200 лет Николаю Данилевскому. Статьи.
27.12.2023 Почему Россия не Запад. Демурин М.В. (Война Проектов/Цивилизаций 2024)
Об истоках конфликта с Западом, о русских исследователях, которые дали глубинные основания этого противостояния, об уроках истории, столь необходимых к усвоениею со стороны нашей власти. Школа Здравого Смысла им. А.Н. Назаревского
14.02.2023 Теория Данилевского как основа идеологии для России. Андрей Кобяков
Беседа с директором АНО «Институт Русско-славянских исследований имени Н.Я. Данилевского» Александром Буренковым
26.01.2023 Реактуализация Данилевского: 2022 год в повестке «России и Европы». Багдасарян В.Э.
Сталин, суверенитет, перспектива многополярности, славянский вопрос
16.12.2022 Русские смыслы. Гиренок Фёдор
200 лет Николаю Данилевскому.
13.09.2015 Концепция культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского и современная социально-политическая реальность. Горелов А.А.
"Н.Я. Данилевский считал, что политические и экономические формы, выработанные одним народом, собственно только для одного этого народа и годятся и не могут считаться уместными и благодетельными для всех других народов. Существует опасность уничтожения культурно-исторического типа при перенесении в него черт, присущих другому культурно-историческому типу...
Применим положение концепции культурно-исторических типов к современной российской действительности. Пожалуй, никогда в истории России не было такого мощного стремления перестроить на западный лад самые различные сферы ее жизнедеятельности — экономическую, политическую, образовательную, культурную. Никогда не было столь сильного давления со стороны Запада во всех направлениях, а результат получен если и значительный, то только в смысле разрушения того, что имелось ранее... Скорее следует признать, что произведенные попытки кардинального изменения общественного строя в России грозят тем, что Н. Я. Данилевский назвал уничтожением самого народа, причем не только в переносном, но и в прямом смысле..."
09.01.2014 Научить власть уважать народ. Гиренок Фёдор
Осень для Европы — это весна для России
12.12.2006 Концепция Н. Я. Данилевского в оценках современников. Ефремов А. В.
Автореферат диссертации. Введение. Глава 1. Жизнь и труды Н.Я. Данилевского. Глава 2. Полемика вокруг теории Н.Я. Данилевского. 1869-1889 годы. Глава 3. Полемика вокруг теории Н.Я. Данилевского. 1889-1890-е гг. Заключение. Библтография.
12.12.2001 Судьба Н.Я. Данилевского (школа жизни, наук и общений). Балуев Б.П.
Споры о судьбах России: Н.Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Изд. 2-е, испр. и доп. – Тверь: Издательский дом «Булат», 2001
В чем же причина резкой перемены со стороны российских ученых-историков, философов, политологов, социологов в отношении к Н. Я. Данилевскому? Ответ уже дан в ряде научных исследований, и мы можем лишь присоединиться к нему.
(С тезисом о крахе марксизма-ленинизма Балуев Б.П. легкомысленно двинулся в религиозный мэйнстрим либеральной интеллигенции - на капище буржуинской демократии и конца истории. Эксплуатация человека человеком во все времена представлялась и будет представляться людям с совестью как зло и несправедливость. Подчинение всех видов власти Фининтерну - как Сатанизм обыкновенный.. Значительная часть интеллигенции уподобляется стаду, следуя законам толпы: к черту Истину, адаптируемся к новым ветрам. Не без оснований такую способность изворачиваться известный большевик сравнил с известной субстанцией. Это как если бы с приходом во власть Наполеона французская общественная мысль (Даламбер, Дидро, Вольтер, Руссо и др. бросилась бы хоронить буржуазные ценности, институты и идеалы буржуазной революции. Францию колбасило 150 лет, на французском дворе - Пятая республика. С похоранами марксизма адепты новой и модной религии денег торопятся. Гранты, международные семинары, индекс цитирования... Как не примкнуть к победившему лагерю? Не выразить знаки лояльности? Человек слаб. Семью нужно кормить...
Новая этика, новые общественные отношения прививаются трудно и долго. С откатами и рецидивами в виде торжества звериного начала и бесовщины как в личной жизни, так и в социальной. Русская революция показала, что без помещиков, капиталистов и ростовщиков вполне можно жить и творить. И это увидели все народы мира.
Свободу воли человека, миссию этноса, культурно-исторический типаж народа пока не отменили ни инструменты модификации Генной Инженерии, ни БигФарма. При уже 100-летнем экспериментировании с поголовной вакцинацией от действительных и мнимых угроз и другими, проверенными в веках технологиями управления через Страх, Жадность, Ненависть. Админ)
http://www.hrono.ru/biograf/bio_d/danilevski_n.php
14.02.2023 Теория Данилевского как основа идеологии для России.
Беседа с директором АНО «Институт Русско-славянских исследований имени Н.Я. Данилевского» Александром Буренковым
- Александр Васильевич, в декабре 2022 года мы отмечаем 200 лет со дня рождения Николая Яковлевича Данилевского, выдающегося русского мыслителя, основателя цивилизационной историософии, утверждающей, по сути, идею многополярного мира, борьбу за которую сегодня возглавляет именно Россия. Цивилизационный подход к истории, как известно, впоследствии разделяли многие ученые, мыслители, политологи — Освальд Шпенглер, Арнольд Тойнби, Питирим Сорокин, Уильям Макнилл, Фернан Бродель, Сэмюэл Хантингтон… Вы один из немногих авторов, который постоянно пишет о творческом наследии Данилевского, о теории культурно-исторических типов, создали даже целый негосударственный исследовательский институт. Перед тем как мы поговорим о Данилевском, расскажите о том, как вы, предприниматель, инженер, пришли к творчеству Данилевского, да ещё так, что и кандидатскую диссертацию по его творчеству защитили.
— Цивилизационная историософия Данилевского стала для меня естественной заменой марксизма, на котором было воспитано моё поколение. К учению Данилевского я пришёл в результате поиска ответов на многие волновавшие всех нас вопросы: мы же были сильно идеологизированы, верили в «прекрасное далёко», верили, что оно «не будет к нам жестоко». В основе этой веры лежало марксистское учение даже для тех, кто его не знал. Я относился к той части граждан, которые изучили основательно марксистско-ленинское учение. Не поверите, но я прочитал все 55 томов Ленина, будучи молодым человеком, и почти всё, что было издано из трудов Маркса и Энгельса
Материалистическая философия в качестве идеологии играла большую положительную роль, как мы хорошо видим сегодня, в сравнении с ситуацией отсутствия идеологии, так как отвечала на все основные вопросы: откуда произошла жизнь, как образовались народы, утверждала в качестве движущей силы истории борьбу классов, которая разрешала противоречие производительных сил и производственных отношений, очень логично выводила закономерность перехода к новому типу общественно-экономического устройства — социалистическому, а затем коммунистическому, увязывая эту возможность с концентрацией тысяч рабочих на фабриках и заводах. Казалось верным, что от этого один шаг к тому, чтобы убрать «капиталистовкровопийц», а управленцев оставить, лучше воспитать из рабочих, но можно и старых. Молодой человек в СССР, глядя вокруг себя, действительно видел огромные предприятия без капиталистов, которыми управляли простые люди, большинство — выходцы из рабочих и крестьян. Телевизор и газеты беспрестанно говорили нам, что всё это наше, социалистическое, общенародное в государственной форме.
А дальше начались разочарования, особенно со вступлением во взрослую жизнь в самом начале 1980‑х годов, когда ты невольно изучал практику «коммунистического строительства». В наше время партия уже говорила об этапе развитого социализма, что не соответствовало действительности, так как социализм предполагает многоукладность экономики. Сама же КПСС этому нас учила, а на деле вся система управления оказалась «раннекоммунистической»: государственная собственность доминировала, планировалось почти «всё и вся», с соответствующими ошибками в планировании, которые накапливались из года в год.
Разочарование происходило у каждого поколения в разное время, в зависимости от возраста и личных обстоятельств жизни. У меня — с самого начала трудовой деятельности и даже раньше. Но полный крах произошёл в связи с развалом СССР. СССР рухнул, вокруг оголтелый капитализм или даже анархия. Сваливать произошедшую трагедию только на случайность, на отдельных руководителей, на мой взгляд, неверно. Смена общественноэкономического строя, произведённая сверху, может свидетельствовать только о каком‑то системном сбое в общественной теории, которой руководствовалась правящая партия, и о проблемах практического её воплощения.
Реалии позднего СССР — это резкое торможение экономического роста, народнохозяйственные диспропорции, дефицит продуктов и потребительских товаров, массовыми явлениями были халатность и нерадивое отношение к труду. Общественные отношения, построенные, а также стихийно сложившиеся в нашей стране, оказались весьма далеки от идеала. Но самый большой недостаток советской системы управления — это уравниловка среди ИТР и вообще всех руководителей, в основе которой абсолютно неверный постулат всей марксистской теории: все люди равны от рождения. Идея равенства людей, а не равенства возможностей и равенства прав и обязанностей, стала кодом разрушения общественно-экономического строя.
— Интересная мысль, можете раскрыть подробней, что вы имеете в виду?
— Тогда пора перейти к Данилевскому. Мне бы хотелось изложить не просто само учение, а показать, как оно может работать в объяснении нашей истории, а значит, в планировании Настоящего, через формирование Образа Будущего и дорожной карты к нему. С этой целью хочу привести цитату Данилевского о счастье и равенстве. Николаю Данилевскому было всего 26 лет, когда он высказал эти глубокие мысли с критикой теории равенства и указал на приоритет понятия «счастья» в определении «основ общественного устройства»:
«Различные принципы принимаемы были за основы общественного устройства. Таким априористическим принципом было, например, равенство, принимаемое философами XVIII века и доведённое до крайних результатов новейшими коммунистами. Но почему равенство есть основной закон — коренный догмат, на котором должны быть основаны отношения людей, — никто и не думал этого доказывать, — между тем как это требовало бы очень сильных доказательств, ибо видимость и опытное знание наше этому догмату противуречит. Не только между людьми, но и во всей природе видим мы только ряд неравенств во всех отношениях. Положим даже, что порядок вещей, при котором отношения людские были бы основаны на равенстве, что толку в этом? Человек жаждет не равенства, не свободы, а счастья, а между тем никто из приверженцев теории равенства не доказывал и не думал доказывать, чтоб оно необходимо влекло за собою счастье — да трудно бы и было это сделать. Равенство, по их мнению, есть необходимое требованье человеческого разума — и во что бы то ни стало надо его достигнуть, принося таким образом отвлечённой идее в жертву и жизнь, и счастье людей — подобно тому как языческие народы приносили человеческие жертвы богам своим, которые также были олицетворёнными отвлечениями их разума»[1].
Человечество в лице Генеральной ассамблеи ООН только в 2011 году приняло резолюцию, призывающую государства оценивать счастье своего народа и использовать «индекс счастья» в качестве ориентира своей политики. Недавно прошла информация, что в Объединённых Арабских Эмиратах создано Министерство счастья. Люди действительно не стремятся к равенству, потому что, в отличие от философов, хорошо видят, что неравенство «зашито» в самые основы их бытия. Это, прежде всего, неравенство генетическое от рождения: все люди рождаются неравными по своим задаткам, талантам, как физическим, так и интеллектуальным. Второе неравенство связано с воспитанием: все люди рождаются в разных семьях, с разным достатком, с разным пониманием задачи родителей в воспитании детей. Третий вид неравенства — это личное волевое неравенство: каждый человек в разной степени напрягает свою волю в достижении каких‑то целей в жизни, которые входят в понятие успеха, иные вообще не напрягаются.
Вот это естественное неравенство людей советское государство пыталось преодолеть с двух сторон. С первой очень верной: стремясь дать образование среднее и высшее на одинаково высоком государственном стандарте. Если не брать в расчёт ряд научно-технических вузов, которые изначально готовили элиту, прежде всего, для оборонной промышленности и космоса, то образование в СССР, особенно среднее, было более-менее одинаковым и давало более-менее равные стартовые возможности. А вот вторым способом борьбы с естественным неравенством людей была уравниловка в оплате труда руководителей и ИТР, зарплата которых строго соизмерялась с зарплатой рабочих и уравнивалась между собой. Страна держалась на том небольшом проценте сильных личностей, которые хорошо работают вне зависимости от зарплаты, но с годами и им это надоело. Такая ситуация создала атмосферу недоверия к власти и к заявленным целям развития. На практике нарушался заявленный государством принцип «развитого социализма»: каждому по труду. Государство уравниловкой словно подталкивало к коммунизму, в котором обещалось «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Практика сложилась такая в отношении ИТР, конструкторов, руководителей: от всех по способностям, а всем по потребностям, которые мы вам за вас установим приблизительно одинаковые.
Поэтому громадная часть народной энергии ушла в 1970–1980‑х годах в бытовое творчество на дачах, в отделку квартир, а в некоторых случаях в изобретательство в собственных гаражах. То есть стали ковать своё счастье сами. А в результате ограбления народа в 1990‑х годах многие сумели минимизировать свои потребности и найти счастье в кругу своих близких, опять же на дачах и т.п. А общественно-экономический строй должен создавать условия для реализации своего понимания счастья, не уходя из общества, а на благо его. Данилевский вывел категорию народных начал, которая является краеугольным камнем его теории культурно-исторических типов, типические черты которых и определяют особенности и различия понимания счастья у разных народов.
— Я так понимаю, судя по вашим статьям, вы считаете, что творческое наследие Данилевского можно взять, по крайней мере, за основу формулирования национальной идеологии, которой нам сейчас ох как не хватает, особенно в условиях СВО на Украине. Ведь всегда представляет интерес не только само учение того или иного мыслителя прошлого, но и то, как к нему пришли современники, почему его отстаивают. Вы рассказали, что путь был через разочарование в марксистской общественной теории, на которой воспитано наше поколение, но от одного разочарования в марксизме и до цивилизационной историософии Данилевского — громадная пропасть.
С началом перестройки открылся новый пласт литературы, прежде недоступный. Например, Священное Писание, которое я тогда прочитал в изложении учебника Закона Божия Серафима Слободского, показало, что существует, оказывается, другая точка зрения на происхождение как самой материи, так и человека, утверждающая, что весь видимый и даже какой‑то невидимый миры сотворены Высшей силой — Богом. Вера пришла позже, конечно, но прочитанное запало, так как такое объяснение было конечным, в отличие от объяснений материалистической философии.
— Ну а как возник интерес к самому Священному Писанию? Ведь расстояние между
материалистической философией и религией огромно.
На самом деле не такое большое для отдельного человека. Если человек гармонизировал свой внутренний мир верой в материализм, то значит, у него вообще есть потребность в том, чтобы решить для себя проблему своего отношения к внешнему миру. Когда с возрастом накопленные знания и опыт приходят в противоречие с принятой системой ценностей, возникает кризис и поиск новой системы ценностей. Хуже, если человек вообще не задумывается над этими вопросами. В этом случае пропасть почти непреодолимая.
Большую роль для своего времени сыграли книги ряда православных авторов митрополита Иоанна (Снычева), Ивана Солоневича, Льва Тихомирова. С начала 1990‑х годов я активно начал помогать исследователю гонений на Русскую православную церковь отцу Дамаскину. Знакомство с житиями новомучеников и исповедников поразило, как ни странно, не периодом самих гонений в советское время, а дореволюционной частью их жизни. Они оставили нам очень нелицеприятные свидетельства о том времени, все они пророчествовали о неизбежном крахе России в связи с не только потерей веры, но и человеческого облика у части русского народа. Пьянство, разврат, убийства с целью грабежа стали обыденным явлением. К сожалению, некоторые православные авторы ввели общество в заблуждение, нарисовав картину Святой Руси до 1917 года. Жития новомучеников свидетельствуют как раз об обратном — о потере веры, особенно у высших сословий, ставших русскими европейцами и по внешнему облику, и по образу мыслей, и даже по языку. Получилась в голове какая‑то вилка: когда мы разочаровываемся в чем‑то, то хотим быстро заменить прежнее на другое. На это другое просилась идея «Москва — Третий Рим», «Святая Русь», но жития новомучеников не подтверждали её практическую реализацию непосредственно в дореволюционный период. И вот тут мне отец Дамаскин посоветовал книгу «Россия и Европа», а ему, в свою очередь, отец Николай Доненко, который занимался восстановлением могилы Данилевского в Крыму. Вы не поверите: я проглотил книгу за два-три дня, а ведь ее считают очень тяжелой для чтения. Книга поразила стройностью логического изложения совершенно новой для меня общественной теории и обилием прогнозов о будущем России, которые сбылись, что само по себе служит доказательством серьёзности теории, ведь практика — это критерий истины. При этом книга написано живым народным языком, и если текст трудно воспринимается, то не из‑за языка, а из‑за того, что автор «зашивает» в него много мыслей. Отсюда обилие сложноподчинённых предложений, которыми современные авторы редко пользуются.
— Вы сказали о сбывшихся прогнозах. Можете привести примеры?
— Самый неприятный прогноз, который полностью совпадал с прогнозами новомучеников, — о неминуемой катастрофе России. Только будущие святые это связывали с падением нравственности в русском народе, а Данилевский делал свой вывод на основании сформулированной им болезни «европейничанья», которая разделила русский народ на два: русских европейцев и русское простонародье. А, как известно, царство, разделившееся само в себе, не устоит. При этом Россия в результате петровской европейской революции вошла в политическую систему стран западной цивилизации во вред себе самой, потеряла понимание своих самобытных интересов, стала выполнять служебную роль в решении противоречий Европы. Без выхода России из политической системы Запада будущего у страны нет. Практически Данилевский невольно спрогнозировал будущую революцию, хотя основной тон его труда состоит в том, что России революция не грозит, при этом, правда, он добавляет: «Если она не займётся собственным самоубийством», которое он связывал с болезнью «европейничанья».
— Действительно, эту болезнь мы наблюдаем и сегодня — прежде всего, у той части культурной элиты, которая открыто выступает против СВО на Украине и даже уехала на Запад.
— Не только культурной: у многих высокопоставленных чиновников звучит тональность вроде «а может, всё обойдётся». Дело в том, что мы последние тридцать лет развивались как раз по пути «европейничанья», или «вестернизма» в более широком смысле слова, имея в виду США. Поэтому круг оппозиции гораздо шире.
— Вернёмся к прогнозам Данилевского. Какие ещё примеры?
— Это прогноз о будущем военном столкновении с частью Европы или с объединённой Европой. И ведь это уже произошло. Но надо видеть, что Данилевский имел в виду не только две мировые войны, которые, по сути, были гражданскими войнами внутри западной цивилизации, а агрессию против нас объединённой западной цивилизации, которая является для нас самой опасной. Такая война под названием «холодная» началась в 1946 году с Фултонской речи Черчилля. Надо, наконец, понять, что холодную войну мы не проиграли в 1991 году, а проиграли только сражение, так как Россия осталась, а следовательно, задачи холодной войны Запад не решил. Сегодня западная политическая элита это осознала и прямо ставит задачу уничтожения России, нашей государственности. На Украине мы ведём СВО, а Запад против нас ведёт настоящую войну, сделав из ВСУ свою наёмную армию, вооружая её за счёт своего военно-промышленного комплекса и управляя ею через своих офицеров — от штабов до боевых порядков.
Другой прогноз — о необходимости создания Всеславянского союза, который только и мог бы противостоять объединённому Западу. Царское правительство хоть и не разделяло эту идею, но действовало в духе прогноза Данилевского в войне за Болгарию, которую выиграла на самом деле, но отдала большую часть победы на Берлинском конгрессе, испугавшись угроз Англии. Произошло это только потому, что Россия не выполнила главное условие победы во внешнеполитической сфере: не вышла из политической системы стран Запада, не перестала исходить из их интересов, не обрела свои интересы в идее Всеславянского союза.
А вот в советский период прогноз Данилевского о Всеславянском союзе сбылся, но только в той идеологической форме, на которой держался СССР. Поражает, что в СЭВ и Варшавский договор входили все страны, обозначенные Данилевским как участники Всеславянского союза, кроме Греции, которая просилась в лице восставших коммунистов, но Сталин не захотел. Естественно, спрогнозировать появление ГДР и «особую» позицию Югославии Данилевский не мог.
Надо не забывать о самой цивилизационной историософии, которая сегодня является единственной теорией, претендующей, как и марксистская теория, не только на объяснение истории, но и на управление Будущим из Настоящего. Прогнозов на самом деле очень много, приведу ещё один. Это очень важный и совершенно блестящий прогноз, относится он к прогнозированию развития науки химии. Данилевский вынужден был, чтобы доказать свою теорию культурно-исторических типов, сформулировать более общую теорию естественной системы науки.
— Расскажите, пожалуйста, об этом подробней, потому что эта часть творческого наследия Данилевского практически не освещается. А ведь эта тема относится к чисто философскому вопросу выбора методологии исследования, даже больше: к теории познания.
— Совершенно верно. Теория естественной системы науки и есть новая теория познания. Если коротко, то Данилевский вывел её на примере описания истории развития ряда наук, которые имеют общее сходство в прохождении одних и тех же этапов. Например, астрономия. Этап первичного накопления фактов, этап искусственной научной системы, которой для астрономии стала геоцентричная система (Гиппархова, или Птолемеева), утверждающая, что Солнце вращается вокруг Земли; только после того, как появилась естественная система науки астрономии, утверждающая гелиоцентричность (Коперникова система), наступил период частных Кеплеровских законов, после которого — период общего рационального закона, которым стал закон Ньютона: сила притяжения пропорциональна массе тел. Так вот, применив свою теорию естественной системы науки к истории химии, Данилевский спрогнозировал, что этой науке ещё предстоит выйти на ступень общего рационального закона, которым она пока не обладает! И действительно, в том же году, когда была издана книга «Россия и Европа», наш другой гениальный соотечественник открывает периодическую систему химических элементов, которую мы знаем со школы под названием таблицы Менделеева. Именно этот научный прогноз Данилевского бесспорен и доказывает верность разработанной им новой теории познания, а значит если с её помощью сделаны верные прогнозы в естественнонаучной сфере, то и открытие с её помощью теории культурноисторических типов абсолютно верно.
— Очень интересно. Перейдём теперь к самой теории культурно-исторических типов
— Чтобы понять какое‑то новое явление, лучше его сравнивать с чем‑то знакомым. Мы со школы знаем, что история делится на Древнюю, Среднюю и Новую с добавлением Новейшей. При этом подразумевается, что это деление верно для всего человечества, которое является действующим субъектом истории. В основе деления здесь берётся один признак: возраст. Данилевский доказал, что история человечества делится первоначально по типам культурно-исторического движения, а потом уже по возрасту внутри каждого типа. Такая методологическая ошибка произошла из‑за того, что западные учёные присвоили всю историю Римской цивилизации в качестве своей Древней истории до V века, когда они завоевали Рим. Присвоили, можно сказать, чужое даже в исторической науке, сделали то, что они любят делать в геополитике, именно поэтому ввели понятие «история Древнего Рима», у которого есть своя Древняя история, в которой присутствуют племена этрусков и пр. На самом деле Древняя история германских народов не имеет ничего общего с историей Рима. Данилевский вместо «Древняя история» вводит понятие «Этнографический этап истории», который у германских народов находится в истории прагерманских племён варваров, вандалов, франков и т.д., которые не являются родственными народам Рима. Затем свою историю с V века до начала эпохи Великих географических открытий (XV век) они назвали Средней историей, а с её завершением началась Новая история. При этом история одной Западной цивилизации была отождествлена с историей всего человечества. Данилевский доказал, что первичность деления истории по возрасту лежит в основе искусственной системы исторической науки. Данилевский ввёл науку «история» в естественную научную систему, указав на первичность деления истории по типам культурно-исторического движения, каждый из которых имеет свою периодизацию по возрасту. Поэтому Данилевский является новатором. Он открыл новую парадигму науки «история». Более того, он обосновал, что историческое развитие культурно-исторического типа проходит ряд этапов: этнографический, который длится неопределённо долго; государственный этап, в котором идёт образование государствообразующих народов и отстаивание своих самобытных государств; цивилизационный период, в котором приносятся плоды развития в четырёх сферах народной жизни — религиозной, культурной, политической, общественно-экономической, но особые достижения происходят в той сфере, к которой имеются особые дарования; и постцивилизационный период, нисходящий, который также может длиться неопределённо долго, если соседние народы не помогут испустить дух.
— А сколько может длиться цивилизационный период? Вы об этом не сказали.
— Цивилизационный период длится всего 400–600 лет. Это время Данилевский вывел методом аналогии с историей других типов, которые прошли свой полный цикл: Римской, Греческой и Романо-германской цивилизациями и ряда других.
— Но кажется, что это справедливо только для Рима, который уже исчез, а греки и западные народы существуют и ныне.
— Данилевский точен в своих оценках. Римскому типу помогли умереть насильственной смертью германские племена, поэтому их постцивилизационный период закончился быстро. А вот грекам повезло: они вначале вошли в состав Римской империи, а после её развала ещё 1000 лет были элитой в Византийской империи; попав после её падения под османское иго, смогли в начале XIX века добиться независимости, решившись на бескомпромиссную борьбу под девизом «Свобода или смерть». Западная же цивилизация находится на постцивилизационном этапе своего развития, но, имея преимущество в научно-технико-промышленном развитии, к которому она имеет особое дарование, обеспечив себе военное преобладание, может, вероятно, ещё очень продолжительное время существовать в этом периоде, так как он может длиться неопределённо долго, на что указал Данилевский. Кроме того, похоже, на земле столь агрессивной цивилизации, как западная, которая свою внешнюю политику строит на идее завоевания, больше нет. Поэтому Западу вообще не угрожает смерть от внешней агрессии и по этой причине. А вот она является постоянным источником опасности для всего человечества, так как не может существовать без подпитки ресурсами от других цивилизаций. Раньше не могла в силу молодости цивилизации, которая требовала экспансии, а сегодня в силу старости.
— Какие ресурсы вы имеете в виду? Материальные, сырьевые?
— Безусловно, материальные ресурсы важны, но приоритетность этой цели внешней экспансии уже в прошлом. Сегодня для Запада как цивилизации, прошедшей свой апогей развития, важны не только чужие материальные ресурсы, но и интеллектуальные. Именно с этой целью США устраивают бесконечные управляемые хаосы, забирая из их зон к себе лучшие умы. За примером далеко ходить не надо: сколько талантов уехало из нашей страны в США после развала СССР в 1991 году? Цивилизационная историософия Данилевского позволяет нам смотреть на мир широко открытыми глазами и видеть настоящие мотивы наших исторических оппонентов. Они нас не любят не за то, что мы что‑то сделали против них, а за то, что мы существуем. Здесь мы подходим к главной категории теории культурно-исторических типов — категории «народные начала», базовой категории его учения, а также к двум другим — «энергия общественных творческих сил» и «закон экономии энергии общественных творческих сил».
— Об этом говорится в трудах Данилевского или это ваша интерпретация?
— Прежде всего, речь идёт о прямых категориях, которые использует Данилевский, но есть и интерпретация, которая выводится из контекста его учения. Я поясню. Книга «Россия и Европа» требует своей дешифровки. В ней содержится огромное количество идей, некоторые из которых даются побочными ремарками. Например, когда он рассуждает о физике и законе Ньютона как общем рациональном законе физики, он делает одно замечание о том, что из всего закона мы не понимаем только природу силы тяжести. В других местах говорит о том, что мы не понимаем, почему стареет человек, когда все клетки его тела постепенно заменяются новыми, также не понимаем, почему стареет народ точно так же, как стареет организм человека. А ведь из этих замечаний, рассыпанных по разным местам книги, постепенно складывается гипотеза о принципиальной непознаваемости материального мира, что соответствует креационной теории, а не эволюционной, что вообще‑то сегодня косвенно подтверждает естествознание. Если основатель материалистической философии Демокрит предположил существование неделимых атомов как первокирпичиков материи, то квантовая физика, уйдя внутрь этих атомов, с удивлением обнаружила исчезновение самой материи. Невозможно исчислить два параметра одновременно. Это принцип неопределённости Гейзенберга. Если невозможно знать одновременно положение и скорость частиц, из которых состоит атом (кажется, это касается и массы частицы), то получается, что никаких первокирпичей в природе нет, а вместо них есть энергия, которая проявляется только с какого‑то более высокого уровня как материя, а на более низком она сама — энергия — и есть «первопричина» бытия всего существующего. Отсюда один шаг до «научной гипотезы» существования Бога, на энергиях которого и держится всё мироздание. Священноисповедник Лука, архиепископ Крымский, по всей видимости, одним из первых обратил на это внимание. Данилевский часто вспоминает о Боге в своих трудах: не только в «России и Европе», но и в «Дарвинизме», например. Данилевский — великий мыслитель, он рассыпал массу идей по страницам своих трудов слишком щедро, так что потомки до сих пор не могут освоить. Поэтому я считаю, что мы обязаны не только изучить его научное наследие, но и творчески развить его или интерпретировать, как вы сказали.
