7. Чука
Кало жил в самом сердце улицы Космонавтов, в маленьком доме с выбитыми стеклами. Он увидел нас через разбитое окно, аккуратно вылез.
- Кало, Кало, - Душман радостно засуетился.
Кало ничего не ответил, просто еле заметно улыбнулся.
- Вот, это Рома, знакомься. Молодой еще совсем.
Кало посмотрел на меня и ничего не сказал. Позже мы сдружились. Он оказался, и правда, человеком удивительного мышления и чувств.
Кало был из сложной семьи со сложной историей и делами. Его мама и папа отсидели в тюрьме за что-то. Но одним из самых интересных типов всего тамошнего бытия был, безусловно, его брат Чука.
Чука большую часть жизни проводил в разных дурках, а когда выходил, то бытовал в одной квартире с Кало. Чука бывал на свободе не так уж много, именно где-то по месяцу. Это случай неудобных пациентов. Вылечить их никак, в пансионат не пристроить, о них приходится париться, они могут решетку на окне зубами вырвать, на них надо лекарства изводить, они могут врача или медбрата (а то и медсестру) за ногу схватить и не отпускать. Но деваться-то некуда!
Иногда за ним приезжали врачи, он спокойно встречал их у дверей, говорил, что необходимо время, чтобы собраться, сам вылезал через окно и появлялся дома уже на следующей неделе.
Кажется, Чука влиял на погоду, или сны. Он мог просто сидеть у окна, внутренне хохотать, оскаливаться... туманам приходилось обходить эти места стороной. Рассказывали, как Чука подошел к одному цыгану на автостанции.
- А, Чука, как дела? - цыган нервно посмеялся и хотел было уйти.
- Я у вас сегодня переночую? Врачи ко мне собрались, опасно дома оставаться, так так так так так.
- Да, Чука, конечно, ты же знаешь, как я и моя семья тебя уважаем, да какие проблемы.
Сказав это, цыган побежал домой предупредить всех, чтобы двери не открывали, и вообще притаились. Он побежал, а Чука остался птиц кормить на станции. Прибегает домой запыхавшийся, открывает дверь, а там... Чука. Уже пришел каким-то образом. Цыган то бежал, а Чука остался птиц кормить, и как он его обогнал - непонятно. Наверняка, птицы помогли.
Чука что-то знал о птицах, что-то далекое и скрытое, даже обманутое, перевернутое. Он властвовал над кусочком реальности, над базарными ящиками, над разбросанным кормом, а может и... над самой автостанцией! Кто знает подвалы автостанций, внутренние ходы, трубы, места отдыха шоферов, буфеты, игровые автоматы, а кто знает, какие животные живут поблизости? Никто! Кроме него.
У Чуки, видимо, были особые практики, придающие новую силу и видение. Он месяцы напролет проводил в палатах без возможности выхода в коридор. Он день за днем смотрел в окно и свыкался с видимым. Он считал птиц на знакомых ветках, смотрел на лужи во время дождя, смотрел, куда проникает вода, как к ней подбираются птицы... Он думал о кусочке реальности, о всех его деталях. Это мощнейшая практика. Тебе нужно проникнуть в категорию. Выписываешь формальные характеристики, свойства, законы. И ждешь... думаешь только об этом. День за днем, месяц за месяцем. Не дотрагиваясь, ничего не меняя. Кажется, категория уже истощилась, в ней ничего нет... смотри, смотри! правда может раскрыться еще нескоро! Следи за птицами за больничным окном, за шепотом, за криком...
Про Чуку рассказывали интересные вещи. Однажды он решил уйти из больницы. Он начал вырывать решетку из окна. Он месил ее руками и ногами. Остальные жители палаты отодвинулись к стенкам, а медбратья не решились зайти в палату и остались наблюдать за этим чудом через окошко в двери. Чука вырвал решетку, разбил окно, выпрыгнул и убежал. Вернулся через месяц... туда же.
Чука чувствовал врачей. Он мог зайти в сарай, сесть неторопливо, важно, посмотреть строго, и изобразить врача:
- Какое число? Два, пять, тридцать? Какое число?
И смотрел страшно, в глаза, глубоко в глаза, в душу. Это он людей так проверял, вспоминая, что у него врачи спрашивали.
Было, было у Чуки что-то с местными птицами. Как-то они к нему относились по-своему. Чука мог сидеть, смотреть, скалиться, дуть в воздух, спокойно так, будто дурачок, и вдруг... как схватит кого-нибудь за ногу! Тот брыкается, бьет Чуку по голове, а Чука хохочет, тот снова бьет кулаками, а Чука не отпускает, еще сильнее хохочет. Было, было у него что-то с птицами, недаром он их кормил, даже когда они летали над пятиэтажками.
Среди тамошних цыган было много людей короткой жизни. Они проходили день за днем внутривенные преобразования, тело их сохло, лицо чернело, сжималось, а затем они просто исчезали. И казалось, что никто толком не обращал внимания на момент исчезновения, так как их родные шли этой же дорогой и тоже готовились исчезнуть. Ходить в гости к таким людям чувственно-трагично. Ты кушаешь у них хлеб, говоришь о птицах, о сырости сараев, и видишь, что этот человек скоро пшык... и исчезнет. И не только он исчезнет, но и его младшая сестра, которая только что принесла нам воды, посуетилась по хозяйству, по-доброму или даже кокетливо улыбнулась, и еще эти соседи тоже скоро скоро... не когда-то там, а через год-два. В этих домах, в этих местах, в этих сараях, многое чувственное окутано предвкушением исчезновения.
Тогда пришло и осталось, насколько же чудесно носить старый спортивный костюм, немного воняющий, подтухший, грязноватый, как же чудесно стричься коротко и ходить по утреннему холоду, даже сопли жевать - тоже чудесно. Можно говорить с легким цыганским акцентом, типа спросят, как дела, а ты им: "кху-кху", сопли вытрешь рукавом, "да так... посмотри, худой какой, кху-кху". Покашлять можно, показать, что совсем со здоровьем плохо, пойти дальше по холоду, сопля через рот вылезает - сплюнул, улыбнулся, нормально "как когда, кху-кху", с вонючим привкусом. Свобода!
Пришло и осталось также, насколько же важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно, насколько важно носить одежду с длинными рукавами, насколько позорно носить шорты, показывать ноги незнакомым людям.