можно придерживать какой-то кусок внутри, отпускать его затем, как крупу, прижатую к стене. Пусть все пересыпается без этого куска, а он затем упадет, когда его отпустят. Это существенно увеличит количество конфигураций.
Направление потока посредством придавливания падающего-перетекающего.
Пытаюсь найти в переписке с В. намеки и объяснения. Не хочется в это верить до сих пор. Множество снов. «... И это страшно. Вижу тебя со спины и хочется кричать..» Интересно, что начальная точка некоторых его исследований — беседа с писателем С.С. (на каком-то лыжном курорте, насколько помню).
8 октября.
Все, девять дней.
Позавчера впервые увидел владельца учебника по стенографии, по которому учился в 93-м. Он рассказал, как оказался в Лефортово в 91-м, и ему помогла стенография. До этого уже успел побывать в елгавской зоне. А после этого — открыть банк и ввязаться в политические замесы. Оказался известным деятелем времени передела. Спросил, кто я, неясно, что ответить, сказал, что стенография очень оказалась кстати, позволила выстроить границы, карты.
9 октября.
I. сказал, что у него восемь судимостей. Мы ехали по осеннему вечеру, по воде, I. под хохот друзей рассказывал о закрытых пространствах. Трепетное отношение к животным дает подозрение в ненависти к людям, - так там рассуждают. Во мне никакого трепета к животным нет, только к птицам, и то из-за их легкости и отрешенности. Спросил I., какую компьютерную игру он хотел бы получить. Ту, где сфинксы и атланты, ремесленники. I. сказал, что должен быть убитым, уже несколько лет как, и ощущает себя принадлежащим жизни-нежизни.
10 октября.
М.К. процитировал Ренара:
«Прелестное замечание Сен-Поль-Ру о том, что деревья обмениваются птицами, как словами»
Сидеть, смотреть в окно на деревья и составлять словарь. Кажется, что разговоры идут о погоде, а они о просачивании и бездне. Деревья делятся своим пониманием Ничто.
12 октября.
Если изучать сны и кошмары птиц, нужно начинать с птиц-оборотней, которые говорят на человеческих языках. Сам-само-себя-в-себя — мягкая пластичная наслаиваемая машина формирования «идти в себя самого», «скрываться в себе», «жевать себя», «само осознало себя» Андрея Б. Само на себя как тесто.
15 октября.
Мама сказала, что еще не очень темно, хотя было очень темно. Мы медленно пошли по улице, она рассказала, как прошел дождь и залил квартиру, как стены покрылись плесенью, которой нельзя дышать. Дышащие плесенью заболевают болезнями дыхания. Осенний воздух был явно вывернут, мы шли по изнанке, а не улице.
Договорились, что в полночь зайдет Э., а он заблудился в домах [как он мог забыть, где я живу??], зашел позже. Рассказал, что тот человек, с которым мы ходили в секту, сейчас в п.б. — он стал видеть мир плазменным, в вылезающих из зрения цветах, чувствовать запах дыма.
Э. сказал, что И. уже несколько раз приходил к нему во снах, они обсуждали музыку. Они обсуждали мелодии-ритмы во снах так же, как последние тридцать лет. И. считал создание музыки чуть ли не единственным занятием, имеющим смысл.
Музыка залатывает пустоты.
По словам Э., человек умирает каждую ночь, и воскресает каждое утро уже обновленным. 16 октября.
Чтобы давать имена животным, уже необходим язык внутри, как среда обозначения или потенция.
Письмо М.К.: «у Терренса Маккенны же было соображение, что (его знаменитые) «самотрансформирующиеся эльфы» (которые открываются при употреблении аяуаски) и учат детей языку, показывая им каждое понятие или слово одновременно во всех модальностях (смысловых, сенсорных). потом взрослые называют этих «эльфов» «воображаемыми друзьями».
19 октября.
Узнал про язык глайдов — психоделических жестов. Странно, что раньше не натыкался или не обращал внимание. Цепочки пустых емкостей, которые можно заполнять множеством способов. По разным описаниям глайды напоминают RN, но такое ощущение, что они из разных слоев, языковых семей. Язык психоделических кувшинок и агонирующих спиральных муравьев. В подобных языках текст и карта сливаются в одну сущность. Движение язык— >текст—>карта есть язык—>текст—>текст или язык—>карта—>карта.