Например, понятие «народные начала» содержится в книге, и именно об этом понятии автор постоянно пишет. Наряду с этим понятием используются понятия «душа народа», «народный характер». Сегодня мы часто слышим про «генокод», «архетип». Мы предлагаем понятие «этнокультурный код», который зашит в самих народных началах. Типические черты народных начал разные у разных народов. Данилевский дал сравнительный анализ этих черт у народов Романо-германского историкокультурного типа и русских славян. Он вывел эти черты как типические, которые проявляются на протяжении всей истории. У германских народов это индивидуализм, насильственность, материализм. У русских — коллективизм, терпимость, созерцательность. Именно поэтому наши истории так отличаются. Индивидуализм главного типа личности народов западной цивилизации проявляется устроением общества на принципе конкуренции всех за всё; конкуренция в рыночной экономике всего лишь одно из проявлений индивидуализма личности. Насильственность проявляется во внешней политике в агрессии как языке общения с другими народами, во внутренней политике в феодализме, рабовладельческом строе в США и т.д. Материализм народных начал проявляется в «американской мечте» обогащения любой ценой; в протестантском постулате, что материальный успех есть признак любви Бога к тебе и избранности к спасению; в отказе от христианства и постепенной замене его атеизмом.
Когда англосакс смотрит на карту России, он искренне считает, что русские такую большую территорию могли только завоевать огнём и мечом, как они сделали в своё время с половиной мира, уничтожая местное население не только с помощью оружия, но подбрасывая индейцам одеяла, заражённые оспой, уничтожая бизонов, чтобы вызвать голод. А когда ближе знакомятся с нами, то не понимают нас ещё больше. Отсюда та неприязнь к русским, которую Данилевский показал нам на многочисленных примерах. Эта неприязнь находится в самых глубинах их народных начал, преодолеть которую они как народ не могут ни при каких обстоятельствах. Неприязнь логично переходит в ненависть. Сегодня мы все можем убедиться в этом по заявлениям лидеров Запада, которые открыто говорят о том, что Россия должна быть уничтожена.
— Только к нам есть неприязнь, или это чувство касается и других народов?
— Конечно, это касается всех народов. Но сегодня на очереди стоим мы. Западная цивилизация как этно-социо-культурно-исторический организм (обобщающий термин в развитие категорий Данилевского) ненавидит Россию именно за то, что именно мы не дали во времена Александра Невского осуществиться её национальной идее в геополитике — натиску на Восток, не дали и во все другие времена, не дали разбомбить себя ядерным оружием по «дропшотовским» планам, создав своё ядерное оружие и средства доставки. Ненавидят и за неполный развал СССР, так как мы посмели сохранить Россию и поднять её с колен с 2000‑х годов. Запад сейчас опомнился, понял, что в 1991 году он выиграл только сражение и хочет сегодня выиграть войну, уничтожив нас.
— Давайте вернёмся к категориям учения Данилевского, о которых вы говорили.
— Понятие «общественные творческие силы» используется Данилевским. О накоплении этих сил в этнографический и государственный периоды развития он говорит как о законе. А вот закон экономии энергии общественных творческих сил мы выводим из контекста учения Данилевского, заменяя понятие «сила» на более современное понятие «энергия». В результате понимание исторического процесса с точки зрения цивилизационной историософии выглядит следующим образом. Субъектом мировой истории является не общечеловечество, а культурноисторические типы. Первичные родственные племена, которые существуют в этнографическом периоде, принимаются за данность. Вопросы происхождения видов органического мира Данилевский рассмотрел в другом труде — «Дарвинизм». Эти родственные племена осуществляют свое историческое движение в направлении слияния в более крупные образования — государствообразующие народы, которые создают свои самобытные государства и отстаивают их независимость, что происходит на государственной ступени развития. Именно на этих двух ступенях народный организм взрослеет и накапливает жизненную энергию подобно процессам, происходящим в человеческом организме до 30–40 лет, а затем вступает в период цивилизации, в котором эта энергия растрачивается, принося плоды в той или иной сфере народной жизни, к которой имеет особые дарования, или в нескольких сразу. Время высшего действия силы или энергии творческих народных сил не совпадает со временем наибольших плодов, как не совпадает наибольшее проявление силы Солнца в 12 часов дня со временем наибольших результатов в виде дневной температуры, которое наступает в 15 часов. Первому случаю соответствует время расцвета искусства, которое для Запада было в XVI–XVII веках, а второму — время наивысшего результата на научном и промышленном поприще, которому соответствует XIX век для Запада и которое, наверное, можно продлить на XX век, когда ещё происходили фундаментальные открытия в науке. Но это уже не три часа дня, а гораздо позже к вечеру, однако ещё и не ночь, которая будет полным закатом Запада. Поэтому есть вероятность того, что Западная цивилизация развалится от внутренних причин просто от старости. Но они занимаются постоянной «культурной трансплантацией», как богатые старики, которые создали рынок человеческих органов. Дэвид Рокфеллер стал рекордсменом по количеству пересадок сердца — семь сердец — и умер, прожив 101 год. Население Украины в 1991 году было более 50 миллионов человек, сегодня, говорят, 25 миллионов. Большая часть оказалась в Европе, США, Канаде. Это и есть «культурная трансплантация». Поэтому надеяться на то, что Запад загнётся от кризиса, не стоит. Хотя такую возможность предусматривает цивилизационная историософия Данилевского, но только в случае замкнутой системы. Как часто оговариваются в термодинамике: тепловая система стремится к равновесному состоянию первичного хаоса только в случае, если нет подпитки энергией снаружи. А она как раз в данном случае есть и идёт за счёт других народов, и нашего — прежде всего. Кроме того, отрыв в научно-промышленной сфере за счёт особых дарований даёт западной цивилизации большое преимущество в военной сфере, правда, оно уже может быть снивелировано догоняющим сценарием развития других цивилизаций. Лучший пример — достижение СССР ядерного паритета с США.
— Так что же представляет собой закон экономии общественных творческих сил, в чём он заключается?
— Этот закон выводится из контекста учения Данилевского, хотя он один-два раза говорит об экономии сил как общем законе природы и общества. Напомним, что субъектами истории являются культурные типы-организмы, внутри которых зашиты свои самобытные этнокультурные коды развития; эти коды определяют движение к своим самобытным целям в той или иной сфере народной жизни. Достижение таких результатов и есть прогресс, именно на него тратится основная народная энергия. Греки достигли прогресса в искусстве, Рим — в праве, Романо-германская цивилизация — в культуре, науке, технико-промышленной сфере и в политической, Еврейская цивилизация — в религиозной сфере, дав миру христианство. Прогресс — это не движение всех в одну сторону, что нам навязывает западная цивилизация в виде глобализма и универсализма, основанного на пересадке всем народам своей культуры, своих народных начал. Прогресс — это развитие своих сторон народной жизни, к которым есть особенные способности, и в гармоничном устроении всех сфер народной жизни даже на основе заимствования достижений прогресса других цивилизаций, но не в сфере народности. Для достижения самобытного прогресса народы накапливают энергию, которую тратят безвозвратно на ступени цивилизации, как раз для принесения плодов своей цивилизации, то есть прогресса в той или иной сфере народной жизни. Закон экономии энергии общественных творческих сил естественным образом вытекает из основных категорий учения Данилевского: если энергия накапливается, а потом тратится безвозвратно, то, значит, надо осуществлять государственное управление максимально бережно, экономя народную энергию, избегая ошибок в управлении, которые обрекают народ на проявление массового героизма при их исправлении. Массовый героизм, с одной стороны, есть доказательство национального здоровья, с другой стороны — это сильнейшее расходование народной энергии. Напомним: если это происходит на цивилизационной ступени, то эта энергия уже не восстанавливается, как у взрослого организма, потому что он больше не растёт.
— Тогда встает вопрос о том, на какой ступени развития находится Россия? Раз это так важно с точки зрения цивилизационной историософии. Ответ на этот вопрос даёт понимание, сколько нам история отпускает времени, если мы находимся на цивилизационной ступени развития?
— Можно считать, что с началом второй половины XIX века мы находимся на цивилизационной ступени развития. То есть из 400–600 лет цивилизационного периода мы прошли всего 150 лет. Но здесь есть один нюанс. Периоды истории отделены друг от друга не как море и суша, а как степь и лес, между которыми есть лесостепные зоны, как и лес от тундры, между которыми есть лесотундра. Я сейчас работаю над книгой с рабочим названием «Русская цивилизационная доктрина: Россия — не Европа; Россия — страна-цивилизация». Там эти проблемы будут рассмотрены. По всей видимости, такими переходными периодами являются: между этнографическим и государственным — этногосударственный период; а между государственным и цивилизационным — государственно-цивилизационный. Такой подход цивилизационной историософии позволяет ввести естественную периодизацию истории Руси-России, из которой можно увидеть причины драматизма нашей истории. Анализ истории убедительно свидетельствует, что перед Россией с начала второй половины XIX века встала генеральная задача нового этапа истории: реформирование общественно-экономического строя. Отсюда отмена крепостного права в 1861 году, которая открывала возможность для индустриализации страны — материальной основы политической независимости. Отсюда же вытекала задача просвещения нации, без чего не провести индустриализацию; возвращения религиозной жизни русского народа в её нормальное состояние через восстановление института патриаршества и другие. Но важнейшей частной задачей, которая стояла перед Россией, было преодоление раздвоения русского народа на русских европейцев и русское простонародье и выхода из политической системы Запада.
Когда эти задачи были решены? Только в советский период. К началу второй половины XX века, то есть к рубежу 1950–1960‑х годов. Именно в этот период Россия-СССР стала способна противостоять объединённому Западу в холодной войне, которую Запад постоянно хотел перевести в горячую. Но создание советского ядерного оружия и средств доставки в этот период сделали невозможной эту войну. Получается, что с позиции естественной периодизации нашей истории, сделанной на основе законов цивилизационной историософии, период истории России с начала второй половины XIX века до начала второй половины XX века — это один период: государственно-цивилизационный. Такое деление нашей истории «примиряет» монархистов и коммунистов, только здравомыслящих, конечно, а не фанатиков. Промысел попустил революции 1917 года с целью спасения Отечества. В самом деле: индустриализация проведена, введено обязательное среднее образование, высшее образование выведено на блестящий уровень, прежде всего, в технических специальностях, религиозная элита страны в 1917 году сумела собрать Поместный собор и восстановить институт патриаршества, аграрная реформа проведена жёстким образом, но всё‑таки в сторону учёта коллективистских начал русского народа. И раздвоение русского народа было преодолено: все стали советскими, сословия ликвидированы. Это не был возврат к самобытным русским формам, но другой формы, кроме советско-социалистической, большевики и не могли предложить. Это могли сделать Романовы, но не стали, не увидели такой задачи, остались европейцами. Надо помнить, что у власти большевики оказались случайно (или Промыслительно), так как по марксистскому учению революция должна была произойти в передовой промышленной стране Запада, а не в аграрной России. Вот здесь мы подошли к моменту истины в сравнении двух общественных теорий: марксистская не сработала в своих прогнозах, а цивилизационная сработала. Оправдался именно прогноз Данилевского о крахе России в случае, если она не избавится от европейничанья и не выйдет из политической системы Запада, если не вернётся на самобытный путь развития. С точки зрения цивилизационной историософии революционные изменения в России были неизбежны. Только они стали не следствием классовой борьбы, а скорее «народно-освободительным восстанием» против европейской колонизации России высшими сословиями — русскими европейцами. Это хорошо видно по истории Гражданской войны, в которой большевиков поддержало крестьянство.
— Из ваших слов следует, что государственно-цивилизационный период закончился на рубеже 1950–1960‑х годов, а цивилизационный, получается, наступил после него? Можно ли полагать, что тот ограниченный отрезок времени в 400–600 лет, отпущенный на период цивилизации, начинается с этих годов?
— Очень хочется, конечно, убавить себе годков и увеличить срок зрелой жизни. Но лучше исходить из более пессимистической, или скорее реалистической, оценки, чтобы не расслабляться, так как это нам всегда вредит: видимо, стоит исторический срок цивилизации засчитывать с начала государственно-цивилизационного периода, который можно рассматривать как первый этап цивилизационного.
Мы живем в цивилизационном периоде. С начала 1960‑х годов перед Россией-СССР встала задача приведения идеологизированных форм, связанных с коммунистической марксистской идеологией, в соответствие с чаяниями и требованиями русского народанации. Все условия для этого были созданы в результате Великой Отечественной войны, в начале которой Сталин обратился к нации с русско-православным призывом «братья и сёстры», незадолго до войны и во время войны стали сниматься исторические фильмы, введены награды с именами русских полководцев, разрешены выборы Патриарха в 1943 году, что говорит о глубоком осознании роли русского народа, которое завершилось знаменитым тостом Сталина в июле 1945 года «За русский народ!», в котором Сталин признал «руководящую» роль русского народа, по сути, государствообразующую роль. Сталинская экономика была отчасти многоукладной, существовала промкооперация. После войны началось возрождение русской культуры. Стояла задача реформирования общественно-экономической сферы, даже не трогая отношений собственности, сохраняя ведущую роль госсобственности везде, где она установилась. Но надо было начать приводить уровень планирования в соответствие с реальными возможностями этого самого планирования: планировать точно, не совершая ошибок, и планировать только то, что относится к вопросам оборонной безопасности, экономического и технологического суверенитета, продовольственной безопасности и т.д. В религиозной сфере надо было прекратить давление на церковь. В политической стояла задача восстановить местное самоуправление всего лишь постепенным введением выборов на соревновательном принципе, а не из одного кандидата и т.д. Ничего этого не было сделано в период с 1960‑х годов, как не было сделано во второй половине XVIII века, когда государство освободило дворян от службы, показав тем самым, что уже не нуждается в сохранении поместной системы, что не было причин не освободить и крестьян, кроме страха за свою жизнь (что не уберегло Петра III от заговора). Историческое сходство очень поразительное в свете естественной системы периодизации и с другим периодом: запоздалые реформы 1860–1870‑х годов, которые не учитывали чаяния и требования народных начал русского народа, проведённые несистемно, хаотично, очень похожи на перестройку, начатую в 1985 году, которой Горбачёв пытался решить разом все отложенные задачи, которые стояли в 1960‑х годах. Сегодня не помнят, но в начале декларировалось как раз снижение госзаказа до 90%, потом ещё ниже, с разрешением госпредприятиям на этой части свободных производственных площадей работать для свободного рынка, который стал бы и формироваться. Но потом об этом быстро забыли, и политические реформы поставили впереди экономических, и всё рухнуло. РоссияСССР развалилась в 1991 году, а в конце 1990‑х годов уже сама Россия стояла на грани развала. События 1991–1993 годов — результат нерешения задач начала цивилизационного периода, точно так, как события 1917–1920 годов — результат нерешения задач начала государственно-цивилизационного периода. Разве в 1990‑е годы мы не стали кавалерийским наскоком решать проблемы в общественноэкономической сфере, накопившиеся ранее? И попали в оголтелый капитализм. Разве сегодня мы не начали исправлять ситуацию, создав государственный сектор экономики, то есть отчасти возвратившись к советскому периоду, но оставив достижения в малом и среднем бизнесе? Поэтому есть все основания считать, что мы живём в цивилизационном периоде и от нас зависит, чем он закончится и сколько веков будет длиться. У нас есть все условия, чтобы отстоять свою политическую независимость сегодня, но надо найти свою самобытную форму исторического движения именно в общественно-экономической сфере, к которой, как доказал Данилевский, у русской нации есть особенное дарование. В реализации этого дарования и состоит историческая миссия России — страны-цивилизации. Если мы нащупаем образ Будущего своего самобытного устроения общественно-экономической сферы и найдем верные первые шаги к нему, то это и будет стрежнем национальной идеологии, обретя которую, мы легко решим все внешнеполитические задачи.
— Данилевский спрогнозировал, что России уготована миссия достичь прогресса именно в общественно-экономической сфере?
— Он показал, что ни одна цивилизация до Русско-славянской не достигла прогресса в общественно-экономической сфере. Данилевский ввёл критерий прогресса в той или иной сфере народной жизни: достигнутые результаты должны соответствовать высокой духовной природе человека. Именно этому критерию отвечало христианство, родившееся в еврейской цивилизации; искусство, особенно пластическое, у греков; политическая сфера у римлян; научно-техническая сфера у Романо-германской цивилизации. Но ни одна цивилизация не достигла прогресса в общественно-экономической сфере. Рабовладельческий строй, феодальный, капиталистический не соответствуют критерию прогресса. А вот идея социального и справедливого государства, идея общества равных возможностей, особенно стартовых, общества и государства равных прав и обязанностей, идея многоукладной экономики — эти идеи имеют перспективы на соответствие данному критерию. Но ведь именно в этом направлении развивался общественно-экономический строй царской России в виде массового кооперативного движения, артельного способа производства, сохранения крестьянской общины, то есть чисто социалистического способа производства. И весь советский период есть героическая попытка достичь прогресса в общественноэкономической сфере, но делалось это на основе марксистской теории, которая появилась в России в то же время, в какое вышла в свет книга «Россия и Европа». Маркс и Данилевский относятся к одному поколению. Но русские европейцы, прежде всего, из «ордена русской интеллигенции», приняли марксистское учение, а не цивилизационное. И все три царя с 1869 года не приняли цивилизационную историософию. И не обладали вообще никакой теорией, управляли государством вслепую. Поэтому и проиграли большевикам, которые обладали общественным учением, поэтому и победили, несмотря на то, что это учение, как оказалось, было искусственной научной системой. Но, как показал Данилевский, лучше иметь искусственную систему, чем не иметь никакой. Однако её ресурса хватило как раз только до начала 1960‑х годов, когда надо было начать исправлять саму теорию, начать поиск другой теории. Но она есть уже более чем 150 лет. Надо, наконец, её увидеть, принять, взять за основу обретения национальной идеологии и явить миру прогресс в самобытной форме в общественно-экономической сфере впервые в истории человечества. Но у России есть все основания устроить все другие сферы народной жизни (религиозную, культурную, научно-техническую, политическую) в формах, достойных высокой духовной природы человека, и стать первым в истории четырёхосным культурно-историческим типом.
— Спасибо, Александр Васильевич. Понятно, что даже в весьма долгой беседе все вопросы цивилизационной историософии мы не могли охватить, а тем более подробно рассмотреть. Поэтому пожелаю вам закончить поскорей свою книгу, мы будем её ждать, постараемся представить в журнале "Изборский клуб" после выхода в свет.
Примечания:
1 - Н.Я. Данилевский. Дело петрашевцев. М.; Л., 1941. Том 2, с. 292.
Андрей Кобяков
https://zavtra.ru/blogs/teoriya_danilevskogo_kak_osnova_ideologii_dlya_rossii
26.01.2023 Реактуализация Данилевского: 2022 год в повестке «России и Европы».
Сталин, суверенитет, перспектива многополярности, славянский вопрос
Данилевский и Сталин
Существуют свидетельства, что книга Николая Данилевского «Россия и Европа» составляла предмет чтения И.В. Сталина. Мог ли создатель советской империи — а сегодня самый рейтинговый персонаж в российской истории — испытывать на себе влияние основоположника цивилизационного подхода? Такое влияние как минимум нельзя исключать. Сталин никогда публично не разрывал с марксизмом, хотя и критиковал отдельные работы Ф. Энгельса за очернение с позиций антироссийской пропаганды Европы внешней политики царизма. Всегда с большим пиететом он относился к ленинскому наследию. Но как отдельные высказывания Сталина, так и его конкретные политические шаги и стратагемы позволяют считать, что он искал пути соединения марксизма с славянофильскими воззрениями (прежде всего, в версии культурноисторических типов Данилевского).
Ещё в преддверии мировой войны происходит системное переосмысление конфликтов, в которые вовлекалась страна в истории, интерпретируемых ранее с классовых позиций, в пользу подхода цивилизационного. Именно в этом ракурсе — совершенно в логике Данилевского — был снят в 1938 году гениальный фильм «Александр Невский». Пропаганда периода Великой Отечественной войны раскрывала её как борьбу с Германией, возглавившей европейский поход против России. Осуждение низкопоклонства перед Западом в послевоенные годы также соотносилось с пафосом осуждения Данилевским преклонения российского образованного класса перед Европой.
Ещё более корреспондируют идеям автора «России и Европы» апелляции Сталина к единству славянского мира. Лидер советского государства полагал, что такое единство является единственной гарантией от угроз нового пангерманизма. В прямом противоречии с логикой классового подхода Сталин говорил о запросе на «большевиков-славянофилов». Открывались кафедры славяноведения, создавались печатные издания, посвящённые славянской тематике. Все эти начинания будут свёрнуты уже в хрущёвские годы. Поворот в языкознании к изучению славянского лингвистического фундамента культуры и критика марризма[1] тоже соотносились с позицией Данилевского о языковой первооснове культурного единства.
Сталинская геополитика строилась также как будто по лекалам панславистского проекта Н.Я. Данилевского. Границы советского блока в Восточной Европе были близки границам описанной в его книге Славянской федерации. До разрыва с Иосипом Броз Тито в него входили все славянские республики. Входила в него и включаемая также Данилевским в Федерацию неславянская, но зато православная, Румыния. Не вошла в сталинский советский блок, в отличие от проекта, предложенного в «России и Европе», только православная Греция, но и за нее, как известно, шла ожесточённая борьба, вылившаяся в Гражданскую войну. Не удалось, как следовало из плана Данилевского, восстановить цивилизационный контроль над Константинополем, хотя Сталин пытался это сделать и предъявлял соответствующий ультиматум Турции. Как и предлагал автор «России и Европы», было проведено воссоединение с русской цивилизационной общностью Галицийского края.
Объединение проводилось при сохранении формальной самостоятельности каждой из объединяемых в советский блок республик. Так — по федералистскому принципу — предлагал выстраивать объединение и Данилевский. В замыслах Сталина было создание трёх славянских государств, объединявших, соответственно, восточных, западных и южных славян. Восточные славяне объединялись в составе СССР. Особый статус входящих в него Украинской и Белорусской ССР отражался представленностью их наряду с Советским Союзом в Организации Объединённых Наций. Западнославянское государство планировалось создать посредством объединения Польши и Чехословакии, южнославянского — Югославии и Болгарии.
Пытался опереться Сталин в выстраивании политики цивилизационной интеграции и на фактор православия. Всеправославное совещание 1948 года являлось практическим шагом в этом направлении. Так в соединении славянского единения с единением православным видел перспективу интеграционного проекта и Данилевский.
Использовал ли реально Сталин в своей политике рецептуру «России и Европы» — доподлинно неизвестно. Но если прямого использования и не было, а Сталин пришёл к пониманию целесообразности соответствующего курса без обращения к Данилевскому, это только говорит о гениальности автора «России и Европы». Получается, что Данилевский в своём труде предвосхитил сталинскую стратегию за семьдесят лет до её практического воплощения.
Реактулизация Данилевского
Сегодня в контексте вступления в острую фазу цивилизационного конфликта Россия — Запад Данилевский оказывается востребованным более чем любой другой российский мыслитель. Ни школьные, ни вузовские современные учебники не объясняют причин этого конфликта. Такое объяснение с позиций мировой истории и отчасти — естественных наук представляет «Россия и Европа» Данилевского. Начинать в ситуации системного конфликта надо с двух опций — определения сути самого себя и определения сути противника. Собственно, это и является постановкой вопроса, вынесенного в самом названии труда Данилевского — «Россия и Европа». Данилевский писал свою книгу, когда Соединённые Штаты не играли ещё роли полюса западного мира и ввиду изменившейся с момента выхода их роли в мировой политике раскрытие дихотомии могло бы быть несколько скорректировано: вместо Россия и Европа — Россия и Запад. Попытаемся определить направления потенциальной реактуализации творчества историка.
Россия — не Европа
России принадлежит в развитии обществоведения первенство в разработке методологии цивилизационного подхода. Этот пионерский вклад связан с создателем труда «Россия и Европа» Николаем Данилевским. Между тем в западном обществоведении Данилевский совершенно неизвестен, и авторами теории множества цивилизаций позиционируются Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби. От бинарной модели Русь — Нерусь Данилевский переходил к модели множественности историко-культурных сообществ, каждое из которых функционирует на основе собственных принципов жизнеообеспечения.
На вопрос, является ли Россия частью Европы, Данилевский давал категорически отрицательный ответ. Россия не имела в фундаменте своей истории ни одной из определяющих европейский культурно-исторический тип компонент. И главное, Европа никогда не признавала и, полагал Данилевский, никогда не признает русских европейцами. Она исторически всегда была враждебна России, имея в своём арсенале ряд устойчиво воспроизводимых русофобских мифологем.
«Принадлежит ли… Россия к Европе? — ставил вопрос Данилевский и давал на него однозначный ответ. — К сожалению, или к удовольствию, к счастью или к несчастью, — нет, не принадлежит. Она не питалась ни одним из тех корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного древнего мира, не питалась и теми корнями, которые почерпали пищу из глубины германского духа. Не составляла она части возобновлённой Римской империи Карла Великого, которая составляет как бы общий ствол, через разделение которого образовалось всё многоветвистое европейское дерево, не входила в состав той теократической федерации, которая заменила Карлову монархию, не связывалась в одно общее тело феодально-аристократической сетью, которая (как во время Карла, так и во время своего рыцарского цвета) не имела в себе почти ничего национального, а представляла собой учреждение общеевропейское — в полном смысле этого слова. Затем, когда настал новый век и зачался новый порядок вещей, Россия также не участвовала в борьбе с феодальным насилием, которое привело к обеспечениям той формы гражданской свободы, которую выработала эта борьба; не боролась и с гнетом ложной формы христианства (продуктом лжи, гордости и невежества, величающим себя католичеством) и не имеет нужды в той форме религиозной свободы, которая называется протестантством. Не знала Россия и гнёта, а также и воспитательного действия схоластики и не вырабатывала той свободы мысли, которая создала новую науку, не жила теми идеалами, которые воплотились в германо-романской форме искусства. Одним словом, она не причастна ни европейскому добру, ни европейскому злу; как же может она принадлежать к Европе? Ни истинная скромность, ни истинная гордость не позволяют России считаться Европой».
Польша, Венгрия и Турция являлись, по оценке Данилевского, основными плацдармами западной антироссийской экспансии. Запад не любил воевать сам, и ему было нужно «пушечное мясо». Что изменилось в этом отношении со времён Данилевского? Может быть, только то, что в роли «пушечного мяса» поляков и турок заменили украинцы.
Двойные стандарты Запада
Данилевский открывает свой труд рассуждением на тему, которая бы сегодня была определена понятием «двойные стандарты». «Откуда меряние разными мерами?» — спрашивал Данилевский. И ответ его состоял в том, что разные меры применяются Европой к России ввиду ненависти к ней как к цивилизации-антиподу.
Запад прибегал к двойным стандартам и в девятнадцатом столетии, так же как он прибегает к ним в настоящее время. Позиция Запада по вопросу о Косово и по вопросу о Крыме, несмотря на то, что базовая коллизия имела определённые аналогии, оказалась прямо противоположной.
Данилевский в своей книге приводил различия в реакциях Европы по вопросам о немецком отторжении у Дании Шлезвиг-Гольштейна и российским действиям против Турции. Очевидная агрессия против Дании никого не интересовала, и на неё европейцы реагировали вяло, тогда как военные шаги России против Османской империи вызвали взрыв негодования во всём европейском мире. Данилевский обнаруживает причину такой двойственности: справедливого решения со стороны Запада не будет никогда, если вопрос касается России. Современному прозрению на этот счёт предшествовали колоссальные уступки в пользу так называемого международного права, которых могло не быть, если бы предостережения «России и Европы» были услышаны своевременно.
Феномен западной русофобии: Россия как политический Ариман
Данилевский писал об онтологической ненависти Европы в отношении России — явлении, которое в настоящее время определяется понятием русофобия. Существовала до недавнего времени распространённая позиция, сообразно с которой причина соответствующих фобий является реакцией на «коммунистическую угрозу» и рецидивы «советской тоталитарности». Между тем Данилевский показывал, что фобии в отношении к России сформировались ещё задолго до прихода большевиков к власти. «Дело в том, — пояснял он причину невозможности вхождения России в общность европейских государств, — что Европа не признаёт нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для неё простым материалом, из которого она могла бы извлекать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т.д.,− материалом, который можно бы формировать и обделывать по образу и подобию своему… Европа видит поэтому в Руси и в славянстве не чуждое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и ни мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, всё же Европа понимает, или, точнее сказать, инстинктивно чувствует, что под этой поверхностью лежит крепкое, твёрдое ядро, которое не растолочь, не размолотить, не растворить, − которое, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть, − которое имеет и силу и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью. Гордой, и справедливо гордой, своими заслугами Европе трудно − чтобы не сказать невозможно − перенести это. Итак, во что бы то ни стало, не крестом, так пестом, не мытьем, так катаньем, надо не дать этому ядру ещё более окрепнуть и разрастись, пустить корни и ветви вглубь и вширь… Тут ли ещё думать о беспристрастии, о справедливости. Для священной цели не все ли средства хороши? Не это ли проповедуют и иезуиты, и мадзинисты, − и старая, и новая Европа?.. Не допускать до этого − общее дело всего, что только чувствует себя Европой. Тут можно и турка взять в союзники и даже вручить ему знамя цивилизации… Это‑то бессознательное чувство, этот‑то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. Всё самобытно русское и славянское кажется ей достойным презрения, и искоренение его составляет священнейшую обязанность и истинную задачу цивилизации»
Своевременное изучение Данилевского могло бы предупредить от иллюзий западной дружбы. Но в период сближения с Западом читали преимущественно других авторов. Когда в 2014 году началось новое обострение отношений с Западом, получила распространение другая иллюзия — всё дело в актуальной политической элите. Лишь сменится администрация в Белом доме, звучали успокоительные слова на самом высоком уровне, и утраченная «дружба» с западным миром вернётся. Увы, русофобия охватывает на Западе не только политическую элиту.
