Изнанка крысы

Автор: Михайлов Р.

О Мышлении Категория: Михайлов Роман Валерьевич

Страница 3 из 12

Мы сидели в дымном кафе с пластмассовыми стульями-столами, в районе Камла Нагара. За окном перемещалась обычная природа, в привычном вечернем ритме: худые собаки, люди с замотанными головами, хаотичные помятые машины. Здесь хорошо дышать, воздух видно глазами. Собеседник [начитанный эзотерик неопределенных занятий] неожиданно начал рассказывать о границах человеческого, о том, что есть четкие линии, за которые невозможно приникнуть сознанию. Там лежит горизонт, попадая в который, сознание необратимо разлагается.

В этом же районе находится один из лучших книжных магазинов — Мотилал. После кафе мы туда и зашли. Множество пыльных рядов редких книг. Собеседник нырнул в сторону джйотиша и расаяны, стал со знанием пролистывать таблицы, диаграммы, алхимические схемы. В тот момент спросил его, может ли он символически изобразить горизонт, о котором только что рассказывал. Он ответил:

«Крыса мажется золотом и превращается в день, мажется серебром и превращается в ночь, но не сама, а внутренностью, а внешне она остается солнцем и луной. Горизонт там, где иссякает и золото, и серебро»

То ли он процитировал только что просмотренную книгу, то ли достал эту фразу из себя. Ответил ему, что напишу текст о прозрачных людях, ритуалах птиц-оборотней, изнанке ужаса, языковых трещинах, и начну его с момента нашей беседы [всю дорогу проговаривал фразу про золото и серебро про себя, пытаясь не забыть, чтобы прийти и записать. Эту фразу можно переписать множеством способов. Человек заканчивается там, где теряется натяжение между светом и тьмой; горизонт — линия войны, за которой человеку не о чем думать; сознание растворяется во сне крысы]

Спустя почти два года, могу показать ему созданный лабиринт.

Если вы изучали магию, то... вы изучали магию, вы молодцы. По-крайней мере, вы освобождены от некоторых иллюзий, например от того, что магию можно изучать. И еще вас не очаровывает структурализм. Если нечто похоже на нечто, то это явно иное нечто. Если в одном мифе заоблачные жители защищаются от наступающих земноводных, строящих гигантские лестницы, а в другом мифе рыцари держат оборону крепости, то это явно не то же самое; заклятия, используемые при обороне облаков, не сработают при грубом натиске штурмующих крепость. Другое дело, что это выглядит схожим образом, и далекий наблюдатель может не различить эти два акта. Но издалека могут разглядеться иные обстоятельства, к примеру, жуткая гримаса самой крепости, против улыбки, сложенной из облаков. Структура — как далекий наблюдатель, живущий сам по себе, он может закрыть глаза, и все обнаруженные им связи растворятся.

Если структуру впустить в сознание, как блуждающего демона, перед умом выстроится наука связей, «основные мифы» и праязыки, раскроются единства растений, людей и фондовых рынков, побег из тюрьмы и ограбление банка сольются в едином намерении вечного возвращения, мягкие формы свяжутся с грамматиками.

Галлюцинирующая структура свободна от телесных законов, она может сообщить многое, она видит как видит. Разглядывание галлюцинирующих структур — это то, к чему тяготел постструктурализм с момента своего появления.

Ценное положение очарованных-разочарованных постструктурами — положение галлюцинирующей субъектности иного склада — растения, животного, производства, рынка — при этом сохраняющей чувство человеческого языка. Стать лесом, видящим сны про свою внутренность, про своих обитателей. Язык нужно оставить при себе, даже при полном рассыпании сознания. Иначе как сообщить миру о своем новом положении. Нужно ли сообщать? Нужно. Не нужно. Это будет сообщение себе иному, возможно, себе прошлому, тому, кто еще не умел говорить на птичьих языках.

Люди примеряют маски животных, чтобы испытывать иное. Еще порой хочется перейти из мира человеческих забот в природную бессовестность. Обозначение перед обществом, что отныне ты — собака или лошадь, сбрасывает привычные интересы и тяготы. Больше никакой политики-экономики, кризисов фондовых рынков, курсов валют, теперь у тебя не две, а четыре ноги, ты быстрее людей, лучше ориентируешься в пространстве, можешь перемещаться по ночным просторам, оставаясь окутанным внутренним светом. Будто истинный, изначальный мир тебя хранит в ладошках. Проблемы собак и лошадей тебя не коснутся, ведь на самом деле ты — человек, просто примеривший маску животного, и никогда не станешь галлюцинирующей собакой, лающей на тени умерших бродячих собратьев. Ты придерживаешь то, что ощутимо.

