II .
"Глубокоуважаемый господин профессор!
На днях Вы получите из издательства мою книгу "Происхождение немецкой трагедии"12 . Мне хотелось бы не только предуведомить Вас об этом, но и выразить свою радость в связи с тем, что теперь у меня появилась возможность выслать Вам книгу. Вы очень скоро заметите, сколь многим я обязан Вам в изложении относящегося к XVII веку учения о суверенитете. Позвольте мне еще добавить к тому же, что и в Ваших позднейших трудах, прежде всего, в "Диктатуре"13 , я нахожу подтверждение своим исследовательским принципам в области философии искусства Вашими – в области философии государства. И если при чтении книги это мое ощущение станет Вам понятно, то намерение, с которыми я ее посылаю, осуществится. С глубочайшим почтением,
покорнейше Ваш
Вальтер Беньямин"14 .
Красноречивое свидетельство, не правда ли? Впрочем, оно относится к 1930 г . Через четверть века, в 1955 г . читатель "Происхождения немецкой трагедии" уже не находит ссылок на Шмитта15 , а в 1966 г . цитированное письмо не включается в собрание писем Беньямина16 .
Вот еще один замечательный эпизод, относящийся к первым послевоенным годам.
В 1949 г . в Иерусалиме молодому профессору Еврейского университета для подготовки к лекции срочно понадобился знаменитый труд Шмитта " Verfassungslehre " – "Учение о конституции" ( 1928 г .). Быстро получить книгу в библиотеке оказалось невозможно: город был разделен, сам университет и его библиотека оказались в разных частях. Внезапно проблема разрешилась, книгу доставили из библиотеки в еврейскую часть Иерусалима по срочному требованию тогдашнего министра юстиции, которому она понадобилась для проработки сложных вопросов проекта конституции Израиля.
Пересказывая почти через сорок лет этот случай, Якоб Таубес, тот самый профессор, кстати говоря, ученик Гершома Шолема, друга Беньямина и знаменитого специалиста по кабалистике, добавляет: "Признаюсь, я был скорее удручен, нежели увлечен тем, что конституция государства Израиль (которой, по счастью, нет и до сих пор17 ) разрабатывается в соответствии с путеводными нитями "Учения о конституции" Карла Шмитта"18 . Эта история имела продолжение. Таубес написал письмо своему другу, Армину Молеру, бывшему в те годы секретарем Эрнста Юнгера.
"Написал я, примерно, следующее: Мартин Хайдеггер и Карл Шмитт суть для меня самые значительные представители немецкого духа конца двадцатых – начала тридцатых годов. То, что оба они связали себя с гитлеровским режимом, ставит меня перед проблемой, которую я не могу снять, просто указав на то, что нацизм взывал к самым низменным инстинктам. Я еще напомнил, что оба они происходили из католической среды, как, впрочем, и Гитлер и Геббельс." Это письмо через Юнгера попало к Шмитту, а тот, сделав с него копию, разослал друзьям, сопроводив рассуждениями о том, что еврейский интеллектуал понял его лучше, чем многие коллеги, с которыми он проработал вместе долгие годы19 .
Эти две истории с письмами – Беньямина Шмитту и Таубеса Молеру – в высшей степени характерны.
Беньямин знает, что Шмитт стоит на совершенно иных политических позициях, но в 1930 г . между ними еще нет той пропасти, которая образовалась в годы нацизма и навсегда развела Шмитта и многих его друзей и почитателей. Друзья Беньямина Шолем и Адорно в 50-е–60-е гг. замалчивают существование идейных и человеческих связей, которые не были секретом ни для кого в годы их молодости. Это вполне соответствует той атмосфере, которая окружает имя и труды Шмитта. Как замалчивается его имя, его вклад в науку, легко установит тот, кто откроет "Миф государства" Эрнста Кассирера20 или "Два тела короля. Исследование политической теологии средневековья" Эрнста Канторовича21 . В обеих нет ни одного упоминания Шмитта – как будто не было ни его работ о политическом мифе (начиная с 1922 г .), ни "Политической теологии". Левые теоретики, столь многим ему обязанные22 , клеймят Шмитта как нацистского автора. Да и не только левые. В 50-е и даже в 60-е гг. Шмитт – козел отпущения par excellence , один из живых символов немецкой вины, глубокого падения и безусловной ответственности интеллектуала. Мартин Хайдеггер, Ханс Фрайер, Арнольд Гелен продолжают преподавать, Эрнст Юнгер не испытывает видимых утеснений. Шмитт же, в отличие от своих друзей, дважды интернирован, и хотя по результатам допросов в Нюрнберге он выпущен на свободу, не только его университетской карьере приходит конец. На нем сосредоточено демонстративное публичное негодование, сопоставимое с тем, что направлено против виднейших деятелей нацизма23 .
