2. Мы жили у моря.
Мы жили у моря. Двор детства, как он помнится, являл собой нечто удивительное. Это был двор, окруженный пятиэтажными домами, в которых жили семьи строителей. Большая часть людей, там живущих, были выходцами из Псковской и Смоленской областей, приехавших в Латвию после войны в поисках хорошей жизни. Строителям давали квартиры в тех же домах, что они сами и строили. Латышской речи там не было слышно вообще. А русская речь была скорее скобарской, с деревенским звучанием. Она доносилась с балконов и скамеек, да отовсюду. Это была самая русская Россия, более русская, чем сама Россия. Правда, были рядом цыганские поселения. Мы дружили с цыганами. Сначала немного побаивались их, но затем быстро осознали, что цыгане уважают именно тех, кто их не боится. И жизнь лилась среди этой благодати. По какой-то причине, не ведомой мне до сих пор, двор оказался полон аномальных людей: психически больных, инвалидов умственных и физических. Мужчины там пили, конечно, и водку, и одеколон, и редкий самогон. Было там несколько Володь. Один - дурачок. Ходил с мамой по двору (и до сих пор они так ходят). Он иногда останавливался, мама сразу напрягалась и смотрела на него с надеждой. Увидит, бывало, кота или собаку, кинется к ним. Мама следом. Говорит спокойно так: «Володя, пойдем домой».
- Мама, это киська, лови киську, - он бежал за котом, пока тот не исчезал в окошке подвала.
И вот, другой Володя. Он напивался и выходил во двор к детям, проповедовать. Внешности он был душевной. Говорил он с очень благостными интонациями, правда, слегка покачиваясь.
- Дети, послушайте. Вы же хорошие дети. Посмотрите на солнце, на траву. Это же все доброе, как и мы с вами.
Как выходил Володя, мы сразу же сбегались посмотреть на «кусок», как мы тогда говорили. Иногда Володя, произнеся какую-то фразу, внушительно закатывал глаза, будто уходя в смысл сказанного... это похоже на то, как некоторые индийские учителя имитируют духовный экстаз.
- У вас же есть мама, папа. Они вас любят. Представьте, как им горько, когда они узнают, что вы курите, деретесь, говорите плохие слова. Солнце, трава - это хорошие дела.
Тут, примерно на этой фразе, один цыганенок подбежал к Володе сзади и стянул с него штаны. Володя оказался в больших семейных трусах в горошек. Мы все покатились со смеху. Володя резко поправил штаны и закричал:
- У, блядь, убью суку.
И побежал за цыганенком. Но состояние ему не позволило сделать много шагов, он запутался в ногах и упал. Встал и продолжил.
- Дети, это плохие дела. Есть хорошие дела: солнце, мама.
Володя-проповедник от нас ничего не хотел. Он просто выходил и говорил, прекрасно осознавая, что над ним смеются.
Мое детство сложилось в сложных чувствах и связях. Я был ребенком с аутичными чертами. Не здоровался, не прощался, не благодарил за конфетки, просто смотрел и делал внутренние заметки.
Впервые я увидел его. не помню даже когда. Такое чувство, что знал его всегда, с первого дыхания. Он даже подтверждал это странными фактами, которых могло не быть:
- Когда ты родился, пришла твоя бабушка и попросила кроватку.
Его кличка была Душман. Он был инвалидом с детства, ДЦПшником. Впервые я увидел его... не помню. но я сел рядом с ним на скамейку и стал слушать, стал впитывать и удивляться. То, что он рассказывал, то, чему он учил, не вписывалось в рамки взаимоотношений, которые были явлены вокруг, не вписывалось даже в знания телевизора. Ни родители, ни другие дети, мне никогда ничего подобного не рассказывали.
Однажды Душман организовал мне инициацию шестами в месте без светильников. Он откуда-то нарыл карту подвала. Аккуратная такая, на клетчатой бумаге, с ходами-проходами всякими. Позвал меня, сказал, чтобы я никому не говорил об этой карте. Дальше он указал на одно место на карте.
- Все думают, что в этом месте стена. Но там тайный ход, соединяющий дорожки. Вот здесь... Там стоят два шеста. Ты должен пойти туда и их принести. Там будет темно, свет туда не доходит, придется идти на ощупь. Сначала нащупаешь стену, пойдешь влево, нащупаешь шесты.
Мне понадобилось время, чтобы решиться на такое. Я верил, что в подвале живут карлики, что стол и лампа - их символы, да и слышал своими ушами это странное дыхание из той части подвала. Душман сказал, что я просто обязан принести эти шесты, иначе не понятно, как вообще дальше жить. Это все было во дворе. На скамейках сидели добрые бабульки в платочках, беседовали о тяготах жизни. Они выслушивали друг друга, понимающе кивали, охали, иногда по-старушечьи икали. Добрые. Теплые. Подбежишь, любая обнимет, икнет, улыбнется.
Я встал и перекрестился.
- А че это он? А че это он? О, гляди, перекрестился... А куда это он? Ай, бабка не видит, ай ему задаст. А куда это он? - зашептали бабульки.
