9. Высота
Душман всю жизнь боялся собак и высоты. Он говорил, что не понимает, почему люди боятся бандитов или покойников. И с бандитом, и с покойником можно договориться, а вот собака или высота могут без разговоров поглотить - им плевать на твое видение. Однажды ночью я привел Душмана на крышу девятиэтажки. Это было самое высокое место в округе, на много километров. Вокруг раскрывались наши темные леса, болота с сопящими призраками. О, какие это были места! В 90-е болота заполнялись утопленными машинами и людьми - плодами пацанских разборок. Там жило много змей, в лесках бегали олени, росла клюква. Рядом с такими местами человек может стать Человеком - чувственным, дышащим, исполненным настоящих тайн.
Эдуардус пришел позже.
- Смотрите, это же точки тайны! Отсюда виден и твой дом, и твой, а дальше - бар, а там - леса. Это же точки, откуда видна наша жизнь.
Душман рассказывал, как однажды к нему пришел его покойный отец, типа поговорить. Ночью. Он стоял за занавеской и разговаривал. Ну и что? Это же папа. Пусть утонул, но все равно же, папой остался.
Мужское трагичнее женского. Мужское рвется, женское живет. Мужское - просто крик о свершении, о метафизике, о ночной разборке, о механизме войны, о чуткой ненависти. Мужское рыдает на крыше, глядя на свою жизнь, на свою беспомощность.
- Аллилуйя, пацаны.
Душман свесил голову в у-у-у-у, в темную пропасть. Захохотал от радости.
- Можете меня оставить на пару часов? Я хочу свыкнуться с высотой, поговорить с ней.
Мы с Эду пошли в бар, слушать музыку, танцевать и смотреть на чужие танцы, оставили нашего друга разговаривать с темной высотой.
Продолжу рассказ о детстве после следующего омовения. Один из символов.
Я вхожу в незнакомую комнату, полную людей в масках. Они перемещаются, переглядываются. Кошки, зайчики, мышки, но не карнавал, а какой-то невнятный ритуал.
- Тут одни животные. Показывают сказки о животных. Есть бытовые сказки, волшебные и сказки о животных. Тут - сказки о животных. Тут сказки о животных.
Мы с Собакой встали на четвереньки и стали облаивать прохожих:
- Гав-гав, почему вас не интересует метафизическая драматургия, теория эстетики Абхинавагупты? У вас пробудятся чувства, когда мы начнем вас кусать за ноги. Вы станете расаками - вкушающими вкусы. Изучайте древнюю эстетику, суки. Гав-гав. Как подойдем к лепрозорию, осторожнее будь. Если кто оттуда выйдет, подползай и кусай за ногу.
Я проснулся и позвонил Вике.
- Случился определенный бред. Да, проблемы с криминалом. Я сейчас в Индии, затем полечу в Америку, очень хочу отдохнуть. Порой сознание, как способность осознавать себя, уходит.
Мы с Викой когда-то планировали перевести с хинди книгу о кашмирских святых, издать ее в России. Я перевел кусочек, а затем... все закрутилось в разуме, как снег, как чистый белый снег. Высота. Высота. Высота.
Железнодорожные мосты, полные людей с сумками, кульками, кричащих и шепчущих. Все в белом-красном, и под солнцем. Женщины с прикрытыми головами, детьми и безразличием. Можно лететь взглядом по этим местам и не останавливаться, везде тепло, везде странно. А можно остановиться и уткнуться глазами в глаза старика в белой одежде и красными зубами. Он промямлит «аре-аре, аре баба», без эмоций, чисто, доступно. Когда наступает ночь, кала ратри, они остаются на тех же местах, укрываясь темными сгустками из воздуха.
Закрываю глаза. Бегаю по дому отдыха, заглядываю в разные комнатки, в столовую, на кухню. Моя мама работает там официанткой. Это 80-е. Там есть бар, в котором тусуются отдыхающие, а также обслуживающий персонал. К стойке бара подходит улыбающийся молодой мужчина, шутит с барменшей, задерживает взгляды на проходящих мимо женщинах. Мама подходит ко мне и говорит, что это тот самый дядя, про которого она рассказывала. Этот дядя сидел в тюрьме, и у него невозможно выиграть в карты. Дядя - санаторный катала, обчищающий случайных оленей. Спустя несколько месяцев мама приходит домой и говорит, что дядя с кем-то сильно поругался и ему пришлось уехать далеко-далеко. А еще спустя несколько месяцев мама приходит и говорит, что те, с кем дядя поругался, нашли его и убили. И мне его, в общем, не жалко, просто сижу и вспоминаю, как он стоял тогда и улыбался в баре.
Мама приходит однажды и говорит, что один из отсидевших, с кем они там тусуются, научил ее классной белиберде, вот какой: "Эмпириокритицизм монизма, сочетающий в себе пифагоровы синонимы, с акумерами и ноуменами, как метафизика идентифицирует столько апогетиков, сколько догм квантовой теории чистого разума"
Запоминаю эту штуку сходу и рассказываю Душману, на что он сначала молчит, а затем долго ржет.
- Меня с детства интересовали люди, которые крутят в руках что-нибудь: четки, карточки, палочки. У них такая привычка. Мама работала официанткой в санатории, когда я был маленьким. Приходил к маме, смотрел на людей, бегал по коридорам. Там веселый мужик крутился постоянно в баре, шутил, улыбался всем. У него пальцы как-то необычно шелестели. Смотрел на его пальцы внимательно. Мама сказала, что этого дядю невозможно в карты обыграть. А один раз пришел к маме на работу, а дяди нет. Мама сказала, что он поругался с плохими людьми и теперь скрывается. А потом сказала, что дядю убили. Это был санаторный катала, один из людей времени. Ты играешь?
- Знаю, что нельзя играть с людьми, у которых с собой карты. Они ведь не просто так карты с собой носят.
- Так можно же просто на интерес.
- А у всех интересы разные. Игра на интерес - самая рисковая, самая опасная. Ты катала? Катаешь пассажиров?
- Мы встретились в этом странном городе, случайно. Мне неловко вовлекать тебя, обманывать. Высота. Высота. Высота.
- А что стало с Душманом? Вы ведь больше не общаетесь?
- Не хочу об этом говорить. Я рассказываю то, что было полжизни назад, сейчас все по-другому.
- Ты стал карточным шулером? Каталой? Да?
- Нет. Представь себе, я стал математиком. Правда, сейчас большая часть времени и души уходит на изучение символов, работ по индологии, древних текстов по эстетике. Помнится, мы ехали на электричке с Игорем, тем самым, которому однажды в нашем баре изменили цвет лица, и он говорил: «ты не представляешь всей красоты и сложности ангельских миров.»
Все, кому рассказываю про улицу Космонавтов, спрашивают что-то вроде «а что с ними стало». Спрашивают, общаюсь ли я с цыганями. Нет, не общаюсь. Когда погружаюсь во внутренние колодцы, в сознании все перемешивается: индийские гирлянды, движения по кругу, цыганские комнаты. Этот человек - не первый попутчик, которого встретил в Дели и которому рассказываю про детство.