Изнанка крысы

Автор: Михайлов Р.

О Мышлении Категория: Михайлов Роман Валерьевич

Страница 4 из 12

ЧАСТЬ 1. ИЗНАНКА МУРАВЬЯ.

На вокзале люди, стоящие на перроне, общаются с людьми в вагонах мимикой и жестами, нашептывая при этом послания, там двойное стекло, не пропускающее звуки. Подбадривают друг друга веселыми рожицами, изображают любовь, складывая пальцы в сердечко. Перекрещивают собеседников, благословляя на дорогу. Подносят кулак к уху, указывая, чтоб те позвонили, как доберутся.

Почти сутки на поезде, затем час на электричке. Поезд полупустой, сонный. Дед смотрит в окно на проносящиеся столбы и хохочет. Говорит, что лучше не будет ложиться, чтобы не мешать храпом, лучше понаблюдает за пробегающей ночной природой.

Скоро войдем в пористую темную местность, пар над водой, еле двигающийся дым — дыхание утопленников, промчимся мимо озер, я там в детстве бегал около сельского кладбища, боялся взглядов с памятников.

Зимние неподвижные улицы. Людей почти нет, дома как монолитные остывшие монстры. Черные птицы летают сквозь холодный воздух, плетут невидимые паутины, соединяя окна с окнами, деревья с деревьями.

Вышел из электрички и пошагал по пустынной местности. Там дорога с домами-коробками, с коврами в квартирах, со спящими в подвалах, а прямо — социальный дом, приют неприкаянных, бедных, нервных, с разлитой мочой по коридорам, протекающей крышей, разбитыми лампами. Раз в месяц к дому приезжают менты, забирают всех, кто выходит из подъезда. Если выходишь из этого подъезда, значит, что-то не то с тобой, у тебя в кармане соль или сахар, или пуха, или кожа пятнистая, лицо черное. Из этого подъезда нельзя выйти ранним утром, если у тебя устроенная жизнь, разумные принятые суждения о вещах, работа и перспективы.

В 90-е за неуплату отопления выселяли из обычных квартир, отвозили на огороды и в подобные дома, огороженные заборами. Гетто для тех, кто не понял общие принципы жизни, не смог вписаться в привычный ритм. [выселили одного государственного служащего — после он съел себя]

Около дома автобусная остановка, прямо под окнами. На остановке люди, без изменения взглядов, без движений, с лицами, повернутыми в сторону, откуда должен появиться автобус. Это пожилые люди, с тяжелыми взглядами и ожиданиями.

Когда подошел к остановке, еще до того, как посмотрел прямо, почувствовал, что сейчас произойдет, внутри застучала сердечность, стало трепетно, будто сейчас подниму голову и увижу кого-то сокровенного. А когда поднял голову, вся внутренность содрогнулась. Мама в мгновение заплакала, молча обняла.

Мама знала, что я сегодня приеду, но не знала, что электричкой, что пойду по этой дороге. Она взяла меня за руку и повела по улице. Как тогда. И как тогда. Уже какой раз она меня отводит домой, я ложусь под иконками и застываю.

Заворачиваюсь в ковер на стене, мысленно располагая себя в пространстве. Мы рядом с социальным домом, в таких же темных сырых коридорах, в стене тайник, там когда-то отчим хранил обрез, пока не продал цыганам из-за угрозы выселения за долги. Здесь меня не найдут, а если найдут, не увидят, не распознают.

Мне и хорошо, и плохо. Щелкаю пультом от телевизора, перелистываю каналы, новости, клипы, спорт, это единственное место, где могу уснуть под непривычные звуки идущих сериалов или мультфильмов.

Мама спрашивает, как живу, а я не знаю, что ответить, просто молчу, перелистывая каналы, жду, что она сама начнет рассказывать. Она расскажет о кошмарах, о старых знакомых, о болезнях, о том, что кто-то умер, но не дает покоя, приходит во снах и продолжает всю ту херь, что делал при жизни.

Вечером встречаюсь с друзьями, мы идем по улицам, смотрим на повисшие в сером воздухе куски памяти. Встречаем старых приятелей — сорокалетних худых и посторонних людей, бредущих в подъезд, в холодную тьму. Они расспрашивают о жизни, предлагают посидеть на квартирах, послушать все звучащее. Они перемещаются туда-сюда в Нигде, выныривают в видимость, как рыбы из воды, смотрят затекшими глазами, ныряют обратно в безлунную пропасть.

Вы хотите взять и положить меня в мягкий мох.

Мы идем к Поселению — дому, на который смотрим каждый раз, как встречаемся. Кажется, что он вклеен извне, или наоборот, он был там всегда, а вокруг него выстроился остальной

город.

FFFFFFFFFFFFFFFF

«Здесь стоял человек и книгой перекрещивал небо, я попробовал подойти, но он попятился назад, а затем скрылся за домом, тогда я понял, что ты приехал» Э. уже седой, но столь же ясно смотрящий сквозь воздух.

Мы встали около дома, в тишине. На нас маски животных, мы будто лошади, единороги, с большими головами. Можно прижаться ртом к одному из окон на первом этаже и прокричать туда, но звук пойдет не как обычно, а словно через трубу — с внутренним эхом, если разбежаться и прыгнуть на стену, можно пройти сквозь.

Ни у кого из нас нет входа в Поселение. Мы так простояли, пока не замерзли.

Подошел худой человек в пальто, постучал зубами вместе, а меня будто не заметил, не посмотрел даже, перекинулся шепотом, пробежался взглядом по дому. Затем, услышав, что пришли из-за моего приезда, уставился в лицо, будто не веря в видимое. Приблизился и обнял меня, пошептывая что-то неразличимое.

Близкое по звучанию — МГ — Iranian female Olympic table tennis team theme, только в холоде. Это друзья детства-юности, у них тела и лица уже как у стариков, уже никакой агрессии как раньше, все съедено обстоятельствами. Разговаривают тихо, почти беззвучно, часто надо догадываться, это не совсем слова, скорее потоки потухших эмоций. Они будто выплыли из щелей, из изломов.

У Н. лицо как земля, как темный песок, он может лечь и слиться с грязным снегом. Как надо жить, чтобы лицо стало таким?

Н. слоняется по местам, смотрит на напуганные души. По слухам, Н. сидел за торговлю оружием. Но это какие-то пустые слухи. Кому он какое оружие мог продать, если он, по сути,

не человек. Он мог оказаться на квартире, где люди хранили оружие, сидеть в углу, и даже не в углу, а в себе, и оказаться на этой квартире из-за того, что больше негде быть в тот момент — просто так. Когда пришли с обыском, все растворились, а он остался сидеть в себе, не видя необходимости во внешнем движении. Ему все равно, где быть, хоть в тюрьме, хоть в лесу, он уже давно не здесь.

FFFFFFFFFFFFFFFF

В конце 90-х резко подскочили цены на квартиры, а населению объяснили, что срочно нужно все приватизировать, иначе жилье уйдет [их квартиры приватизируют другие, все хотят жить в этом месте - никто не хочет там жить, их квартиры заберет пустота и обморок, существа с белыми пятнами на теле]. Люди брали кредиты, выкупали свои квартиры у кого-то, затем оказывалось, что кредиты ввергают в рабство — их нельзя погасить раньше срока, нужно много лет жить и выплачивать, пока не переплатишь всю сумму в кратном объеме.

Заводские общежития, а дальше деревянные двухэтажные дома-бараки, сгнившие будки, цепи опустевших построек, окутанных лесом и тьмой. Там все застывшее, дышащее серым паром. В такое время призракам тоже холодно передвигаться, они ютятся на окраине, в замерзших заброшках, рядом с трубами. Мы там ходили когда-то, били железными прутами по этим трубам, пугали призраков. Они содрогаются от острых громких звуков, вызванных не голосом, а пористым движением, типа падения камня на закрытый металлический бак. Это не скрежет, который им понятен, а внутренний объемный звон, как у колоколов.