Купил за углом книгу «Languages of tribal and indigenous peoples of India» с чудесным «числовым алфавитом» в конце Mapung Mayek - 27.
В первой статье этой книги поднимается вопрос, как отличить языки племен от языков неплемен. Сначала приводится некое профаническое мнение, что языки племен представляют «a speech without grammar», а затем отмечается, что это чушь. Свободные языки, лишенные грамматических тел — это далеко не языки племен. Побродив вокруг, автор приходит к выводу, что ничего разумного о различии грамматических тел племенных и неплеменных языков он сказать не может. [Есть еще интересная статья о порядке слов в племенных языках типа khasi. Нерешительные комментарии к 3-й главе анти-эдипа Д-Г, к Л-С, к теориям номадических структур]
Язык утерявший грамматическое тело. Он может как душа переродиться или отправиться в рай, как призрак остаться бродить по темным местам, как бхут поселиться в роще или в животных.
Грамматическое тело без языка, тело настолько жестко, что ни один язык не хочет в нем селиться.
В книге приводится множество племенных языков, о которых раньше не слышал: лария, махл, кхотта, варли, ао (как у анархистов), на, лаи, гаро, далу, деори, чиру, кота, хо... Если смотреть по штатам, меньше всего племенных в юпи, как ни странно, и языки джангали (лесной?), тхару. Племена находятся вне джаати, иерархий большого мира, систем принятых взаимоотношений. Для них большой мир — не более чем источник благ, удовольствий и опасностей, его стоит знать лишь в целях выживания-наслаждения, а все самое важное и интересное ютится на окраине, вместе с духами племен.
Племенное грамматическое тело копирует фрагменты грамматик местности. Если путь племени долог и разнообразен, в теле появятся слепки грамматик разных семейств.
Вчера, когда зашел в комнату приятеля, отметил на его стене мелкий лабиринт, похожий на фрагмент xenolinguistics, спросил его, что это обозначает, он ответил, что не знает, лабиринт висел здесь «до».
В этом городе иные детали, за пару дней три намека на xenolinguistics, пришедшие из разных, не знающих друг о друге, мест.
21 октября.
Увидел, как слоится рука, и не просто слоится, а деформируется в мясную фабрику, выворачиваясь и склеиваясь. Будто невидимая сущность надрывала кожу, обвязывала руку этой кожей, но не так, как было раньше. Определенно, это было уродливо.
Уже шесть дней, как приехал в город с золотистым освещением. И поначалу не мог понять, существует ли он во сне или вне сна. Ходил по улицам и не привлекал ничьего взгляда, даже мимолетного, оценочного. Как призрак. Вероятно, мог проходить сквозь людей, но не пробовал, опасаясь таки столкнуться.
Поселился в маленькой комнате с клетчатым полом, выложенным из белой плитки, на шестом этаже, с видом на старые здания. Здесь неясно, когда становится темно, а когда светло, всегда золотистая подсветка, у нее меняется мерцающая интонация, насыщенность, интенсивность.
Вопрос о том, периферия это или центр существования, не имеет однозначного ответа, кажется, выбросило «за», и этой комнаты с клетчатым полом вообще нет в существовании, он производится сознанием как самая простая форма.
Вчера вышел из черного коридора и оказался среди стен с приклеенными гигантскими осиными гнездами. Накрученные как мотки (намотки) лент.
Срез гнезда задает обычный лабиринт с круглыми границами. Соединение лабиринтов разных сборок происходит через ленты. Там нет никого, лишь бесконечные переплетения контекстов и воспоминаний, заложенных внутри сознания, и это не «там», а «здесь». Туда нельзя проникнуть и встретить нечто, чего уже нет внутри, в памяти или ощущениях.
Возможно, это введение в западную философию, как в начале 1008плато — теория кальки осы, непонятно зачем построенная. Крыса плетет кружева, а оса плетет контекстные ленты, соединяющие лабиринты. Западная наука — совокупность светящихся паутин, как в фильме Гаспара Ноэ, ползающих по самим себе. Западная наука строится на подвижных нитях, сперматических световых фрагментах, клетках, делениях и разрушениях. Это наука о нитях. Она пытается измерять язык-текст-карту через нити.