Впрочем, как еще следовало относиться к человеку, вступающему в нацистскую партию 1 мая 1933, в день, объявленный официальным праздником труда24 ? автору статьи "Фюрер защищает право"?25 прусскому государственному советнику, руководителю имперской секции преподавателей права в высшей школе, главному редактору журнала "Немецкое право"? (и прочая, и прочая – их так много, столь солидно называемых новых влиятельных позиций в новом рейхе). Именно Шмитт, открывая состоявшийся 3-4 октября 1936 г . представительный (до 400 участников, среди которых около сотни преподавателей высшей школы)26 конгресс "Еврейство в науке о праве", между прочим, заявляет: "Все, что фюрер говорит о еврейской диалектике, мы должны вновь и вновь твердить себе и нашим студентам, дабы избежать величайшей опасности, заключенной во все новых маскировках и увертках. Одного только эмоционального антисемитизма здесь недостаточно; нужна основанная на познании уверенность. ... Расовому учению мы обязаны знанием различия между евреями и всеми остальными народами"27 . Именно на этой конференции Шмитт предложил считать сочинения немецких авторов еврейского происхождения переводами с еврейского языка, помещать их в библиотеках в раздел " Judaica " и, если в случаях крайней необходимости нельзя обойтись без цитат, помечать эти тексты шестиконечной звездочкой, дабы легко отличать их от подлинно немецких28 . В эти годы один из его бывших почитателей, ставший яростным критиком, немецкий эмигрантский публицист Вальдемар Гуриан, находит формулу, справедливость которой до сих пор готовы признавать многие биографы Шмитта: Гуриан называет его "коронным юристом" нацистского рейха29 . Если даже эта формула и не совсем точна в чисто фактическом смысле (Шмитт не был близок к "короне" даже в эпоху наибольшего своего возвышения его связи не простирались выше Геринга и Франка, он никогда не встречался с Гитлером и, как считается, последний, в свою очередь, никогда не слышал о нем), то она точно отражает круг вопросов, которые он затрагивает в своих теоретических трудах того времени, и масштаб его притязаний. Шмитт безусловно стремится стать ведущим юристом и теоретиком-государствоведом Третьего Рейха.
Вроде бы, все ясно, но что-то, кажется, здесь не сходится. До 1933 г . никаких признаков антисемитизма и тяготения к нацистам у Шмитта не наблюдалось, в конце 1936 г . он подвергся столь решительным нападкам официальной газеты СС "Черный корпус", что жизни его, возможно, угрожала опасность. Шмитт уцелел, но ни одной влиятельной позиции, кроме университетской профессуры в Берлине, после 1936 г . у него не осталось30 . Близкие ему люди погибали в годы нацизма, среди них были и те, кто входил в 1944 г . в круг заговорщиков против Гитлера31 . В 1920-е годы Шмитт – один из самых известных европейских юристов, значение его трудов не только для профессиональных правоведов, но и для социологов, философов, теологов совершенно несомненно, так что не одного только Вальтера Беньямина очаровывают и притягивают сила, блеск, глубина его мысли. Ни до 1933 г ., ни, примерно, после 1938 г . мы не находим у Шмитта той чудовищной политической риторики, образцы которой приведены выше, хотя, конечно, и позднейшие его публикации нацистского периода далеко не безупречны и при желании – а в желающих недостатка не было – знаменитую работу 1939 г . "Порядок больших пространств в праве народов, с запретом на интервенцию для чуждых пространству сил"32 можно интерпретировать как геополитическую теорию, обосновывающую притязания гитлеровского режима на территориальные захваты.