Дальше граница и подглядывающая бездна, заполненная иной сущностью.

Когда-то мы подбегали к границе, дразнили тамошнее, кричали, кривлялись, глядя в бездну. Оттуда что-то злобно шипело, мы ржали. Оно никогда нас не проглотит, у нас человеческая наполненность.

Зашли в социальный дом и провалились в пол, друг-цыган рассказал, что здесь стало невозможно находиться, завелись неприятные звуки, под них тяжело спать, а без сна тяжело жить. Один разглядел, что это звучит, но не стал выковыривать, чтобы самому туда не втянуться.

Просачивается и поедает последние силы.

Там, в большом мире, рассказывать о снах считается чем-то нелепым, это нетактично, потому что чужие сны скучны и неважны. А здесь, если кто говорит «хочу рассказать тебе свой сон», вздрагиваю и внимательно слушаю, здесь через сны бездна нашептывает свои колыбельные.

У Н. испорчены сны, он старается не спать вообще, чтобы не погружаться в шепот. На всякий случай при засыпании не снимает пальто, чтобы не создавался приятный уют. Когда это началось, всякие порезы, случайные болячки на руках и ногах, перестали заживать. Раньше все заживало за несколько дней, порезался ножом - через пару дней уже не видно пореза, а с тех пор следы остаются на месяцы, будто ими кто-то питается.

Н. рассказывает, а я закрываю лицо, смотрю на него сквозь пальцы, чтобы не было так ярко, и чтобы казалось, что он не прямо здесь, а далеко. Он иногда засыпает во время разговора, минут на пять, даже стоя, затем приходит в себя и с ужасом смотрит в воздух красными глазами, пытаясь понять, что произошло.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Нужно съездить на кладбище, поговорить. Вышло нелепо, он просил, чтобы я организовал его отпевание, а никто не сообщил, узнал спустя несколько недель и, находясь в другой стране. Никогда бы раньше не подумал, что разрыдаюсь, когда узнаю. У нас беседы последние годы шли напряженно, скорее через мычание и кивание. Он все боялся, что его родственники отравят, если на них что-то там запишет. Потом эти родственники боялись, что буду их разыскивать и задавать вопросы, прятались. А я и не собирался, пусть

он сам с них спрашивает, если что было по греху. Надо полить свежей водой его песок, или нарисовать ему что-нибудь веткой, типа солнце и волны. Если поеду вместе с Н., он нервами почувствует, если что не так, скажет, уйдем отсюда, здесь у деревьев стоят и скалятся, или скажет, что все правильно. Н. и не здесь, и не там.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Это все от грехов.

Сказал маме, что снова уеду в Индию, месяца на четыре, до Пасхи. Просижу там, пока не станет ясно. Что там делать? На Ближнем Востоке всегда идет война. Находиться восточнее, смотреть в сторону Ближнего Востока, глядя на Запад — важная возможность. Замечательная точка наблюдения за миром. И еще мне там дают квартиру и деньги, и возможность спокойно изучать, что хочу. Единственная страна, где не надо платить за жилье. Там иное отношение к строительству, не нужны бесконечные утепления, фундаменты, в чистом поле можно быстро выстроить целый научный город, используя совсем дешевую рабочую силу. Вся страна обставлена научными городками, готовыми принять гостей, предоставить им все необходимое для работы. Сейчас приглашение из Мумбаи, позиция visiting professor на четыре месяца, смогу там сесть и записать кое-какие вещи. Мне там легко и понятно. Там нет ужаса, вернее, он есть, но в другом слое, который далеко.

Хочу сказать, что молюсь каждый день за нее, но рот будто заклеивается, нельзя сообщать о такой интимности словами, говорю это внутри себя, давая понять глазами, — может она все понимает, но тоже не произносит. Чувствую, что и она говорит что-то скрытое внутри себя, и не решается выпустить, видимо, благословляет на жизнь, крестит невидимой рукой, невидимыми перстами.

11 января.

В Мумбаи у меня такая же квартира по планировке, как была четырнадцать лет назад в Аллахабаде — стандартная. Рядом поляна, где собаки и птицы едят одну еду. Им насыпают какую-то крупу, собаки жадно ее поедают, лают на птиц, которые тоже пытаются эту крупу клевать. Обычно собаки и птицы существуют в разных интересах, друг друга не замечают, а на этой поляне они бьются за крупу.

Соседка снизу работает с глухими. Рассказала про IPSL, и его разновидность — BSL.

На обеде оказался с людьми, интересующимися вопросами племен. Спросил их, есть ли возможность поговорить с наксалитами. Ответили, что если я не то, что с самими наксалитами пообщаюсь, а с теми, кто с ними общался, то меня могут выдворить из страны без права возвращения. Разговоры о политике идут примерно так. BJP превратила жизнь в кошмар, но INC был вообще коррумпированным адом, еще хуже; хотя, что хуже — неясно, хуже все. Происходит поглощение всего мыслимого пространства корпорациями, бесшумными гигантскими змеями, сжирающими и землю, и людей.

18 января.

Обещал написать М.К. про разрушающийся город и темноделезианство. Отправил М.К. планы города, его срезы во времени, в которых явно видно разрушение. Этот город — чье-то психическое тело, за ограждениями проказа, разъедающая допустимые поверхности. Ввести блуждающее, кочевое, суетное, в противовес стационарному, стабильному, спокойному, это просто и естественно. Здесь же происходит разъедание психического тела и в центре, и на окраине. Но на окраине это проще наблюдать, в центре иные сгущения.

7 февраля.

Поговорили по скайпу с О.Б. о плотных языках и трансформациях животных.

13 февраля.

Отправился на северную станцию LTT, сел там на Duronto Express: Mumbai-Allahabad, 19 часов без остановок, через Мадхья Прадеш.

В закате растворились синие холмы, россыпи живой Махараштры. Приглушенное мерцание, поезд, въезжающий в темноту.

Подошел проводник, попросил пересесть, уступить место старушке. Там было шесть человек, двое молча смотрели, остальные оживленно обсуждали. Они говорили об областях видения, издании комиксов, поиске работы в Мумбаи. Тинкл — предпринимательство. Из всего этого слышал раньше лишь про Суппанди с прямоугольной головой.

Один из попутчиков — с фенечками, браслетами, цепями на шее, уже пожилой, с волосами назад, черными кругами под глазами. Похож на грустного колдуна.

Час просидел, вслушиваясь в их разговоры, затем что-то сказал, чем вызвал хохот всех шестерых, они думали, что я не понимаю их язык, еще больше они завелись от выражения «акрамак тарике се вьявахар карна» — стали повторять друг другу, перебиваясь смехом.

Колдун достал две колоды, смешал их, взял черные бусы и начал читать мантры Кали, колдовать над колодами, ритуально касаться перстнями карт. Затем они сели раскладывать румми. Показал им трюк с обнаружением карты в их странной колоде — колода липкая и неудобная, с какой-то стремной рубашкой. Они спросили, буду ли я таблетку — не буду, ибо хочу доехать до дома, — начали угощать едой, на которую страшно смотреть, а затем достали чай в термосике и маленькие чашечки — попил с ними чаю.

Раскрылись желтые просторы, флажки над храмами, дальше уже юпи — земля под тяжелым солнцем. Иллахабад пахунчне ме китне самай лагта хэ — уже скоро прибудем, они все смотрели в окно и предвкушали, один рассказывал, как бегал в детстве по этим берегам, играл с друзьями, запускал воздушного змея — патанг.