Как вернуться в Гургаон? — неправильный вопрос, никто не даст на него ответ. Внутри лент можно построить новый Гургаон и вернуться в него, не возвращаясь.
22 октября.
Сознание обнаруживает себя, наполняется ужасом, выворачивается «туда», где возможен язык, проявляет себя через речь, просачиваясь сквозь себя.
«Проявление себя через речь» — предмет КШ [знающие придерутся к слову «через»], импульс, позволяющий нарисовать вселенную снова - как спанда, обнаружение — как пратьябхиджня.
Сегодня провалился в мох, в гигантское мягкое одеяло, облепившее сознание без возможности сомнений. Узнать, что здесь не только «я», но и «я», и ужаснуться от иного присутствия себя.
[Может ли такое быть, что сознание запутается в ленточных намотках, подобно живности, если тело перемотать изолентой и положить в багажник, появятся близкие ощущения — по лентам можно двигаться, но лишь в узких местах, как внутри слоистостей]
Страх зашел через спину, так, чтобы его не было видно. Почувствовался холод внутри кожи. Словно кто-то заботливо покрыл сзади мокрым покрывалом.
Слева появилась дверь, ведущая в каменное здание, улица, по ощущениям пасмурная, приглушенная, и как размноженное отражение... человек-собака, с вывернутыми ногами. Похожие часто встречаются на индийских вокзалах, они ползают по платформам, издают звуки, пугают пасажиров, вызывают сочувствие и желание отвернуться. Их много в местах темной сакральности, в старой Калькутте, около Кали Гхата, в скважинах домов. Обычные объекты не отбрасывают дорожки своих отражений, для этого нет нужного света. А здесь был не просто стоящий на перевернутом теле, изуродованный болезнью, человек, а некий отпечаток, выбрасывающий след пяти-шести подобных себе отражений. Будто воздух оказался разлинеенным прозрачными стенами, невидимым стеклом, способным собирать призрачные свечения. Он смотрел на меня, явно узнавая, и улыбался нечеловечески, и скорее улыбался не мне как человеку, а форме сознания около.
По всему пониманию, «прозрачные стены» там присутствовали не просто как неживой фон, а как некие действующие субъектности. Они же были и около реки 13 сентября, просто тогда не разгляделись за ужасом. Именно они населяют слой и делают возможным проникновение персонажей типа размноженного человека-собаки или висящего кошмара. Возможно, просачивания, которые они предоставляют — попытка рассказать «интересное» тому, кто их заметил, желание привлечь внимание, а не напугать. Не жуть, а речь.
24 октября.
Там, где была площадь, пространсто оказалось загороженным. Пожилая женщина стояла у видимого входа и ругалась на рабочих, что перегородили вход. Чтобы пройти, нужно протиснуться по месту. Как только пошел там, понял, что заграждение движется, уменьшает зазор. Стена пошла дальше и рухнула, сбросив меня на спину, накрыв сверху своей частью. Боли не было, но когда попытался крикнуть, позвать на помощь, почувствовал в груди давление — звук не выходил. Кричал в себя, съедал свой крик. Снаружи люди засуетились, заорали.
Получилось место с треугольной крышей, в котором не пошевелиться. Оказался не связан жгутами, а придавлен конфигурацией.
Н. зашел в комнату [не понимаю, как это увидел, будучи внутри иного], подошел к батарее и начал развешивать цветные тряпки, вроде одежду, но не объемную, а как лоскутки. Показалось, что это лоскутки моего разорванного сознания, он их сушит, чтобы затем сшить. [Сознание освещает и освещается лишь кусочно, в остальной темноте невозможно ничего разглядеть, если не случатся блуждающие вспышки. Границы освещенных областей как раз похожи на лоскутки]
Н. никогда не станет объяснять, что никаких прозрачных стен нет, он никогда не рассказывает, что есть, а чего нет. Он увидел придавленность стенами-полом-подолком, пришел и забрал меня из темного существования как из сна, из галлюцинации о мире.
25 октября.