Данилевский показывал в своём труде, что общественность Европы была даже более антироссийски настроена, чем европейские правительства, подталкивая последние к конфликту. Автор «России и Европы» ссылался на таких представителей европейской общественности, как немецкий либеральный правовед и историк Карл фон Роттек, полагавший, что всё идущее во благо России, любые её достижения наносят ущерб мировому прогрессу. Высказывания европейского профессора вполне определённы не просто в своей русофобии, но и в своём латентном расизме: «Направление российской политики осталось враждебным свободе… Россия — заклятый враг свободного развития. Как прежде мы боялись западного деспотизма, так теперь — восточного… Россия внушала страх как своими гигантскими размерами, так и азиатским, автократическим правлением, поэтому любое увеличение её интеллектуальных, военных, экономических сил — это несчастье для всего цивилизованного мира». Как видим по этим высказываниям, в отношении западной «передовой мысли» к России мало что изменилось.
Сегодня Россию представляют на Западе как политический Мордор — полюс зла. Данилевский использует метафору из зороастрийской мифологии — преподнесение России как «политического Аримана». Меняются со временем метафоры, но суть отношения к России как к полюсу зла остаётся константной.
«Русские европейцы»: европейская точка зрения в российской политике как подрыв суверенитета
Западная русофобия не имела бы никаких шансов на успех при цивилизационно-идентичном российском политическом классе и общественности. Однако европейцам внешним подыгрывали европейцы внутренние. Данилевский писал о сформировавшихся в России стереотипах смотреть на политику и ключевые вопросы общественного развития с европейской точки зрения (через европейские очки). Во внутренней политике это приводило к разрыву с народной психологией и идеалами, отступлению от православия. Во внешней — подыгрыванию европейским державам, следованию их интересам.
Глава австрийской дипломатии Клеменс фон Меттерних определялся им в качестве основного бенефициара выстроенной после победы над Наполеоном системы. «Вместо того, — оценивал Данилевский политику России в рамках системы Европейского концерта (Венской системы международных отношений), — чтобы быть знаменосцем креста и свободы действительно угнетённых народов, мы сделались рыцарями легитимизма, паладинами консерватизма, хранителями священных преданий версальской бонтонности, — как оно и прилично ученикам французских эмигрантов. Чем искреннее и бескорыстнее усваивали мы себе одну из европейских точек зрения, тем глубже ненавидела нас Европа, никак не хотевшая верить нашей искренности и видевшая глубоко затаённые властолюбивые планы там, где была только задушевная преданность европейскому легитимизму и консерватизму».
Принятие разрабатываемой Данилевским концепции культурно-исторических типов выводило на практические следствия — необходимость для России возвращения к самой себе. Для периода Российской империи такое возвращение подразумевало пересмотр европеизации Петра I (на что и указывал Данилевский), для Советского Союза — отказ от левого универсализма Троцкого, для современной России — отказ от установок вхождения в западноцентричный мир Горбачёва и Ельцина.
Цивилизационный подход и перспектива многополярности
Переход от однополярной к многополярной модели мироустройства предполагает нахождение соответствующего теоретического обоснования. Критерием для выбора соответствующих концепций должно стать положение о вариативности социального развития человечества. Лучшим образом этому требованию соответствует теория цивилизаций. Данилевский при формировании методологии цивилизационного подхода был первым, предшествуя и Шпенглеру, и Тойнби, и тем более — Хантингтону. Наряду с понятием «культурно-исторический тип» использовал он в «России и Европе» и понятие «цивилизация», в том самом значении как его в дальнейшем будет применять А.Дж. Тойнби. Предпочтительность Данилевского состоит в том, что теория цивилизаций давалась им через призму российского взгляда.
Из столпов отечественной мысли только автор «России и Европы» и ещё Л.Н. Гумилёв обосновывали цивилизационную вариативность развития человечества, имевшую потенциалы соотнесения с многополярным мироустройством. Другие славянофилы говорили скорее о бинарности мира — «мы — они», чем о его вариативности. В этом смысле методология Данилевского отличалась существенно от славянофильской, и причисление его к славянофилам является достаточно условным.
С другой стороны, не каждое из существующих в настоящее время более чем двухсот государств мира может реально претендовать стать цивилизационным полюсом многополярного мироустройства. Количество цивилизаций в мире, как указывал Данилевский, ограничено — всего 13 (египетская; китайская; ассировавилоно-финикийско-халдейская; индийская; иранская; еврейская; греческая; римская; новосемитская (аравийская); германо-романская (европейская); мексиканская; перуанская; славянская). Если же вычесть погибшие цивилизации, то полюсов многополярного мироустройства окажется в версии Данилевского всего семь.
В эпоху доминации Запада, когда восточные страны находились в колониальном или полуколониальном положении, Данилевский отстаивал взгляд о том, что цивилизации не могут быть разделены на высокие и низкие. Он писал, в частности, об уникальных достижениях китайской цивилизации, не позволявших характеризовать её как сообщество восточной отсталости. «Возьмём, — приводит пример Данилевский в доказательство теории культурно-исторических типов, — самый тип застоя и коснения — Китай, выставляемый как наисильнейший контраст прогрессивной Европе. В этой стране живёт около 400 миллионов народа в гражданском благоустройстве. Если бы имелись точные цифры о количестве производительности китайского труда, то перед ними, может быть, побледнели бы цифры английской и американской промышленности и торговли, хотя китайская торговля почти вся внутренняя. Многие отрасли китайской промышленности находятся до сих пор на недосягаемой для европейских мануфактур степени совершенства, как, например, краски, окрашивание тканей, фарфор, многие шёлковые материи, лаковые изделия и т.д. Китайское земледелие занимает, бесспорно, первое место на земном шаре… Науки и знания нигде в мире не пользуются таким высоким уважением и влиянием, как в Китае. Неужели же эта высокая степень гражданского, промышленного и в некотором отношении даже научного развития, которое во многом оставляет далеко за собою цивилизацию древних греков и римлян, в ином даже и теперь может служить образцом для европейцев, — вышла во всеоружии из головы первого китайца, как Минерва из головы Юпитера, а все остальные четыре или пять тысяч лет своего существования этот народ пережёвывал старое и не подвигался вперёд? Не были ли эти успехи, добытые на крайнем востоке Азиатского материка, таким же результатом постепенно накоплявшегося умственного и физического, самостоятельного и своеобразного труда поколений, как и на крайнем его западе — на Европейском полуострове? И что же это такое, как не прогресс?»
Сегодня слова об отставании Китая прозвучат как абсурд. Но во времена Данилевского всё было иначе. Незадолго до выхода «России и Европы» закончилась опиумная война, ставшая точкой максимального падения Китая. В Европе выходили труды, обосновавшие превосходство белого человека, его «цивилизаторской миссии» и права на колониализм.
Почти одновременно с «Россией и Европой» увидела свет книга Чарлза Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», в которой тот утверждал идеи расового неравенства. Данилевский, как известно, являлся жёстким оппонентом Дарвина, вероятно, главным для своего времени его критиком с позиции науки. Когда на Западе пропагандировался открыто расизм, в России Данилевский доказывал равноценность мировых цивилизаций. Его полемику можно определить в качестве русской альтернативы западной идеологии неравенства.
Каждое сообщество должно стремиться к выдвижению историософии, в рамках которой её история приобретала бы осевое значение в мире. Для России нужен, соответственно, россиецентричный взгляд на мировое развитие. Периферизация мысли приводит к периферийности геополитической. И в этом отношении творческое наследие Данилевского может быть использовано из арсенала русской общественно-политической мысли наилучшим образом. Ему, пожалуй, одному удалось соединить положение о цивилизационной вариативности с положением об особой всечеловеческой миссии России. Всечеловеческое Данилевский разделял с общечеловеческим. Общих для всего человечества идей не существует, но русская культура в своём цивилизационном появлении может иметь всечеловеческое проявление. Примерно в этом же смысле говорил о всечеловечности русской культуры через десять лет после выхода книги Данилевского в своей знаменитой Пушкинской речи Ф.М. Достоевский, испытывавший, судя по материалам «Дневника писателя», влияние автора «России и Европы».
Представляет интерес в исторической концепции Данилевского и введение им субъектов истории — «бичей Божьих». Бичи Божьи не создают самостоятельного культурно-исторического типа. Их миссия заключается в уничтожении одряхлевших и разлагающихся культур. Применение этой категории к современным миграционным волнам, обрушившимся на постмодернистскую Европу, обладает определённым когнитивным потенциалом.
Цивилизационные основания западного экспансионизма
Столкновение России с Западом актуализирует задачу раскрытия образа врага. Необходимо определить западную цивилизационную парадигму, определяющую его экспансионистские установки и вражду в отношении к России. Что‑то, вероятно, исходно содержалось в основании цивилизации Запада, либо по ходу его истории произошёл некий системный сбой, следствием чего оказалась цивилизационная патология. Данилевский видел эту основу в эгоцентризме западного человека. От эгоцентризма оказывался производен насильственный подход в отношении ко всему противоречащему интересам эгоистического субъекта и ко всему инаковому. Данилевский ссылался на жесточайшие западные гонения на еретиков, искоренение всякого инакомыслия. Все иные цивилизации также должны были быть подавлены или искоренены уже в силу своей инаковости. Россия, в противоположность Западу, всегда была комплиментарно настроена к разнообразию.
Сегодня Запад, казалось бы, перешёл на прямо противоположные позиции. Гипертрофированная толерантность устанавливает преклонение перед меньшинствами, переходящими в самоуничижение и установление преференций для представителей меньшинства. Назвать это здоровой реакцией невозможно. Но противоречий с оценкой Данилевского в таких действиях не существует. Как раз, наоборот, толерантность обнаруживается как оборотная сторона насильственности, проявление психологических комплексов западного человека.
Новая повестка славянского вопроса
Специальная военная операция на Украине обозначила предельно остро вопрос о восстановлении единства славянского и православного мира. Раскол оказался столь глубоким, что восстанавливать цивилизационное единство оказалось возможным только военным путём. Но от этого восстановления зависит судьба всей славянской (как её определял Данилевский) цивилизации. Вопрос славянский, как и предсказывал Данилевский, оказался важнейшим. Автор «России и Европы» не мог, конечно, допустить, что распадный процесс в славянском мире зайдёт столь далеко. Но современный кризис показывает, насколько он был прав в своих оценках славянского фактора для России.
Наиболее критичным для славянской цивилизации Данилевский считал антироссийскую позицию Польши. На момент выхода «России и Европы» польские земли входили преимущественно в состав Российской империи, но русофобские идеи имели среди поляков широкое распространение. К моменту первого издания книги Данилевского прошло всего шесть лет после Польского восстания. «Из всех славянских стран, — констатировал Данилевский, — одна Польша пользуется её [Европы] благорасположением, потому что составляет тип и образец того, как бы Европе хотелось фасонировать и прочих славян для полного порабощения их себе, — даже и в том случае, когда бы им и дана была чисто внешняя политическая самостоятельность, которую истинные славяне всегда ценили ниже внутренней духовной и бытовой самобытности». К настоящему времени минуло уже полтора столетия после Польского восстания, а Польша по‑прежнему представляет собой основной плацдарм антироссийской пропаганды.
Впрочем, по оценке Данилевского, антироссийской была шляхта, а не сам польский народ. Элита перешла на позиции европейской идентичности, тогда как народ сохранял приверженность духу славянства.
И даже сейчас в отношении Польши не всё потеряно. Исторически в развитии польской государственности выдвигалось две стратегические линии — стратегия Пястов и стратегия Ягеллонов. Стратегия Пястов состояла в сдерживании Польшей немецкой экспансии с запада, реализация миссии фронтира славянского мира. Стратегия Ягеллонов переносила главное направление приложения сил на восток, где Польша в качестве форпоста Европы сдерживала будто бы агрессивные устремления России. Сейчас, безусловно, польская элита — ягеллоновская, но пястовский вариант потенциально возможен, если его внедрением в национальное сознание заниматься целевым образом. Основание для этого существует — неприятие поляками европейской толерантности и гей-пропаганды, то есть, собственно, тех ценностей, с которыми и приходит сегодня Европа.
Только Россия в понимании Данилевского могла объективно встать во главе славянской цивилизации. По выведенному им второму закону, непременным условием для формирования культурно-исторического типа является политическая суверенность формирующих его народов. В этом отношении славянский культурно-исторический тип мог быть сформирован только на основе обладающей таким суверенитетом России. Естественным устремлением в развитии этого культурно-исторического типа должна была стать постановка задачи освобождения славян из‑под власти турок, австрийцев, немцев.
Политическая карта Европы со времен Данилевского, особенно в её восточной части, сильно изменилась. Сегодня формально существует 14 признаваемых на уровне ООН славянских государств. Однако реальными суверенными потенциалами среди них обладает по‑прежнему только Россия. Другие же должны решать — находятся ли они в грядущем цивилизационном конфликте вместе с Россией, или против неё.
В чём был неправ Данилевский?
Реактуализация наследия Данилевского не должна, впрочем, приводить к культу по подобию того, который сложился в СССР в отношении К. Маркса. Вряд ли был бы полезным подход — заменить «Капитал» «Россией и Европой». Были у Данилевского, как показало время, и неверные прогнозы, и методологически противоречивые положения. Так, к примеру, недооценены были им США как часть Западной цивилизации и враждебная России сила, и он писал о взаимных симпатиях американцев и русских.
Вызывает сомнение правильность лингвистической акцентировки Данилевским процесса цивилизационного строительства. Первый заявленный им закон общественного развития утверждал, что народы, имеющие языковое единство, составляют, соответственно, единый культурно-исторический тип. Сообразно с этой логикой, в основание культурно-исторического типа, к ядру которого принадлежала Россия, было положено славянское единство. Данилевский выступал в этом отношении как панславист. Однако сам же автор «России и Европы» вносил противоречия в предлагаемый панславистский проект, включая в него, в частности, православных греков и румын, не относящихся к славянам. Получалось, что православие оказывалось в определённых случаях более значимым фактором, чем язык. Попытка перевести дискурс по вопросу о базовых основаниях России с религиозной платформы на платформу естественнонаучную и этнографическую в результате не удалась. Примеров, когда при общей языковой платформе народы принадлежали к разным цивилизациям — предостаточно. Значит, все‑таки дело не в языке, а в ценностях.
Не убеждало и положение четвертого закона Данилевского о том, что полнота, богатство и разнообразие развития достигается только при федеративной модели цивилизационного объединения. История показывает, что государства-цивилизации далеко не всегда являлись федерациями. Не были федерациями ни московское царство, ни Российская империя, создавшие российское геополитическое пространство. Опыт же распада СССР и Югославии — славянских в своей основе государственных объединений — показывает, что федеративное устройство вовсе не является панацеей.
Данилевский, в соответствии с веяниями времени, увлекался аналогиями между обществом и живыми организмами. В пятом законе он уподоблял культурно-исторические типы «многолетним одноплодным растениям, у которых период роста бывает неопределённо продолжителен, но период цветения и плодоношения — относительно короток и истощает раз навсегда их жизненную силу». Из такого понимания следовало, что прошедшее стадию плодоношения общество исторически обречено. Данилевский применял этот общий вывод для доказательства приближающейся смерти цивилизации Запада. Но ведь если признавать плодоношением славянской цивилизации советский исторический прорыв двадцатого столетия, то, оказывается, в этой логике обречена и Россия.
А разве не доказывают сегодня Китай и Индия, что возраст цивилизации не является препятствием для цивилизационного прорыва? Цивилизации — это всё‑таки не многолетние одноплодные растения. Аналогии с организмами, безусловно, могут быть полезны, но тождества между ними не существует. В основе цивилизационного бытия находятся духовные ценности, которые не стареют. К смерти же цивилизаций приводит не физическое старение, а отказ от собственных ценностей.
2022 год в фокусе теории Данилевского
Несмотря на все возможные и необходимые критические замечания, именно «Россия и Европа» имеет шанс стать главной книгой для российских политиков и обществоведов. На самом высоком уровне заявлено о позиционировании России в качестве государства-цивилизации. И книга Данилевского в этом плане как российская версия цивилизационной теории подходит для этого наилучшим образом. 2022 год стал во всех отношениях годом Данилевского.
Данилевский предсказывал неизбежность нового столкновения России и Европы. Можно говорить о предсказании им новой цивилизационной борьбы, так как должны столкнуться в ней две цивилизации. Причём Данилевский не отчаивался от перспективы такой войны, полагая, что она станет основой русского внутреннего цивилизационного исцеления. «Борьба с Западом, — писал он, — единственное спасительное средство как для излечения наших русских культурных недугов, так и для развития общеславянских симпатий, для поглощения ими мелких раздоров между разными славянскими племенами и направлениями… Рано или поздно, хотим или не хотим, но борьба с Европою (или, по крайней мере, с значительнейшею частью её) неизбежна… Самый процесс этой неизбежной борьбы, а не одни только её желанные результаты…, считаем мы спасительным и благодетельным, ибо только эта борьба может отрезвить мысль нашу, поднять во всех слоях нашего общества народный дух, погрязший в подражательности, в поклонении чужому, заражённый тем крайне опасным недугом, который мы назвали европейничаньем. Нас обвинят, может быть, в проповеди вражды, в восхвалении войны. Такое обвинение было бы несправедливо: мы не проповедуем войны — уже по одному тому, что такая проповедь была бы слишком смешна из наших слабых уст; мы утверждаем лишь, и не только утверждаем, но и доказываем, что борьба неизбежна, и полагаем, что хотя война очень большое зло, однако же не самое ещё большее, — что есть нечто гораздо худшее войны, от чего война и может служить лекарством, ибо «не о хлебе едином жив будет человек»». Можно сказать, что в 1869 году при создании «России и Европы» Данилевский в точности описывал ситуацию 2022 года, когда предсказываемая им острая фаза цивилизационной войны началась.
Примечания:
1 - Марризм – псевдонаучное учение о языке академика Н.Я. Марра.
Багдасарян В.Э.
https://zavtra.ru/blogs/reaktualizatciya_danilevskogo_2022_god_v_povestke_rossii_i_evropi
16.12.2022 Русские смыслы
200 лет Николаю Данилевскому
Бог пожелал создать красоту и для этого создал материю.
Н.Я. Данилевский
Двести лет назад 4 декабря (по старому стилю) 1822 года в Орловской губернии родился Николай Яковлевич Данилевский. Кто он? Генерал? Да. Учёный? Биолог? Да. Но прежде всего он автор книги "Россия и Европа". Эта книга — основа основ всей русской философии. Не прочитать её, будучи русским, невозможно. Но читали ли мы её? Нет. Почему? По самым простым причинам. Первый раз она вышла в 1871 году и не стала событием в интеллектуальной жизни России. Она была издана в количестве 1200 экземпляров. В стране проживало 80 млн человек. Продавали эту книгу 15 лет по 80 экземпляров в год. Можно считать, что в тот момент эта книга, к сожалению, не оказала никакого влияния на формирование русского сознания. После 1895 года книга Данилевского "Россия и Европа" в России вообще не издавалась почти 100 лет. Вновь она вышла в свет только в 1991 году. О чём эта книга?
О том, что составляет идейный каркас нашего сознания: о славянстве, о Москве и Третьем Риме, о почве, о русских, о Византии, о православии, о крестьянстве. Сам Данилевский формулировал смысл России в трёх словах: православие, славянство, крестьянство. Данилевский — человек странный. Он, конечно, был дворянином. Но взгляды у него были разночинные. Между его социальным статусом и его мировоззрением образовалась трещина. В нём произошёл какой-то надлом. И он склонился к левым, хотя всегда был правым. Данилевского надломил Санкт-Петербургский университет, давление языковых истин, то есть истин, контролируемых интеллигенцией.
Гарнизонная жизнь
Данилевский вырос в семье кадрового военного, а все военные — это кочевники. Это жизнь в гарнизонах, корпоративная мораль и узкий круг общения. Конечно, позднее его отец станет генералом, остепенится, осядет, но вначале были частые переезды из гарнизона в гарнизон и частные пансионы. А это значит, что у Данилевского было не блестящее образование. Он — скромный мальчик, ему 15 лет, и его пристраивают в Царскосельский лицей, дабы он пообтесался и приобрёл лоск. Но дело уже было сделано, он определился вне зависимости от мира условностей. В лицее Данилевский изучал мифологию и языки, но ему хотелось иметь дело с чем-то конкретным, осязаемым. Например, он хотел резать лягушек и изучать их нервную систему. Его учили танцевать, кланяться, поддерживать разговор, а он был глух к этим урокам. Обладая феноменальной памятью, Данилевский выучил все основные европейские языки, но не запомнил наизусть ни одного стихотворения. В нём хранилось что-то провинциальное, косноязычное. Желание избавиться от этой косноязычной дословности и привело его в университет. А университет — это слово, интеллигенция.
Университет
В 1843 году Данилевский стал вольным слушателем на естественном факультете Санкт-Петербургского университета. Чтение биологической литературы доставляло ему эстетическое наслаждение. Такое же наслаждение он почему-то получал и при чтении текстов Фурье, насыщенных различными числовыми соотношениями. Его жизнь двоилась. С одной стороны, его звали к себе и подавали знаки Библия и православие, а с другой — Фурье и биология. Фурье с биологией в какой-то момент оказались более заманчивыми, и Данилевский стал ходить в кружок к М.В. Петрашевскому.
Петрашевский
В своё время Самарин с Аксаковым ходили к Станкевичу, чтобы изучать язык либеральной идеологии. Там они встретили Хомякова, и он их спас, отговорил от этих посещений. И они занялись изучением устройства русского ума. Данилевского спасать было некому, и он пошёл к Петрашевскому, а там его уже поджидал Белинский с языковыми истинами интеллигента. Петрашевский, как и всякий диссидент, двулик. В душе он республиканец, а внешне — монархист. Фактически он карьерист, как сотрудник МИД состоит на службе у царя. Что это за служба? Например, приедет какой-нибудь иностранец в Россию, привезёт с собой библиотеку, а Петрашевский как переводчик МИД её, эту библиотеку, описывает. Работа у него была такая. Если ему встречались запрещённые книги, то он их заменял разрешёнными, а запрещённые уносил с собой, то есть крал. А чтобы книги было удобно выносить, он переодевался женщиной. Так и составлялась его библиотека, с которой познакомился и Данилевский. Был ли Петрашевский гомосексуалистом или не был, это сегодня не так уж важно. Он был демократом.
Днём Данилевский писал диссертацию по флоре Орловской губернии, а вечером шёл к Петрашевскому слушать либеральные речи. И так продолжалось до тех пор, пока его не арестовали. Правда, через четыре месяца освободили, отправив в ссылку. Ничего криминального следователи в его действиях не нашли. На том и закончился его роман с левыми, и он вновь вернулся к себе, к православию.
Семья
Данилевский — "сын бойкого и типичного гусара", по словам П.П. Семёнова-Тян-Шанского, — гусаром не был. Человек он был застенчивый. Женского общества старательно избегал, потому как очень боялся попасть впросак. В Вологде, в ссылке, понравилась ему одна вдова. И хотя она была на семь лет его старше, тем не менее была красавицей и умницей, и он женился на ней. Они жили счастливо, но недолго. Через год она заболела и умерла. И Данилевский ещё девять лет прожил один как бобыль. Был на Волге и на Каспии, изучал миграцию лососевых рыб. Затем отправился в экспедицию на север, на Белое море, и здесь изучал рыболовство. Данилевскому было уже почти 40 лет, когда ему понравилась молоденькая девушка, дочь друга. Много раз он пытался объясниться с ней и не мог, стыдно было. Тогда позвал он на помощь П.П. Семёнова, поехали они вместе, приехали в усадьбу. Живут, день идёт за днем. А Данилевский никак не решится открыть своё чувство. Семёнову всё это надоело, время шло, а подготовка к экспедиции ещё не начиналась, и он пригрозил Данилевскому, сказав, что мол он, Семёнов, ждать не будет и в экспедицию поедет один, без него. А Данилевский не мог пропустить экспедицию. Это была сама его жизнь. Ему ничего не оставалось, как объясниться в любви. Вскоре эта девушка вышла за него замуж и родила ему пятерых детей. А Данилевский сел писать "Россию и Европу".
Работа
Данилевский — это не Самарин и не Аксаков. У них всё-таки было состояние. А у Данилевского его не было, и поэтому деньги ему нужно было зарабатывать. Он их и зарабатывал своим литературным трудом. Крепостной слуга или жена напоминали ему о том, что деньги кончаются. Данилевский садился, писал научную статью и отсылал её в "Отечественные записки". Чем больше напишешь, тем больше заплатят. Поэтому все его статьи страдали многословием и повторами. Хотя сам процесс сочинения Данилевскому давался нелегко. Текст сочинять — это для него то же, что по канату пройти. Никакого литературного таланта у него не было. Данилевский не писатель.
Побеждённые победители
В 1864 году Данилевский купил во Мшатке на Южном берегу Крыма имение с огромным садом и разрушенным барским домом, сожжённым французами во время Крымской войны. У него в имении были И.С. Аксаков, Л.Н. Толстой, Н.Н. Страхов. В 1877 году началась новая война России с Турцией. В 1878 году был подписан мирный договор в Сан-Стефано, Россия выиграла войну. Болгария, Сербия, Румыния, Черногория получили независимость. Но Западу, то есть Европе, это не понравилось, они подняли шумную кампанию в защиту Турции, собрали в Берлине конгресс, на котором изменили мирный договор в пользу Турции. Россия согласилась с этими изменениями. Данилевский был возмущён. Мы победили, надо бы радоваться, но радости никакой не было. Турки зверствовали, убивали мирных жителей, детей сажали на кол, Европа этого не замечала. На стороне Турции была "жидовствующая, банкирствующая, биржевая, спекулирующая Европа… На её стороне Европа католическая со святым отцом во главе… Но на стороне же Турции… Европа демократическая, революционная и социалистическая…". Но это полбеды, Данилевского беспокоило другое. Возникли сомнения в самом смысле существования России, её исторического бытия у русских людей. Носителем этих сомнений стала интеллигенция. "С такими сомнениями в сердце исторически жить невозможно", — писал Данилевский. Судьба России была предрешена. Данилевский работает, но как-то тускло, уныло, без куража: борьба с филлоксерой, критика Дарвина, управление Никитским ботаническим садом (он директор) — это, конечно, хорошо, но сердце это уже не греет. В последние годы Данилевского мучила аритмия. В 1885 году в Тифлисе он скоропостижно умер.
Позитивизм
Данилевский — естествоиспытатель в философии. Он учёный. Позитивист, как и Эйнштейн. Оба они выкидывали ненаблюдаемые сущности из языка науки. Эйнштейн в физике. Данилевский в историософии. Эйнштейн — эфир. Данилевский — единую цивилизацию и общечеловеческие ценности. Эйнштейну дали Нобелевскую премию. Данилевскому ничего не дали. Его предали забвению. И он жил в нищете и безвестности. Эйнштейн — сионист. Им гордились. Данилевский — позитивист, его обвиняли в национализме.
Что сделал Данилевский?
Книга Данилевского "Россия и Европа" появилась вдруг, неожиданно. Её никто не ждал. Она была как гром среди ясного неба. Что Данилевский сказал такого, что взорвало все возможные представления о мире и месте России в нём? Он сказал, что "Россия к Европе не принадлежит". Если бы она принадлежала к Европе, то тогда Европа стала бы мыслить себя от Лиссабона до Владивостока. Но это нелепо в силу географии. Скорее наоборот, Россия продвинула бы себя до Лиссабона. Пытаясь примкнуть к Европе политически, мы приносим ради этого в жертву наши интересы. У России есть свои интересы. Они не совпадают с европейскими.
Почему они не совпадают? Потому что у нас разные историко-культурные типы. Европа принадлежит к латинству. Россия — к Византии. Мы православные. Они католики. Нас сопоставлять нельзя. У нас основания разные. Они пожертвовали своей верой, чтобы выбрать в качестве горизонта знание. Россия выбрала веру. Русские простодушны и наивны. И Данилевский рассказывает, как Византия во время осады магометанами Константинополя обратилась к братьям по вере, к католикам, за помощью. Братья согласились помочь, но при одном условии, а именно: Византия должна была отказаться от своей веры и согласиться принять их веру. Византия решила умереть политически, но сохранить свою веру.
Русские очень плохие политики. Мы любим культуру Европы. А Европа видит в России анти-Европу. Она ненавидит нас политически. Чтобы стать хорошими политиками, нужно перестать смешивать политику и культуру. Что следует из смешения? То, что мы, говорит Данилевский, чужие интересы почти всегда ставим выше своих.
В статье "Горе победителям!" он напишет: "…из всех союзов, которые Россия… заключала с разными государствами, извлекали для себя пользу только наши союзники, достижению же наших целей эти союзы никогда не содействовали, а, напротив того, были лишь путами, связывавшими свободу наших действий". Больше того, наши союзники всегда держали сторону врагов. Русское государство вместо быстрого и решительного образа действий показывало систему постепенных уступок. Оно безо всяких видимых причин начинало действовать медленно, нерешительно. Русское правительство верило своим союзникам и почти всегда было ими обмануто. Политически невозможно одновременно хотеть, "чтобы овцы были целы, а волки сыты". Для того чтобы не быть обманутым, нужно знать свои интересы, и эти интересы должны быть всегда выше интересов Европы.
