I .
Талант ли рассказчика тому причиной или просто случай был, в общем, пустяковый, но только Шмитта наши тогда отпустили. Он вернулся домой, к своим книгам, видимо, в полной уверенности, что когда все утрясется, можно снова будет читать лекции и писать книги, а интеллект, способность к острой и парадоксальной аргументации надежно защитят его от жизненных бурь. Интернировали его позже, через несколько месяцев, когда район, где он проживал в Берлине, оказался в американской зоне оккупации. Семь месяцев он провел в лагере. Потом его выпустили, потом снова арестовали и отправили в Нюрнберг.
Так вот, вероятно, в тот период, когда бомбы уже не рвались, а мысль о том, что профессора университета, историка и теоретика права будут держать в лагере, а затем и в тюрьме, пытаясь (безуспешно) инкриминировать ему военные преступления, могла бы еще показаться ему нелепой, в это время Шмитт пишет следующие строки, долженствующие настроить будущего читателя переизданной книги о "Левиафане" Томаса Гоббса3 :
"Осторожно!
Ты уже, вероятно, что-то слышал о великом Левиафане и тебя тянет почитать эту книгу? Осторожно, любезнейший! Это совершенно эзотерическая книга, и ее имманентная эзотерика увеличивается по мере того, как ты в нее вчитываешься. Так что ты уж, лучше, убери-ка от нее руки! Положи ее обратно, на место! Не хватайся за нее снова, не прикасайся к ней пальцами, даже если они вымыты и ухожены или, сообразно времени, измазаны кровью! Подожди, не встретится ли тебе эта книга вновь и не окажешься ли ты среди тех, кому она открывает свою эзотерику! [...]"4 . Собственно говоря, это неплохая рекомендация для всех, кто приступает не только к чтению "Левиафана", но и других сочинений Шмитта, мало того: это также отличный совет и тем, кто пытается писать о самом Шмитте, кто взял в руки наше издание, кто сейчас читает эти строки. Не только сочинения, сама биография Шмитта, как ее не излагай, пугающе взрывоопасны. Не лучше ли обождать? не писать, не читать... потому что он действительно эзотеричен, несмотря на обманчивую ясность слога и внятность аргументов,.. пока он снова не встретится, пока мы не обнаружим... Или уже обнаружили? Но что? Чего нам остерегаться?
Еще в начале 20-х гг., открыв для себя Доносо Кортеса, Шмитт сжато и энергично пишет о нем в "Политической теологии". Он находит у Доносо впечатляющий образ: "Человечество — это корабль, который бесцельно то туда, то сюда кидает море, [корабль] с мятежной, грубой, принудительно набранной командой, которая горланит песни и танцует, покуда Божий гнев не потопит бунтарское отродье в море, чтобы вновь воцарилось безмолвие"5 . Много позже Шмитт нашел другой образ – капитана Бенито Серено. Именно так он и подписал цитированное выше предисловие к "Левиафану". Процитируем его еще раз: " Fata libellorum и fata их читателей таинственным образом связаны воедино. Я говорю это тебе совершенно дружески. Не устремляйся в arcana , но подожди, покуда тебя должным образом введут и допустят. Иначе у тебя может случиться вредный для твоего здоровья приступ ярости, и ты попытаешься разрушить нечто такое, что находится по ту сторону всякой разрушимости. Это было бы не благо для тебя. Итак, убери от нее руки и положи книгу на место! Искренний твой друг Бенито Серено"6 . Капитан Бенито Серено – персонаж одноименной повести Германа Мелвилла, странный, загадочный. Подписываясь его именем, Шмитт пытается выстроить миф о самом себе, он стилизует себя, как говорят немцы, под мифологическую фигуру этого капитана, который находится на судне, захваченном пиратами. Можно подумать, глядя со стороны, будто это обычная команда, а он – действительно командует, но капитан – только несчастный заложник, который иногда дает осторожные советы, ибо он один знает, как вести судно. Благонамеренный и несведущий в обстоятельствах дела собеседник капитана склоняется к мнению, что на судне не все в порядке, но что Бенито Серено и пираты заодно. Капитан же знает, что корабль плывет в никуда, управлять им бессмысленно, бежать невозможно7 . – Должно быть вспомнился тут Шмитту Доносо, которому он вскорости посвятил целую книгу8 . Этому образу, пожалуй, недостает "мифической мощи" (если воспользоваться термином самого Шмитта), но мы вправе прибегнуть к нему как впечатляющей метафоре: история – бурное море, человечество (или все-таки часть его?) – буйная команда терпящего бедствие корабля – то ли набранная принудительно, то ли взбунтовавшаяся и пиратски его захватившая. Шмитт – "капитан", но, так сказать, по званию, а не по должности, лишенный возможности стратегического управления, потерявший друзей, павших жертвами пиратов, постоянно контролируемый, в страхе за свою жизнь, компетентный и лицемерящий. Принимая во внимание обстоятельства, мы должны были бы предположить, что капитан весь – в ослепительно белом (даже когда все вокруг в коричневом)9 .
Ну, а читатель, он-то кто? Благожелательный капитан советует ему не читать эту книгу – потому что приступ ярости может повредить здоровью – ярости от того, что нам открылось (если только мы еще способны занять дистанцию, посмотреть на свое положение как бы со стороны)... И тогда мы, возможно, кинемся крушить корабль? Или нам советуют не ступать на его палубу, потому что он захвачен? Или рекомендуют пребывать в блаженной уверенности, что мы – на другом, безопасном корабле?
Впрочем, можно сказать, что это лишь способ заинтриговать – и тем привлечь – читателя, особенно в ситуации разброда, кораблекрушения. Ведь читатель привычен, годами приучен к поискам заговоров, тайных сил, заговорщиков. Надо говорить ему: здесь arcana , тайное! В век публичной политики крепнет подозрение, что за ширмой явного скрываются подлинные правители. Но только убогие "конспирологи" зовут доверчивого читателя, обещая за три копейки открыть план мировой истории, имена и цели хозяев мира. Шмитт не зовет и не обещает. Он предостерегает: здесь arcana , – говорит он, – ты сюда не ходи, этого не читай. Шмитт манит запретами, он соблазняет. И не назовет он нам пароли, явки и адреса, потому что сам их не знает. И намекает он на нечто иное, пожалуй, более страшное.
Но, кажется, время уже пришло – не в первый раз мы пытаемся дать ему слово и сказать о нем. Уже не редкость услышать у нас его имя, уже зашелестело вокруг – а и десятка лет не прошло со времени первого перевода10 – "друг–враг", уже сделали из него геополитика. Чего только нам не придется еще услышать о нем, каких историй мы наслушаемся, каких переводов начинаемся... В высшей степени наивным было бы рассчитывать на целомудренное воздержание от соблазна11 . Время пришло, и мы вновь даем ему слово, не предугадывая, как оно отзовется.