Д.К. написал, что увидел расслоенного себя. Он шел по улице и планировал дальнейший маршрут, в один момент часть него отделилась и отправилась по продуманному маршруту. Эта часть скользила и быстро перемещалась туда, куда должна попасть [Д.К. назвал ее «светлячком»]. После она сказала «да отдайте ему это, он заслужил». Затем произошло дальнейшее расслоение части, она разделилась на ту, что вернулась к Д.К. и ту, что рассеялась.
[редкий случай согласия с Ж.Л.: усталость является следствием гонки за иной ритмичностью, дело не в скорости, а в попытках уловить чужое. Сознание не устает от самого себя, оно устает от имитации, от игры, пришедшей не из себя. Уставшее сознание не рвется, а засыпает. Рвется сознание не из-за усталости {узоры могут рваться из-за усталости от мира, требующего непрерывного и цельного существования}]
28 октября.
В КШ (и не только) есть понятие пурьяштака — это восьмеричный город, состоящий из пяти субстанций (чувств, стихий) танматра, и еще тройки: буддхи, манас, ахамкара. Восьмеричный город — человеческая субстанция, связывающая душу. Человек как город. Проявление-растворение города — одна из ключевых тем КШ. Или не ключевых — какая разница?! Душа живет в городе, способном раствориться.
31 октября.
М.К. написал о разметке текста.
Не представляю, как формировалось это место, и возможна ли разметка, позволяющая идти по мере создания.
Разметка текста-галлюцинации — это вопрос об ином времени. 16F - не разметка, а швы. Возможно, RN решает именно это, но следовать RN как карте-разметке галлюцинации крайне тяжело.
М.К. посоветовал осторожнее относиться к переводам S&Z, даже если цитаты из S&Z используются как флажки и метки [в них могут оказаться проекции неврозов - флажки-неврозы].
Возможно, тот человек в Мотилал говорил о границе языка в смысле W, перечисляя «золото», «серебро» как выразимые языком абстракции. Уже неважно. [от Гургаона до Камла Нагара где-то 40 км, два с небольшим часа вечером по делийским дорогам, юг и север имеют разные интонации, юг прозрачнее, чище, спокойнее, север свободнее, холод, свобода и ужас любят север]
4-5-6 ноября.
Внутри тела, если отойти на пару миллиметров от границы внутрь, есть еще одно тело, очерченное как тенящийся слоистый контур. Оно воспринимает золотисто-рыже-ржавую область, и само ею является. Оно видит коллажирования и сдвиги явленных областей, наложенных друг на друга словно трясущимся механизмом. Возможность одновременного видения того, что проявилось, и того, что готово просачиться. Золотистое тело чувствует причины.
Можно сидеть в кашмирском кафе и говорить не о чем. О погоде или научной политике. Час-два. А затем спросить «ты общаешься с призраками?», вызвать недоумение и неловкость. И после этого три часа выслушивать удивительное, еле фиксируемое. Не понимаю даже, почему задал ему этот вопрос. Он рассказал о щелях и трещинах, залитых параноидной слизью, вызывающей страх. Подобно тому, как сладкое варенье, залитое в щели в зубах, вызывает зудящую боль. Эта слизь покрывает не одно сознание, а целые регионы, ночные тишины. Как облака - опускаются на людей с запертыми глазами и окутывают память, пробуждая кошмары.
Человек с рыжим петухом под мышкой ходил по улицам и вглядывался в глаза прохожих. Будто готовился к ритуалу.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Вибрирующие пустоты.
Джарр прислал книгу body of victim, body of warrior о кашмирском джихаде.
Мы вышли с С. в раннее утро, к морским поселениям, спящим домикам. Приятный холод покрывал лицо. Спросил С., хотел бы он заглянуть в сны птиц. Он ответил, что не хотел бы,
потому что не знает, что с ними делать. Даже если там будет нечто, лишающее речи, какое-то знание о природе, его невозможно применить для человеческих нужд, а потревожить оно вполне может. Тогда спросил его, что бы он сделал, если бы я сейчас превратился в птицу. Пристрелил бы. Вообще от общения с птицей-оборотнем не по себе. На самом деле, все не так, он сказал, что сны птиц интересны, и что с птицей-оборотнем полезно общаться.