Веселый предприниматель, знаток мумбаиских комиксов, улыбнулся, спросил, являемся ли мы с колдуном братьями. Колдун поддерживающе покивал. Предприниматель решил неясно пошутить, сказал, что нет, братьями не являемся, что колдун — это моя сестра — тумхари бэхин. Колдун снова покивал. Почему он сказал, что этот пожилой странный грустный человек — моя сестра? Он это сказал и залился смехом, который не был поддержан никем.

Подошел молодой парень, шепнул на ухо, что колдун — известный в Аллахабаде человек, что мне повезло с таким другом, он поможет если что, он занимается поставками невесть чего невесть куда. Мархам — это мази что ли... Мог неправильно расслышать — он поставляет специальные мази откуда-то куда-то.

Здесь хорошо — Ганди марг, Нью Лашкар, больница, в которой был в полубессознательном состоянии четырнадцать лет назад, храмы цвета грозовой тучи, теплые плантации, уходящие в себя люди и животные, поселение рикш, ашрамы за дырявыми порушенными заборами, Олд Сохбатия багх, храм Алопи Деви, базар с пластмассовыми вертушками и мигающими вертолетами.

М. приехал ко мне в гости. Долго не мог найти, блуждал в темноте по соседним улицам. Когда нашел, рассказал, что в Калькутте на него напала целая улица. За что — он так и не понял, сказал что для него Калькутта — это ад.

Представил, как улица сворачивается в трубку и нападает на М., гонится за ним по себе, догоняет и пытается засосать.

Когда М. зашел в комнату, завесил все зеркала тряпками, отметив, что знает, что делает. Зеркала отталкивают сны, лучше их держать закрытыми. Сон смотрится в зеркало, пугается себя, как покойник, не осознавший своего положения.

Мы пошли с ним в сторону рек, к необычным деревьям. Набежали местные дети, рассказали про целительные обряды мест, про джалали как силу, летающую в ветвях. Там зеленые стены, закрытые мусульманские селения. Дети почему-то в теплых куртках, в тридцатиградусную жару. Из одного дома послышались дикие звуки — человеческий рев, вопли. Местные объяснили, что за стенами совершаются акты экзорцизма. Постарались не вслушиваться в ужасное звучание.

Если описывать местность. Это сотни прозрачных стен. Каждая стена по-своему работает со звуком. Подвижность стен не дает возможности разложить местность по сторонам света — как только рисуется карта, очередная прозрачность искажает нарисованное, становится ясно, что стороны света неверно расставлены.

М. сказал, что весь его страх детства приходил из фильмов-мультфильмов, что вне этого страха не существовало, все, чего он пугался, было плодом художественного извращения других людей. В этот момент стало ясно, почему мы с ним не понимаем друг друга. Страх самого существования, просачивания иного, зеркал, портретов, голосов ковров, дыхания стен, — все это ему было чуждо, он боялся сознательно созданного «пугающего», зловещих мертвецов, зомби и уродов, а не существования вообще.

Просачивание пугает самой возможностью.

Экзистенциальный ужас, вызванный самим существованием и осознанием себя. Ясно, что этот страх неоднороден, внутри него можно существовать, перемещаться. Страх как комната, пространство действий, конфигурация, лабиринт. Здесь я боюсь больше, а здесь меньше. Это было в раннем детстве, в полноте, а затем оказалось, что М.Х. написал об этом сотни страниц, и это страх присутствия того, что включает тебя. У М.Х. внутри страха мечется присутствие, ужас цепляется за мгновение, страх и ужас оказываются стихиями наполнения и одновременно движущимися сущностями, подобно подводным змеям, ищущим дыры присутствия.

Вечером М. превратился в Суппанди, сел рядом, начал рассказывать про Тинкл, про поставки комиксов. Если я смогу придумать новый комикс, все решится. Можно устроиться в местный филиал, заняться изготовлением пазлов для журналов. В последующем номере выходит решение предыдущих кроссвордов, судоку, ребусов. Суппанди сказал, что если бы я был внимателен, то заметил бы нечто невозможное в том разговоре с колдуном, в тех рассуждениях о комиксах и румми.

[Идеи пазлов. Расположение прозрачных стен. Движения по мерцающим решеткам. Арабские узоры как лабиринты. Бхадрамандалы похожи на матрицы Адамара - их можно принимать за карты городов, в которых все и происходит. Белые клетки — дома, черные клетки — земля. [придумать язык общения внутри лабиринта [между клетками], основанный на chumma - так его и назвать chummaka] Это чувствует любой, кто всерьез занимался сбором пазлов или сложных конструкторов, менее чувствительны в этом те, кто работал с пластилином — неважно, каббалистическим или физическим. Когда допускается склейка любого с любым, появляется ощущение не свободы, а тотального поглощения, в том мире в «книге всего» все буквы будут соединены между собой. Там «то» тотально и бесчувственно]

19 февраля.

Станция Чхеуки находится в паре километров от Аллахабада — через мост и прямо, там, где Нейни. В пять вечера уже начинают скапливаться машины на узких дорогах, лучше выезжать часа за три до поезда, на всякий случай, а то можно встать у моста. Все неторопливо гудящее, тускло-желтое, а в сезоны — с плавающими кусками горячего воздуха. Летом воздух плавает по себе порциями, можно попасть в такую порцию лицом и обжечься. Сейчас еще зима, но все равно жарко.

На рельсах кучи отходов: остатки еды, выброшенные из окон поездов, измятые пластиковые бутылки. Раньше на бутылках писали, что после опустошения их нужно мять, чтобы их не

подбирали гладкими, не наливали в них грязную воду и не продавали как чистую [вода там

— основная стихия страшных бактерий, место движения болезней]. На любой станции полно крыс. Они перетаскивают отходы в свои жилища, перекатываются по рельсам, кишат в пластиковых россыпях.

Люди суетятся, перетаскивают вещи, завязанные мешки, перемещаются по платформам. Семьи с маленькими детьми, ползающими по грудам багажа. Люди разного достатка, социального положения. Ближе к забору, отделяющему платформы от вокзальной площади, сидящие худые бедняки, ждущие заката.

Не сразу заметил, что на меня смотрят двое у забора. Улыбающиеся во весь рот — красные от бетеля зубы и белые сверкающие глаза на фоне темного тела и одежды. Начали махать, чтобы я подошел. Так часто реагируют на иностранцев. Сначала забавно, но спустя несколько месяцев подобного внимания, наступает усталость. Но эти — интересные — темные, хохочущие. Подошел. Они указали на место на траве, предложили жестами присесть с ними. Судя по акценту, бенгальцы. Спросили, куда еду. Чхеуки — Сатна — Катни

— Джабалпур — ... — через сутки Мумбаи.

У них под глазами круги еще чернее, чем у того попутчика колдуна, — совсем дыры в бездну. Разговаривать с ними было забавно, они хохотали со всего, что я им говорил. Спросил их, откуда они. Ответили «отсюда и оттуда». Половину из того, что они говорили, я не понимал — они говорили с сильным акцентом [наверное, из Бангладеша], жевали, заливались смехом. Нужно было переспрашивать. Еще мешал птичий щебет сверху — сплошная журчащая сетка, наброшенная на все пространство. Один, тот, что с нелепо торчащими кусками бороды на лице, сказал, что хочет познакомить меня с их друзьями. Друзья живут прямо здесь, они тоже «отсюда и оттуда». Невидимые друзья? Они переспросили два раза, а затем, как расслышали, закатили глаза и повалились от хохота на спины — оба, как скинутые одной волной. Очухались, ответили, что видимые, как ты и я, как все вокруг.