Европа маленькая, а европейских государств много. И они действуют, как одна стая. В чём состоит интерес России? В том, чтобы возглавить союз славянских государств и противопоставить его Европе. Столицей союза нужно, мечтал Данилевский, сделать Константинополь. Россия, не исполнившая исторической цели своего существования, "представит миру жалкий образец исторического недоросля в громадных размерах". В чём состоит интерес России? В том, "чтобы получить границы, которые безопасны для нас, дают нам внутреннюю безопасность и полную свободу действия, то есть суверенитет". Европа хороша своей философией, литературой, наукой. Но горизонт знания делает в ней возможными ложь и обман. Демагогия стала способом существования Европы. Слабость России в том, что она пытается, по византийской традиции, строить свои отношения с государствами в терминах морализирующего сознания. Это, говорит Данилевский, ошибка. Рационализм европейского сознания исключает искренность и непосредственность морального сознания. В отношениях между государствами есть одно правило: око за око, зуб за зуб.
Русское сознание
Данилевский взорвал все те мысли и представления, которые мы заимствовали на Западе. В этом взрыве родилось русское сознание. Интеллигенция была оглушена. Даже старые славянофилы были потрясены и не знали, что им делать. Они очень любили Европу, а им Данилевский говорит: будьте самодержавны, учитесь мыслить по-русски. Хорошо, но как?
Прежде всего, говорит Данилевский, выбросьте идею о том, что есть какое-то человечество вообще. Никто его не видел. Даже лошади вообще нет, ибо она всегда какой-то породы. После этого нужно отказаться от идеи о том, что русские являются частью какого-то абстрактного человечества. Мы не часть, и у нас нет никакого частного отношения к целому. Мы и есть само это целое в отношении к самим себе. У нас есть государство. Мы исторический народ. У нас ни перед кем нет никаких обязательств. Мы свободны. У нас есть наши русские интересы. Чтобы их осознать, нам надо перестать говорить о какой-то общечеловеческой цивилизации. Её нет, не было и не будет. В этой цивилизации никто не жил и ничего нам о ней не рассказывал. Отсюда следует, что не существует никаких общечеловеческих ценностей. Есть ценности культурно-исторического типа, национальные ценности, ценности византийские, китайские или латинства. Общих нет. Если мы откажемся от идеи линейного прогресса, то мы поймём, что Восток — это деревня, крестьянин, а Запад — рабочий, город. Но никакого движения от крестьянина к рабочему нет. Переход от деревни к городу не является прогрессом. Протестантизм ничуть не прогрессивнее православия. Прогресс — это вообще не движение в каком-то направлении. Напротив, прогресс — это возможность исходить всё поле в разных направлениях. Никакого прогресса нет в движении с Востока на Запад. Мы ещё не испытали движение по направлению Север — Юг. Попытка искать что-то за пределами человеческого не имеет также никакого смысла. Человека нельзя преодолеть, ибо преодолеть можно то, что возникает по каким-то законам. Человек вообще существует в мире, но не по законам мира. Никакого всеединства не существует. Если бы оно было, то Христос примирился бы с Антихристом. Россия — не варварка, хотя мы ещё не расцвели, а Европа — не цивилизаторка, хотя в ней уже началась осень. Славянство имеет такой же смысл, как и европейство. В противном случае, говорит Данилевский, нужно будет признать, что Россия есть только "мыльный пузырь". А русским ничего не останется, как превратиться в этнографический материал для достижения посторонних целей.
Самая гениальная мысль Данилевского звучит так: "Вообще-то нет такого события, которое могло бы разделить судьбу человечества на какие бы то ни было отделы, ибо до сих пор, собственно говоря, не было ни одного одновременного общечеловеческого события, да, вероятно, и не будет". А почему не будет? Потому что никакого времени по ту сторону человека нет. По ту сторону есть то, что придумали физики. Время есть не качество вещей, а свойство сознательной жизни человека. Поэтому каждый культурный организм порождает своё время, и нет того, кто бы создал для всех людей одно время.
Заключение
И всё-таки был один человек, который понял, что́ из себя представляет книга Данилевского "Россия и Европа", и стал уничтожать Данилевского. Этим человеком был Владимир Соловьёв, который написал Страхову следующее: "Нельзя истребить вшей, не пожертвовав полушубком, в который они забрались: и как за спину Данилевского прячутся гады и гадкое, то надо опрокинуть его авторитет и научную, даже моральную компетенцию". Не В.С. Соловьёв, а Н.Я. Данилевский стал точкой интенсивности русского сознания.
Ю.Ф. Самарин возопил от ужаса мистериальных игр Бога в России и обратился к русской нации в "Письмах из Риги". Но нация его не услышала. Ибо никакой русской нации не было. Его услышал Данилевский и написал "Россию и Европу". Соловьёв дезавуировал написанное. Соловьёв стал философской заглушкой для русского сознания.
Данилевского услышали те, кто его хотел услышать.
https://zavtra.ru/blogs/russkie_smisli_girenok
13.09.2015 Концепция культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского и современная социально-политическая реальность.
Текст научной работы
йО!: 10.17805^ри.2015.4.5
В статье сопоставляется концепция культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского с реалиями современного мира по четырем направлениям: заимствования между различными культурно-историческими типами; сравнения коренных черт славянского и западного типов; соотношения общечеловеческого и всечеловеческого; последствий национального самоотречения. Н. Я.Данилевский считал, что политические и экономические формы, выработанные одним народом, собственно только для одного этого народа и годятся и не могут считаться уместными и благодетельными для всех других народов. Существует опасность уничтожения культурно-исторического типа при перенесении в него черт, присущих другому культурно-историческому типу. Она тем больше, чем удаленней друг от друга взаимодействующие типы. Коренной чертой германо-романского типа Н. Я. Данилевский определил насильственность, а коренной чертой славянского типа — терпимость. Поэтому европейцы рассматривают славян как нечто чужое и чуждое им, и так будет всегда.
Концепция Н. Я. Данилевского подтверждается социально-политической действительностью полутора веков, прошедших с ее создания. Для всей глобальной культурной системы существует опасность, связанная с доминированием какого-либо одного культурно-исторического типа, объявляемого общечеловеческим.
Ключевые слова: культурно-исторический тип; Н. Я. Данилевский; Запад; Россия; русский национальный характер; самоотречение; терпимость; культурные заимствования; глобализация; холодная война; противостояние
ВВЕДЕНИЕ
Во второй половине XIX в. выдающийся русский ученый Н. Я. Данилевский разработал концепцию культурно-исторических типов, которая основывалась на принципе множественности и разнокачественности человеческих культур. Данилевский подчеркивал объективный статус свойств культурно-исторических типов и их отличий от других типов. «Прогресс состоит не в том, чтобы всем идти в одном направлении, а в том, чтобы все поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества, исходить в разных направлениях, ибо доселе он таким именно образом проявлялся», — писал он (Данилевский, 1991: 87).
Каждый культурно-исторический тип имеет, по Данилевскому, уникальный набор основных черт, составляющих самобытную и неповторимую структуру, и проходит определенные стадии развития от рождения до смерти. Эта концепция цикличного (в отличие от линейного) развития человечества имеет, на наш взгляд, большое значение для анализа социально-политической ситуации в эпоху глобализации.
ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНОГО ЗАИМСТВОВАНИЯ Н. Я. Данилевский подробно описывает, что можно переносить от одного культурно-исторического типа к другому: «...выводы и методы положительной науки, технические приемы и усовершенствования искусств и промышленности. Все же остальное, в особенности все относящееся до познания человека и общества, а тем более до практического применения этого познания, вовсе не может быть предметом заимствования, а может быть только принимаемо к сведению.» (там же: 100-101). Например, политические и экономические формы, выработанные одним народом, собственно, только для одного этого народа и годятся и не могут считаться уместными и благодетельными для всех других народов.
Н. Я. Данилевский приводит в числе прочих неудачную попытку готов после завоевания Римской империи перенять сущностные особенности ее культурно-исторического типа и делает вывод: «Пример готов прекрасно показывает, что начала, лежащие в народе одного культурно-исторического типа (которые при самобытном развитии должны принести самые богатые плоды), могут быть искажены, уничтожены, но не могут быть заменены другими началами, составляющими принадлежность другого культурно-исторического типа, — иначе как с уничтожением самого народа, т. е. с обращением его из самостоятельного исторического деятеля в этнографический материал, имеющий войти в состав новой образующейся народности» (там же: 98). Это соответствует прививке культурного растения, уничтожающей дичок. Предпочтительнее тот способ взаимодействия, при котором культурно-исторические типы сохраняют свою самобытность.
Итак, по Данилевскому, нельзя передать особенности одного культурно-исторического типа народу другого культурно-исторического типа, и есть опасность потерять и свою народность, и свою политическую силу. Данный вывод можно пояснить
примером из биологии. Каждый организм имеет свою иммунную систему, которая борется с чуждыми для него включениями и отторгает орган, который трансплантировали в его состав. Но если воздействие окажется слишком сильным, то иммунная система, не будучи в силах справиться с ним, начинает разрушаться, что приводит к тому, что она становится не в силах противостоять воздействию, к примеру, вирусов, в результате чего организм погибает. Проблема отторжения стала изучаться в середине XX в., когда медицина практически приступила к пересадке внутренних органов. Н. Я. Данилевский, конечно, не знал об особенностях работы иммунной системы организма, но он использовал сходные представления при анализе культурных систем, основываясь на исторических примерах.
Русский ученый ставит перед каждым человеком и народом задачу развить себя наиболее полно, т. е. реализовать свою собственную программу, к выполнению которой он предназначен. Говоря о навязывании западных начал русскому народу и считая его неудачным (в том числе и попытку Петра I), Н. Я. Данилевский восклицает: «Но зачем же жертвовать славянским племенем, молодым и самобытным, от которого должно ожидать своеобразного развития и своеобразных результатов его... ...славянское семейство народов образует столь же самобытный культурно-исторический тип и ежели откажется от самостоятельного развития своих начал, то и вообще должно отказаться от всякого исторического значения и снизойти на ступень служебного для чуждых целей этнографического материала.» (там же: 127, 162). Такая опасность очень актуальна в настоящее время (Горелова, 2015).
Применим данное положение концепции культурно-исторических типов к современной российской действительности. Пожалуй, никогда в истории России не было такого мощного стремления перестроить на западный лад самые различные сферы ее жизнедеятельности — экономическую, политическую, образовательную, культурную. Никогда не было столь сильного давления со стороны Запада во всех направлениях, а результат получен если и значительный, то только в смысле разрушения того, что имелось ранее.
Попытка после 1991 г. перенять западные формы хозяйствования и культуры способствовала распаду тех традиционных особенностей, которые имели место в России, но то новое, что возникло, оказалось очень далеким от общественного устройства западных стран, взятых за образец. Возникший конгломерат получил название «дикого капитализма». Можно, конечно, успокаивать себя тем, что это некий переходный период развития, который приведет когда-нибудь к положительному результату. Но нельзя не признать, что период в четверть века все-таки не столь мал, чтобы нельзя было делать выводы, тем более что отсутствует положительная динамика изменений затянувшегося процесса реформирования.
Скорее следует признать, что произведенные попытки кардинального изменения общественного строя в России грозят тем, что Н. Я. Данилевский назвал уничтожением самого народа, причем не только в переносном, но и в прямом смысле. Никогда нигде в мире прежде не наблюдалась демографическая катастрофа, получившая название «русского креста» и выразившаяся в резком падении рождаемости и столь же явном повышении смертности, линии которых на графике перекрещиваются, образуя подобие креста. Имеет место и то, что Данилевский назвал обращением народа из самостоятельного исторического деятеля в этнографический материал, сырьевой придаток Запада. Правда, можно предположить, что причина данного положения не в справедливости концепции ученого, а в целях той трансформации, которая произошла в России, и в неправильном пути их достижения, а при иных целях или при ином способе их достижения результат мог бы быть совершенно иным. Но в любом случае трактовку этой проблемы Н. Я. Данилевским нельзя обойти вниманием при анализе сегодняшней ситуации в нашей стране.
Имеет значение еще и то, какие именно черты трансплантируются из одного культурно-исторического типа в другой. Если культурно-исторические типы и переносимые черты достаточно близки между собой, то, по-видимому, положительный результат перенесения более вероятен. Но чем дальше культуры и заимствованные черты друг от друга, тем менее вероятен позитивный эффект и тем больше опасность уничтожения воспринимающего культурно-исторического типа. Поэтому имеет смысл сравнить коренные черты культурно-исторических типов России и Запада.
НАСИЛЬСТВЕННОСТЬ И ТЕРПИМОСТЬ
Выявлением специфики русской цивилизации занимались в первой половине XIX в. славянофилы. Н. Я. Данилевский сопоставил ее со спецификой европейской цивилизации и показал глубокое принципиальное различие между Россией и Европой, разрешив, по существу, спор западников и славянофилов. Коренной чертой романо-гер-манского культурно-исторического типа Данилевский считал насильственность, подтверждение чему, помимо всего прочего, он видел в том, что колониальные завоевания и колониальная политика составляли главные интересы европейских народов в Новое время. Вспомним и многолетнюю торговлю неграми, которых в массовом масштабе вывозили из Африки. На связь между насильственностью, стремлением к пространственной экспансии и волей к власти, с одной стороны, и развитием колониализма и капитализма — с другой, указывали и западные исследователи, в частности О. Шпенглер (Шпенглер, 1993: 534) и Ф. Ницше (Ницше, 2004: 232).
Н. Я. Данилевский полагал, что насильственность есть следствие чрезмерно развитого чувства индивидуализма в Европе. Добавим к тому же, что западные народы занимали лишь маленький полуостров на краю Евразии, плотность населения была огромной, так что приходилось отстаивать свое право на жизнь в жестоких схватках между собой и с другими этническими группами, которые оттеснялись или вообще уничтожались.
В противоположность этому «терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые времена» (выделено нами. — А. Г.) (Данилевский, 1991: 187). Это следствие соборности русского национального характера. Ученый утверждал: «Можно еще указать на чуждые всякой насильственности отношения как русского народа, так и самого правительства к подвластным России народам, чуждые до такой степени, что нередко обращаются в несправедливость к самому коренному русскому народу» (там же: 189-190). Именно отсутствие насильственности в характере и побуждает жертвовать своими интересами ради чужих народов.
В то время как западные народы обеспечивали себе жизненное пространство в упорной борьбе между собой и с соседями, на территории России «ничто не препятствовало свободному расселению русского народа, продолжавшемуся почти во все первое тысячелетие его истории, при полном отсутствии исторических наций, которые надлежало бы разрушать и попирать ногами, чтобы занять их место» (там же: 25). Русский народ «терпел много неправд и утеснений от татар и поляков, шведов и меченосцев, но сам никого не утеснял, если не назовем утеснением отражения несправедливых нападений и притязаний» (там же). Он или занимал свободные пространства, или ассимилировал такие племена, как чудь, весь, меря, зыряне, черемисы, мордва, «или, наконец, принимал под свой кров и свою защиту такие племена и народы, которые, будучи окружены врагами, уже потеряли свою национальную самостоятельность или не могли долее сохранять ее, как армяне и грузины» (там же).
Добавим к этому, что само начало русской государственности, по легенде, связано с добровольным призванием варягов княжить, что вообще не экономические или политические интересы (в отличие от европейцев) составляют главную двигательную силу русского народа, что в нем укоренено отношение к преступникам как к несчастным, а жалость составляет основу любви и т. п. Терпимость коррелирует с такими свойствами русского национального характера и менталитета, как благодушие, мягкость, наивность и т. д. Но как только терпению наступает предел, так поднимается гидра революции, сначала в виде одиночного террора, а потом как массовое восстание (недаром свой роман о народовольцах Ю. В. Трифонов назвал «Нетерпение»). Революция — результат нетерпения, направленного внутрь собственного социума.
Выявив принципиальные различия между славянским и европейским культурно-историческими типами, Н. Я. Данилевский пришел к выводу, что европейцы рассматривают славян как нечто чужое и чуждое им, и так будет всегда. Этим объясняет он и многочисленные нападения на Россию начиная с тевтонских рыцарей, и мнение о том, что она «представляет собой нечто вроде политического Аримана, какую-то мрачную силу, враждебную прогрессу и свободе» (там же: 24), что мало чем отличается от объявления президентом США Р. Рейганом СССР «империей зла».
Концепция Н. Я. Данилевского подтверждается на протяжении последних полутора веков. Какая бы общественно-политическая формация ни утвердилась в России, какую бы миролюбивую политику она ни проводила, это ничуть не препятствует недоверию Запада и его агрессивной политике по отношению к России. Интересно, что именно Запад постоянно обвиняет нашу страну в брутальности и учит ее толерантности, перекладывая, как говорится, с больной головы на здоровую.
Напротив, несмотря на все обвинения Запада, «Россия принимала к сердцу интересы, ей совершенно чуждые, и с достойным всякого удивления геройством приносила жертвы на алтарь Европы» (там же: 40) в согласии со словами Ф. М. Достоевского о том, что интересы Европы для русского дороже своих собственных. Этого Запад предпочитал не замечать или воспринимал как должное, что объяснялось его чрезмерно завышенной самооценкой и претензией на доминирование.
Таким образом, славянский и германо-романский культурно-исторические типы противоположны друг другу по своим коренным чертам, и, стало быть, заимствования их друг у друга таят большую опасность.
ПРОБЛЕМА РАВНОЦЕННОСТИ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТИПОВ
Данилевский полемизировал со славянофилами, оценив их убеждение, что славянам суждено разрешить общечеловеческую задачу, как нереализуемое, поскольку такой задачи, по его мнению, вовсе не существует. Согласно Данилевскому нет общечеловеческого как абстракции, но есть всечеловеческое как совокупность всего, присущего людям. Отрицание ученым общечеловеческого, по нашему мнению, вызвано его реакцией на желание рассматривать германо-романский культурно-исторический тип как наиболее развитый из всех существующих и достойный доминирования в мире. Н. Я. Данилевский был против превознесения какого-либо одного типа и выступал за их равноправие и равнозначимость, полагая, что «не в том дело, чтобы не было всемирного государства, а в том, чтобы не было господства одной цивилизации, одной культуры, ибо это лишило бы человеческий род одного из необходимейших условий успеха и совершенствования — элемента разнообразия» (там же: 567).
В XX в. сформулирован основной закон экологии, в соответствии с которым разнообразие природных систем прямо пропорционально устойчивости их развития. По аналогии с ним можно сформулировать основной закон культурологии: разнообразие культурных систем прямо пропорционально их устойчивости. Данилевский решительно осуждал Запад за навязывание им своей культуры всему остальному миру под маркой общечеловеческих ценностей. «Всемирная ли монархия, всемирная ли республика, всемирное господство одной системы государств, одного культурно-исторического типа — одинаково вредны и опасны для прогрессивного хода истории.» (там же).
Данный вывод особенно актуален в эпоху глобализации, когда Запад пытается в условиях отсутствия противовеса, каким был Советский Союз, перестроить весь мир по своему лекалу и уложить его в прокрустово ложе своих односторонних взглядов. Концепции Н. Я. Данилевского больше соответствует представление о многополюсном мире, которое противостоит идее однополярного мироустройства.
ПРОБЛЕМА НАЦИОНАЛЬНОГО САМООТРЕЧЕНИЯ
Выход главного социально-политического труда Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» в 1871 г. вызвал бурную полемику и в том числе возражения со стороны выдающегося русского философа В. С. Соловьева, который исторической миссией России считал в соответствии со своей концепцией всеединства ее национальное отречение. В начале своего творческого пути В. С. Соловьев общался с Ф. М. Достоевским и во многом соглашался с его социально-политическими взглядами на будущее России (Соловьев, 1989а: 30-31). Его точка зрения тогда была близка к славянофильской (Трубецкой, 1988: 75). Но после смерти Достоевского Соловьев пошел в своих социально-политических воззрениях в сторону Л. Н. Толстого, который, «духовно родившись», начал критиковать патриотизм как несовместимый с Христовой заповедью «возлюбить врагов своих» (Толстой, 1956). Двигаясь в этом же направлении, В. С. Соловьев пришел к необходимости национального самоотречения России в целях достижения всеединства человечества (Соловьев, 1989Ь: 605).
Н. Я. Данилевский, напротив, был сторонником несводимости самобытных культурно-исторических типов друг к другу и их полноценного свободного развития. Государство, по Данилевскому, не может исходить из соображений нравственности и, стало быть, требования самопожертвования, так как в отличие от конкретного человека «государство и народ суть явления преходящие, существующие только во времени, и, следовательно, только на требовании этого их временного существования могут основываться законы их деятельности, то есть политики» (Данилевский, 1991: 34).
История рассудила спор двух гениев. В конце XX в. Россия, можно сказать, осуществила свое национальное самоотречение, которое выразилось не только в отказе от собственных форм жизни, но и в попытке перейти на формы, присущие западному культурно-историческому типу, что вело к потере ничем не восполнимой самобытности. Перестройка, объявленная в СССР М. С. Горбачевым, привела к коренному изменению внутренней и внешней политики страны. СССР отказался от влияния на страны Восточной Европы и ликвидировал организацию Варшавского договора — военного союза, противостоящего блоку НАТО. ГДР вошла в состав ФРГ. Во многих странах Восточной Европы произошли «бархатные революции» и новые власти взяли курс на вхождение в НАТО и ЕС. В 1991 г. главы трех союзных республик — России, Украины и Белоруссии — приняли в Беловежской Пуще решение о роспуске СССР. Затем в Российской Федерации как части бывшего Советского Союза была в одностороннем порядке значительно уменьшена численность вооруженных сил, сведены к минимуму оборонная промышленность и бюджет, ликвидированы военные базы на Кубе и во Вьетнаме, в основу военной доктрины было положено, что у России нет врагов, а бывшие противники в холодной войне стали именоваться друзьями и партнерами. Такое национальное самоотречение современники назвали самопожертвованием и даже самоубийством народа.
Как реагировал на это Запад? Военный блок НАТО не прекратил своего существования после роспуска организации Варшавского договора. Напротив, страны Восточной Европы и некоторые из бывших союзных республик СССР были приняты в НАТО. Самое большое государство Восточной Европы — Югославия, проводившая независимую внешнюю политику, была Западом расчленена, а наиболее непокорная ее часть — Сербия — подвергнута непрерывной 78-дневной бомбардировке силами НАТО. В бывших республиках СССР при попустительстве РФ были организованы США «цветные революции»: «оранжевая» в Украине, «революция роз» в Грузии, «тюльпановая революция» в Киргизии, «твиттер-революция» в Молдове (Убийство демократии . , 2014: 170). В 2014 г. был организован госпереворот в Украине и началась гражданская война на юго-востоке «незалежной». США вышли из договора по противоракетной обороне и создали на территории стран Восточной Европы плотную сеть систем ПРО, стремясь окружить ею Россию. Запад ввел против России санкции, что всегда им делалось перед вооруженным нападением на другие страны — Югославию, Афганистан, Иран, Ливию, Сирию, показав тем самым, что готовит нападение на Россию с целью ее расчленения. К этому открыто призвал главный идеолог Америки З. Бжезинский (Бжезинский, 2006: 240).
Таков ответ Запада на миролюбивую политику России, продемонстрировавший, что национальное самоотречение приводит не к отказу Запада от насильственности, а к усилению его агрессивности, в том числе и по отношению к ставшей миролюбивой России. Реальная история последней четверти века показала, что насильственность Запада не определяется конкретной социально-политической ситуацией в мире, а вызвана коренными особенностями его культурно-исторического типа. В советское время наступательная политика Запада по отношению к СССР оправдывалась действиями коммунистического Кремля. Но после 1991 г., когда Россия проявляла удивительное миролюбие, доходящее до забвения своих национальных интересов, и даже поддерживала все насильственные поползновения Запада, чем можно обосновать его возросшую агрессивность по отношению к ней и миру? Раньше Запад оправдывал свои действия усилением России, но теперь Россия ослабла, а агрессивность в отношении ее только усилилась и переросла в желание добить ослабевшего соперника, пожелавшего теперь стать другом и партнером (Ильинский, 2015). Да ведь Россия всегда имела склонность к дружбе с Западом, может быть, именно поэтому и не принимала холодную войну 1945-1991 гг. за настоящую.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
После 1991 г. изменился общественный строй России, ее отношение к Западу стало благожелательным. Может быть, Запад сказал за это спасибо? Ничего подобного. Запад сделал все возможное, чтобы благодаря изменениям в России усилиться самому и в то же время ослабить ее как можно больше. Вот к чему привело национальное самоотречение или, как еще называл это Данилевский, «духовное самопожертвование»! В ответ на национальное самоотречение России Америка заявила о своей исключительности, о руководстве мировым сообществом (Стратегия ... , 2015: 6) и стала диктовать всему миру свою волю, развязывать войны против суверенных государств, сея «управляемый хаос» на планете.
Очень актуально звучат слова Н. Я. Данилевского об отношении Европы к России. «Европа не знает, потому что не хочет знать, или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, то есть как соответствует ее предвзятым мнениям, страстям, гордости, ненависти и презрению, — пишет он. — Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое. враждебное начало. Вот единственное удовлетворительное объяснение той двойственности меры и весов, которыми отмеривает и отвешивает Европа, когда дело идет о России (и не только о России, но вообще о славянах).» (Данилевский, 1991: 50-51).
Поэтому, как бы мы ни стремились стать Европой, как бы нынешние руководители Украины ни восклицали, что Украина — не Россия, а Европа, этого нам не дано, поскольку мы принадлежим к разным культурно-историческим типам. А то, что коренной чертой романо-германского типа является насильственность и направляется она именно на нас как чужих, придает дополнительные трудности нашему взаимопониманию.
Совершив национальное самоотречение, Россия потеряла свою субъектность на международной арене, отказалась от суверенности своей как внешней, так и внутренней политики, превратилась в сырьевой придаток Запада. А как же быть с ответственностью за судьбы мира, которой она всегда отличалась? Что лучше — пожертвовать себя Западу или пожертвовать себя миру, что требует борьбы с Западом? Медленно приходит осознание, что лучше пожертвовать себя миру, борясь с агрессивными устремлениями Запада. Да и трудно согласиться с тем, что о великую страну «вытирают ноги» и чуть ли не открыто делят ее.
Если национальное самоотречение не приносит положительных результатов для человечества, то «в этом случае наступает разочарование, и народы впадают в апатию отчаяния» (выделено Данилевским. — А. Г.) (Данилевский, 1991: 106). Что мы и наблюдаем в современной России.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Бжезинский, З. (2006) Великая шахматная доска. М. : Международные отношения. 256 с.
Горелова, Т. А. (2015) Тезаурус русского национального характера [Электронный ресурс] // Научные труды Московского гуманитарного университета. №4 (172). С. 14-27. URL: http:// jour-nals.mosgu.ru/trudy/article/view/46 (дата обращения: 12.09.2015). DOI: 10.17805/trudy. 2015.4.2
Данилевский, Н. Я. (1991) Россия и Европа. М. : Книга. 574 с.
Ильинский, И. М. (2015) Холодная война: новый этап // Знание. Понимание. Умение. №3. С. 5-17. DOI: 10.17805/zpu.2015.3.1
Ницше, Ф. (2004) По ту сторону добра и зла. М. ; Харьков : Эксмо ; Фолио. 848 с.
Соловьев, В. С. (1989a) Три силы // Соловьев В. С. Соч. : в 2 т. М. : Правда. Т. 1: Философская публицистика. 688 с. С. 19-31.
Соловьев, В. С. (1989b) Мир Востока и Запада // Соловьев В. С. Соч. : в 2 т. М. : Правда. Т. 2: Чтения о богочеловечестве ; Философская публицистика. 736 с. С. 602-605.
Стратегия национальной безопасности США (2015) : документы и материалы. М. : Центр стратегических исследований и разработок «Звезда». Вып. 1. 40 с.
Толстой, Л. Н. (1956) Христианство и патриотизм // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. : [в 90 т.]. М. : Гос. изд-во худож. лит-ры. Т. 39: Статьи 1893-1898. 260 с. С. 27-80.
Трубецкой, Е. Н. (1988) Личность В. С. Соловьева // Наше наследие. № 2. С. 70-77.
Убийство демократии: операции ЦРУ и Пентагона в постсоветский период (2014) : сб. статей / общ. ред. и сост. В. Крашенинниковой. М. : АНО «Институт внешнеполитических исследований и инициатив» ; Кучково поле. 480 с.
Шпенглер, О. (1993) Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1: Гештальт и действительность. М. : Мысль. 663 с.
Дата поступления: 13.09.2015 г.
N.YA. DANILEVSKY'S CONCEPT OF CULTURAL-HISTORICAL TYPES AND THE CONTEMPORARY SOCIOPOLITICAL REALITY
A. A. Gorelov (Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences)
In our article, we provide a comparison between the theory of cultural-historical types as developed by N.Ya. Danilevsky and the reality of our contemporary world in four aspects: borrowings made by various cultural-historical types; basic traits of Slavic and Western types; the correlation between the universal and the panhuman; and the consequences of national self-renunciation.
Danilevsky believed that one cultural-historical type can borrow from another its achievements in sciences, technology and industry, but a transfer of economic and political forms can be disastrous for the borrower, as they work only for the type that originally developed them. Should such a transfer happen, the recipient type can be destroyed. This danger increases with the cultural distance between the two types.
According to Danilevsky, the basic trait of Romance-Germanic type is violence, while the Slavic type is determined by tolerance. This is why Europeans see Slavs as both foreign and alien.
N.Ya. Danilevsky's theory of cultural-historical types has been proved true by sociopolitical developments of the last 150 years. The domination of one cultural-historical type, which is thus declared universal, threatens the whole global cultural system.