С. - сильный и красивый, но он полузакопан в землю, и не ногами в земле, а боком, смотрит наполовину.
Надо договориться о знаках, если его совсем закопают, чтобы дал знаки, тогда приду и освобожу тем или иным способом.
«Своя крыса» -- как пустая надутая одежда.
Вопрос доступности. То, что там есть, доступно в ощущениях просачивания, но едва ли фиксируемо. Жестокость как изнанка чистой карты, как С. смотрел на это холодное утро, на свежесть самого существования. Птица-оборотень — не я, а он, а тот вопрос был банальной провокацией. Он различает людей-теней, смотрит на внешнее с видимым спокойствием. И каждый раз во время нашей встречи появляются птицы — в разговорах, идеях, смыслах. Рисование птиц на могилах, «рука птицы внутри свитера». И вообще порой казалось, что С. не ходит, а летает, присутствует, глядя вокруг себя, укрывается перьями.
Ч. как-то спросил, будет ли момент, когда проказа съест все пространство. Как тлеющий пенящийся текст. Что будет оставаться на месте съеденного пространства? Дыры, щели, трещины, рваные пустоты, дыры в дырах, щели в щелях, пустые внутренности отсутствия.
Птицы-оборотни будут метаться по земле и небу, паникуя от съедаемого и уходящего в отсутствие воздуха, - здесь варят то, чем нужно дышать.
То, что остается на месте съеденного — чернь ночи, rat, крысиный покой, содержащий спящие потенции.
Может ли разъедание оказаться тем самым варварским бесцеремонным поведением, которое ожидали как освобождение. Может. Не может.
В том приятном холоде было нечто навязчивое, словно липкость воздуха. Будто внешнее сознательно делает так, чтобы нам было хорошо. С. смотрел головой в бок, стоя не так, и уже ясно, отчего. И в тот момент липкость начала проступать, природа стала пахнуть. Появился неприемлемый запах, как в детстве, когда давился, глядя на рвоту. Капающий невесть откуда жаренный отвар, мутный сок, как мы позволили себя съесть? Мы явно находимся во внутренности, желудке гигантской крысы. С. может выстрелить куда-угодно, хоть в меня, или в себя, и вывернуть крысу наизнанку, вспороть ощущения. Птица-оборотень, смотрящая в бок, зарытая в землю, внутри желудка - это мой друг С.
У крыс своя проказа — rat leprosy.
Птица-оборотень C., ритуалы, rat, надпись на коробке «chuuhaa naashak davaa».
FFFFFFFFFFFFFFFF
Четвертое письмо Джарру.
«Мы наблюдали это в случае с шизофреником, изучающим языки» (Ж.Д. «Логика смысла»)
самая интересная глава из «Логики смысла» — тринадцатая серия, шизофреник и девочка. О языке поверхности, языке глубинных тел А.А., об испражнении-языке. Измученные, истерзанные языки. Центральная тема — война за язык, которая проигрывается практически всегда.
Языковые трещины [Ж.Д. мудро разводит трещины и разрывы] задают ощущение подлинной трагедии. И это то, что отсутствует у Лавкрафта с его иероглифами и агглютинацией. В
теневом городе нет языковых трещин, там иная цельность. А иная цельность порождает не трагедию, а тишину.
Настоящий язык без носителей — не умерший язык, а еще не родившийся, в смысле проявления в различиях и свойствах.
Языковая трещина «двойственна» всплеску ужаса, парализующему всякое различение. Дэб задает потрескивание изнаночной стороны.
Приходят воспоминания об осеннем покое, мы находимся рядом с торговым центром, сырая погода, воздух пропитан водой. Мне года четыре. Это явные ощущения, происходящие будто сейчас. Торговый центр — собраний разных магазинов, кулинария, кафе, парикмахерская, фотостудия, библиотека [эта библиотека прославилась как место действия одного из первых советских-постсоветских порнофильмов]. На улице сидит бабка, растекшаяся в стороны, с ребенком лет двух на руках, и кормит его ягодами. Ребенок орет, выплевывает, а она все равно засовывает. Прохожие смотрят как не на свое дело. Одна женщина подходит и говорит «что же вы делаете, он же давится». А бабка отвечает «это витамины, полезны для здоровья». Бабка озирается по сторонам, продолжая вдавливать в рот ягоды, показывая всем видом, что делает правильное действие. У нее все руки в красном соке, как в крови. Ягоды-яйца-раздавленная взрывчатка. Подходят какие-то люди и спрашивают, почему я без шапки, ведь холодно. И в момент начинает казаться, что пространство трещит, как от электрических проводов. А люди — не люди. Все люди остались в церкви, а здесь вывернутые тени из снов, просачивающиеся через еле ощутимые линии-надломы.