Они подвели меня к соседнему каменному домику — без окон, дверей. Это скорее не дом, а облупленный столб-обрубок, на который справляют нужду проходящие мимо люди, собаки и призраки. Спросил, живут ли друзья внутри этого сооружения. Они снова захохотали, ответили, что внутри нельзя жить, там нет воздуха.

За домиком навален мусор, всевозможные отходы, горка-помойка, прижатая к стене. В ней, как в муравейнике, перемещаются крысы. Один из моих новых знакомых подбежал к этой куче, присел рядом, будто позируя и желая сфотографироваться. Есть же люди, посещающие разные места, а затем выставляющие фотографии в социальных сетях. Я и самая высокая башня, я и самый красивый водопад. Здесь похоже по позе — я и стена-помойка.

Приехал предыдущий поезд, все зашумело, птицы, голос крипая дхьян диджие, вообще перестал понимать, что говорят эти люди. То ли друзья сейчас подойдут, то ли крысы — это и есть их друзья.

После заката мы втроем превратимся в крыс, побежим по грудам отброшенного сырья. Они вдвоем станут крысами с черными кругами под глазами и красными зубами, а я — той, что со светлой кожей.

21 февраля.

На ночь принял тагару — местное снотворное типа валерьянки. Вся ночь прошла в затягивающем кошмаре. Тагара образовала склизкие нити, не позволяющие выходить из сна по желанию. Вязко и тревожно — не проснуться, воля приклеена к контексту, тело тонет в слизи.

Вечером созвонился с Д. по скайпу, расспросил, интересовались ли мной. Д. ответил, что обо мне все уже забыли. Д. следит за сообществами, просматривает дискуссии на форумах.

Несколько раз звонил по номеру в Нави Мумбаи, что оставил Д., чтобы встретиться с алхимиком, который якобы ждет моего звонка. Он ни разу не взял трубку — длинные гудки до конца.

Д. настаивал, чтобы я дозвонился и договорился встретиться.

Здесь нет ужаса в нашем понимании, здесь миллионы крыс, переносящих болезни, Дхарави, обработка мусора, память о террористических атаках 26/11, ночные дискотеки в трущобах. Есть еще Reay Road, место бенгальских трущоб, залитое синим светом. Беженцы под мостами, маленькие дети, живущие среди мусора и нечистот.

Местные смешивают хинди с маратхи и инглишем, это и не хинди, и не маратхи, а некий синтез. Иногда спрашиваю местных, какой у них родной язык, они отвечают типа — мумбаиский, смешанный, без внутреннего разделения хинди-маратхи.

Помнится, Алексей просил научить его хинди сленгу. Гханта — колокол, звон, звонок, а сленговое значение — пустота, ничто. Чамча — ложка, а сленгово — жополиз. Фудду — вагина, идиот. А всякие ругательства типа fuck — это обычно чутия, чутан, чод. Если в резкой форме звучит чут.. или чод — явно что-то не то. Хотя чутна — это отслаивать или отрезать. Классную девушку могут назвать маал, тхарки, а могут и саман, что не очень. Подкинь мелочи — тхора кхарча пани милега.

4 марта.

Приехали в Дхарави.

На земле часто встречаются разорванные и помятые карты, с разными рубашками. Но не видно карты с белой рубашкой и изображением фиолетовой птицы. Везде надписи SvacchBharat - чистота — это новая идея. Здесь нет ощущения погружения внутрь заброшенного, спрятанного от всего мира, как в трущобных районах юпи, здесь всегда рядом индустрия и море. Дети, сидящие на грудах отходов, смотрящие на силуэты небоскребов, бизнес-центров.

Гуллю сказал, что счастлив в Мумбаи, что здесь вся сила, никуда больше не надо ехать, нигде больше такой работы не найти, таких денег, такой вкусной еды. Мумбаи — это центр возможностей, все хотят сюда попасть. Если попал — выживешь. Здесь даже в трущобных районах цена небольшой квартиры выше, чем цена целого дома в юпи.

Гуллю интересный. Он свободно говорит на четырех языках: хинди, урду, маратхи, английском, но ни на одном языке не умеет читать, никогда не ходил в школу. Детство было такое, что не до школы.

Вечером снова позвонил в НМ, с тем же успехом. Д. сказал, что нужно продолжать звонить, однажды он ответит. Попробовал позвонить с другого телефона — все то же самое.

Ночью проснулся оттого, что по голове кто-то полз. Вскочил, обнаружил на себе гигантского таракана, и еще на полу несколько. Сантиметров по 5-7, а с усами вполне по 10. У них случаются какие-то особые ночи, когда вываливают из щелей и бродят по дому, возможно, в эти ночи их травят соседи.

Ночью показалось, что наш город окружили волки - раздавался вой, будто покругу, со всех сторон, даже со стороны воды. Три месяца смотрю в это окно.

Д. рассказывал, что криптоананрхисты представляют шифр как оружие против насилия и тоталитаризма, сидят на стеганографических темах. Сколько общался с Д., он трактовал мои попытки построения языка RN как возможности кодирования явной инфы. Пытался ему объяснить, что тот мир, который они кодируют, мне банально неинтересен, их борьба с тоталитарными машинами с помощью закодированных сетевых фрагментов, может стать цельной, если они сместятся в иное мышление, будут сражаться за блага, принципиально отличные от благ, выставляемых государствами.

Картина мира Д. довольно запутана — такая левацкая смесь. Есть «государство» — международная репрессивная организация, контролирующая практически все шаги людей, подсовывающая им блага и решения вопросов, есть шифропанки — повстанцы, строящие новую вселенную, любящую извращенные шифры. Их вселенная ценит шифры, требует от них новые и новые способы кодирования, взамен отдает состояние существования в себе. Д. считает себя шифропанком-оккультистом, он знаком с разными сетевыми алхимиками, варящими коды из кодов, он воспринимает возможность экономических отношений без вмешательства «государства» как истинную свободу.

Когда Д. спит — непонятно, звонил ему в разное время суток, он всегда был за компом. Подозреваю, что тот алхимик из НМ, которому не могу дозвониться, — типичный сетевой задрот — Д. по-своему трактует понятие «алхимия».

Лица Д. я никогда не видел, он общается по скайпу исключительно с выключенной камерой.

Познакомились мы с Д. месяцев восемь назад, вот как. М.К. когда-то порекомендовал мне прочесть Циклонопедию иранского философа Резы Негарестани, сказал, что есть общее с какими-то моими темами. Это большой трактат исчезнувшего археолога Хамида Парсани, раскрывающий суть вещей через противостояние нефти и солнца [растворение машин войны в нефти]. Когда в сентябре в лабе планировалось совместное заседание с нефтяниками, сказал им, что нужно представить Циклонопедию как фон, рассказать им об оккультных именах нефти. Позже Й.Р. рассказал про Ника Лэнда, CCRU, Клыкастые Ноумены. Однажды я процитировал в жж Р. Н. и Н. Л. в связи с RN языком. Просто вставил цитаты под настроение, их можно было не вставлять в текст. Через минут двадцать после публикации поста, появился Д., начал засыпать сообщениями с просьбами пообщаться по скайпу.

Д. убежден, что мы с ним работаем в одной упряжке, что я работаю с неким САПом, что RN, FR, fr - языки — это методы шифрования [Д. в связи с этим рассказал о языке Malbolge и сравнил fr-язык с Manufactoria]. Поначалу пытался объяснить ему, что никакого САПа не знаю, и это не методы шифрования, а именно языки. Д. посчитал, что я боюсь раскрыть всю правду из-за того, что сомневаюсь в нем, считаю, что он из гб.