Keywords: cultural-historical type; N. Ya. Danilevsky; the West; Russia; Russian national character; self-renunciation; tolerance; cultural borrowings; globalization; Cold War; confrontation
REFERENCES
Brzezinski, Z. (2006) Velikaia shakhmatnaia doska [The grand chessboard]. Moscow, Mezhdu-narodnye otnosheniia Publ. 256 p. (In Russ.).
Gorelova, T. A. (2015) Tezaurus russkogo natsional'nogo kharaktera [Thesaurus of Russian national character]. Nauchnye trudy Moskovskogo gumanitarnogo universiteta, no. 4, pp. 14-27. [online] Available at: http://journals.mosgu.ru/trudy/article/view/46 (accessed 12.09.2015). DOI: 10.17805/trudy.2015.4.2 (In Russ.).
Danilevsky, N. Ya. (1991) Rossiia i Evropa [Russia and Europe]. Moscow, Kniga Publ. 574 p. (In Russ.).
Ilinskiy, I. M. (2015) Kholodnaia voina: novyi etap [Cold War: A new stage]. Znanie. Ponimanie. Umenie, no. 3, pp. 5-17. DOI: 10.17805/zpu.2015.3.1 (In Russ.).
Nietzsche, F. (2004) Po tu storonu dobra i zla [Beyond good and evil]. Moscow ; Kharkov, Eksmo Publ. ; Folio Publ. 848 p. (In Russ.).
Solovyev, V. S. (1989a) Tri sily [The three forces]. In: Solovyev, V. S. Sochinenia [Works] : in 2 vols. Moscow, Pravda Publ. Vol. 1: Filosofskaia publitsistika [Philosophical publicism]. 688 p. Pp. 19-31. (In Russ.).
Solovyev, V. S. (1989b) Mir Vostoka i Zapada [The world of the East and West]. In: Solovyev, V. S. Sochinenia [Works] : in 2 vols. Moscow, Pravda Publ. Vol. 2: Chteniia o bogochelovechestve ; Filosofskaia publitsistika [Readings on Godmanhood ; Philosophical publicism]. 736 p. Pp. 602-605. (In Russ.).
Strategiia natsional'noi bezopasnosti SShA [The national security strategy of the USA] (2015) : Documents and materials. Moscow, Tsentr strategicheskikh issledovanii i razrabotok «Zvezda» [Center for Strategic Research and Development "Zvezda" Publ.] Issue 1. 40 p. (In Russ.).
Tolstoy, L. N. (1956) Khristianstvo i patriotizm [Christianity and patriotism]. In: Tolstoy, L. N. Polnoe sobranie sochinenii [Complete works] : [in 90 vols.] Moscow, Gosudarstvennoe izdatel'stvo khudozhestvennoi literatury [State Publishing House of Fiction Literature]. Vol. 39: Stat'i 1893-1898 [Articles, 1893-1898]. 260 p. Pp. 27-80. (In Russ.).
Trubetskoy, E. N. (1988) Lichnost' V. S. Solov'eva [The personality of V.S. Solovyev]. Nashe nasledie, no. 2, pp. 70-77. (In Russ.).
Ubiistvo demokratii: operatsii TsRU i Pentagona v postsovetskii period [The murder of democracy: Operations of the CIA and Pentagon in the post-Soviet period] (2014) : A collection of articles / ed. and comp. by V. Krasheninnikova. Moscow, ANO «Institut vneshnepoliticheskikh issledovanii i initsiativ» [Autonomous Non-Commercial Organization "Institute of Foreign Policy Studies and Initiatives"] ; Kuchkovo pole Publ. 480 p. (In Russ.).
Spengler, O. (1993) Zakat Evropy : Ocherki morfologii mirovoi istorii. T. 1: Geshtal't i deist-vitel'nost' [The decline of the West : Essays on the morphology of world history. Vol. 1: Gestalt and reality]. Moscow, Mysl' Publ. 663 p. (In Russ.).
Submission date: 13.09.2015.
Горелов Анатолий Алексеевич — доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института философии РАН. Адрес: 119842, Россия, г. Москва, ул. Волхонка, д. 14. Тел.: +7 (495) 697-91-28. Эл. адрес:
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
Gorelov Anatoly Alekseevich, Doctor of Philosophy, Chief Research Fellow, Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Postal address: 14 Volkhonka St., 119842 Moscow, Russian Federation. Tel.: +7 (495) 697-91-28. E-mail:
Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
А. А. Горелов (Институт философии РАН)
Статистика смертности по данным Росстат
Федеральная служба государственной статистики, коротко Росстат, составляет статистику причин смерти россиян. Данные доступны всем и публикуются на сайте Росстата. В статье дан краткий обзор структуры смертности в РФ.
https://rosinfostat.ru/smertnost/?ysclid=lbxufyewvw996991496#i-3
09.01.2014 Научить власть уважать народ
Осень для Европы — это весна для России
Не В.Соловьёв и не Ю. Самарин, а Н. Данилевский стал точкой интенсивности русского сознания. Ю. Самарин возопил от ужаса мистериальных игр Бога и обратился к русской нации. Но нация его не услышала. Ибо никакой русской нации не было. Его услышал Н. Данилевский и написал "Россию и Европу". В. Соловьев дезавуировал написанное. Соловьев — это философская заглушка для русского сознания. Шум, заглушающий голос Н. Данилевского. И вот теперь все русские философы делятся на тех, кто шумит и заглушает. И на тех, кто слышит голос Данилевского. А услышали его немногие: К. Леонтьев да В. Розанов. Не все Данилевскому нравилось даже у Хомякова.
Политика и мораль
Хомяков пишет письмо англичанину Палмерсу, чтобы разъяснить смысл православной культуры России. Данилевскому противны эти ухаживания за иностранцами. Ведь русские и так привыкли смотреть на самих себя чужими глазами. Смотрят и ищут в себе общечеловеческие ценности. Например, Хомяков полагал, что государство — это средоточие любви и морали. А Данилевскому смешна его наивность. Или вот любовь Хомякова к Европе. Разве Хомяков не знает, что Европа враждебна России по самому своему смыслу. Нелюбовь к России расположена у Европы на уровне инстинкта, бессознательного, ибо Россия — непреодолимое препятствие для нее. Европа разграбила Константинополь, обыграла Византию, но она не смогла превратить нас, русских, в материал своего развития, подобно Африке или Индии, не смогла изменить нас по своему образу и подобию. И поэтому Европа не может не видеть в России что-то враждебное для себя.
Хомяков морализирует государство. У него государство действует по законам морали и любви. Теоретически это, может быть, и так. То есть вполне возможно, что первое действие, рождающее государство, было моральным. Но теперь, когда оно уже есть, оно перестало быть моральным. На уровне воспроизводства государства в качестве государства нет места для любви и морали. Данилевский отказывается понимать государство в моральных терминах, ибо мораль — это самопожертвование, а политика — достижение общего блага посредством минимальных жертв. Поэтому-то мораль появляется в отношениях между людьми, а не между государствами.
Человек соотносит себя с вечностью, и поэтому он может пожертвовать собой. Государство — явление преходящее, временное. И поэтому действия государства должны основываться на законах временного существования. На политике, а не на морали. Одно государство не может приносить себя в жертву другому. Данилевский скажет: "Око за око, зуб за зуб, строгий бентамовский принцип утилитарности, то есть здоровое понятие пользы — вот закон внешней политики, закон отношения государства к государству".
Между тем руководители русского государства действуют часто не как политики, а как моральные люди, прибегая к государственному самопожертвованию. И забывают, что политику — политика, а народу — мораль. Для всякого разряда существ и явлений есть свой закон. Различные этносы, вошедшие в состав России, это не исторические народы. У них нет никакой политической жизни вне русского государства. Но этот факт пытается оспорить русская интеллигенция.
Интеллигенция
Данилевский не любит интеллигенцию. Во-первых, это результат чужеземной прививки, действо Петра, которое "произвело ублюдков самого гнилого свойства…". Во-вторых, это полагание национального в качестве эмпирических пут для человека, помехи на пути его движения к общечеловеческому. Например, для Белинского человек вообще был выше конкретного человека. А чистая идея — значимее любой определенной идеи. Образованные люди России устремились к человеку вообще. К чистому сознанию. Правда, славянофилы стоят особняком. Но над ними — всеобщий смех и глумление.
Например, 1878 год. Россия победила в войне с Турцией. Казалось бы, надо радоваться. А радоваться было нечему. Европа злилась. В ней господствовали антирусские настроения. На стороне Турции Европа буржуазная, католическая, демократическая и социалистическая. Но это полбеды. Беда в том, что у самих русских возникли сомнения в необходимости существования России, ее историческом бытии. Носителем этих сомнений стала интеллигенция. Мощным телом русской империи овладела хилая голова русской интеллигенции. "С этими сомнениями в сердце, — писал Данилевский, — исторически жить невозможно". Интеллигенция предрешила судьбу России. И Данилевский это понял.
В составе России были многие народности. Для того, чтобы войти в мировую культуру, им нужно было стать русскими, обрусеть. А поскольку "русское" (плохое) было постепенно замещено интеллигенцией на "европейское" (хорошее), постольку разным этносам теперь уже не было нужды в России. Им не нужно было делать себя русскими по нравам и обычаям.
Достаточно принять на себя общеевропейский облик, чтобы прикоснуться к плодам мировой культуры. Но европейское враждебно русскому. Оно усиливает отчужденность окраин России, тех, кого можно назвать инородцами. Иными словами, интеллигенция заразила сепаратизмом этносы России. Даже некоторые русские перестали осознавать себя русскими, выдавая себя за европейцев. Сепаратизмом заразилась Украина — наша малая Россия. Даже сибиряки начинают терять русскую идентичность.
Конечно, все истины односторонни. "Если бы этого не было, — говорит Данилевский, — то понятия всех людей о том, что им хорошо известно, должны бы быть тождественны". А они не тождественны. На всем лежит печать национального, единичного. Если общечеловеческое децентрируется, то национальное нельзя децентрировать. Европа вырабатывает не только идею личности, но и средство нейтрализации этой идеи: диалог. Признание другого. Там, где у европейцев действует диалог, у русских работает дисциплинированный энтузиазм.
Воля
Дисциплинированный энтузиазм — это управляемый аффект, упорядоченная эмоция, являющая себя в том, что русские называют волей. У нас воля — это не наслаждение, как у римлян, не богатство, как у англичан, и не латышское сопряжение воли с властью. Это свобода одного, неограниченная свободой другого.
Русский народ может быть приведен в состояние дисциплинированного энтузиазма не только идеей, но и формой, неделимой полнотой бытия. Дисциплинированный энтузиазм, согласно Данилевскому, "есть сила, которой мир давно уже или даже вовсе еще не видел". К примеру, разделение властей убивает органическую волю, возможность действия не по внешнему принуждению. Воля не абстрактна, она всегда конкретна, всегда чья-то. Право, отделенное от правды, разрушает возможность проявления дисциплинированного энтузиазма. Народное тело не слышит приказа разделенной власти. Не подчиняется ему. И наоборот. Голова не внемлет импульсам тела, и оно сотрясается в конвульсиях. Запутывается в аффектах и страстях. И как в том, так и в другом случаях для людей нет дела, захватывающего душу полностью. Без остатка.
Бирюлёво. Метаморфозы русских
У русских происходит все не так, как в Европе. Там у них, сцепление культурных форм. И они живут этим сцеплением. У нас, как в Бирюлево, недисциплинированный энтузиазм русских оборачивается серией спонтанных микровзрывов, за которыми не следует изменение порядков. Русские так и не научились отстаивать свои национальные и личные интересы, ибо в них мы все еще не видим ни внутренней правды, ни внутренней правоты. Мы стыдимся сказать то, что мы думаем: русская земля принадлежит одним только русским, и нет в ней никакой нерусской земли. Власть, которая этого не понимает, не имеет шансов надолго укорениться в народе. Россия не может быть сильным государством, не может быть империей, если русский этнос будет в ней слабеть, а нерусский усиливаться. Нас погубит не Америка и не Китай, нас погубит миграция и демография. Например, с 1991 года по 2013 год доля русских сократилась в кавказских республиках в 5 раз, в Туве — в 2 раза. А русские — это, как говорил Достоевский, "ствол нашей цивилизации". Никто не хочет знать, как себя чувствует этот "ствол" сегодня в так называемых национальных республиках.
В России культурные содержания не работают за человека. У нас все случается изнутри, в душе, с захватом смыслов того, что тебя касается. И идет этот захват незримо для власти. Неслышно для прессы. Данилевский писал: "Когда же происходит время заменить старое новым на деле, эта замена совершается с изумительной быстротой, без видимой борьбы…". Пришло время, и вот уже нет царя. И мы отказались от православия. Пришло время, и вот уже нет коммунизма. И мы отказались от идеологии. Мы теперь все буржуазные демократы.
Придёт время, и нынешняя власть, как показало Бирюлево, исчезнет так же неожиданно, как она и появилась. Внешним образом эти метаморфозы не объяснить. Ибо они приобретают смысл сначала внутри нас тихо, незаметно. А потом уже обнаруживаются вовне, как антикультурный жест, как манифестация полноты органического.
Конституция в России — это фарс
Органическая полнота власти неделима. Эта ее неделимость выражена, по мысли Данилевского, в самодержавии. Делимость власти выражена в идеи множества соучредителей России, ее субъектов. Чем плоха эта идея? Тем, что она предает забвению одно простое правило: Россия существует для нерусских как пространство метафизического, политического и культурного мимезиса, подражания.
Конечно, власть самодержца можно ограничить. Можно ввести конституцию и парламент. Без сомнения, русский народ выполнял и будет выполнять всю предписанную ему внешнюю обрядность. Он будет выбирать депутатов, как выбирал своих старшин и голов, будет голосовать за партийные списки, но не будет придавать избранным иного смысла и значения, как только слуг царя, как исполнителей его воли. У нас парламент и конституция никакой иной опоры, кроме воли правителя, иметь не будут. Как же могут они ее ограничивать, если они на нее опираются. Данилевский скажет: "Русская конституция, русский парламент… возможны только как мистификация, как комедия". Для того, чтобы они не были "комедией", нужно многое изменить в русском человеке. И не только политически, но и религиозно. Например, принять идею филиокве, то есть допустить, что Святой Дух исходит не только от Бога-отца, но и от Сына. И тогда, может быть, когда-нибудь и от парламента мы начнем ждать каких-нибудь судьбоносных решений. А так — одна мистификация власти, ибо мы знаем, что источник эманации власти — глава государства, а не парламент.
"При чтении некоторых наших газет, — пишет Данилевский, — мне представляется иногда этот вожделенный Петербургский парламент: видится мне великолепное здание… амфитеатром расположенные скамьи, сидят на них представители русского народа во фраках и белых галстуках, разделенные, как подобает, на правую, левую стороны, центр… скамьи министров, скамьи журналистов, председатель с колокольчиком… наконец и сама ораторская кафедра… а на ней оратор, защищающий права и вольности русских граждан…
Но между всеми фразами оратора, всеми возгласами депутатов, рукоплесканиями публики мне слышится, как все заглушающий аккомпанемент, только два слова, беспрестанно повторяемые, несущиеся ото всех краев Русской земли: шут гороховый, шут гороховый, шут гороховый..."
Россия как политическая калека
Россия подавляет своей громадностью. Означает ли это, что ее территория наращивалась путем завоеваний? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, Данилевский различает народы исторические и неисторические. У исторических народов есть государство, и поэтому они являются политическими нациями. У неисторических народов нет государства, и поэтому они неполитические нации. О завоевании можно говорить только применительно к государствам. Если же сталкиваются исторический народ и неисторический, то в результате столкновения происходит расселение народа. И складываются не порядки множественного, а централизация разнообразного. Так вот Россия расселялась. Европа завоевывала. При расселении было невозможно ущемление личных и гражданских прав неисторических народов. При завоевании одним государством другого — возможно.
В археографии конфликта между Европой и Россией Данилевский отходит от идеи Хомякова о том, что народ — это его вера. Дело не в вере, а в государстве. Народ — это его государство. А если это так, то суть дела состоит в утверждении формулы: один народ — одно государство. Если же у одного народа разные государства, как сейчас у русских, то все они признаются Данилевским как политические калеки. "Исторический народ, — говорит Данилевский, — пока не соберет воедино всех своих частей, всех своих органов, должен считаться политическим калекою".
Осень Европы
Никому не дана привилегия бесконечного прогресса. И Европе она не дана. Каждое общество стареет по-своему. Есть время цветения, а есть время плодоношения и угасания. На взгляд Данилевского, Европа отцвела в 16-17 вв. Плодоносным был для нее 19 век. Ну а плод есть дар начала осени. Солнце Европы перешло меридиан и склоняется к Западу. Как долго продлиться осень Европы, никто не знает. И Данилевский этого не знал. Во всяком случае, он об этом не писал.
"Осень Европы" — это время ее отказа от христианства. Язычество бродит по Европе. Единую веру в ней заменила независимость мнений. Государство освободило себя от церкви, т. е. стало свободным от христианства. Брак стал гражданским, свободным от Христа. Без тайны. В нем обнаружилось голое половое влечение. Стороны влечения заключают контракт. Юридически нет причин для запрета разводов, многоженства, гомосексуальной семьи. В мире людей утвердилась коннозаводская практика. Христианство еще существует. Но уже как декоративный спектакль. Как христианство по инерции. Без святости церкви. А без нее христианство перестает быть христианством, ее цивилизация — цивилизацией. Почему? Потому что, если есть законы и есть тяжба между двумя сторонами, то должен быть и суд. То, что рассудит. Нельзя позволить тяжущимся прямо толковать закон. Но мистически этим судом всегда была церковь. Она стояла между Откровением и верующими. И теперь она утратила свой мистический смысл, а цивилизация — потеряла смысл высшего суда.
Осень для Европы — это весна для России, и русские должны использовать открывающуюся перед ними возможность исполнения смысла своего бытия: поскорее стать русскими и научить власть уважать свой народ. В этом и состоит наша национальная идея и смысл нашего общечеловеческого единения.
Если Россия не будет иметь такого же высокого смысла, какой имела когда-то Европа, то она не будет иметь никакого смысла. И тогда Россия, как скажет Данилевский, "есть только мыльный пузырь, форма без содержания, бесцельное существование, убитый морозом росток". Но если Россия — "мыльный пузырь", то для чего так много жертв со стороны русского народа? Если мы не культурно-исторический тип, то нам ничего не остается, как обратиться в этнографический материал для достижения посторонних для нас целей. "И чем скорее это будет, — говорит Данилевский, — тем лучше".
Резюме
России нужно правительство, которое может укрепить положение русского этноса в России, а также решить, что мы хотим формировать: русское имперское сознание или русское национальное сознание и понимать, что следует делать как в одном случае, так и в другом.
https://zavtra.ru/blogs/nauchit-vlast-uvazhat-narod-
12.12.2006 Концепция Н. Я. Данилевского в оценках современников.
Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Концепция Н.Я. Данилевского в оценках современников: 1870-е - 1890-е годы»
Актуальность темы.
За последние десять лет заметно вырос интерес к идеологии, которую принято именовать консервативной. До этого идеология русского консерватизма, оставалась больше объектом отрицания, чем изучения, ибо она отвергалась государством, в котором официально господствовала марксистская доктрина, и интеллигенцией, в большинстве приверженной к либеральным западным ценностям. К началу нового тысячелетия в России все яснее обозначилось разочарование в западнических (социалистической и либеральной) моделях общественно-политического устройства. Начались поиски новой государственной идеологии и именно в реализации идей русских консерваторов стали усматривать возможность обретения "третьего" самобытного пути развития России. Все это потребовало комплексного подхода к отечественной духовно-интеллектуальной традиции, нового прочтения работ тех мыслителей, которые выразили ее наиболее полно. Изучение ответов данных национальной консервативной мыслью (точнее, той ее частью, которую лучше обозначить как "почвенническую" и "славянофильскую") на постоянные вызовы вестернизации, определяется, прежде всего, актуальностью вопроса о направлении развития России и содержании этого развития.
Критическое отношение славянофилов всех поколений к европоцентризму, фактически бывшему догмой исторической науки XIX века и содержанием официальной политики, почти полтора века после реформ Петра Великого, иной взгляд на отношение общечеловеческого (т.е. европейского, в тогдашнем понимании) к национальному вызвало волну неприятия и резкой критики не только со стороны отечественных либералов, но и со стороны части консерваторов. Их аргументация, с небольшими изменениями, повторялась официальной советской наукой, а ныне вновь востребована современным отечественным западничеством.
Изучение общественной мысли какой-либо нации, безусловно, одна из составляющих изучения ее цивилизации. Важнейшим требованием подобного изучения является максимально полный охват всех явлений, имеющих отношение к теме исследования.
Девятнадцатый век с полным основанием считается "золотым" веком русской культуры. Мировое признание получили достижения России в литературе и музыке. В то же время, принято думать, что русская философия в этот период не достигла европейского уровня. Указывалось на зависимость русских мыслителей, в том числе и славянофилов от европейской и, прежде всего, немецкой философской мысли.
Что касается "первого русского философа" Владимира Сергеевича Соловьева, то он не оставил сколько-нибудь законченной философской системы и ценится больше как философствующий публицист, экуменист и критик русских традиционалистов. Таким образом, оригинальная русская философия оказывалась принадлежащей не "золотому", а "серебряному" веку русской культуры, т.е. она смогла состояться лишь в начале XX века.
Между тем, в такой специфической области мысли как историософия, Россия в лице Николая Яковлевича Данилевского и, отчасти, его ученика Константина Николаевича Леонтьева на полвека опередила поиски западной мысли. По точной характеристике Н.А.Бердяева, "русская самобытная мысль пробудилась на проблеме историософической"1. Таким образом, Н.Я. Данилевский не только один из наиболее значительных национальных философов, но и один из самых оригинальных. Он по праву может считаться одним из создателей новой философии истории.
Кроме того, Данилевский, крупный ученый-биолог, является автором значительных работ по теории происхождения и развития жизни и в качестве такового оказывается крупнейшим русским критиком теории происхождения видов Чарльза Дарвина. Значителен так же вклад Данилевского в создание и развитие отечественной социологии.
Данилевский принял участие в нескольких продолжительных научных экспедициях, разработал законодательство Российской империи по рыбоводству во внутренних водоемах, являя собой редкий пример, когда блестящий теоретик оказывается и талантливым, энергичным практиком. Историософские и естественнонаучные работы Данилевского связаны не только единством методологии, но и являются целостным философским осмыслением основных законов существования живой материи.
В своей знаменитой работе "Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому" ("Заря", 1869, № 1-6, 8-10; отд. изд. - СПб., 1871) русский мыслитель сформулировал фундаментальные принципы национально-государственного бытия, положив начало теории локальных цивилизаций. Идеи Данилевского оказали значительное, недооцененное сегодня, влияние на духовно-интеллектуальную жизнь Российской империи в последние пятьдесят лет ее существования. Особенно бурно процесс критического усвоения наследия Данилевского протекал в 70-е -нач. 90-х годов XIX века и стал причиной серьезнейших дискуссий того времени.
В этих дискуссиях среди сторонников историософской концепции Данилевского оказались Ф.М. Достоевский, И.С. Аксаков, H.H. Страхов, К.Н. Леонтьев, Ф.И. Тютчев, В.В. Розанов и JT.A. Тихомиров. Позже историософские и социологические идеи Данилевского пропагандировали П.А. Сорокин и P.O. Якобсон. Среди критиков Данилевского были такие "звезды" русского либерализма, как Н.К. Михайловский, Н.И. Кареев, П.Н. Милюков. Однако наиболее резкому неприятию подверглась историософия "России и Европы" в трудах религиозного философа B.C. Соловьева.
В то же время историософская доктрина сформулированная Данилевским стала существенным фактором развития русской исторической науки. Методология Данилевского и многие его исторические и философские оценки были восприняты К.Н. Бестужевым-Рюминым, О.Ф. Миллером, В.И. Ламанским. Известны положительные отзывы В.О. Ключевского о Данилевском. Следует добавить, что историческая концепция Данилевского содержала ряд протоевразийских компонентов. И евразийская историческая школа считала его одним из своих предтеч.
Данилевский, как наиболее значительная фигура послереформенного панславизма, косвенно повлиял на некоторые аспекты внешней политики РосУ сийской империи. Он способствовал "дезутопизации славянофильства" (термин А. Валицкого), сделав его основанием позитивную науку и превратив русский панславизм в научно-респектабельную историческую доктрину.
Во многом благодаря панславизму (хотя и не только ему), русский консерватизм стал обретать нехарактерный для него ранее антигерманизм. Панславизм в интерпретации Данилевского оказал некоторое влияние и на идеологию позднего народничества, недаром поклонником Данилевского был один из лидеров партии эсеров П.А. Сорокин. Изучение степени влияния историософии Данилевского на русскую общественную мысль, может дать не только более верную картину ее развития, но и поможет найти ответ на те вопросы, разрешить которые пытается современное общество.
Особое значение имеют труды Н.Я. Данилевского в области теории происхождения жизни. Н.Я. Данилевский, безусловно, крупнейший отечественный критик учения Ч. Дарвина. Не секрет, что дарвинизм не просто важная веха в развитии биологической науки, но и крупнейшее религиозное, философское, культурное и политическое явление, ставшее одним из главных факторов разрушение традиционного общества в христианских странах.
В полемике, вызванной книгой Н.Я. Данилевского "Дарвинизм. Критическое исследование" (тт. 1-2 СПб., 1885-1889), которая была издана H.H. Страховым уже после смерти автора, приняли участие видные ученые и мыслители того времени - К.Н. Тимирязев, B.C. Соловьев, H.H. Страхов, A.C. Фаминцын, А.П. Карпинский, В.В. Розанов. В XX веке высокая оценка книги Данилевского дана В.П. Карповым в предисловии к "Философии зоологии" Ж.Б. Ламарка (М., 1911), JI.C. Бергом "Труды по истории эволюции" (JL, 1977) и A.A. Любище-вым "Проблемы формы систематики и эволюции организмов" (М., 1982). Доводы сторон воспроизводятся и в современных научных дискуссиях (см. Ко-рочкин Л.И. К спорам о дарвинизме. "Химия и жизнь", 1982, №5).
Главной целью настоящего исследования является реконструкция, критическое рассмотрение и определение динамики и степени влияния всего комплекса философских и социально-политических взглядов Н.Я. Данилевского на современное ему общество. Точное рассмотрение аргументов сторон в полемике вокруг наследия Н.Я. Данилевского, с учетом достижений гуманитарных наук и исторического опыта XX века, выяснение того места, которое занимают и историософская доктрина Данилевского и его естественнонаучные взгляды в русской общественной мысли XIX века, также являются целью настоящей работы.
Этих целей можно достигнуть при решении трёх задач.
Первой, является максимально полное выявление и систематизация источников и литературы касающихся темы исследования.
Второй, определение, на основании полученного материала, наиболее характерных черт полемики, посвященной концепции Н.Я.Данилевского.
Третья задача, состоит в максимально точном определении отношения представителей различных направлений русской общественной мысли к этой концепции.
Научная новизна настоящего исследования определяется новизной поставленной проблемы.
К сожалению, до последнего времени в отечественной науке ощущался недостаток работ, посвященных комплексному изучению наследия, оставленного Н.Я. Данилевским. Рассматривались лишь отдельные аспекты его историософии, социологии и натурфилософии. Отмечалось, что Данилевский до Освальда Шпенглера сформулировал концепцию локальных цивилизаций, что он крупнейший критик дарвинизма в отечественной науке. Но практически не изучался вопрос влияния идей мыслителя на весь спектр идейной, политической и научной борьбы в русском обществе 70-90-х годов XIX века.
Источниковая база диссертации.
Количество документов, отражающих деятельность Данилевского-мыслителя, в отечественных архивах невелико. В рукописном отделе ГПБ им. М.Е. Салтыкова-Щедрина находится личный фонд Н.Я. Данилевского3. Наличие материалов, посвященных Н.Я. Данилевскому, хранящихся в НИОР РГБ рассмотрено в нашем докладе на конференции РГБ в 1994 году4. Эти материалы встречаются в фондах Достоевских5, В.В. Розанова6, 7 Я С. Д. Полторацкого и Д.А.Милютина .
В архивном хранении РГАЛИ имеются фонды, содержащие материалы, относящиеся к теме исследования. Это фонды П.П. Перцова9 и П.А. Ефремова10, фонд "Коллекция Юдина"11, фонд Шнейдер12.
Главным и, по сути, единственным сочинением Н.Я. Данилевского, посвященным философии истории, стала книга "Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому" впервые опубликованная в журнале "Заря" в 1869 году ("Заря", 1869, № 1-6, 810). В 1871 году в Санкт-Петербурге вышло первое отдельное издание этой книги, ошибочно названное вторым. В 1888, 1889 и 1895 годах в Санкт-Петербурге вышли 3-е,4-е и 5-е издания. (В действительности 2-е, 3-е и 4-е изд.) В 1890 году H.H. Страхов собрал и опубликовал отдельным изданием публицистические работы Н.Я. Данилевского ("Сборник политических и экономических статей". СПб., 1890). Он же издал не опубликованную при жизни автора книгу "Дарвинизм: Критическое исследование" Т. 1-2, СПб., 1885-1889). После революции "Россия и Европа" лишь один раз была издана на русском языке, в Нью-Йорке в 1966 с предисловием Ю.Г. Иваска.