Я подошел к месту, где заканчивался свет. Фонарика у меня не было. Да, насколько понимаю, важно было добыть эти шесты именно без фонарика. Пошел на ощупь. Сердце колотилось о-го-го. Шел, шел, шел, нащупал стенку... влево! О! Две железные палки. Взял, вынес на улицу. Душман захохотал по-своему. Он уже тогда умел хохотать так, что бабульки на скамейках затихали. Молодец, походу, правильные шесты, да, принес. Когда Душман хохотал, он иногда закидывал голову назад и во время хохота еще кричал а-а-а-а. Это смотрелось дико и душевно. Иногда смех мешал ему говорить: начинал бить его, прям валил на землю. Душман мог говорить серьезно, учтиво, но вдруг он замечал деталь, которая начинала его смешить... и все... а-а-а-а, и не остановиться, и перед людьми не удобно, и минуты три это все может продолжаться, и он сам пытается остановиться, да ничего не получается.
Дедушка возвращался с работы в шесть вечера. Каждый день. Правда, после получки или аванса он задерживался и приходил пьяным. В дни его попоек двор вел себя смирно. Дедушка имел своеобразный характер и мог вломить неугодно смотрящим людям. В шесть вечера, каждый день, я смотрел в сторону работы дедушки, а когда он появлялся, бежал к нему навстречу.
- Рома, Ромочка мой, родной, светлый лучик, - он обнимал меня с ясной теплотой, сердечно, слезно. Даже казалось, что он иногда плачет от радости, оттого, что я прибежал к нему навстречу.
Дедушка сажал меня к себе на плечи и нес домой.
- Здрасте, дядя Коля, - Душман здоровался с ним всегда четко, уважал.
- Привет, Душман. Что делаешь сегодня?
- Пасу звезды. Много их предвидится этой ночью на небе.
- Ну, смотри, не упусти какую-нибудь. Приду, спрошу, все ли на месте, - дедушка хохотал, а Душман оставался сидеть на скамейке и смотреть на небо.
Когда я пошел в школу, дедушка купил настольную лампу, чтобы я мог делать уроки. Была то ли инструкция, то ли учебник какой-то, где излагалось, что лампа должна находиться слева от сидящего на столом. Тогда это казалось совсем странным: лампа являла собой объект внешнего мира, а левое и правое - внутренние дела. А здесь бралось и фиксировалось: на, ставь лампу слева. Естественно, это подразумевало, что человек пишет правой рукой, что так удобнее и правильнее для глаз: смотреть на лист, если свет падает слева.
Люди, рожденные и живущие у моря - рыбаки. Они могут быть ловцами не физических, а метафизических рыб, но все равно, они - рыбаки. Они могут ходить по миру в моряцких одеждах, с удочками, могут приезжать на дискотеки или партсобрания с удочками, могут выглядеть, как придурки. А это не придурки, это рыбаки. Живущие на берегу моря делятся с морем своим бытием, даже своими снами. По ночам море становится черным и дышит глубоко, поедает сны живущих рядом, смешивает их со снами рыб. Взамен же море дает рыбацкую инициацию.
Подслушал один раз разговор двух бабулек на остановке. Подслушать было несложно, так как одна бабулька говорила очень громко, пытаясь, видимо, привлечь к себе внимание других людей. Она, видать, ходила по заезжим сектам, читала что-то:
- Наступает целая эпоха, - она сказала "эпоха" и взяла правильную актерскую паузу, вглядываясь в лицо собеседницы. В актерстве есть важное правило: паузу лучше затянуть, чем укоротить, спешить не надо. - Эпоха! В Библии говорится об этом.
- А... я и не знаю этого всего, - другая бабулька явно не хотела тему поддерживать.
- Зато я знаю! Надо писания изучать. Ты меня слушай, я тебе все объясню...
У многих рыбаков внутри живет осознание, что необходимо достроить корабль, сесть в него и поплыть. Они могут быть умными или глупыми, талантливыми или бездарными, но они - рыбаки, они на корабль стремятся.
Цыгане тянулись к Душману с детства. Они слушали его, боялись его, смеялись над ним, приходили снова и снова.
- Ты, Душман, самый умный. Умнее взрослых. Отвечаю, пацан, такого никто не говорит. Откуда ты это узнал все?
А Душман начинал хохотать. Запрокидывал голову назад и хохотал. С душой и безумием. Цыгане еще больше впечатлялись, уходили, приходили снова. Однажды мы были с ним на дворе, спрятанные даже от собак. Вова-псих прогуливался со своей мамой по кругу, подходил к турникам, подтягивался, смотрел в нашу сторону, улыбался, будто нас замечал. Душман спросил об уюте. А я рассказал о мармеладинках, в формочках ромбиков, которые мне папа приносил, когда я сидел на стуле, укрывшись его курткой. Он еще извинился, что сказал сначала, что будут мармеладинки не ромбиковые, а круглые. Да, уют - это когда тебе приносят мармеладинки, и еще извиняются. Тогда Душман объяснил, что цыганская грязь - это стихия, разрушающая бледный уют.
- И еще... Бомж просыпается раньше всех, подкрадывается к пропитой бомжихе, обнюхивает ее и незаметно для мира целует в волосы.
- А зачем он ее целует?
- Потому что любит. Когда любишь, хочется целовать. Ты еще маленький для таких разговоров.
Да, он был старше меня лет на пять и знал о вещах куда больше. Там, где мы жили, раньше располагались вольные поселения и многие из живших имели опыт тюремных дел. Часто по вечерам можно было увидеть Душмана, сидящим на скамейке с незнакомым мужичком, беседующим в тишине, даже не беседующим, а смотрящим, тихо, с душой.