В первую же беседу Д. рассказал кучу всего интересного. Например, что известный програмер Ассанж провел детство в бегах из-за того, что его мать была членом секты «Семья», называемой также сектой Сантиникетан. Когда-то у секты была своя психиатрическая больница, в которой они гоняли кислоту, затем начались стандартные замесы. Адепты секты должны были отдавать своих детей в общину. Матери Ассанжа, чтобы оставить при себе своего сына, пришлось скитаться и скрываться.

Д. рассказал про стеганографические методы, основанные на судоку и солитере. Шифрования через пазлы и пасьянсы. В колоде 52 карты, это двойное покрытие латинского алфавита. Осенью оставлял сообщения в сети специально для Д. Он реагировал мгновенно — перезванивал и давал свои смешные трактовки. Например:

«Интенсивность. Сгустки. RN алфавит.

Кодекс Серафини, Книга Малларме, Красная Книга Юнга. Представьте себе старый город с разбросанными базарными лавками, голосами зазывающих продавцов, запахами копченой рыбы, темнотой общего вида, на развалах которого продаются «книги всего» и «книги ничего» — тысячи разных разнообразий, детали уникальных ощущений и классификаций. Александрийская библиотека, Ленинская библиотека, как подвижные сущности, обрастающие новой плотью и исчезающие в себе. Есть большая разница между следующими вещами. Одно дело, когда ты берешь, перечисляешь и смешиваешь готовые формы, вроде Кодекса Серафини, Книги Малларме, Красной Книги, другое дело, когда ты осознаешь присутствие залежей «того» и готовишься написать «книгу всего» из чистых ощущений, идешь на рудники, хранишь в себе трепет перед «всем».

То место.

Интенсивности и сгустки — это единственное, что чувствовалось в том месте, было совершенно неважно содержание и внешность видимого, весь воздух и взгляды оценивались через плотность. Сгустки — идейные, мыслимые, допустимые, — формировали все воспринимаемое, то, на чем можно останавливаться. Как островки суши среди болота, в котором тонет восприятие.

Сгустки концепций внутри текста, воздушные сгустки, содержащие невидимых жителей, сгустки ночи, сгустки отношений.

Как проявлены сгустки внутри символических игр? Можно ли их выявить без введения понятия «близости», без окрестностей? Могут ли далекие качества создавать сгусток как формацию? Да, они могут находиться далеко друг от друга, но при разрушении внешности они притянутся и станут частью сгущенного общего.

Сгустки могут оставлять следы, и dank, raw, wet проекты могут оказываться отпечатками сгущенных областей»

Д. в тот день позвонил и сказал, что интенсивности-сгустки по его прочтению представляют пару противостояния солнце-нефть из Р.Н. Объяснил ему, что RN - это не Реза Негарестани, а Red Night. В том месте все общение с **** идет лишь через сгустки и интенсивности, они образуют нечто вроде алфавита из двух букв, подобно fr-языку. Но RN-текст не пишется как последовательность двух символов, в нем нет явной хронологии, он скорее рисуется — через потоки, острова, свечения. Это не метод шифрования, им нельзя передать наперед заданный текст, это метод разговора с тем, кто «там».

FFFFFFFFFFFFFFFF

Взять с собой предмет в RN. Это еще сложнее, чем помещение предмета в сон. Из-за отсутствия привычных образов, карты, направлений.

В центре карты сновидений находится дом детства. Дом с многими комнатами вполне может служить источником страхов. Но не только. Еще он служит источником впечатлений о пространстве. Впечатлений о пространстве у человека будет много, много и разных источников, дом детства станет системой фильтров, через которые будут пропущены случайные и неслучайные впечатления. Уайт во введении к своему «Алхимическому телу» восхищается «Поэтикой пространства» Башляра. Алхимическое тело как дом и карта, как подвалы-чердаки и реки-озера. Подвалы-чердаки ждут свои алхимические тексты, ждут возможности надежно укрыть тайны, спрятать сокровенные рецепты.

Где-то раз в три-четыре месяца мне снится сон. Место детства и взгляд на него — обычно дом снаружи. Внутри приходит чувство «это снова повторяется», а за ним появляется возможность проникать сквозь стены — видеть скрытое, находиться в точке и смотреть птичьим взглядом — не плоско, а объемно, проникать в квартиры. Интересует одно-два места в доме и ценно, что можно видеть их одновременно. При этом, остается способность отмечать детали вокруг.

Дальше с помощью воли можно проникнуть в спрятанные места — обычно это квартиры знакомых. И там раскрывается иная плотность воздуха — это ощущается, но не видится. Почти не видится. Кажется, что вот-вот и покровы, отделяющие мир скрытых причин, сорвутся, все предстанет в обнаженной форме. Чего-то не хватает зрению, вроде бы уже преодолены обычные препятствия, но нужно еще немного постараться.

Воздух настолько плотен и насыщен, что если быстро провести по нему ладонью, можно за что-то зацепиться. Хорошо, что все это закрыто от глаз.

Люди играют в трехмерные картинки — мозаики, россыпи деталек, на которые нужно взглянуть рассеянным взглядом, чтобы проступил объем. Если взглянуть на картинку мельком, ничего не разглядишь, будет виден лишь набор нелепостей, нужно работать со взглядом. Так и с теми спрятанными местами «это снова повторяется».

Когда просыпаюсь, прекрасно помню все ощущения, целый день хожу под впечатлением, пытаюсь понять, что же мешает видеть так все время. Видимо, вокруг много защитных слоев, сделанных ради нас, чтобы психика не уставала от возможной интенсивности. Причинные башни вниз и колодцы наружу. [в RN похоже]

Недавно увидел бумажную маску — просто лист бумаги с выколотыми дырками для глаз, которую если приложить к лицу, поменяется видение вообще. Во сне меня даже привлекли для криминальной экспертизы. Подводили к подозреваемым, я надевал маску, смотрел на них, видел их сущность. В спокойных на вид людях мог разглядеть психиатрический ад или забитую тоску — просто приложив маску к лицу. Сущностный рентген, пронзающий все психическое. [в RN похоже]

В моих снах нет ни зимы, ни лета, погода всегда одинакова, настолько хороша, что о ней не задумываешься. Погоды там нет, нет необходимости скрываться от ветра или дождя. Сколько раз перед сном собирался посмотреть там на солнце, ничего не получалось. И не только на солнце, на любые источники света, на лампы, фонари. Когда оказывался среди идей, бесед, людей, ужасов, странностей, забывал про лампы. Видимо, там нет солнца, освещение идет откуда-то изнутри, все видно и без внешнего света.

Наверняка можно взять солнце с собой в сон, спрятав его в какой-нибудь предмет, в свитер, например. [комментарий Д.: попробуй увидеть там нефть]

Одежда на людях играет роль знака, а не защиты от холода. Надо перерыть старые дневники с записями снов, поискать, случалось ли видеть кого в теплой зимней куртке. Вряд ли. Там скорее будут «кутающиеся в себя» — персонажи, спрятанные в себе, и не от плохой погоды, а от ощущений.

Д. трактует алхимическое тело как сеть - тело общего слияния, способное разорваться в любом месте в любое мгновение. Dank, raw, wet - режимы алхимического тела.

По голосу Д. явно моложе меня, ему скорее всего под тридцать, где он живет — неясно, почему-то кажется, что в маленьком городе.

FFFFFFFFFFFFFFFF

В войнах люди используют собак, лошадей, птиц-камикадзе, но это использование ни в какое сравнение не идет с тем, что описано в сказках и эпосах. Волшебные животные крайне эффективно помогают человеку в войне, обезьяны строят из своих тел мост, насекомые и птицы служат разведчиками — подслушивают, проникают в скрытые места. Животные крадут ключи от темницы.

Сотни голубей работают на наркоиндустрию в Пакистане — их покупают на птичьих рынках, селят в приграничных голубятнях, дают возможность привыкнуть к своему новому дому, затем переправляют в Афганистан, прикрепляют к лапкам трубки с гером. По слухам, так перевозится до полтонны гера в год.