В 90-х годах XX века впервые со времени революции 1917 года началась републикация историософских работ Н.Я. Данилевского на родине. В 1991 году в Москве под редакцией С.А. Вайгачева вышел несколько сокращенный текст "России и Европы". Книга имела громадный для такого рода изданий тираж в 90000 экз. и была рассчитана на широкий круг читателей. Издатели сочли нужным изъять из текста места, которые, по их мнению, "содержат значительный объем, отчасти малопонятный для неспециалиста, отчасти устаревшей, к настоящему времени, информации"13.
В послесловии к изданию была помещена полемическая статья С.А. Вайгачева, вторая часть которой посвящена спору о значении историософии Н.Я. Данилевского. Автор отвергает большинство обвинений, высказанных западнической, а затем и советской критикой в адрес Н.Я. Данилевского. Книга имела несколько положительных рецензий14.
Через четыре года в Санкт-Петербурге было воспроизведено 4-е дореволюционное издание "России и Европы"15 с комментариями и содержательной статьей - предисловием A.A. Галактионова.
В связи с 180-летием со дня рождения Н.Я. Данилевского вышло три переиздания "России и Европы". Первое из них (М., 2002), было опубликовано без современного комментария и предисловия. Следующее, сделанное по изданию 1871 года, снабжено вступительной статьей "Н.Я. Данилевский о будущем Российской цивилизации"16. Авторы статьи С.Г. Киселев и М.А. Маслин, давая высокую оценку научным достижениям Н.Я. Данилевского и отмечая монументальность и оригинальность "России и Европы", не стали касаться полемики вокруг этой книги, лишь упомянув о ней и назвав самыми известными критиками наследия Данилевского B.C. Соловьева, П.Н. Милюкова и Г.В. Флоров-ского. В этом же году вышло еще одно переиздание "России и Европы" с нашей статьей ""Россия и Европа". Ретроспектива и перспектива".
В 1998 году под названием "Горе победителям", были переизданы политические статьи Н.Я. Данилевского, с нашим предисловием и комментарием. В качестве приложения к этому изданию была помещена наша статья
1 «7 звездочки", впервые опубликованная в журнале "Волшебная гора" . Статья посвящена разбору полемики об идейном наследии Н.Я. Данилевского между H.H. Страховым и B.C. Соловьевым. В статье была сделана попытка доказать несостоятельность аргументов последнего.
Степень изученности проблемы.
Историография вопроса о влиянии философии Н.Я. Данилевского на развитие современной ему русской мысли, к сожалению, не очень обширна. В 1989 году Ю.С. Пивоваров опубликовал статью "Николай Яковлевич Данилевский. Проблема целостности этико-политических воззрений". Через три года эта статья была перепечатана с небольшими изменениями и озаглавлена "Николай Данилевский: в русской культуре и мировой науке" . Основным содержанием этих работ стал критический разбор взглядов западных исследований на наследие Данилевского. В меньшей степени Ю.С. Пивоваров затрагивает реакцию на идеологию Данилевского в России.
Отвергая крайности, а иногда и прямые фальсификации, содержащиеся у отечественных оппонентов Данилевского, автор, в конечных выводах, почти полностью присоединяется к их мнениям. Он пишет: ".выдающийся ученый, великий труженик на государственном и научном поприще, добрый семьянин, "кроткий, справедливый и веротерпимый" (по воспоминаниям H.H. Страхова) человек воплотил в своих творениях болезненные стихии той самой "почвы", которую он считал единственной основой дальнейшего "строительства" России. Он шел от непросветленной, неодухотворенной "почвы", - отсюда порочность и безнравственность многих его идей, отсюда же его политико-правовое учение - смесь "политического материализма" и "политического идеализма", - такова трагедия Н.Я.Данилевского"19.
В первой половине 90-х годов В.М. Михеев издал несколько книг, посвященных Н.Я. Данилевскому: "Славянский Нострадамус" (Брест, 1993), "Тоталитарный мыслитель" (Брест, 1994), а в 1996 году, совместно с А. Н. Арини-ным, - "Самобытные идеи Н.Я. Данилевского" (Москва, 1996). Первые две книги дают, в целом, негативную оценку деятельности Данилевского и в выводах зависят от известной монографии Р. Мак-Мастера "Н.Я. Данилевский. Русский тоталитарный философ" (изд. Гарвардского ун-та, Кембридж, Массачусетс, 1967). В последней книге Данилевский получил положительную оценку авторов. Главная ценность перечисленных работ состоит в привлечении значительного фактического материала.
В 1990 году вышли в свет статья С.И. Бажова "Идейная борьба вокруг философско-исторической доктрины Н.Я. Данилевского в России XIX века". А в 1998 году он опубликовал содержательную монографию "Философия истории Н.Я. Данилевского". Третья глава этой монографии, посвященная борьбе вокруг "Теории культурно-исторических типов" в 70-90-е годы XIX века во многом повторяет статью 1990 года. Исходя из темы своей работы, С.И. Бажов рассматривает отношение современников к идеям Данилевского только, как полемику вокруг "теории культурно-исторических типов". Разобрав отношение к этой теории H.H. Страхова, К.Н. Леонтьева, B.C. Соловьева и Н.И. Кареева, автор оставил в стороне такие фигуры, как Ф.М. Достоевский, В.В. Розанов и И.С. Аксаков. За рамками работ С.И. Бажова остался почти весь пласт газетно-журнальной полемики, посвященной Данилевскому.
В 1992 году вышла работа Л.Р. Авдеевой "Русские мыслители" (М., 1992). Автор посвятила специальную главу Н.Я. Данилевскому и коснулась полемики H.H. Страхова и B.C. Соловьева о его наследии. К сожалению, эта работа не содержит новых подходов к заданной теме, и поэтому не отличается оригинальностью выводов, в сущности, воспроизводя критические высказывания B.C. Соловьева в адрес Н.Я. Данилевского.
Этапной работой, посвященной Н.Я. Данилевскому, стала монография Б.П. Балуева "Споры о судьбах России: Н.Я. Данилевский и его книга "Россия и Европа"" (1-е изд. М., 1999). В своем труде автор рассмотрел почти весь комплекс вопросов, связанных с темой: Данилевский и его наследие. Б.П. Балуев дает очень высокую оценку заслугам Н.Я. Данилевского, называя его "гением русской науки", и убедительно подтверждает этот вывод. Рассматривая споры о наследии Данилевского, автор привлекает широкий спектр различных материалов, показывает слабость аргументации и предвзятость противников Данилевского, несостоятельность их методов ведения полемики, отсутствие у них должной научной корректности. Вслед за H.H. Страховым и С.М. Соловьевым, Б.П. Балуев полагает, что причиной, побудившей B.C. Соловьева выступить с жесткой критикой историософии Данилевского, явилось его увлечение в этот период теорией всемирной теократии, явно противоречащей не только концепции Данилевского, но и всей идеологии славянофильства.
На сегодняшний день, по широте рассматриваемых вопросов, объему привлеченного материала, работа Б.П. Балуева, безусловно, является наиболее значительным трудом, посвященным Н.Я. Данилевскому. Некоторым недостатком этой работы можно считать неполное привлечение печатных и архивных материалов, касающихся собственно дискуссии о наследии Данилевского, а также нераскрытость динамики всей сложности отношения к наследию Н.Я. Данилевского таких авторов как Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев, А.Ф. Писемский, В.В. Розанов. Частично эти вопросы рассмотрены в статьях других авторов. Темы "В.В. Розанов - Н.Я. Данилевский" коснулся В.И. Пичугин в своей статье "В.В. Розанов: Около Данилевского" (Вестник Московского университета. История. № 2.- М., 2000). Несмотря на некоторую недостаточность привлеченного материала, эта работа стала значительным вкладом в изучение влияния идейного наследия Н.Я. Данилевского на своего знаменитого младшего современника.
Эта же тема рассмотрена в нашей статье "Н.Я. Данилевский и В.В. Розанов", опубликованная в № 7 журнала "Энтелехия" (Кострома, 2003).
Отношениям Ф.М. Достоевского и Н.Я.Данилевского посвящена наша статья "Н.Я. Данилевский и Ф.М. Достоевский: национальный мессианизм и футурология панславизма", опубликованной в сборнике "Идеи русского ученого энциклопедиста Н.Я. Данилевского и реалии современного мира" (М., 2002) и переизданной через год в более полной редакции в книге "Российский консерватизм в литературе и общественной жизни" (М., 2003). В том же издании напечатана обстоятельная работа С.М. Сергеева "Н.Я. Данилевский и К.Н. Леонтьев о судьбах России: один взгляд на историю" В своей статье С.М. Сергеев подробно разобрал указанную тему, привлекая обширный печатный и архивный материал.
Вопросу о восприятии Н.Я. Данилевским феномена русского нигилизма и спора вокруг данной им оценки этого явления посвящена наша статья "Происхождение нашего нигилизма.Н.Я.Данилевский и Н.П Гиляров-Платонов.", опубликованная в сборнике "Российское общество и власть в прошлом и настоящем" (М., 2004).
Отдельные сюжеты, посвященные влиянию идей "России и Европы" на современников есть в книгах Кириченко Е.И. "Архитектурные теории XIX века в России" (М., 1986) и Е. Тахо-Годи "Константин Случевский. Портрет на пушкинском фоне" (СПб., 2000), а также в книге С.Г. Семеновой "Николай Федоров. Творчество жизни" (М., 1990).
В 2001 году вышла монография К.В. Султанова "Социальная философия Н.Я. Данилевского: конфликт интерпретаций" (СПб., 2001). Четвертую главу книги автор посвятил восприятию историософии Данилевского Н.И. Кареевым, B.C. Соловьевым, П.А. Сорокиным. В главе пятой рассмотрена тема "Данилевский в трудах H.H. Страхова и К.Н. Леонтьева". Высоко оценив полемику, развернувшуюся из-за идейного наследия Данилевского, Султанов отметил, что она "активизировала русскую философско-культурологическую мысль", что рождались новые плодотворные идеи и оригинальные концепции" .
К сожалению, автор ограничился лишь общим изложением тезисов указанных мыслителей, что уже делалось ранее другими исследователями. К достоинствам работы Султанова безусловно следует отнести привлечение материалов, хотя и в недостаточном объеме, касающихся Данилевского, появлявшихся в народнических и демократических изданиях 70-80-х годов XIX века.
Полемике вокруг историософского наследия Н.Я. Данилевского и ее влиянию на современников посвящены и две главы вышедшей в 2004 году на русском языке книги профессора университета г. Лодзь А. де Лазари "В кругу Федора Достоевского. Почвенничество". К сожалению, польский ученый полностью солидаризируется с противниками теории Н.Я. Данилевского. По его мнению, в "России и Европе" "русский великодержавный шовинизм XIX в. 21 проявился в наиболее грубой форме" . В этой книге "поражает полное отсутствие политической морали, необычно удобное для русского великодержавного шовинизма" . "Соловьев, - утверждает де Лазари, - выступил против Данилевского с экуменических позиций, и тут Страхов оказался бессильным" . Польский исследователь делает вывод, что теория Н.Я. Данилевского и ее защита от критических нападок Соловьева H.H. Страховым "применительно к российской действительности было оправдание во имя национально-государственного единства великодержавности и шовинизма, русификации Польши и еврейских погромов"24.
Тему восприятия историософии Н.Я. Данилевского в дореволюционной России затронула и Л.А. Пономарева в статье "Освальд Шпенглер и русская историко-философская мысль конца XIX столетия" ("Европейский альманах", М., 1996) К сожалению, автор сочла нужным лишь воспроизвести некоторые аргументы главного критика "теории культурно-исторических типов" B.C. Соловьева, с помощью которых он "с веселой иронией превосходства" обличал своих оппонентов.
На Западе существует устойчивый интерес к идеям Н.Я. Данилевского. Русский мыслитель воспринимается там, как предшественник таких классиков европейской историософии, как О. Шпенглер и А. Тойнби. В то же время, зарубежные исследователи и публицисты часто видели в русском мыслителе крупнейшего идеолога царского империализма (эта точка зрения проникла и в отечественную науку) и советского экспансионизма. Качественный разбор западных работ, посвященных Н.Я. Данилевскому, содержится в статьях Ю.С. Пивоварова. Поэтому, мы остановимся лишь на нескольких, наиболее принципиальных с нашей точки зрения, исследованиях. Первым из них стала изданная в Швейцарии книга русского эмигранта А. Шелтинга "Россия и Европа в исторических работах" (Берн, 1948; нем. яз.) В этой работе автор утверждал, что русские панслависты и, прежде всего, Н.Я. Данилевский сформулировали внешнеполитическую программу государства, наиболее полно, в последствии реализованную И.В. Сталиным (И.А. Ильин писал о труде А. Шелтинга: "Его книги есть сущий образец презрения к русскому народу и ненависти к Православию")25. Концепцию Шелтинга в той или иной мере повторили Г. Кон "Славянство и западничество: история панславизма" (Мюнхен, 1956, нем. яз) и К. Пфальцграф "Политизирование и радикализация проблем России и Европы в трудах Данилевского" (Исследования в восточно-европейской истории; Вена, 1954; нем. яз.). Исходя из данной концепции, эти авторы в целом повторили мнения русских критиков идей Н.Я. Данилевского.
В 1967 году вышла в свет посвященная Данилевскому монография Р.Мак-Мастера: "Данилевский: Русский тоталитарный философ" (Mass. Univ. Press. Cambridge, 1967, англ. яз.). В работе американского слависта "была предпринята единственная в западной науке по-настоящему серьезная, глубокая по постановке вопроса и широкая по охвату материалов (она фактически подытожила все написанное о Данилевском к середине 60-х годов) попытка целостнол/ го постижения творчества автора "России и Европы" . Еще до выхода монографии, Р. Мак-Мастер опубликовал несколько содержательных статей по этой теме. Он, в частности, доказал, что утверждение B.C. Соловьева о заимствовании Данилевским "теории культурно-исторических типов" у Г. Рюккерта, является фальсификацией. В то же время, Р. Мак-Мастер утверждает, что "тоталитарный философ" Н.Я. Данилевский повлиял на политиков XX века, став учителем В.И. Ленина, И.В. Сталина и Адольфа Гитлера.
Писавшие о Данилевском русские ученые-эмигранты П.А. Сорокин. М. Шварц, В. В. Зеньковский, почти не касались вопроса о восприятии идей Данилевского русским обществом 70-90-х годов XIX века. Авторы работ, посвященных жизни и философии главного критика идейного наследия Н.Я. Данилевского - B.C. Соловьева (В.Л. Величко, E.H. Трубецкой. С.М. Соловьев, К.В. Мочульский, В.Ф. Асмус, А.Ф. Лосев) фактически уклонились от разбора аргументов сторон, ограничившись замечаниями общего характера.
Практическое значение диссертации определяется возможностью использования собранных материалов при написании обобщающих работ по истории общественной мысли XIX века, а также при подготовке лекционных курсов по отечественной истории и историографии. Результаты исследования позволяют лучше и точнее понять интеллектуальное состояние и основные тенденции умственного развития русского общества в последние три десятилетия позапрошлого века.
Апробация работы.
Основные положения и выводы диссертации докладывались и обсуждались в 1989-2005 годах на научных конференциях и на семинарах по консерватизму в институте философии РАН.
Настоящая работа состоит из трех глав.
В первой главе коротко изложена биография Данилевского, генезис его историософских и натурфилософских взглядов, а также дан общий обзор содержания его основных работ.
Во второй главе рассмотрена оценка идеологии Н.Я. Данилевского, данная представителями различных направлений общественной мысли, с появления "России и Европы" в журнале "Заря" в 1869 году по 1889 год. Выбор последней даты обусловлен тем обстоятельством, что именно тогда развернулась во всей широте полемика вокруг книг Н.Я. Данилевского "Россия и Европа" и "Дарвинизм", начатая B.C. Соловьевым в 1888 году публикацией статьи, направленной против идейного наследия Н.Я. Данилевского и названной так же, как и его книга "Россия и Европа". Именно с 1889 года спор, начатый B.C. Соловьевым, приобретает такой масштаб, что становится важнейшей вехой в национальной общественно-интеллектуальной жизни.
В третьей главе рассмотрена полемика вокруг книг Данилевского "Россия и Европа" и "Дарвинизм", начиная с 1889 года. С этого времени идейное наследие Н.Я. Данилевского фактически рассматривается в контексте соловьевской критики, причем это относится и к противникам и к сторонникам Н.Я. Данилевского. В заключении мы подводим итоги нашего исследования.
Понятие "славянофильство", "панславизм" употребляются в расширенном смысле, как направление общественной мысли, выступающее за особый самобытный путь развития России и видящее Россию освободителем и будущим лидером всеславянского государства. В случае употребления термина в более узком значении, это оговаривается в тексте.
Примечания:
1 Бердяев H.A. Русская идея // О России и русской философской культуре. -М., 1990.- С.71.
2 Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анжея Валицкого. Реферативный сборник. Вып. 1.- М., 1991.-С.21.
3 PO ГПБ ф.237 (Данилевский Н.Я.).
4 Ефремов A.B. источники по творчеству Н.Я. Данилевского в фондах НИОР РГБ // Румянцевские чтения. - М., 1994. - С.66-69.
5 НИОР РГБ ф.93 (Достоевские).
6 НИОР РГБ ф. 249 (Розанов В.В.).
7 НИОР РГБ ф. 233 (Полторацкий).
8 НИОР РГБ ф. 169 (Милютины).
9 РГАЛИ ф. 1796 (Перцов П.).
10 РГАЛИ ф. 191 (Ефремов П.).
11 РГАЛИ ф. 1571 (Коллекция Юдина).
12 РГАЛИ ф. 909 (Шнейдер).
13 Вайгачев Г.А. Комментарии // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. - М., 1991.-С. 534.
14 Ефремов A.B. Библия славянофильства // Известия культуры России, январь-апрель. - М., 1993. - С.47-49.
15 Галактионов A.A. Органическая теория как методология социологической концепции Н.Я. Данилевского // Данилевский Н.Я. Россия и Европа.-СПб., 1995. - С. V-XX.
16 Киселев С.Г. Маслин М.А. Н.Я. Данилевский о будущем российской цивилизации. // Данилевский Н.Я. "Россия и Европа". - М., 2002. - С.7-24.
17 Ефремов А.В. Падучие звездочки. // Данилевский Н.Я. Горе победителям.- М.,1998. - С.400-413 .
18 Пивоваров Ю.С. Николай Яковлевич Данилевский. Проблема целостности этико-политических воззрений // Русская политическая мысль второй половины XIX в. - М., 1989. - С.9-89. Он же. Николай Данилевский: в русской культуре и мировой науке//Мир России. -М., 1992. -Т. 1. - С. 163-215.
19 Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский в русской культуре и мировой науке // Мир России. - М., 1992. - Т.1. - С.212.
20 Султанов К.В. Социальная философия Н.Я. Данилевского: конфликт интерпретаций. - СПб., 2001. - С.195.
21 Де Лазари А. В кругу Федора Достоевского. - М., 2004. - С.95.
22 Там же. - С.96.
23 там же. - С. 105.
24 Там же.-С. 106.
25 Ильин И.А. Собр. Соч. Т.2(1) - М., 1993.- С.297.Л/Г
Пивоваров Ю.С. Николай Яковлевич Данилевский. Проблема целостности этико-политических воззрений // Русская политическая мысль второй половины XIX в.//Мир России. -М., 1992.-Т.1.-С.181.
Заключение диссертации по теме «Отечественная история», Ефремов, Александр Валентинович
Идеи и выводы Данилевского стали постепенно адаптироваться русской печатью, в том числе и либеральной. Так в газете "Неделя" П.П. Червинский писал, что Россия отстает от Запада по степени развития, но превосходит его по типу развития. Н.К. Михайловский отметил, что до Червинского об этом же говорили старшие славянофилы и Н.Я. Данилевский. Многое, в том числе и критическое отношение к западничеству русской интеллигенции высказал в своей публицистике И.И. Каблиц (Юзов), тогда еще либерал. "Опыт других народов, - писал он, - может служить только подспорьем при отыскании самобытного пути"124. Поэтому, интеллигенции следует не "мудрить с народом и не навязывать ему насильно свой идеал"125.
Как отметил Б.П. Балуев: "В критике "европейничанья" российской интеллигенции в публицистике Червинского и Каблица отмечается даже буквальное, терминологическое совпадение с книгой Данилевского"126. Видимо, сближение И.И. Каблица в 80-е годы с так называемыми неославянофилами, прежде всего с В.В. Розановым и Н.П. Аксаковым, было в какой-то мере обусловлено влиянием на него идей Данилевского. Так как концепция Данилевского не носила специально-ограниченного характера, а имела характер универсальный, она оказалась способной влиять почти на все отрасли отечественной культуры.
Значительное влияние историософии Данилевского прослеживается в труде человека, не имеющего прямого отношения к миру гуманитарной науки и литературы. Речь идет о знаменитом архитекторе Владимире Осиповиче Шервуде. Наиболее известным творением зодчего является здание Исторического музея (1875-1881). Постройка музея рассматривалась во многом как идеологическая акция, ибо музейное здание должно символизировать исторический путь России, ее особость, должно выразить средствами архитектуры русский национальный характер. Достаточно сказать, что в определении характера музейного здания, выборе стиля фасадов и отделки залов принимал непосредственное участие И.Е. Забелин. Исторический музей построили в так называемом "русском стиле", многими искусствоведами рассматриваемый как часть архитектуры модерна с присущими ему стилизациями. Известный специалист в истории русской архитектуры Е.И. Кириченко писала, что "эстетика модерна в России опирается также на направление отечественной историософии, связанное с именами Данилевского, Леонтьева, с их теориями органического развития культуры, уподобляемой живому организму" .
Это утверждение полностью относится к деятельности Шервуда при строительстве Исторического музея. "Свою архитектурную политику он строит, исходя из философской доктрины позднего славянофила Н.Я. ДанилевскоI го" - пишет Е.И. Кириченко, ведь "подобно подлинным романтикам, Данилевский их всех искусств особое внимание уделяет архитектуре, доказывая на ее примере истинность своей теории, действенность открытой им закономерности не только для мира природы, но и для мира людей всех областей исторической жизни Сам В.О. Шервуд в обоснование своей архитектурной концепции издал в 1879 году небольшую книжку "Несколько слов по поводу Исторического музея имени его императорского высочества государя наследника цесаревича", в которой, в частности, отмечал: "хаос понятий и мнений нашего общества крайне нуждается в правильном выяснении основ жизни, идеалов. Современные западно-европейские взгляды в этом отношении не только не могут быть приняты безусловно, но со многими из них мы должны бороться всеми силами, стараясь выдвинуть против них оплот в виде наших национальных культурных идей" . В то же время архитектор писал, что "горячие споры о том, есть ли у нас самобытное искусство, неосновательны по самой постановке вопроса: если бы у нас было искусство, вполне выразившее идею народа, то дальнейшее его развитие было бы невозможно. Отсутствие творчества в искусстве Западной Европы обуславливается не только аналитическим строем идей, но законченностью художественных образов, служащих для выражения прожитой жизни"131. Поэтому "Если в основу дальнейшего развития России лягут ее древние народные формы жизни, и просвещенное общество, осознав величие идеи народа, сольется с ним, то Россия увидит такие светлые дни, которые озарят своим сиянием, быть может, и не одно наше отечество" . Русское национальное искусство, с точки зрения В.О. Шервуда, "является идеальной основой для создания самобытной культуры, потому что, чтобы судить, имеет ли русское искусство в своих древних образцах великие основы, следует рассмотреть, в силах ли оно ответить мировым эстетическим законам. Изучая памятники древнего русского зодчества, с изумлением видим, что ни один архитектурный стиль не отвечает так всецело эстетическим требованиям, как русский стиль"133.
Свою художественную задачу архитектор сформулировал так: "Я желал бы сделать в архитектуре то, что сделал Глинка в музыке - возьмите все его произведения. Вы чувствуете везде Глинку и русскую музыку. Вот эта особенность, которую можно проследить во всех творениях Глинки, то есть способ выражаться и составляет стиль. Следовательно, чтобы определить стиль, не должно обращать внимания на черты, присущие известному отделу музыки и следует уяснить характер, мотивы и способ гармонии. Так и в архитектуре"134. Из приведенного текста очевидно, что В.О. Шервуд, вслед за Н.Я. Данилевским мечтает о создании самобытной русской культуры, основанием которой должна стать национальная эстетика, наиболее явная в искусстве допетровской Руси. Характерно, что в качестве примера Шервуд берет творчество М.И. Глинки, русского композитора, которого Данилевский считал создателем самобытной национальной музыки, "которой присуща ясность мысли, художественность и законченность, соединенные с оригинальностью и богатством мелодии" .
Поклонником идей "России и Европы" был и замечательный художник Михаил Васильевич Нестеров. Глубоко национальный мастер, он до конца жизни сохранил уважительное отношение к Н.Я. Данилевскому. В 1889 году, когда в России шли яростные споры о книгах Н.Я. Данилевского, М.В. Нестеров жил в Италии. В письме к родным, отправленном 22 июня 1889 года, художник писал: "Теперь читаю хорошую книгу и Вам советую почитать: "Россия и Европа", соч. Данилевского" .
В написанных в конце жизни мемуарах, он вспоминал: "В числе моих друзей - старый англичанин, говорят очень богатый. Он расспрашивает меня о России, и я говорю о ней с восторгом, с любовью, что для англичанина ново: он слышал, что русские обычно ругают свою родину, критикуют в ней все и вся. То, что я этого не делаю, вызывает ко мне симпатии старика. Однажды, когда я сидел с книгой, он подошел ко мне и спросил, что я читаю. Я ответил, что Данилевского "Россия и Европа". Англичанин об этой книге знал, и то, что симпатизирую автору, увеличило его расположение ко мне"137.
Таким образом, можно утверждать, что идеи Н.Я. Данилевского и прежде всего теория "культурно-исторических типов", стали одной из идеологических основ создания самобытного русского искусства.
Сказанное выше позволяет сделать вывод, что в первое двадцатилетие после выхода в свет "России и Европы", историософия Н.Я. Данилевского не получила адекватной оценки современников. Идеологической борьба, разделившая русское общество на западников и почвенников, накладывала печать партийности на оценку трудов Н.Я. Данилевского, делая ее, по большей части, необъективной. Большинство тогдашних публицистов не до конца поняли все значение теории культурно-исторических типов. В тоже время, такие выдающиеся мыслители, как Ф.М. Достоевский, К.Н. Леонтьев, H.H. Страхов, И.С. Аксаков, оказались под непосредственным влиянием книги Н.Я. Данилевского, что заметно отразилось на их творчестве, как и на творчестве архитектора В.О. Шервуда и художника М.В. Нестерова.
Либеральная и народническая критика того периода, отнеслась к философии истории Н.Я. Данилевского резко отрицательно. Прежде всего из-за того, что Н.Я. Данилевский русско-славянскую цивилизацию отделил от западноевропейской отвергнув тем самым не только прогрессистские взгляды представителей этих направлений общественной мысли, но и поставив под сомнение всю философию послепетровского развития России, основным содержанием которой была вестернизация.
Если среди почвенников были попытки серьезного и объективного рассмотрения идей Н.Я. Данилевского, то либерально-западническая критика была, по большей части, лишена объективности и научности, что делало ее слишком легковесной для серьезного и вдумчивого читателя.
Печальная ирония в развитии русской мысли последней четверти XIX века состоит в том, что главным критиком и ниспровергателем основ традиционалистской философии в России оказался не западник либерал, не политический радикал и даже не западник консерватор, а "надежда славянофильства", религиозный мыслитель Владимир Сергеевич Соловьев.
Заключение.
Подводя итог, следует отметить, что основные положения историософии и натурфилософии Н.Я. Данилевского воспринимались общественным мнением через призму борьбы основных направлений русской общественной мысли. Конкретный идейно-социальный контекст - борьба почвенников и западников, по сути, определил негативную оценку наследия Данилевского у абсолютного большинства либералов и демократов старой России. Те и другие рассматривали любое утверждение национальной самобытности и тем более прямое противопоставление Запада и России как оправдание отказа от любых форм модернизации общественных институтов, как разрыв с "передовой" культурой Запада, как обоснование "царского империализма".
Любопытно, что, даже признавая de facto существование различных цивилизаций, русское общество в своем абсолютном большинстве категорически отвергало саму мысль о различии цивилизаций России и Западной Европы.
Поэтому труды Н.Я. Данилевского были поняты как попытка обоснования консервативной идеологии средствами академической науки.
Во многом теми же обстоятельствами объясняется восторженное отношение к Данилевскому части отечественных консерваторов. Представители обоих враждующих направлений, в большинстве своем, воспринимали философию истории Данилевского как развитие и систематизацию учения "старых славянофилов", не заметив иных источников этой теории, а главное, не поняв ее революционность в отношении к предшествующим схемам исторического развития. В должной мере оказалась неоцененной и научно-позитивистская методология Данилевского.
Учение Н.Я. Данилевского, вопреки утверждениям многих отечественных и зарубежных авторов, как прошлых, так и нынешних, не было востребовано тогдашней русской властью. Процесс вестернизации России, против которого направлен весь пафос историософии Данилевского, в целом не только поддерживался, но и непосредственно осуществлялся петербургской бюрократией до самого падения монархии. И если в политике правительства прослеживались тенденции, которые можно трактовать как реализацию идей Данилевского, то это большей частью случайное совпадение и лишь в редких случаях связано с эпизодическим усилением влияния славянофильской и панславистской идеологии.