Крыса...

Крыса, скрыто от мира грызущая лоскутки сознания, рассказывает историю хайдеггеровского ужаса, уединяющего присутствие. Сама крыса — не ужас, а невесть что, обнаруживаемое в тексте [но не текст целиком]; если следить лишь за ней, текст превратится в карту перемещений, заполненную разрывами, трешинами, прыжками, лабиринтами контекстов, болезненной ритмичностью, спокойным существованием и давящим кошмаром. Она не обнаруживается целиком, и не оправдывает ничего из сказанного.

Текстовые крысы повсюду. Крысы, наводнившие Гамельн, крысы погрызшие упряжки коней завоевателей Иерусалима, крысы в стенах Лавкрафта, крысы Кинга, фэнтезийные крысы-оборотни... Любимая цитата из Делеза-Гваттари:

«либо прекратить писать вообще, либо писать как крыса».

Крыса легко становится емкостью, позволяет ввести в себя множественные метафоры. Крыса — это умное и подвижное «иное».

Храм Карни Мата в Дешноке. Десятки тысяч крыс живут в этом храме, как в монастыре, никуда не отлучаясь. Они словно вернулись в вечную обитель, полную покоя и тепла. Сидят по кругу, пьют льющееся с небес молоко коров сурабхи. Крысу, живущую в храме Карни, называют кабба.

Стены-двери храма сотканы из кружевных орнаментов. Хвост кабба задает витьеватость, подхватываемую всем пространством.

Задача крысы — плести кружева.

Этот текст можно воспринимать как игру: поиск крысы в извилистых контекстах. Этот текст — комикс без картинок, ферма-лабиринт, в котором обитает «мое» сознание. Это не «что понимаю», а «где могу быть». Куда ближе к карте местности и инструкциям по выживанию, нежели к повествованию. В карте есть как пустые глыбы, стоящие для фона [типа «если вы изучали магию..»], так и предельно обнаженное «я», вывернутое настолько, насколько допустимо, как концепции, возникающие в результате поломок-трещин, так и срезы, вызванные «случайной» остановкой посреди движения.

Каждая из трех частей: «Изнанка муравья», «Изнанка лестницы» и «Chuuhaa naashak davaa» имеет свою ритмичность и подритмичности, что эстетически сомнительно. Порой вообще все движение расщепляется на зыбкие пластины. У этого нет оправдания, как и у самого текста. Но если бы текст лился в одном ритме, это бы навеяло иные подозрения. В тотальной имитации, например. А так, если в нем и возникают временные имитации чего-то, то они незначительны. Rat leprosy, утро цветочницы Хиры, naashak, освобождение человека-крысы, red night, lalrate, gotokaal, Чинти, — неважно, как расставлены метки.

Язык не зарождается, а ждет, когда вывернется ужас. Крыса — не машина, создающая текст-галлюцинацию, а вахана, на которой можно попасть в ночь. Быть крысой позорно, крыс убивают. Сосед рассказывал, как работал в колбасном цеху, по утрам приходил туда с

напарником, а там весь пол заполняли кишащие крысы, дальше их прессовали — гигантским обваливающимся металлическим небом, и смешивали с мясом других животных. Галлюцинирующая крыса, показывающая себя себе.

Вы сидите на банкете в азиатском ресторане [возможно, вы в Китае, или Камбодже], за круглым столом, по которому расставлены крутящиеся блюда. Хозяин ресторана приготовил нечто особенное, деликатес — зажаренных в масле крыс. Крышка начинает трястись, оказывается, одна из крыс не зажарилась, и вообще не умерла. Она выскакивает из блюда и бежит по столу. Вы догоняете ее вилкой как трезубцем, пронзаете ее плоть, под звуки общего смеха и одобрения. Смотрите на нее и узнаете «тетушку мышь», в чепчике и ночнушке, с обложки вашей детской книги. Тетушка мышь вам рассказывала сказки, под которые вы засыпали. И теперь перед вами стоит страшный выбор: либо сделать вид, что ничего особенного не произошло, положить вашего старого друга себе в тарелку, либо слезно покаяться перед тетушкой мышью, сказать, что ее сказки для вас важнее того, что происходит вовне.