У нас тоже часто задействуют голубей для доставки дряни в тюрьмы, но конечно, не в таких масштабах как в Паке.

На восточном окне мы поставили муравьиную ферму. Залили емкость гелем, набрали во дворе муравьев. Муравьи будут создавать лабиринты, я буду перерисовывать эти лабиринты, накладывать друг на друга. Это задаст «иную ритмичность», не попадающую в банк ритмов. [замена фрагментов географических карт узорами, созданными муравьями]

По ночам начала приходить крыса. Она прогрызла решетку в душевой и еще кусок рамы как раз на восточном окне. Приготовил пинджры, раскидал в тех местах, где должна пробежать. Услышал по шуму, что попалась — заметалась по комнате, раскидывая тряпки. Подбежал с ведром и накрыл ее, а сверху прижал булыжником. Наутро, когда поднял ведро, она сидела как белочка, спокойно, мирно. Убежала на верхние этажи.

Сказал работникам, что к нам приходит крыса, нужно починить окна. Они внимательно посмотрели на прогрызенную раму, и сказали: «чухе андер се аате хейн, бахар се аа нахи сакте хейн» — крысы приходят изнутри, снаружи они прийти не могут. Ве^ день обдумывал эту фразу, представлял проникновение изнутри, материализацию сгустка, превращающегося из застывшего комка в грызуна с подвижными глазами.

В Мумбаи много крысоловов, это как обычная работа, приносящая деньги, достаточные для существования. Поговорил с одним из них. У него желтая куртка, желтая кепка с изображением черной мышки, типа тени Микки Мауса. Торчащие усики и бегающие глаза. Он показал жестами, как перемещается крыса по пространству.

У зороастрийцев (их много в Мумбаи, а известные башни молчания находятся прямо в центре, неподалеку от новостроек-многоэтажек) мухи, змеи, волки, крысы, муравьи — носители демонов, в «Сказании о праведном Вирафе», праведник встречает в раю «души тех, кто в этой жизни убил много храфстр; в горнем свете они излучали сияние вод, священных и обычных огней, растений и земли». Всегда впечатляло их четкое разделение животных на чистых-нечистых: птицы, собаки, выдры, ежи против мух, змей, кошек, мышей.

Под вечер началось. Гигантский тоннель, люди в масках, стоящие вдоль стены, скорее всего, это внутренность змеи, ползущей в сторону холода-тепла. Бархатные зоны, склизкие зоны, пыльные зоны. Скоро наступит точка, после которой не будет возможности мыслить качества, останется лишь передвижение по сгусткам-интенсивностям.

Пред-RN - самое интересное, там еще куча образов, возможностей мышления, формаций, есть идеи об уюте, о разведчиках, которых можно запустить в этом пространстве одной лишь волей, распознавание орнаментов. Если готовиться, надо прокладывать ходы с помощью конфигураций муравьиной фермы, чтобы человеческое не цеплялось и общий поток существования не форсировал шаблонные вхождения в RN. Там нет вожделения и агрессии, и все попытки строить словарь RN через два режима: предложение секса [комплименты, флирт] и объявление войны [выражение отвращения, намерения агрессии] -несостоятельны [можно другой язык сделать на трех режимах: атака, защита, флирт — меч, щит, цветок]. Это должно быть сложнее тайных языков типа чумма. После прохождения точки не остается внимания, зрение не сможет бегать по объектам, направится внутрь. Разведчик посылается из освещенной зоны в темную, он находит обратную дорогу через сияния. В точке все объекты, качества, свойства, переходят в сгустки и интенсивности -черные и красные среды lalrate. Исчезают сияния, показывающие обратную дорогу разведчикам темных областей.

Вопрос Д.: «есть ли там ужас?»

Допускаю, что есть режим чтения RN, в котором ужас является чуть ли не главным состоянием-фоном-осмыслением. Но если двигаешься внутри RN, ужаса нет.

[комментарий Д.: «это похоже на Piet». Да, из всего приведенного Д., Piet — самое близкое, высказывания на языке Piet тоже напоминают разноцветные бхадрамандалы, но движения по цветам в Piet - команды виртуальной машины, а не ощущения данности. Посоветовал Д. почитать о chumma, там коммуникации строятся словно по разговорнику, похоже на емкие команды. Сделайте с САПом шифрование по chumma]

Джарр сказал, что на RN можно переписать S&Z.

Вспомнил, что напоминают RN-тексты — лет девять назад А.П.показывал танцевальные диаграммы, кодирующие ритуальные движения. Большие фрагменты RN-текстов пишутся одним касанием, лишь затем на области «интенсивностей» накладываются дополнительные, усиливающие, линии (огласовки?) — это усиление может идти с одной из сторон основной линии. Одно касание намекает на то, что текст можно рассматривать как

траекторию движения. Ритуал сгущения ---- перемещение ---- новый ритуал сгущения.

Сгущения внутри сгустков — последовательности вложенных сгустков. Усиления интенсивностей — качества, режимы, формации. Траектории муравьев, страдающих

одержимостью неясными сущностями, заставляющими делать ритуалы сгущения. Сгущения явно выделяют уровни, глубины, иерархии скрытости, этажи, ступени, стадии, там возможны не только сгущения внутри сгущений, но и внутренние лестницы, образование клубков на этаже. Определенно, удобно использовать бустрофедон для записи RN-текстов.

Изображения сгустков RN напоминают отпечатки пальцев около подушечек, или ушные раковины.

Использовал RN-нити для вхождения в слои — чертил их внутри закрытых глаз, в изнаночной стороне мыслимого «я», медленно, вязко погружаясь в ....

[комментарий Д.К.: «это может быть код простой и чистой жизни»]

7 марта.

Когда он зашел, звучал Schottkey 7th Path, Aphex Twin — он встал у стены и начал ритмично содрогаться.

Начинаем с текста внутри комнаты (страницы, ограниченной области, рамки). Будь то гидраглифы, о которых писал Парсани в Dracolatry, каллиграфические конструкции, или обычный текст, подвешенный в воздухе. Ставим два направления гравитации, например, пол и левая стена. Текст ссыпается вниз и влево, по принципу тетриса. Одинаковые символы, стоящие рядом, исчезают, образуя пустоту, которая в следующее мгновение заполняется (возможно) благодаря притяжению остального текста. [помнится, весной 2015-го изучали гравитационную фильтрацию Тамаки, в которой комната заполнена кубиками, они падают на пол из-за притяжения, даже в ВТБ-банке завели пароль по этой фильтрации] Ключ — правило преобразования текста, до включения гравитации, например, перестановка данных символов (фрагментов). Детонатор, организующий процесс уничтожения текста, может находиться как в центре комнаты, так и на периферии. Разные ключи задают разные детонаторы. Текст, оставшийся в конце, после всех схлопываний и заполнений пустот — это то, что читается обычным способом [или простейшим гематрическим переводом].

8 случае объемных текстов, комната может принять сложное строение, заполниться удерживающими прозрачными стенами (перегородками, перекрытиями), не позволяющими тексту проходить сквозь себя. Карта комнаты — еще один ключ.

Пространство может заполняться кусками текста, исчезающего при обычных обстоятельствах (имеющего регулярную границу, изолированных соседей). Будут образовываться лакуны, куда будет падать текст, под действием притяжения пола-стен.

B A C B G C E G

C F A D F A D H

C E F D F B D H

B D E B H B C G A A D C H G A E

Если поставить одну прозрачную стену на F. Она удержит текст от полного схлопывания.