Трещины ужаса соответствуют всплескам языка. Треск Солнца, воздуха, пространства — на деле — это треск языка.
Тени проступают сквозь трещины. С. учил, как их распознавать. Они перемещаются по забвению, никуда не торопятся.
Там, у торгового центра, в осеннем покое, тени меня похитили. Тело осталось стоять и смотреть на прохожих, а сознание втянулось в трещины и оказалось в мире темных отражений. На несколько суток, затем вернулось обратно, наполненное опытом необычного кошмара.
Судя по уверенности С., его тоже когда-то похитили и укрыли в отражениях, только не человеческих. Тени птиц, истребляющие трупных демонов, пригласили его в свое жилище, показали карты и впечатления. [те, кто там побывал, узнают друг друга по молчанию и ощущению иного покоя]
Основные воспоминания о мире теней — тишина, бесшумные перемещения. Как изолированная бесконечная нора, со стенами, обвитыми звуконепронизаемым материалом. Скорее звук пройдет через камень, чем через такую стену. Все видно, но ничего не слышно.
В изнанке этой тишины лежит язык темных отпечатков, сжимающий близкие и далекие объекты в густые целостности с размытыми границами.
FFFFFFFFFFFFFFFF
Гургаон. Лежал в комнате, лицом вниз. Каменный гладкий пол, покрытый большими квадратами. Утром по прозрачности воздуха стало ясно, что к вечеру придется лежать, прижавшись лицом.
Есть дни, когда во всем воздухе плавает песок.
Звенящая пустота соединялась с далекими звуками индийской жизни. У соседей работал телевизор, видимо, местный музыкальный канал. Пролистываемая болливудская музыка, короткие клипы по полторы-две минуты, перемешанные с рекламой шампуней, чипсов и крекеров патака. Истошное гавканье на улице, собака сгинула в бездне, заблудилась в себе,
по ошибке залезла не в тот слой и вошла в себя, так и задохнулась от внутреннего лая.
Можно лежать в разнообразии звуков как в траве. Если лежать лицом в земле, вслушиваясь в жужжание подвижных рядом сущностей, будет такое же представление. Возникло ощущение, что все звуки смешиваются в единую тональность и исходят из трубы, находящейся над головой, из выдуваемого сгустка. Слова-шепот-шипение как единое дыхание, находящееся около шеи.
Бхава, тала-талам, абхотик дэха.
Песок в воздухе, который был уже с утра, стал каплями и слился в звон.
Если поверну голову, там никого не будет, не будет никакого слизня как в мультфильме «контакт», не будет и Суппанди.
Суппанди с темным лицом. Его нет. Если он пришел за комиксами и придавил шею. В индийской холодной духоте не разглядеть ни его, ни теней.
Он начал лизать шею, как та задохнувшаяся собака. Может откусить кусок тела, разжевать, выблевать так, что будто это из моего рта, буду лежать в блевотине.
На самом деле, это зашел мой друг — издатель комиксов. Он колдун и издатель. Сказал ему, что уже почти все продумал, будет девять уровней.
1. Паутины. 2. Жидкие прозрачности. 3. Хрустальный, хрупкий мир. 4. Мир теней и отражений. 5. Мятый (как бумага) мир. 6. Песчаный, пересыпающийся мир. 7... 8... 9. Пустой мир.
Друг-колдун спросил, могу ли я съесть эти комиксы, ответил, не отвечая, намерением, что могу один лист, но надо до этого переписать, чтобы не потерялось. Если он нарисует конфигурацию иного, не смогу на нее смотреть, буду блевать, нюхать рвоту, и на глазах возникнет пленка из слез, не получится дальше распознавать образы.