Тетушка мышь, расскажи мне о галлюцинации.

Хороший выбор, хорошее направление. Теперь придется прислушиваться к шепоту. Мышь поведет вас по внутренним норам, лабиринтам сознания, слоям, заполненным еле ползающими мерзостями типа слизняков, светящимся паутинам. Придется следить за кружевами, выплетаемыми хвостом. Кто плетет краше кружева: крыса или проказа? {проказа — она такая... такая кружевная.}

Скобки [...], (...), {...} — это текстовые облака, как в комиксах, шепот, скрип, стон, мысли мыслей [а не только комментарии]. К примеру:

Таблица -— [Ж.Д. восклицает «Нет ничего более веселого, чем классификации и таблицы». Таблицы пустых и полных клеток, М.Ф., восхищающийся классификацией китайских животных (императорских, забальзамированных, ...) Борхеса, симптоматология, разделение знаков -—> образование концептов. Классификация форм сосудов, в которые заливается сознание. Для Ж.Д. классификация — забава и угар, лучше, чтобы она не заканчивалась, чтобы время заполняло новые клетки (есть два вида макияжа, десять видов ртов...). Это его отличает от математиков [занимающихся манипуляцией пыльцой, проступающей на поверхности, соскребыванием пыльцы с готовых платформ], стремящихся завершить классификацию и уснуть грустным сном, оставшись висеть молчаливыми портретами (или стоять бронзовыми обрубками) в институтах]

Это Н. рассказал о проказе, разъедающей сознание — сознание, наполняющее вещи сутью, делающее вещи вещами. Прогулки внутри погрызанного, гнилого, тлеющего тела. Это же интересно, почти горизонт. Кружева непредсказуемы, как цветные стекляшки в калейдоскопе. Там куда больше буквального и меньше метафорического, чем может показаться.

Горизонт как граница The Outside Н.Л., иного, внешнего, темного сна, не снящегося людям. Или же граница ярчайшего света, сжигающего сознание. Заглядывание в темные сны — приятное копание в Ничто, о котором нельзя сказать ничего, но которое доставляет удовольствие самим ощущением невозможности. Запретная интимность, которая на вид негреховна из-за неспособности нарушения «запрета», из-за отсутствия выбора, воли и возможности; кто осудит выворачивающее себя сознание, нащупывающее горизонт, которого нет. Даже напротив, в этом есть некая наивность и чистота. Сколько в этом пафоса... Но вы всегда, при причувствии излишнего пафоса, можете заменить экзальтированного автора на литературного персонажа. Вы всегда можете заменить «я» на «никто».

Прозрачные-призрачные люди, коллажированное просачивание, птицы-оборотни, разъедание горизонта проказой, изнанка ужаса — все это натянуто на напряженность, существующую между сознанием, рассыпанным на лоскутки, и цельным, думающим «я». Это не теория изнанки, и не теория вообще. Если «мне» будет стыдно за этот текст, то

будет стыдно и за само сознание, за «себя» в целом. [в третьей части Chuuhaa naashak davaa ставится [опять же пафосная] задача освобождения человека-крысы из п.б., здесь можно построить забавные спекуляции об обратном превращении психатрических больниц в лепрозории — антифуко; множественность подобных трактовок трудно оценить, их можно нарезать как бумажные цветы в больших количествах] При всем, будет лукавством заявить, что «мне» все равно, «я» таки хочет остаться мыслящим и чутким, сбросив с себя этот текстовый панцирь, дом-карту, игру-поиск-крысы, комикс-о-Чинти. И еще «мне» крайне дорога рваная ритмичность как возможность существования.

Должен выразить сердечную благодарность людям, которые продолжали общаться со мной последний год, несмотря на тяжесть сложившегося восприятия. Спасибо Диме Крипту, которого никогда не видел глазами и вряд ли увижу. Твои вопросы и комментарии стали важной частью текста. Спасибо Джарру, Михаилу Елизарову, Михаилу Куртову, Александру Секацкому и Феликсу Сандалову за терпение, общение, обсуждение фрагментов текста.