G F

F — стена

G A

Другая стена задаст принципиально иную конфигурацию С F

F E — стена

E C

После схлопывания части текста, комнату можно повернуть, заменить стены притяжения. Словно вертишь прозрачный куб-лабиринт, по которому перемещается железный шарик. Текст продолжает скользить вдоль стен, схлопываться, преобразовываться. Работа с текстом как с пересыпаемой крупой внутри емкости. [смартфоны как прозрачные кубы-лабиринты, в которых при наклоне пересыпается текст]

Простой пример кодирования с помощью пересыпания крупы [без схлопывания]: L

F T C T E A E A L R

после четверного пересыпания приводит к

T F T A E C R L A L

[по границе читается LALRATE] Ключ — снова карта комнаты, расположение невидимых стен, не пропускающих сквозь себя текст, текст пересыпается по кругу, кодируется сообщение, лежащее на окраине-окаемке. Ключ может рисоваться картинкой, которая представляет собой комнату для текста, а пиксели фиксированного цвета — стены [для обратимости нужно делать выпуклую комнату, сажать диаграммы Юнга в углы, эти диаграммы тоже считываются по картинке через определенный цвет — ха-ха, обратимость не всегда будет существовать, нужно выбирать конфигурацию текста неизбыточным [выпуклым] способом, чтобы внутренние выступы комнаты не нарушали круговые движения].

Восемь пересыпаний [б що ецн одац трик элсолце]

Движение в RNS осуществляется через детали — случайные подглядывания в замочные скважины, эпизоды фильмов и телепрограмм, просматриваемых героями. План периферийный, как правило, содержательнее центрального.

Рисование комикса RNS. Первый сезон RNS мы смотрели вместе с сестрой. Она, как антрополог и знаток Юго-Востока, давала подсказки. Сначала путался в процессах исчезновение-появление, затем принял эти трюки как общий фон. Тем более, что я провел не один день, пересматривая трансформации линчевской пары Фред Медисон <-—> Пит Дейтон.

Внутри последующих серий RNS персонажи смотрят по телевизору трансляцию предыдущих серий, но, если присмотреться и пересмотреть детали, окажется, что транслируемое отличается от оригинала. Например, в первой серии Густаво берет чашку

левой рукой, а в трансляции, которую смотрят жители приюта, он совершает симметричный жест правой рукой. Во второй серии, когда Густаво заходит в комнату, отчетливо видны орнаменты на стене — обои или что там у них. В трансляции стены покрашены ровно, гладко, монотонно.

Последовательности «ничего не происходит» напоминают лингвистические игры Жоржа Перека.

Письмо М.К. и М.Е.

«Г.Х. говорит о спящем сущем или ночующем. Это такой объект, который существует, но ни с чем не соотносится. Это объект, провалившийся в чернь ночи так глубоко, что его психическое не обнаруживается.

Расскажу, как вижу тамошнее.

За условной тотальностью лежит чернь ночи. Глубокий сон без сновидений. Чернь ночи пронизана узорами, не видящими снов. Гигантская дремлющая потенция, о которой страшно думать.

Лакуны. О лакунах мы думать не привыкли. Если за краем чернь с кишащими узорами, то это уже навсегда, трудно помыслить «за» этим, трудно населить «за» иным психическим. Если происходит разрыв, кутающий психическое в себя, нет интуиции по восстановлению где-то «за».

Там иная интенсивность. Для обнаружения и соотнесения узора необходима провокация.

Здесь неважно, как вы представляете себе кишащие узоры, не видящие снов, — это гигантские змеи с закрытыми глазами, плавающие в темной бездне, или заброшенные библиотеки, выкинутые из бытия за свою сложность.

Башляр в «Феноменологии круглого» высказывается: «Круглый крик круглого существа превращает небо в купол. И в округлившемся пейзаже все словно бы отдыхает» У Башляра круглое ясперовское бытие призывает к ласке. Круглое естественно гладить. Так и мыслится «за» -преодолением круглой насыщенности, ступаешь туда, сваливаешься в себя, туда нельзя ступить. К краю нельзя подойти, сделав шаг, край - это предельное состояние, нельзя осознать себя в последний момент до встречи с условной тотальностью»

29 марта.

Перед окном пипал — фикус священный, соседка регулярно совершает обряд около него, обходит с кувшином, плещет водой. Утром на одной из верхних веток запуталась птица — там оказались нити от патанга. Она трепыхалась, беспомощно клевала нити, но патанг затягивал ее еще сильнее. Так полдня. Состояние полной обреченности, подчинения участи. Достать до этой ветки было нереально, это уровень четвертого этажа, если был бы лазерный бластер, тонко обрезающий нити патанга, тогда да. Птица может продержаться еще сутки, затем она оставит тело, его склюют ее же друзья. Подходил к окну снова и снова, наблюдая за ее попытками выбраться из перетянутого кошмара. Ближе к вечеру подошел к окну и не поверил глазам — ее там не было, она улетела, вырвалась из своего огненного круга.

FFFFFFFFFFFFFFFF

Возвращение в Россию началось с новости, что нам нужно съехать с арендуемой квартиры. Хозяева имеют на нее новые планы. У нас закончились питерские регистрации, младшего сына отказались без регистрации брать в первый класс, а старшего не пустили в школу без справок от врачей. Мы странная семья, зачем-то регулярно ездим в Индию, проводим там много времени, пусть на всякий случай будет справка. Сказать детям, что мы

съезжаем с квартиры, которую они мыслят как истинный и единственный дом — не так просто. Начал суетиться, названивать друзьям, с просьбами одолжить денег, чтобы купить хоть что-нибудь и уже торжественно объявить, вот, наша квартира, не съемная, не чужая, теперь мы дома. Деньги я выиграю как-нибудь. Сейчас анонсирована новая программа для исследователей, готовых работать в индийских научных центрах — там большие суммы, как только откроется подача заявок, сразу же выставлюсь. Хотел бы забраться в Джамму, просидеть там месяца три-четыре, копаясь в текстах.

Через несколько дней появились невидимые курицы, стали клевать внутренности.

Если бы у них были руки, они бы вставили пухи в рот и глаза, чикнули в одно мгновение, чтобы мозги гармонично покрыли обои не одним пятном, а повсеместным орнаментом.

К десяти вечера мне стало очень плохо. Оказался на блюде у улыбающихся монстров, глядящих голодными глазами. Утонуть в их слюне и все.

На самом деле, они не поймают меня, смогу уйти даже из зеркала, скрыться в разведанных заранее зонах, человеческая сущность — это совсем не то отражение, они клюют иную субъектность, хотят прыгнуть сзади на шею, впиться, высосать сладкое дыхание из ума.

Прекрасно понимаю, что будет в ближайшие три-четыре часа. Будет ад. Фейерверки, запуск ракет в космос, гонка вооружений, я храню ствол и патроны у себя в желудке, чтобы не обнаружили при обыске. Волнистые стены сольются со шторами и с кирпичной кладкой за окном, со всеми сплошными пребываниями вовне, с улицей и движением машин.

Нужно принять две т по 400 иба, чтобы спрятаться.

Упал и разрыдался, от беспомощности.

Скоро придут люди без лиц, нацепят меня на веревки, которые расставляет Б. как приманку, как кусок мяса, корм.

Начал дышать сонаправленно боли. Просуществовал так час, вошел будто в воду, скрылся там с головой.

Черные шторы, как плотный забор, закрывали пространство от света уличных фонарей. Настолько темное все, что не видно своих рук. Голова не болела, видимо, я ушел от головной боли в темноту, и здесь ей нет места, чтобы существовать. Дарк, шьям, экзистенция вне цветов и форм. В этом можно мыслить, но не как обычно — перемещаясь по объектам и связкам, а как бы в смоле, сущностно. Гигантский неподвижный сгусток как общее тело.