Фактически невостребованным осталось основное положение историософии Н.Я. Данилевского - "теория культурно-исторических типов". В исследуемый период только у К.Н. Леонтьева и отчасти у Л.А. Тихомирова и В.И. Ламанского можно обнаружить творческое восприятие и развитие этой теории. Не получила объективной оценки современников и специально-научная работа Данилевского "Дарвинизм". Эта книга, в значительной мере, также оказалась лишь поводом для пропагандистской публицистики с целями опровержения или защиты религиозной картины мира.
Особняком стоит критика идейного наследия Данилевского, данная религиозным философом Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Соловьев в своей критике исходил не из либерального или демократического мировоззрения, а из своей специфической религиозно-нравственной философии. По мнению философа, "ползучая" теория Данилевского оказалась в противоречии с универсальными задачами христианства.
Доводы Соловьева оказали огромное влияние на восприятие наследия Данилевского не только современниками. Многие позднейшие критики теории культурно-исторических типов, по сути, повторяли основные аргументы философа.
Ф.М. Достоевский в свою очередь использовал многие положения историософии Данилевского. Особенно заметна в его творчестве та часть рассуждений Данилевского, где содержится критика в адрес Европы и русских западников.
Особой, требующей дальнейшего исследования темой, является тема воплощения положений исторической концепции Данилевского в русском искусстве. Важным обстоятельством, безусловно, является то, что полемика из-за книг Данилевского, особенно в 1888-1891 годах, в которой участвовали крупнейшие представители национальной культуры, резко стимулировала развитие русской общественной мысли, став как бы предвестием рассвета отечественной философии "Серебряного века".
Катаклизмы, произошедшие с Россией в XX веке, успехи естественных и гуманитарных наук, и что особенно важно, громкая слава книги Освальда Шпенглера "Закат Европы", по основной идее очень близкой историософии Данилевского, сделали работы русского ученого достаточно известными, а его имя поставили в один ряд с именами крупнейших мировых мыслителей. Академическая наука признала правоту многих историософских и натурфилософских идей Данилевского. Особенно примечательно, что панславистские футурологические прогнозы Данилевского, долгое время казавшиеся лишь фантастическим продуктом эмоциональности их автора, и, значит, не имеющие ни малейшего основания в реальности, оказались частично реализованными Сталиным после Второй мировой войны в рамках так называемого социалистического содружества.
Современные споры о дальнейших идеях развития России во многом воспроизводят основные положения и аргументацию споров 80-90-х годов XIX века. Поэтому труды русских мыслителей-традиционалистов остаются важнейшим фактором в выборе правильного пути, а также в выборе адекватной национальной стратегии в развитии государства и общества.
Список литературы диссертационного исследования кандидат исторических наук Ефремов, Александр Валентинович, 2006 год
1.Р. Русские мыслители. - М, 1992. - 392 с.
2. Бажов С.И. Философия истории Н.Я. Данилевского. М, 1997. - 201 с.
3. Бердяев H.A. Предсмертные мысли Фауста // Освальд Шпенглер и "Зака' Европы". -М, 1922.
4. Он же. Русская идея // О России и русской философской культуре. М.1990.-С.25.
5. Балуев Б.П. Споры о судьбах России. Н.Я. Данилевский и его книга "Рос сия и Европа". М, 1999. - 325 с.
6. Богданов A.B. Почвенничество. М, 2001. - 72 с.
7. Боткин В.П. письма об Испании. Л., 1976. - 322 с.
8. Васильева Т.С. Социология Питирима Сорокина // Сорокин П.А. Главньк тенденции нашего времени. М, 1997. - С.326-327.
9. Вайгачев Г.А. Комментарии // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.1991.-С.534.
10. Величко В.Л. Владимир Соловьев: жизнь и творения. СПб, 1902. - 15(с.
11. Галактионов A.A. Органическая теория как методология социологиче ской концепции Н.Я. Данилевского // Данилевский Н.Я. "Россия и Европа". -СПб, 1995.-C.V-XX.
12. Генералова Н.П. И.С. Тургенев: Россия и Европа. СПб, 2003. - 605 с.
13. Голосенко И.А. Социальная философия неославянофильства: Н.Я. Дани левский, К.Н. Леонтьев // Социологическая мысль в России. Л, 1978. - С.233.
14. Гольденвейзер А.Б. Вблизи Толстого. М, 1959. - 487 с.
15. Григорьев A.A. Эстетика и критика. М, 1980. - 496 с.
16. Гришин Д.В. "Дневник писателя" Ф.М. Достоевского. Мельбурн, 1996 - 270 с.
17. Дамаскин (Кристиансен). Жизнь и учения иеромонаха Серафима. М. 1995.-883 с.
18. Де Лазари A.B. В кругу Федора Достоевского. М., 2004. - 210 с.
19. Дело петрашевцев. М.;Л., 1951. - Ч. 1-2.
20. Достоевский Ф.М. летопись жизни и творчества. Т. 1-2. СПб., 1993. -(390 с. и 345 е.).
21. Егоров Б.Ф. Петрашевцы. Л., 1988.-235 с.
22. Ефремов A.B. Источники по творчеству Н.Я. Данилевского в фондах Ol РГБ // Румянцевские чтения. М., 1994. - С.65-68.
23. Он же. Падучие звездочки. // Данилевский Н.Я. Горе победителям. -М.,1998. С.400-413.
24. Он же. Данилевский и Достоевский. Футурология панславизма и нацио нальный мессианизм // Российский консерватизм в литературе и общественно! мысли XIX века. -М., 2003. С.61-82.
25. Он же. Данилевский Н.Я. Ретроспектива и перспектива // Данилевскш Н.Я. Россия и Европа. М., 2003. - С.5.
26. Происхождение нашего нигилизма: Н.Я. Данилевский, Н.П. Гиляров Платонов. // Российское общество и власть в прошлом и настоящем: Материаль научной конференции памяти профессора Виктора Григорьевича Тюкавкина (12 13 февраля 2003 г.): Сборник статей.
27. Он же. От какого наследства мы не отказываемся // Десятина. Газета пра вославных мирян. 2002. - № 12. - С.6.
28. Зеньковский В.В. история русской философии. Т. 1-2. Л. 1991. - (т.1 4.2-280 е.; т.2, 4.1 -255 е.).
29. Он же. Русские мыслители и Европа. М., 1997. - 736 с.
30. Зильберфарб И.И. Социальная философия Ш. Фурье. -М., 1984.-505 с.
31. Ильин И.А. Собрание сочинений. Т.1-10.-М., 1993-1999. (т.2 (1) - 46:с).
32. История философии. T.I-V. М., 1945-1976. - (т.Н - 423 е.).
33. Кириченко Е.И. Архитектурные теории XIX века в России. М., 1986.344 с.
34. Она же. Русская архитектура 1820-1910-х годов. М., 1982. - 399 с.
35. Киселев С.Г., Маслин М.А. Н.Я. Данилевский о будущей российской ци вилизации // Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 2003. - С.7-24.
36. Кэнноскэ Н. Владимир Соловьев и Николай Японский // Вопросы лите ратуры. 2000 (май-июнь). - С. 158.
37. Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. - 311 с.
38. Литературные взгляды и творчество славянофилов 1830-1850 гг. М. 1978.-395 с.
39. Лосев А.Ф. Владимир Соловьев и его время. М., 1990. - 719 с.
40. Лосский Н.О. История русской философии. -М. 1991. 556 с.
41. Макашин С.А. Салтыков-Щедрин М.Е. М., 1951. - 600 с.
42. Межакова М.А. Под пеплом // Волгарь. 1903. - № 140. - С.З.
43. Мочульский К.В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. - 607 с.
44. Новалис. Гимны ночи. M., 1996. - 239 с.
45. Оболенская C.B. "Германский вопрос" и русское общество в конце XD в. // Россия и Германия. Вып. 1. M., 1998. - С. 196.
46. Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский: в русской культуре и мирово! науке//Мир России. Т.1 1912. — С.163-215.
47. Он же. Николай Яковлевич Данилевский. Проблема целостности этико политических воззрений // Русская политическая мысль второй половины XIX в. -M. 1989.-С.9-83.
48. Пичугин В.И. В.В. Розанов: "Около Данилевского" // Вестник Москов ского университета. История. 2000. - № 2. - С.83.51 ) Плеханов С.Н. Писемский. M. 1986. - 285 с.
49. Пыпин А.Н. история русской этнографии. Т. 1-4. СПб., 1890. - (т.1 - 42'е.).
50. Райков Б.Е. Карл Бэр. Его жизнь и труды. Берлин, 1923. - 295 с.
51. Радлов Э.Л. Владимир Соловьев. Жизнь и учение. СПб., 1913. - 266 с.
52. Русские писатели. 1800-1917 гг. Библиографический словарь. Т.1. - М. 1989. - С.83-84.
53. Семёнова С.Г. Николай Федоров: творчество жизни. М, 1990. - 383 с.
54. Сербиненко В.В. К характеристике образа дальневосточной культуры i русской общественной мысли XIX в. // Общественная мысль, исследовании и пуб ликации. Вып. 1.-М. 1989.-С.135-138.
55. Сергеев С.М. Н.Я. Данилевский и К.Н. Леонтьев // Идеи русского учено го-энциклопедиста Н.Я. Данилевского и реалии современного мира. М, 2002. -С. 186.
56. Он же. Тихомиров Л.А. и лагерь русских традиционалистов в 90-х гг XIX в. // Тихомиров Л.А. Христианство и политика. М, 1999. - С.609.
57. Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопи; в работах Анжея Валицкого. Реферативный сборник. Вып. 1. - М, 1991. - С.21.
58. Советская историческая энциклопедия. Т.4. - М, 1963. - С.970-978.
59. Соколов Н.М. A.C. Хомяков и Н.Я. Данилевский // Русский вестник. -1904.- №7. -С. 147.
60. Степун Ф.А. Миросозерцание Достоевского // Русские эмигранты о Дос тоевском. СПб, 1994. - С.334.
61. Султанов К.В. Концепция "культурно-исторических типов" Н. Данилев ского и современная западная философия истории // Ученые записки кафедр обще ственных наук вузов Ленинграда. Философия. Вып. 13.-Л, 1972. - С. 187-188.
62. Он же. Социальная философия Н.Я. Данилевского: конфликт интерпре таций. СПб, 2001. - 246 с.
63. Тахо-Годи Е. Константин Случевский. Портрет на пушкинском фоне. -СПб, 2000.-340 с.
64. Тхоржевский И.И. Последний Петербург. СПб, 1999. - 115 с.
65. Хайдеггер М. Время и бытие. М, 1993. - 451 с.
66. Холодковский H.A. Карл Бэр. Берлин, 1923. - 139 с.
67. Цимбаев Н.И. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. -М., 1978. -246 с.
68. Он же. Славянофильство. -М. 1986.-269 с.
69. Чернышевский Н.Г. Летопись жизни и деятельности. М., 1953. - 470 с.
70. Чижевский Д.И. Гегель в России // Русская философия. Антология. М. 1996. - С.277-296.
71. Шварц М. Шпенглер и Данилевский. Два типа культурной морфологии / Современные записки. Т.ХУШ. - Париж, 1926. - С.451.
72. Шелгунов Н.В. Философия застоя // Роман Л.Н. Толстого "Война и мир' в русской критике. Л., 1989. - С.349.
73. Эрн В.Ф. Сочинения. М. 1991. - 575 с.
74. Яковенко Б.В. Очерки по истории русской философии. Берлин, 1922.128 с.
Ефремов Александр Валентинович
12.12.2001 Судьба Н.Я. Данилевского
(школа жизни, наук и общений).
Говорят – нет пророка в своем отечестве. Именно эта прописная истина еще раз подтвердилась в судьбе Н. Я. Данилевского и его главного научного труда «Россия и Европа». В своем отечестве, в России, широкомасштабное научное признание книга Н. Я. Данилевского получила лишь спустя более 120 лет после ее первой (журнальной) публикации.
В дооктябрьской России в немногих энциклопедических и биографических справочниках Н. Я. Данилевский хотя и упоминался, но значился как биолог, публицист и автор спорных трудов «Россия и Европа» и «Дарвинизм». Например, в «Энциклопедическом словаре» Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона (СПб., 1893. Т. X. С. 77) в статье, написанной философом В. С. Соловьевым, Данилевский проходит как «публицист, естествоиспытатель, практический деятель в области народного хозяйства». Основное внимание автор сосредоточил на критике книги «Россия и Европа». Более взвешенную позицию относительно этого труда Данилевского занял А. К. Бороздин в «Русском биографическом словаре», но и у него автор «России и Европы» предстает перед читателями всего лишь как «известный естествоиспытатель и философ-публицист славянофильского оттенка» (СПб., 1905. Т. 6. С. 67).
В советских справочных изданиях 20–50-х годов Н. Я. Данилевский характеризуется в основном как реакционный мыслитель, идеолог национализма, шовинизма, панславизма и даже империализма. Так, в анонимной заметке (по некоторым источникам, написанной А. М. Иоффе-Дебориным) в первом издании БСЭ (М., 1930. Т. 20. С. 325) Н. Я. Данилевский предстает идеологом «реакционного великодержавного национализма», отразившим в своей книге «классовое мировоззрение российских крепостников-дворян пореформенной эпохи, ужас их перед надвигающейся буржуазно-демократической революцией».
В 60–80-е годы положение мало изменилось. Хотя «приговоры» Данилевскому стали менее «классово-заостренными», но оставались в основном обвинительными и осуждающими. Позитивная часть в оценках была усеченной, заниженной, нейтрально-информационной. В справке Н. Л. Рубинштейна в «Исторической энциклопедии» (М., 1963. Т. 4. С. 970) Н. Я. Данилевский квалифицируется как «русский публицист, естествоиспытатель. Член Русского географического общества. Идеолог пореформенного славянофильства и панславизма». А во втором издании БСЭ (М., 1972. Т. 7. С. 527) Е. Б. Рашковский очень близко воспроизводит: «русский публицист, социолог и естествоиспытатель, идеолог панславизма». И совершенно дословно эту квалификацию Данилевского повторил «Философский энциклопедический словарь» (М., 1983. С. 134).
Со второй половины 80-х и особенно в 90-е годы картина заметно меняется, на историческом экране начинает проявляться другой образ Н. Я. Данилевского. Появляются работы, специально посвященные Н. Я. Данилевскому, что становится, несомненно, новым явлением в науке. Более того, авторы чаще всего ставят перед собой задачу объективно охарактеризовать его вклад «в развитие исследований по философии истории» [1].
Н. Я. Данилевского начинают относить к тем русским мыслителям, которые «предвосхитили широко распространившиеся с конца прошлого века в европейской исторической науке представления об историческом процессе как о совокупности изолированных друг от друга локальных культур, проходящих ограниченный во времени и пространстве цикл» [2]. То есть на первое место выдвигаются его необычайные новаторские заслуги в области историософии. Один из современных авторов сравнил предложенную Н. Я. Данилевским новую методологию исторической науки по ее значению «с таблицей Менделеева для химии» [3].
Теперь исследователи увидели в Н. Я. Данилевском не только естествоиспытателя-практика и консервативного публициста. Он предстал перед читателями научных статей «разносторонне одаренным человеком», «как самобытный философ, историк, социолог, этнопсихолог, политический мыслитель и публицист, автор работ по богословию, экономике, статистике, географии» [4], как известный ученый-ихтиолог [5]. О нем в современной научной литературе ныне пишут: «выдающийся русский ученый» [6], «гений русской науки» [7]. И, несмотря на то, что к 1994 году о Данилевском уже появился не один десяток научных статей, автор одной из кандидатских диссертаций, защищенных в том же году в МГУ на философском факультете, не без основания заметила: «Нам еще предстоит осознать, оценить значение и влияние идей Н. Я. Данилевского» [8].
И все же в значительной степени признание заслуг Н. Я. Данилевского хотя бы в одной науке – историософии – состоялось. Профессор А. П. Дубнов в Новосибирске в предисловии к изданной книге О. Шпенглера «Закат Европы» выразил это в таких словах: «Н. Я. Данилевский получил признание через сто с лишним лет, и теперь он признанный предшественник Шпенглера, Тойнби и Сорокина, а его вклад в мировую философию истории и культурологию считается неоспоримым» [9].
В чем же причина такой резкой перемены со стороны российских ученых-историков, философов, политологов, социологов в отношении к Н. Я. Данилевскому? Ответ уже дан в ряде научных исследований, и мы можем лишь присоединиться к нему. У многих историков уже во второй половине 80-х годов появились сомнения в непорочности марксистской методологии исторической науки с ее классовым, формационным подходом к историческому процессу. Сначала эти сомнения выражались в поиске разного рода оговорок и даже противоречий в высказываниях классиков марксизма-ленинизма об исторических законах. Например, А. Я. Гуревич в статье «Теория формаций и реальность истории» (Вопросы философии. 1990. № 11) обратил внимание на «азиатский способ производства» у Маркса, как на деталь, подобную мухе в стакане марксистского молока. Деталь эта ставила под вопрос, казалось, непробиваемую марксистскую схему пяти способов производства (первобытнообщинного, рабовладельческого, феодального, капиталистического и социалистического). Чем критичнее ученые историки и философы настраивались к марксистским догмам, тем больше они обращались к западной литературе о бытующих там вариантах методологии исторической науки. Надо было заполнить чем-то образовавшуюся брешь в связи с отступлением марксистской методологии. И тут они пришли к выводу, что именно открытый и обоснованный русским ученым Н. Я. Данилевским «цивилизационный подход призван заполнить теоретический вакуум, образовавшийся в российском обществознании после краха марксизма-ленинизма, падения авторитета вульгарно-материалистического учения о социально-экономических формациях» [10]. Тем более что этот подход нашел развитие в исторических трудах таких западных ученых, как О. Шпенглер и А. Тойнби, широко пропагандировался выдающимся русским социологом-эмигрантом П. А. Сорокиным и применяется историками Запада на практике, в исследовании конкретных человеческих цивилизаций. Эта мотивация широкого обращения к наследию Н. Я. Данилевского присутствует и в работах некоторых начинающих российских историков [11].
Последние годы отмечены появлением не только большого количества диссертаций и научных статей, посвященных Н. Я. Данилевскому, но и нескольких книг. Так, молодой исследователь В. М. Михеев, помимо примерно полутора десятков статей в разных московских научных сборниках, опубликовал о Данилевском в Бресте три небольшие книги: «Славянский Нострадамус» (1 и 2-я части, 1993), «Тоталитарный мыслитель» и «Самобытные идеи Н. Я. Данилевского» (обе – 1994). А в 1996 году А. Н. Аринин и В. М. Михеев издали в Москве фундаментальную монографию «Самобытные идеи Н. Я. Данилевского». Все эти работы выполнены под руководством известных профессоров, специалистов в области русской и зарубежной историософии Б. Н. Бессонова и Г. Д. Чеснокова на кафедре философии Российской Академии государственной службы при президенте Российской Федерации и отличаются высоким научным уровнем. Можно отметить также изданную Институтом философии РАН монографию С. И. Бажова «Философия истории Н. Я. Данилевского» (1997). Вообще, подавляющее большинство научных работ о Данилевском написано философами, и вполне закономерно основное внимание в них сосредоточено на анализе историософских взглядов ученого, на выявлении их новаторства в сопоставлении с бытующими в мире историософскими системами.
Однако давно назрела необходимость монографического исследования книги Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», его публицистики и со стороны историков. Необходим обстоятельный анализ исторического, историографического и событийного контекста появления и распространения его работ, связи его идей с русской общественной мыслью. Важна реакция на идеи Данилевского его выдающихся современников, причем не только на историософские, но и на геополитические. Ибо спор о книге Данилевского был в значительной степени спором о судьбе России. Попыткой в какой-то мере восполнить этот пробел и является данная монография.
***
Николай Яковлевич Данилевский родился 28 ноября (ст. ст.) 1822 г. в селе Оберец Ливенского уезда Орловской губернии в дворянской семье. Отец его, Яков Иванович Данилевский (1789–1855), был заслуженным военным генералом, в молодости – участником Отечественной войны 1812 года, отличившимся в «битве народов» под Лейпцигом. За боевые заслуги был награжден многими орденами и медалями. Биографические данные о семье Данилевских весьма скудны. Но из разных источников известно, что Николай был не единственным, но старшим ребенком в семье, что у него были сестра и брат, кадровый военный офицер. Центром притяжения в семье была мать, Дарья Ивановна (1801–1852), к которой Н. Я. Данилевский сохранял самые нежные сыновние чувства. Она происходила из дворянского рода Мишиных Орловской губернии. По характеру своей службы отец вместе со своей семьей вынужден был переезжать с места на место. Первоначальное образование Николай Данилевский получил в частных пансионах, в том числе в очень престижных в г. Дерпте и в Москве, где в то время служил его отец.
Четырнадцатилетним юношей в 1836 году он успешно выдержал приемные экзамены в Царскосельский лицей. Это был последний год жизни одного из первых выпускников лицея – А. С. Пушкина. Удалось ли Николаю Данилевскому повидать его, свидетельств нет. Но такая вероятность существовала. Пушкин был среди одиннадцати лицеистов первого выпуска, посетивших лицей в день его 25-летнего юбилея 19 октября 1836 года. О реальной возможности повидать Пушкина свидетельствует еще одно обстоятельство. С первых дней поступления в лицей Николай Данилевский подружился с Николаем Семеновым, будущим известным государственным деятелем, сенатором, членом «Редакционных комиссий» при подготовке крестьянской реформы, автором широко известного историкам трехтомного труда «Освобождение крестьян в царствование Императора Александра II» (СПб., 1889–1893) и одновременно ботаником и поэтом, получившим в свое время литературную премию за перевод поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод». Позднее, в годы учебы в Петербургском университете, Н. Я. Данилевский подружился и с его младшим братом – Петром, в будущем всемирно известным ботаником, энтомологом и географом П. П. Семеновым-Тян-Шанским, который в своих «Мемуарах» вспоминает, что он и его брат после поступления в лицей были у своего дяди на обеде, на котором присутствовал и Пушкин, и что Пушкина ему посчастливилось через некоторое время увидеть еще раз случайно, на улице [12].
В лицее Николай Данилевский считался одним из самых способных учеников, «в своем классе был самым талантливым и самым разносторонне образованным из лицейских воспитанников» [13]. Учение давалось ему легко. Он обладал ясным логическим мышлением и поражавшей всех уже тогда отменной памятью. Высокие требования в лицее к изучению языков не затрудняли Данилевского – он пришел в лицей уже с основательным знанием трех европейских языков: немецкого, французского и английского. Тот же П. П. Семенов-Тян-Шанский вспоминает: «Навещая брата, я близко познакомился со всеми его товарищами, принадлежавшими к III курсу Царскосельского лицея. Самым талантливым из них был лучший его друг – Н. Я. Данилевский, жизнь которого впоследствии тесно связалась с нашей жизнью» [14].
Действительно, после окончания лицея, в начале 1843 года Николай Данилевский и Николай Семенов не расстались, а поселились в одной квартире, на Васильевском острове. Н. П. Семенов стал служить в Министерстве юстиции, а Н. Я. Данилевский хотя и записался на службу в канцелярию Военного министерства, но никакой должности занимать не стал и вскоре вышел в отставку. Оба друга и живший вместе с ними, впоследствии известный композитор и музыкальный критик, А. Н. Серов весьма скептически были настроены к чиновничьему рутинному труду, высмеивали царящую в этой среде атмосферу карьеризма, подсиживания и холуйства. Ощущая недостаточную полноту полученного образования, Н. Я. Данилевский с осени 1843 года определился вольнослушателем по естественным наукам на физико-математический факультет Петербургского университета. А с осени 1845 года те же лекции этого факультета стал посещать и младший Семенов – Петр (будущий Тян-Шанский), который поселился в той же квартире.
Многие лекции они посещали вместе. Оба успешно завершили учебу, в течение 1848–1849 учебного года сдали магистерский экзамен. Научные интересы молодых естествоиспытателей выходили далеко за пределы их специализации. П. П. Семенов-Тян-Шанский вспоминал: «Данилевский обладал огромной эрудицией: перечитали мы с ним, кроме книг, относившихся к нашей специальности – естествознанию, целую массу книг из области истории, социологии и политической экономии, между прочим, все лучшие тогда сочинения о французской революции и оригинальные изложения всех социалистических учений (Фурье, Сен-Симона, Оуэна и т. д.)» [15].
В те же студенческие годы Н. Я. Данилевский начал публиковаться в ведущих петербургских толстых журналах. Первая публикация двадцатилетнего Николая Данилевского представляла собою «Письмо в редакцию» журнала «Отечественные записки», напечатанное под рубрикой «Литературные и журнальные заметки» в № 5–6 за 1843 год. Прочитав в первом номере журнала этого года традиционный обзор русской литературы (за прошедший 1842 год), Данилевский изумился похвале в адрес повести «Барона Брамбеуса» (О. И. Сенковского) «Падение Ширванского царства». Автора произведений сомнительного качества, таких как «Фантастические путешествия», «Большой выход сатаны» и т. д., журнал прежде никогда не жаловал. Данилевский пишет, что, начав читать новую повесть «Барона Брамбеуса», почувствовал, «что тут есть что-то уже мне знакомое, что я читаю это не в первый раз». Данилевский далее сообщает, что ему удалось напасть на след источника новой повести «Барона Брамбеуса». Им оказалось «Mirza» – собрание восточных сказок известного в то время английского писателя Мориера. Одно из произведений его сборника «History of Mobarek Shah and the magican» – совершенный двойник «Падения Ширванского царства», утверждает Данилевский и убедительно доказывает это сопоставлением цитат из новой повести «Барона Брамбеуса» и фрагментов из сборника произведений Мориера на английском языке и в собственном переводе. Автор делает вполне обоснованный вывод: «Следовательно, положение, что г-н Сенковский не написал ни одной хорошей оригинальной повести, остается по-прежнему верным и без всяких исключений» [16].
Значение этого литературного дебюта Н. Я. Данилевского показательно во многих отношениях. Во-первых, «Письмо в редакцию» свидетельствует о большом интеллектуальном кругозоре, о той огромной эрудиции, которую отмечали в Данилевском многие его современники. Он продемонстрировал, что следит за интересующей его литературой на иностранных языках, не переведенной на русский. Во-вторых, он показал свою непримиримость ко всякого рода несамостоятельности, заимствованиям и тем более к плагиату. В-третьих, он с самого начала как бы подтвердил свою незаурядность, дебютировав в несомненно лучшем русском журнале 40-х годов, страницы которого тогда украшали имена М. Ю. Лермонтова, И. С. Тургенева, Н. А. Некрасова, Ф. М. Достоевского, В. И. Даля, А. А. Фета, В. Ф. Одоевского, Д. В. Григоровича, А. Н. Майкова, А. И. Герцена и, наконец, В. Г. Белинского, в статье которого «Русская литература в 1842 году» Данилевский и обнаружил неоправданный в адрес повести «Барона Брамбеуса» комплимент: будто она «очень потешна».
Вряд ли он не знал, что автором ежегодных анонимных обзоров русской литературы в «Отечественных записках» являлся В. Г. Белинский. Читатели журнала, тем более в Петербурге, были об этом прекрасно осведомлены. Тем существеннее отметить, что юного начинающего автора не смутил авторитет «великого критика». Он решительно указал на его промах, и редакция с этим посчиталась. Более того, именно в этом журнале Н. Я. Данилевский стал публиковать все свои научно-популярные статьи и переводы, которые были не только выражением его мировоззренческих исканий, но и давали возможность, за счет гонораров, поправлять материальное положение, ибо никакого состояния – ни недвижимости, ни капиталов – он не имел, а получал лишь «вспомоществование» от родственников [17].
Некоторые из этих публикаций представляют определенный интерес прежде всего именно в плане обнаружения в них задатков могучего интеллекта Данилевского, о котором писали все мемуаристы, хорошо знавшие его, и авторы, непредвзято изучавшие его труды. В этом отношении наиболее характерны две его статьи, опубликованные в «Отечественных записках» в 1848 году, – «Дютроше» (№ 5, 6) и «Космос» (№ 6, 7, 8). Первая написана по случаю смерти французского биолога Анри Дютроше (1776–1847), предвосхитившего клеточную теорию и своими исследованиями по физиологии растений показавшего несостоятельность теории витализма, наделявшей растения душой и творческой силой. Эта статья достаточно убедительно свидетельствует о необычайно широкой научной начитанности 25-летнего Н. Я. Данилевского. В ней проявилось глубокое знание трудов Дютроше, которые он мог прочитать только на французском языке. Метод исследований Дютроше он оценивает как воплощение принципов Декарта в подходе к научным изысканиям. В статье приводятся ссылки на работу английского физиолога Нейта, которую Данилевский также мог прочитать только на родном языке автора.
Но главное в статье – критика эмпиризма и обоснование метода Дютроше как наиболее эффективного в науке. Данилевский находит, что чисто эмпирическое изучение природы имеет право на существование, но оно малоэффективно, малопроизводительно, требует больших затрат труда и времени. Эмпирик если и приходит к открытию, то случайно. По его мнению, «собирание всяких фактов без всякой руководящей этим собиранием идеи не потому только ведет к самым ничтожным результатам, что эти факты остаются без всякой группировки, без всякого обобщения и без всякой иерархической подчиненности, но и потому, что при этом самые важные факты должны оставаться незамеченными». Данилевский считает, что человеку в научном познании более свойственно идти индуктивным путем, от какой-либо обобщающей мысли. Это заложено «в самом интеллектуальном устройстве человека, по которому внимание не может равномерно распределяться совершенно безразлично на все явления и на все модификации какого-нибудь явления». В поле зрения человека попадает только то, что соответствует чувствам и мыслям, господствующим в нем в данный момент; то, что соответствует или опровергает занимающую его идею, зародившуюся в нем или из массы имеющихся у него сведений, или из случайно открывшихся ему фактов из наблюдений с другой целью. «Одним словом, – пишет Данилевский, – только то или почти то, что мы ищем, можем мы и видеть в данном явлении». Вывод Данилевского: труды Дютроше доказывают «необходимость обширных сведений по всем частям естествознания для того, чтобы достигнуть хоть сколько-нибудь значительного успеха в исследовании какой бы то ни было отрасли их» [18].