Друг спросил, где сейчас находится язык. Нигде. Ни во рту, ни в комнате.
Это не текст, а действие. Съешь его.
Сгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисм
олысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгустк
исмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгу
сткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолы
сгусткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолы
молы-молы-молы — это комиксы.
Я съел комикс, он оказался мятным на вкус. Или же это был мой язык. Сознание не растает. Крыса не ест мяту. Ест. Ест.
На меня никто не напал.
Это не дэб, а яаааааадддд молы.
FFFFFFFFFFFFFFFF FFFFFFFFFFFFFFFF FFFFFFFFFFFFFFFF
FFFFFFFFFFFFFFFF
Д.: Что осталось в комнате?
Это центральный вопрос и он связан с восприятием пространства вообще. Ж. Д. говорил, что значение структурализма в целом состоит в том, что он смещает привычные границы. Мне раньше казалось, что структурализм не касается границ вообще, он работает с клубком связей. В этом тексте не так много метафор, как кажется на первый взгляд. Много буквального, дословного, но гротескно изложенного. Попытки изложения впечатлений о пространстве как «месте зрения и движения» приводят к вопросам типа «что осталось в комнате?» Если бы пространство воспринималось не как набор границ, а как клубок связей, вопрос поставился бы вроде «что не порвалось?» или «что осталось от «я»?», «что осталось натянутым?», «что не треснуло?». Человек зашел в комнату и начал трогать предметы. Ему важно было дотронуться, познать телесно: стены, разбросанную одежду, рассыпанные на столе записи. Можно понять его действия как познание границ, а можно понять как построение связей. Касаясь предметов, он связывает их с внутренними предметами, создавая то, что понимается под «объектами». В этом тексте есть ритмические куски, вызывающие у меня слабость и легкую тошноту, — не в негативном смысле, просто как физиологическая реакция на ритм. Вложенные усложняющиеся пространства, цепляющие смыслы, требующие усилий. Текст, наблюдающий за текстом, наблюдающим за текстом. (Кон)текстовые ты и Джарр, утерянное «я», сшивающее разорванные куски (кон)текстовой крысы.
12 октября впервые прочувствовал иной кошмар, связанный с выворачиванием текста. В этом кошмаре находились моменты принципиально нового осознания, не сводящегося к предыдущему, к тому, что было «до». Был текст. Он явно записан на нескольких страницах. Страницы существовали не здесь, но в «вывернутом здесь», и ясно, что на них написано. Ясно сутью существования, типа ничего иного на них не может быть написано — это единственная возможность присутствия текста. Но этот текст нельзя прочесть, потому что изнанка не читается. Прочитывание — обнаружение скрытой
субъектности, обитающей в.........(и здесь явное место, недалеко от церкви и кладбища).
Душный кошмар зажатости внутри правил «здесь» - «вывернутое здесь». Можно спокойно «быть» и рефлексировать, но чем глубже проникновение в «это», тем меньше воздуха, тем туже затянутость жгутов внутри сознания. Тошнота появлялась вместе с попытками прочесть изнаночный текст. По мере возвращения в разум, духота рассеивалась, мышление как дыхание наполнялось воздухом, и возможности присутствия, «вывернутое здесь» и скрытая субъектность, становились недостижимыми фрагментами воспоминаний. Дальше уже хайдеггеровское «когда ужас улегся, обыденная речь обыкновенно говорит: «что собственно было? Ничего» Определенно, там был взгляд на пространство, прикасающийся к иному слою осознания, возможно, этот кошмар проступил как комментарий на текст-галлюцинацию.
Впечатление о пространстве — подавленная интимность. Прикосновение к телу — своему или чужому, — понятно культурно и физиологически, а прикосновение к абхотик-атибхотик дэха — это задавленное и захламленное осознание, тоскующее внутри слоистых лабиринтов памяти-ощущений.