Память есть, но с ней трудно работать, как и с осознанием себя. Видимо, это определенная комната, куда есть вход, из которой есть выход, есть возможности движения. Если это RN, то здесь должны быть еще интенсивности, и по ним можно перемещаться. Это то, что есть внутри сгустка, омываемого с внешности потоками интенсивностей. Там течения, скорости, наверняка и звуки. Если срезать стену, откроется кипящая бездна ветреных стихий, сияний и взаимоотношений.

Находиться в коконе и думать о том, что вовне.

Когда записывал RN, думал, что это как подготовка. Нужно иметь при себе материал, из которого лепится RN-высказывание, чтобы, находясь в подобном коконе, высказаться. Неважно как. Там любое высказывание меняет абсолютную темноту на что-то иное.

Сгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисм олысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгустк

исмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгу

сткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолы

сгусткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгусткисмо

лысгусткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолысгусткисмолысгусткисмолысгустки

смолысгусткисмолысгусткисмолысгусткис[молы]сгусткисмолы

Начало высказывания связано с допущением присутствия чего-то еще, того же «вовне», изнанки тьмы. Как только это допущение появилось, вместе с ним возникло внимание. Показалось снова, что это лишь комната, а не сгусток смолы, сливший вместе все представления о вещах. И сразу же почувствовалось присутствие кого-то, сидящего рядом.

Лица не было видно. Ясно, что это здесь, если протяну руку вперед, его задену. Он сидел на кровати и смотрел в меня. Если он смотрит в меня, значит, я отделен от остального, иначе бы он провалился. От него исходило дыхание, но не воздух или запах, а ритмичность типа молы-молы-молы-молы. Если есть ритмичность, есть интенсивность, значит, в коконе зазор, позволяющий залетать потокам извне. Там, где потоки, там сияния, можно усилием воли заставить их проявиться, осветить комнату.

Синий свитер с желтыми полосками и темными рукавами, прямоугольная голова.

Абсолютный абсурд. Это был не сидящий монстр, сливающийся лицом со шторами, не поющий мамлеевский Чарли, не полупрозрачный джинн, а Суппанди. Он засветился изнутри, оставляя все остальное скрытым. Суппанди пришел, чтобы спросить, нарисовал ли я комиксы. Попробовал ответить ему, что не было времени, но ответ не получился - там неясно, как сказать «время». Не нарисовал комиксы, потому что не понял, что это — так яснее.

Суппанди не издавал никаких звуков, но мы общались. Через просачивающиеся интенсивности.

Комиксы. Нужны комиксы? Нет. Не нужны комиксы? Нет. Никогда не было никаких комиксов.

Что такое «комиксы» не было ясно совершенно, скорее ощущалось, что это те самые сгустки смолы, в которых мы только что сидели, и их делание — это нечто вроде лепки.

Молы-молы-молы-молы — это комиксы?

Если он меня проглотит, мы будем говорить в другом положении, внутри его прямоугольной головы наверняка все вывернуто. Если сказать «на миг показалось», это будет неверно, там не было «мига» и вообще временных конструкций, по «голосу» считалось, что это не Суппанди, а тот колдун из поезда, а по следующему «голосу» молы-молы-молы-молы снова вылезла прямоугольная невидимая голова и резкое тело в синем свитере. Если он сидит где-то внутри, куда не добраться волей, то вообще неясно, что делать, но он не внутри, он на кровати.

Нужны комиксы? Нет.

При том, что неясно, что такое комиксы, они ему не нужны.

Другое дело, что это не пугает, в этом нет ужаса, он может так зависать и смотреть, я могу делать то же, без движений.

А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-ты кто???????-А-А-А-А-А-А-ты кто?????-А-А-А-А-А-ты кто???-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-ты заклеил мне рот смолой-ты кто?????

Делай катку, делай катку, катку. Ты кто?

Тебе нужны комиксы? Нет. История покера.

C воплем вскочил с кровати, одернул шторы, открыл окно, стал дышать. Слизь связывала горло, во рту был мятный привкус, как от жвачки, тело трясло.

FFFFFFFFFFFFFFFF

25 апреля. Лекция по fr-языку в Москве.

Позвонил М.Е., предложил заехать к вдове Ю.В., посидеть. Там начали расспрашивать про Индию, сказали, чтобы я обязательно заехал к Ю.В. на кладбище. Пошли с М.Е. по темной Москве, по местам, где жил двадцать лет назад. Рассказал ему про последний приступ, могу идти и глотать сгустки памяти из воздуха, как летучая крыса с крыльями, сотканными из собственных кошмаров и радостей. Крылья и шторы — одно и то же.

FFFFFFFFFFFFFFFF

30 апреля.

Письмо Й.Р. Сборки и режимы КШ. Доброй ночи.

Задача оказалась сложнее, чем смотрелось на первый взгляд. И вряд ли она разумно разрешилась. Дело не в согласии-несогласии, а в том, что крайне трудно выбрать ритм текстового существования для описания концепций КШ.

Мой вопрос — вопрос выживания внутри лабиринта, а не изображение лабиринта. И весь этот текст исходит из одной, трудно определяемой, точки лабиринта, и наделен допустимым «там» ритмом. Сборки и режимы КШ — метка. Основные моменты, через которые можно хоть как-то двигаться: четверичные сборки, эстетические категории, алфавит.

Эзотерические лабиринты Кашмирского Шиваизма представляют настолько подвижное, гибкое и пористое пространство, что в нем легко утонуть, задержаться в точке, провалиться в нее, остаться там навсегда, разглядывая рифленые и мерцающие образы.

Горы литературы, сетевой в том числе, форумных посланий, скольжение по абстрактным категориям и готовым формам, не требующим ничего, кроме предъявления себя. Пространство щедро, его можно легко копипастить, лишь слегка изменяя интонации — этим умело пользуются современные эзотерические деятели. Надеюсь, я не сделаю то же самое, не сконструирую текст из того, о чем не имею никакого представления, используя готовые фрагменты. Определенно, у меня есть ощущение символизма и структуры, и есть возможность интуитивно конструировать текст, проходя по лабиринту в случайном направлении. Другое дело, что это ощущение может иметь совсем изолированную актуальность.

Движение через ветвление, создание деревьев, сопоставление разных деревьев, вклеивание ветвей. Сами тексты вклеиваются в карту, 64 Бхайраваагама, разложенные по восемь групп, ямалы, магические тексты, — они сформированы в согласовании с симметриями. Тексты оказываются ветвями, содержащими подразделения, подветви, симметричные категорные сборки. Структура корпуса оказывается подобной структуре подтекстов. Тантрическое знание как метабиблиотека. Тантра — сеть и контекст, климат и

фон, код связок, защищающий метабиблиотеку от рассыпания. Тантри — многомерная струна, натягивающая пространство метабиблиотеки, создающая возможность повсеместной вибрации.

Размерность метабиблиотеки зависит от точки, где находится наблюдатель, ее созерцающий. Мыслит ли он себя библиотекарем, классифицирующим тексты, готовится ли к совершению ритуала, прилежно листая предписания, или же раскладывает «структуру всего» по сторонам света.

Стандартная композиция текстов следует композиции перформанса из Натья Шастры: пратиджня (введение), хету (обоснование), удахарана (пример), упаная (применения), нигамана (заключение). Создание текста как перформанс. Категории вводятся подобно персонажам драмы, в прописанном ритме.

Какова размерность, если смотреть «отсюда» — неясно, вокруг множество стен, за ними повороты, допускающие свои ритмы и действия. Где-то там, в верхних слоях лабиринта, допускается прикосновение к любому объекту. Все содержится во всем, погружая в себя все, практикующий может прикоснуться к чему-угодно, даже к самому прикосновению. Но это там.