Вот почему, говоря о Шмитте, почти невозможно выбрать должную интонацию. К нему трудно быть справедливым. Самое взвешенное суждение может оказаться ложным – потому что, взвешивая, мы уравновешиваем – что и чем? Карл Шмитт прожил почти сто лет (1888-1985), из них двенадцать при нацистском режиме, из них года три-четыре он пытался играть активную политическую роль и сделал более чем заметную карьеру, которая затем резко оборвалась. Что здесь можно уравновесить? Можно ли вообще это уравновесить?
В 1932 г . Шмитт содействовал Лео Штраусу, тогда еще совсем молодому философу, незадолго до того опубликовавшему статью с весьма жестким анализом шмиттовского "Понятия политического"33 , в получении Рокфеллеровской стипендии для поездки в Париж. Через год с небольшим он уже не откликается на письма Штрауса34 и отказывается вступиться за изгоняемого из Кельнского университета знаменитого коллегу (не единожды, но вполне корректно Шмиттом раскритикованного) Ханса Кельзена. Могут ли эти поступки уравновесить друг друга? Можно ли взвесить их на одних весах? Стоит ли взвешивать?
Здесь нужна полная ясность. Шмитт не принадлежит к тому весьма широкому кругу немецких интеллектуалов, которые первоначально зачарованы "Великой национал-социалистической революцией", а затем разочарованы и занимают позицию холодной дистанцированности. Шмитт очень поздно примыкает к нацистам и компенсирует это чрезмерной активностью, стремится сделать – и поначалу действительно делает – превосходную карьеру. Он не разочарован в режиме (разве что много позже). Это режим – окончательно укрепившись – его не принимает. Ему не прощают именно того, что он не свой, что приходит позже, что пытается взять интеллектом и рвением, а не выслугой лет и добротной партийной карьерой. Его атакуют со всех сторон – за одно и то же. Эмигрантская пресса работает в пандан с эсэсовской: Вальдемар Гуриан напоминает о прошлых высказываниях и позициях Шмитта и предрекает ему дорогу в эмиграцию или в концлагерь, а "Черный корпус" на основании тех же материалов ставит вопрос о его благонадежности настолько резко и определенно, что возникает подозрение: концлагерем здесь не отделаться. Менее яркие, но более "проверенные" коллеги-юристы в избытке поставляют материал о его предшествующей позиции и доказывают, что существо этой позиции не изменилось. Шмитт только маскируется, говорят они, он не свой. Неудача в интриге, поражение в карьерных планах как результат самонадеянности, переоценки интеллектуального вклада вообще и своего в частности – в жизни вещь вообще-то нередкая, но, конечно, при тоталитарном режиме (природы которого он долго совершенно не понимал) – смертельно опасная. Шмитт остается жив, обретает дистанцию по отношению к режиму. Это не спасает его репутации, но позволяет ему действительно избежать, быть может, куда худших грехов. Ему до конца дней чуждо сознание ответственности и, вместе с тем, он натворил намного меньше в сравнении с тем, куда могли бы завести его невероятное тщеславие и безграничный оппортунизм.
Одним словом, взвешенное суждение о Шмитте невозможно и ненужно. Все, что вызывает моральное негодование, не может быть уравновешено научными заслугами. Но и ценность научных заслуг Шмитта не становится меньше от нашего морального негодования. Это тривиальное утверждение не пришлось бы, наверное, акцентировать, если бы не два дополнительных обстоятельства. Во-первых, говоря о Шмитте, мы имеем дело не с "одним из", но действительно, как признают даже его современные критики, крупнейшим немецким юристом нашего века, политическим мыслителем масштаба, пожалуй, не меньшего, чем, скажем, Макс Вебер; а во-вторых, если политический мыслитель становится политической фигурой, то нам никуда не уйти от соотнесения теории с практикой, хотя бы даже именно политико-юридические труды Шмитта времен становления его всеевропейской известности послужили одним из важных оснований для крушения его карьеры в Третьем Рейхе.