[Системы вложенных контекстов образуют тоннели-перекрытия, по которым бежит крыса. Она способна перемещаться до тех пор, пока не соприкоснется с chuuhaa naashak davaa, — после возвращение из Ничто станет едва ли возможным. Языки, вытекающие из агонизирующего животного, формируют среду нововременной доступности. {Доступно так же, как доступен этот текст.}]
Для восстановления и фиксации впечатлений о пространстве необходимо натяжение. В 1008 плато это натяжение выстроено на разных чувствах к «душевной болезни». Ж.Д. панически боялся реальных сумасшедших. Ф. Г. с ними жил и работал. Для Ж.Д. шизофреническое тело, живущее в трех измерениях: тело-решето, раздробленное тело и разложившееся тело, — это не тело живого шизофреника из La Borde, скорее это тело
сущности, обитающей на границе с The Outside. Для Ф.Г. эта тема связана с непосредственным проникновением во внутреннюю тьму La Borde [тьмы хватает в любой больнице]. Представление о пространстве: плато, анти-эдипе, шизофреническом теле, ризоморфности и стае, натягивается на созданное напряжение.
[Если создать приемлемое натяжение, можно написать «Психическое тело птиц», для этого требуется опытный орнитолог и структуралист, желательно испытывающий страх перед птицами]
Пространство [и впечатление о нем] как холст, натянуто на что-то. Хоть на Ничто, на имитацию психической болезни или здоровья, на языковую травму, спазмы или порванный текст.
В тот день, 13 сентября, мы с Л. разглядели еще одну деталь. До того, как приблизиться к реке, тоже слева от нашего пути, увидели на кустах леску. Будто кто-то распутал леску и сбросил ее с себя. Там были как натянутые фрагменты, так и висящие комками. Мы толком не обратили внимание, вспомнил об этом лишь после, когда восстанавливал детали того дня. Сейчас, увидев такое, отметил бы, что лески слишком много, явно несколько больших катушек, зачем нужно так путать куст. До места впечатления там прилично, полкилометра — не меньше.
Перебирая детали, кажется, что увиденное у реки, и куст, запутанный леской — одно и то же. Странно, что леска и куст могут стать провокацией, от которой придется убегать, вылезая вне себя, пытаясь изгнать впечатление из памяти. Это одно и то же, но явленное в разных знаковых системах. Нелепый фрагмент, еле цепляющий внимание, и перекрывающий сознание ужас. [если мы говорим о разных знаковых системах, мы смотрим на явление как на текст; «текст» у реки может быть изнаночным «текстом» запутанной лески]
Какое состояние требовалось, чтобы мы не заметили или не обратили внимание на странность у реки? Ускоренность, к примеру. Если бы мы промчались мимо, вряд ли «это» растянулось бы за взглядом. Постницшеанское ускорение Н.Л. — замена ужаса «здесь» на дэб, в котором процесс поглощения страшнее своих фрагментов. Прогулка к реке [особенно ее ритм] страшнее того, что мы увидели [и нет особой разницы между леской на кусте и той жутью у воды]. Н.Л. разглядел самосущности, живущие ускорением, расширением [сами по себе и в себе], их невозможно истребить, но возможно подкрутить, помочь, подогнать, надеясь при этом, что в своих предельных фазах они растворятся в Нигде [переписывание мышления через строение-поведение больших структур, а не узористость — удобно для обсуждения политических процессов]. Дэб съедает свои фрагменты. [Основной миф теперь касается не противостояния верха и низа, а растворения материи и сознания в глобальном океане (капитализме, щебете, шелесте)]
«Соблазнительное успокоение ускоряет падение» — М.Х. S&Z.
Основной вопрос, который ставят перед собой созерцатели ускорения — что делать с приближающимся горизонтом. Это почти «что осталось в комнате?» Горизонт может оказаться в разных смыслах противоположным рассыпанию языка, разложению шизофренического тела, он может оказаться точкой мгновенного создания новых языков, которыми будут пользоваться в том числе вирусы. Для распознавания принципов мутации кода потребуется время, а времени не будет, языковые конструкции будут создаваться и сменяться быстрее, чем можно помыслить. Не тотальное рассыпание тела, а тотальная сборка множественных тел. Котаризация. Поглотить горизонт может крыса [трансформация подвижного комка в монстра, съевшего горизонт].
Внутри каждой крысы свой горизонт.
РОМАН МИХАЙЛОВ
ИЗНАНКА КРЫСЫ
krot.me 2017
https://krot.me/articles/rats-inside#S1e2mWyhl
- << Назад
- Вперёд