Этот принцип оказался руководящим для Данилевского на всю жизнь. Он всегда стремился при исследовании любого вопроса обзавестись как можно более широким кругом сведений по всем его аспектам, чтобы выработать свой взгляд, свою концепцию, свою идею.
Не менее важна для характеристики особенностей интеллекта Н. Я. Данилевского и другая его статья – рецензия на изданный в Петербурге в 1848 г. в переводе с немецкого труд Александра Гумбольдта «Космос. Опыт физического мироописания». В поле зрения рецензента вновь попало произведение известного естествоиспытателя. И опять он ведет разговор гораздо шире – о методологии науки и о методах пропаганды ее достижений. И хотя на этот раз речь шла о произведении, переведенном на русский язык, Данилевский дает понять читателю, что познакомился с ним и в оригинале. Он высоко отзывается о переводе, «столь верно передающем характер подлинника», хвалит переводчика «за его точный и превосходно передающий язык подлинника перевод».
Данилевский выделяет четыре способа изложения достижений наук: сугубо научное, популярное, прикладное и художественное. Последнее он считает весьма действенным, ибо оно рисует предмет науки образно, воздействует на чувства читателей с помощью «оживленной и гармонической картины». Именно этот способ, по мнению Данилевского, был успешно применен А. Гумбольдтом при изложении достижений всех естественных наук. К тому же это был взгляд и через призму новейших достижений науки и на землю, и на космос в их единстве. И это показалось особенно привлекательным Данилевскому в книге А. Гумбольдта. В идеальном виде такую всеобъемлющую, всеохватывающую картину мироздания, по мнению Данилевского, по силам нарисовать лишь человеку, «одновременно созерцающему вселенную и простым глазом, и глазом, который вооружен телескопом и микроскопом, – созерцающему не одним зрением, а всеми органами чувств, всеми путями, какими только внешние впечатления, передаваясь по разнообразно разветвляющимся и переплетающимся нервным частям, могут доходить до нашего сознания», созерцающему, выражаясь словами Гете, «осязающим глазом и видящею рукой». Только так можно постигнуть красоту и гармонию вселенной, «единой в целом и до бесконечности разнообразной в частях», считает Данилевский. И ценность книги Гумбольдта он и видит как раз в том, что она дает ощущение «всеприсутствия жизни, переливающейся из одних форм бытия в другие, и совместное ощущение повсюду разлитого покоя и гармонии и повсюду присутствующего, неиссякающего и всеизменяющего движения».
По мысли Данилевского, постигнув эту необыкновенную гармонию и красоту пластичности мироздания, человек начинает сам чувствовать себя «соучастником в деятельности природы», помогать ей в «водворении повсеместной гармонии» и тем самым обретает свое земное назначение «в обработке, украшении и гармонизации планеты, данной ему Всевышним существом в жилище и в управление» [19]. Таким образом, книга А. Гумбольдта была не просто представлена Данилевским читателям в трех номерах журнала во всем богатстве ее содержания, но и дала ему самому повод высказать свои мысли о науке, ее ценностях, о важности ее популяризации, о соотношении земли и космоса, природы и человека. Многие мысли Данилевского о гармоническом единстве мироздания несут в себе зачатки теоретических основ «русского космизма».
Сотрудничество в лучшем журнале 40-х годов обогатило круг студенческих общений. Хотя и его студенческие друзья, братья Семеновы например, вошли в историю России как люди выдающиеся, журнал дал ему возможность познакомиться с В. Г. Белинским и В. Н. Майковым. «Они оценили необыкновенно логичный ум Данилевского, его изумительную диалектику и обширную эрудицию» [20]. Не так много было людей эпохи, которым было дано увидеть Данилевского во весь его интеллектуальный рост, но это всегда были очень значительные исторические фигуры в русской культуре и общественной мысли. Еще в лицее он познакомился с поэтом А. Н. Плещеевым, а на квартире у него – с Ф. М. Достоевским, знакомство с которым продолжилось в кружке М. В. Петрашевского, а после длительного перерыва (не по их вине) восстановилось в 70-х годах.
Из приведенных выше воспоминаний П. П. Семенова-Тян-Шанского явствует, что, кроме сугубо научной литературы по естествознанию, они с Н. Я. Данилевским в студенческие годы перечитали массу книг по истории, социологии и политической экономии, в том числе произведения Ш. Фурье, К. Сен-Симона, Р. Оуэна – теоретиков утопического социализма. Из показаний обвиняемых по «делу петрашевцев» ясно, что основная масса этой литературы распространялась на языке оригинала и основным хранилищем ее была библиотека М. В. Петрашевского. Несомненно, что указанная литература попадала к ним из этого источника. И, вероятно, там изучал ее Данилевский, который был причастен к деятельности кружка петрашевцев, проходил по их делу и отсидел, находясь под следствием, более четырех месяцев в Петропавловской крепости. Отвечая на вопросы следственной комиссии, Н. Я. Данилевский, сообщил: «С Петрашевским знаком я с 1844 года, бывал у него прежде и в обыкновенные дни, и в положенные для вечеров. Особливо часто посещал его зимою 1846-го года и в последней половине генваря, в феврале, марте и апреле 1848-го года, с этих же пор прекратил мои к нему посещения» [21].
Целый ряд петрашевцев, причем наиболее активных, были выпускниками Царскосельского лицея. Это, прежде всего, сам М. В. Петрашевский, окончивший лицей на два года раньше Данилевского. Это однокурсник Данилевского Н. А. Спешнев. На год раньше окончил лицей петрашевец А. П. Беклемишев, на год позже – М. Е. Салтыков-Щедрин. Общее число учащихся на всех шести курсах лицея составило не более 180 человек, так что многие лицеисты неплохо знали друг друга или, по крайней мере, были знакомы. Петрашевский даже пытался в среде лицеистов 14–16 лет создать группу своих единомышленников, – так сказать, резерв для своего кружка. Но был в этом замечен. В результате прежде всего пострадали лицеисты. Двое из них были отчислены, а третий наказан розгами. Когда же Петрашевский в 1844 году стал домогаться места преподавателя лицея, ему в этом было отказано. Из этого можно заключить, что пушкинская традиция вольнодумства сохранилась в лицее и в последующие годы. И не случайно сформировалась в нем группа петрашевцев, в которую некоторым образом попал и Данилевский.
Известно, что участникам кружка вменялось в вину распространение вредного вероучения Ш. Фурье и попытка создания тайного общества с целью организации крестьянского бунта и изменения в стране политического строя. Н. Я. Данилевскому могло быть предъявлено обвинение лишь по первому пункту, ибо в среде петрашевцев он слыл человеком, который лучше всех знает теорию Фурье [22]. Тем не менее он был арестован вместе со 123 посетителями собраний у Петрашевского. Произошло это при весьма драматических обстоятельствах в жизни молодого магистранта.
В 1848 году Н. Я. Данилевский, сдав магистерский экзамен, представил диссертацию по теме «Орловская флора». Вместе со своим другом П. П. Семеновым (Тян-Шанским), тоже магистрантом, они составили проект трехлетней экспедиции по исследованию границ черноземной полосы России, физического и химического состава ее почв, ее растительности. Авторы проекта представили его в Вольное экономическое общество, надеясь получить не только его одобрение, но и материальную поддержку экспедиции. Их надежды оправдались, проект вызвал интерес и был одобрен. Поскольку оба автора получили отличные характеристики профессоров Санкт-Петербургского университета [23], они были приняты в действительные члены-корреспонденты Вольного экономического общества и им была выделена необходимая сумма денег на первое время экспедиции.
К весне 1849 года все было готово для реализации плана экспедиции. В конце мая молодые ученые двинулись в путь [24]. Хотя аресты в Петербурге среди петрашевцев уже начались, оба были твердо уверены, что это их не коснется, ибо не находили в своей деятельности ничего предосудительного. Проехав через Рязанскую и Тульскую губернии, они собрали большой ценный материал для своего первого отчета Вольному экономическому обществу. Это был значительный успех в научной работе Данилевского.
В его личной жизни как будто тоже засверкали лучи восходящего солнца – появилась надежда на брак с любимой женщиной. Это была молодая вдова генерала Вера Николаевна Беклемишева (урожденная Лаврова), которая жила в селе Русский Брод в Орловской губернии. По соседству, в селе Оберец, было имение братьев матери Данилевского, у них жила его родная сестра, там же он проводил каждое каникулярное лето. Однажды сестра и познакомила его со своей подругой В. Н. Беклемишевой, по словам П. П. Семенова-Тян-Шанского «отличавшейся умом, благородством, деловитостью и редкой красотой» [25]. Знакомство состоялось в 1843 году. Но, встречаясь с Верой Николаевной каждое лето, Данилевский все никак не решался признаться ей в своих чувствах. Очень скромный, застенчивый, он, казалось окружающим, боялся женщин. Вера Николаевна была первой женщиной, с которой он подружился и которая впервые пробудила в нем тщательно скрываемое им чувство любви. Во время его каникул они часто встречались, дружески общались. Он подолгу гостил в ее доме, а затем писал ей из Петербурга длинные письма, но на объяснения своих чувств к ней никак не решался. И даже самым близким друзьям не открывал своей тайны. Однако наблюдательный П. П. Семенов-Тян-Шанский в конце концов понял, в чем дело. «Когда же я в деликатной форме высказал ему свою догадку, – вспоминает он, – он покраснел как ребенок и со свойственной ему душевной чистотою поведал мне все свои сердечные тайны» [26].
Друг не раз убеждал Н. Я. Данилевского открыть свою любовь Вере Николаевне, не смущаться тем, что она была старше его лет на семь, уверял, что она наверняка испытывала к нему те же чувства, иначе не поощряла бы многомесячного пребывания в ее доме и не вела бы с ним постоянной переписки.
Когда во время экспедиции они остановились в доме В. Н. Беклемишевой, П. П. Семенов-Тян-Шанский стал настойчиво подталкивать своего друга к решительному объяснению. Лишь в последний день пребывания в доме В. Н. Беклемишевой Н. Я. Данилевский после шестилетнего знакомства с ней открыл ей свою нежную любовь и предложил выйти за него замуж. Вера Николаевна призналась, что давно полюбила его всей душой, ответила согласием, но просила сначала завершить экспедиционную поездку, так как никогда не хотела бы мешать его научным занятиям. Данилевский «был на седьмом небе».
Друзья продолжили свою экспедицию, направились в Тульскую губернию. На первом же привале, после дня работы по сбору материала, их встретил жандармский полковник и объявил магистранту Петербургского университета Николаю Данилевскому, что он арестован. Все бумаги, отчет о проделанной работе и даже черновик его были отобраны и затем безвозвратно исчезли. Арестованного немедленно доставили в Петербург, в Петропавловскую крепость. На рапорте коменданта крепости генерал-адъютанта И. А. Набокова от 22 июня 1849 года о том, что Данилевский «сего числа принят и помещен... в куртине между бастионами Трубецкого и Екатерины, в каземате под № 14», сбоку значилась резолюция: «Его Величество изволили читать» [27]. Арестам петрашевцев придавалось особое значение.
Во время следствия Н. Я. Данилевский вел себя безукоризненно: он держался с достоинством, никого не оговорил, старался доказать, что ничего противогосударственного в деятельности его и его товарищей не содержалось. Поскольку обвинения в заговоре, в создании тайного общества, в подготовке крестьянского восстания он отвел не только от себя, но и от своих товарищей, основной пункт предъявленного ему обвинения касался пропаганды учения Ш. Фурье. Некоторые из обвиняемых характеризовали его как самого большого знатока этого учения и самого талантливого его пропагандиста. Н. Я. Данилевский, собственно, невольно и подтвердил это своими ответами на допросах. Более того, он представил подробную справку об учении Фурье, объемом более полутора печатных листов. Это было, вероятно, самое лучшее популярное изложение учения Фурье, которое когда-либо существовало в России и после Данилевского. Написанное по памяти, поэтому и без единой цитаты, оно очень точно, очень стройно, очень логично передавало не только суть учения, но и все его нюансы, все его разделы, всю его специфическую терминологию. Один из членов следственной комиссии Я. Н. Ростовцев позже шутливо признавался, «что по прочтении увлекательных объяснений Данилевского все члены судной комиссии сделались сами более или менее фурьеристами» [28].
Адвокатов подследственным в то время не полагалось. Каждый как мог защищал себя сам. И надо сказать, что Данилевский провел свою защиту на высочайшем интеллектуальном и тактическом уровне.
Поскольку инкриминировалось Данилевскому главным образом распространение учения Фурье, он прежде всего постарался доказать абсолютную несостоятельность этого обвинения по существу. Во-первых, потому что оно не было официально запрещено в России. Сочинения Фурье излагались в печати, а на французском языке допускались к продаже в книжных лавках и значились в каталогах. Во-вторых, оно не содержало в себе ничего социально опасного. В своих фаланстерах Фурье хотел найти лишь форму для организации наиболее производительного труда. Он предполагал оставить неприкосновенными право собственности, право наследства, права капитала. Каждый участник фаланстера должен был получать долю из общего дохода, пропорциональную внесенному им капиталу, труду и таланту. Фурье выступал за гармонизацию общественных отношений, считал классовую борьбу величайшим несчастьем. Он был против насильственных способов изменения государственного устройства. Он категорически отрицал идею равенства – как несбыточную, вредную, несовместимую с природой человека. И все это, как справедливо отмечал Данилевский, ничего общего не имело с коммунистической доктриной. Сторонники Фурье, отмечал он, всегда добивались только, чтобы им дали возможность на отведенном им участке земли провести акт организации труда по типу фаланстеров. В заключение Данилевский еще раз обращал внимание следователей на тот факт, что сочинение Фурье и его последователей «не были запрещены правительством нашим» и что учение Фурье носит «мирный характер» и не противоречит ни одной из основ государственного строя России. Что касается вопроса о характере и целях кружка Петрашевского, то в его рассказе это была не организация заговорщиков, а всего лишь нечто вроде салона для интеллектуалов, которые время от времени собирались, чтобы обменяться идеями по социальным вопросам и по некоторым теоретическим научным проблемам. Он признал, что иногда критике подвергалось крепостное право, судопроизводство, цензура. Но, подчеркивал Данилевский, это делалось, прямо или косвенно, и в открытой подцензурной печати.
Он отметил также, что с июня 1846 по сентябрь 1847 года он не посещал кружок Петрашевского, так как уезжал из Петербурга. (Вероятно, заканчивал сбор материала по магистерской диссертации «Орловская флора».) Кроме того, он сообщил, что, вернувшись в Петербург, был потрясен смертью от несчастного случая своего друга – 23-летнего Валериана Майкова (талантливого литературного критика «Отечественных записок») и не испытывал желания посещать собрания у Петрашевского. А ввиду того, что с октября 1847 по январь 1848 года усиленно занимался проблемами ботаники, готовил магистерскую диссертацию, то только с конца января возобновил посещения квартиры Петрашевского, главным образом, чтобы почитать там французский журнал «La phalange», в котором были опубликованы последние сочинения Фурье. Данилевский сказал, что затем прекратил визиты к Петрашевскому из-за негативного впечатления, которое на него произвели попытки коммунистов «насильственно утвердить свое учение во Франции». А поскольку коммунизм ошибочно смешивают с учением Фурье, то ему не хотелось участвовать в чем-то, смешиваемом с коммунизмом. Поэтому он даже отказался участвовать в обеде в честь дня рождения Фурье, пояснил Данилевский.
В ответ на требование следователей назвать петрашевцев, с которыми он имел контакты, Данилевский объяснил, что с братьями И. М. и К. М. Дебу и А. В. Ханыковым имел лишь беседы о Фурье, с Ф. М. Достоевским познакомился еще в лицейские годы на квартире у родственника поэта А. Н. Плещеева и вел с ним разговоры в основном о литературе. Данилевский ни слова не сказал, что Достоевский не только читал свои повести «Бедные люди» и «Неточка Незванова», но и горячо высказывался против злоупотреблений помещиками крепостным правом. Относительно М. В. Петрашевского и Н. А. Спешнева он показал, что познакомился с ними еще в лицее, но представил их как людей всего лишь либерального образа мыслей. Например, о Петрашевском сказал только, что он был «привержен к мысли о пользе открытого судопроизводства», а о Спешневе отозвался как о человеке, считавшем несправедливым крепостное состояние крестьян.
Единственным случаем своего перехода за границы законности Данилевский признал свое участие в обсуждении со Спешневым на вечере у Плещеева идеи издания за границей литературы на русском языке, предполагая издать свое изложение системы Фурье. Однако подчеркнул, что во исполнение этого намерения никаких статей не писал и ничего не знает больше об этих планах.
На следователей и членов Военно-судной комиссии не могла не произвести впечатления не только железная логика доказательства Данилевским своей невиновности, но и прямодушие и чистосердечность его рассуждений о своем состоянии. Например, он сообщал, что хотя отказался в 1849 году от всякого участия в распространении учения Фурье, «однако должен сознаться, что не переставал считать это учение справедливым». Более того, даже теперь, после многих размышлений над этим учением в своем четырехмесячном заключении, откровенно, не боясь, признавался, что, «не солгав, не могу сказать, что и теперь не считаю его справедливым» [29]. Подтверждением тому, что Данилевский среди петрашевцев был скорее увлеченным ученым, чем политиком, для следователей мог послужить еще один факт. При обыске на квартире у знакомого чиновника, к которому Данилевский перед отъездом в экспедицию перевез два ящика своих книг, жандармы среди них обнаружили только сугубо научные труды и учебники по «разным наукам» [30].
В результате умелой и убедительной самозащиты Н. Я. Данилевский по решению Военно-судной комиссии и по докладу военного министра А. И. Чернышева царю 10 ноября 1849 г. был освобожден из Петропавловской крепости и выслан на службу в г. Вологду под строгий секретный надзор. На два дня раньше аналогичное решение было принято относительно другого петрашевца – А. П. Баласогло, высланного в Петрозаводск. А всего из 123 арестованных по данному делу было освобождено и отдано под секретный надзор 32 человека.
При освобождении Данилевского заставили дать подписку, что «все расспросы», которым он подвергался в Секретной следственной и в Военно-судной комиссиях, будет «содержать в строгой тайне» и обязуется «впредь ни к какому тайному обществу не принадлежать», иначе будет подвергнут ответственности «по всей строгости законов» [31].
Нет сомнения, что Данилевский строго хранил в тайне содержание учиненных ему допросов: никаких даже намеков на нарушение данного запрета нет в немногих воспоминаниях о нем. Никаких попыток он, естественно, не делал и для вступления в какое-либо тайное общество. Собственно, и собрания у Петрашевского он таковым никогда не считал. Но все же в его социально-политических ориентирах, как свидетельствует П. П. Семенов-Тян-Шанский, произошел «поразительный переворот» в Петропавловской крепости. Вполне возможно, что свидетельство это записано со слов самого Данилевского в те первые три дня, когда он оказался на свободе у своего самого близкого друга: «Книга, с которою он не разлучался (за время заключения. – Б. Б.) и которую изучал с необыкновенным вниманием, была Священное Писание... Вспомнил он чистые верования первых дней своей юности... Пылкое увлечение теорией Фурье уступило место спокойному анализу социалистических учений. В том из них, которому он пылко сочувствовал, потому что оно исключало всякие насильственные перевороты, он признал прекрасную, но неосуществимую утопию, однако остался верен своим великодушным стремлениям к улучшению быта народных масс и освобождению их от крепостной зависимости» [32].
16 ноября Н. Я. Данилевский обратился к начальнику Третьего отделения графу А. Ф. Орлову с прошением позволить ему до отъезда в Вологду защитить ранее, еще до ареста, написанную и представленную диссертацию. Ибо «все, требуемое для этого, было мною исполнено», – подчеркивал он. В противном случае, указывалось в прошении, он лишится не только «всех плодов» своих «шестилетних занятий науками, но даже всякой надежды на успех на ученом поприще» [33]. Он счел нелишним отметить также, что лишится в противном случае и чина 9-го класса, сопряженного со степенью магистра. Это обстоятельство было тоже немаловажным для Н. Я. Данилевского, отправившегося на новое место службы всего лишь в чине титулярного советника и без гроша в кармане. Он просил выделить ему денег для приобретения зимней одежды по выходе из Петропавловской крепости, и ему было выдано сто рублей [34]. Однако в просьбе о защите диссертации Данилевскому было «высочайше» отказано, и было еще раз дано указание о немедленной высылке его по назначению [35]. Только три дня было предоставлено Данилевскому на пребывание в Петербурге.
П. П. Семенов-Тян-Шанский пишет в своих воспоминаниях о страшном потрясении, пережитом им уже в Вологде, когда был объявлен невероятно суровый приговор остальным петрашевцам: смертной казни подлежал 21 человек. Причем, как известно, была строго соблюдена вся обрядовая сторона смертной казни на Семеновском плацу в Петербурге 23 декабря 1849 г. Одетые в смертные рубахи, привязанные к столбам с завязанными глазами, петрашевцы лишь в последнюю минуту узнали о замене смертной казни каторгой. Вероятно, автор мемуаров вспомнил, что сам он тоже несколько раз посещал «пятницы» Петрашевского, да и его брат был там однажды. Данилевский на вопрос следствия: кто посещал собрания у Петрашевского, «припоминал» 17 человек, но Семеновых не назвал. Хотя оба брата упоминаются, например, в показаниях М. В. Петрашевского и А. П. Баласогло как эпизодически посещавшие эти собрания [36]. Поэтому дрогнуло сердце и у очень впечатлительного, но умеющего скрывать свои чувства Н. Я. Данилевского, который значительно чаще упоминался в показаниях арестованных как активный и самый талантливый проповедник учения Фурье, как знаток не только естественных наук, но и «всех социальных систем» [37].
Жизнь в Вологде, разумеется, не могла ни в какой мере удовлетворить интеллектуальных и духовных запросов Н. Я. Данилевского, хотя он аккуратно исправлял в губернском правлении свои скромные обязанности чиновника особых поручений, главным образом статистика и переводчика. В Петербурге, однако, о нем как о подающем большие надежды ученом не забывали.
3 апреля 1850 года по инициативе Вольного экономического общества бывший председатель Военно-судной комиссии В. А. Перовский обратился с просьбой к начальнику Третьего отделения графу А. Ф. Орлову исходатайствовать у Императора разрешение Данилевскому завершить изыскания в Тульской, Орловской и Рязанской губерниях, с тем чтобы по окончании этих работ вернуться в Вологду. Но 22 мая Император Николай «не изъявил на это Высочайшего соизволения» [38].
Однако судьба преподнесла Н. Я. Данилевскому в Вологде и бесценный подарок. Летом 1850 года он обратился с просьбой к П. П. Семенову-Тян-Шанскому при его поездке в деревню навестить Веру Николаевну Беклемишеву, которую продолжал «пламенно и беспредельно любить», чтобы выяснить ее отношение к нему, Данилевскому, после всего с ним случившегося. Сам он «по своей прежней деликатности» не решался «напомнить ей о тех отрадных для него надеждах, которые она возбудила в нем при их последнем свидании». Объяснение состоялось. П. П. Семенов-Тян-Шанский еще раз услышал, что Вера Николаевна давно полюбила его друга, видела в нем «необыкновенное сочетание чистой, можно сказать, детской души и высокого, истинно философского ума». Она призналась, что избегала объяснений, ибо при его «почти детской наивности» и «при его полном незнании женщин» результатом такого объяснения мог быть только брачный союз, а она боялась, что в таком случае это нарушит «его подготовку к блестящей научной деятельности, к которой его призывала необыкновенная его талантливость, громадная эрудиция, трудоспособность и замечательный логичный ум» [39]. Она заявила, что теперь посчитала бы себя счастливой соединить свою жизнь с ним, если этот брак облегчит его судьбу, и что постарается всегда быть преданной и любящей женой.
Вскоре, после непродолжительной переписки с Данилевским, к удивлению местного «бомонда», «генеральша Беклемишева», продав свое имущество, приехала в Вологду и обвенчалась «с нравственно безукоризненным, но едва не приговоренным к смертной казни Н. Я. Данилевским» [40].
Счастье, однако, было недолгим. Не прошло и года – В. Н. Беклемишева скончалась от холеры. Потрясение от этого горя, которое Данилевский считал «самым жестоким» в его жизни, было настолько велико, что во второй брак он вступил только через девять лет, в 1861 году, женившись на дочери близкого ему человека Александра Павловича Межакова – Ольге (1838–1910), которая родила ему шестерых детей.
В Вологде, кроме исполнения своих текущих рутинных обязанностей чиновника по особым поручениям при губернаторе, Н. Я. Данилевский находил время и для научных занятий. Он написал две научные работы: «О движении народонаселения в России» (СПб., 1851. 247 с.) и «Климат Вологодской губернии» (СПб., 1853. 226 с.). Географическое общество за первую работу присудило ему большую премию Жукова, а за вторую – малую золотую медаль.
Все это время Третье отделение не спускало своего тайного ока с Данилевского. На запрос в начале 1851 года начальника Третьего отделения А. Ф. Орлова о поведении бывшего заключенного Петропавловской крепости вологодский губернатор 29 января ответил, что Данилевский «ведет себя хорошо и образа мыслей похвального, а потому признан заслуживающим облегчения его участи» [41]. В результате последовали некоторые послабления.
Данилевский был выслан в Вологду, хотя и на службу, но без права покидать этот город. В этом же году тяжело заболела его мать, проживавшая в г. Вознесенске (предположительно в Херсонской губернии). Зная, что вопросы, связанные с его судьбой, решаются непосредственно российским Императором, Данилевский за разрешением на поездку к матери обратился прямо к Николаю I. Указав, что мать постигла болезнь, оставляющая мало надежд на выздоровление, он очень просил дать ему возможность в последний раз увидеть ее, «доставить ей последнюю радость в жизни и получить ее, может быть, последнее благословение» и услышать из ее уст прощение за причиненные ей «горести» [42]. Просьба Данилевского была удовлетворена.
27 июля 1852 года Оренбургский и Самарский генерал-губернатор послал ходатайство А. Ф. Орлову с просьбой перевести Н. Я. Данилевского на службу из Вологодской в Самарскую губернию, указав при этом, что он знает «сего чиновника с весьма хорошей стороны», что наблюдавший за ним в Вологде тайный советник Волховской «отзывается о нем самым лестным образом» и что Данилевский «с большею пользою и в служебном, и в ученом отношении может быть употреблен в Самарской губернии» [43]. В ходатайстве упоминались отличные отзывы Вологодского начальства о работе Данилевского.
Тем не менее по требованию царя Третье отделение 31 июля запрашивает еще один отзыв о Данилевском непосредственно от Вологодского губернатора. 9 августа 1852 года губернатор направил управляющему делами Третьего отделения Л. В. Дубельту подробный отзыв, в котором, между прочим, говорилось, что Данилевский «ведет себя примерно, занимается статистическим описанием Вологодской губернии и с особенной страстью ботаникою, не имеет времени быть в обществе, которое, впрочем, его и не принимает. Г. Данилевский имеет фундаментальные сведения в естественных науках и при хорошем своем поведении, конечно, может быть употреблен с большею пользою для службы» [44].
Наконец, царь в резолюции на докладе А. Ф. Орлова от 16 августа 1852 года согласился на перевод Данилевского в Самарскую губернию, но с непременным условием, «чтобы был под строгим наблюдением полицейским там, где будет находиться» [45]. Это указание неукоснительно соблюдалось, и только в день коронования на российский престол нового Императора Александра II, 26 августа 1856 года, секретным распоряжением Данилевский был «освобожден от надзора» [46]. Но Данилевский мог и не знать об этом благодеянии.
В канцелярию самарского гражданского губернатора Н. Я. Данилевский был перемещен 3 ноября 1852 года. Уже 6 апреля 1853 года Русское географическое общество обратилось к А. Ф. Орлову с ходатайством откомандировать его в совместную с Министерством государственных имуществ экспедицию по изучению состояния рыболовства на Волге и Каспийском море [47]. После очередных запросов и секретной переписки о характере причастности Данилевского по «делу Петрашевцев» он 18 июня 1853 г. по «Высочайшему повелению» был «командирован в ученую экспедицию под начальством К. М. Бэра для исследования рыболовства на Волге и Каспийском море» [48].
Эта экспедиция, продолжавшаяся четыре года, была знаменательна тем, что Н. Я. Данилевский блистательно проявил себя в новой для себя отрасли естествознания – ихтиологии. В течение 18 лет – до 1871 года – одна ихтиологическая экспедиция в его жизни сменялась другой. Причем во всех последующих экспедициях уже не Бэр, а он выступал в роли руководителя.
Он исследовал рыбные запасы и промыслы в реках Волге и Урале, в Каспийском, Черном и Азовском морях, в дельте Кубани, в Белом море и в водах Архангельской губернии, в Псковском и Чудском озерах, словом – в большинстве водоемов европейской части России.
Результатом проведенных исследований явились его многочисленные научные отчеты и труды о видах рыб и рыбных запасах в указанных водоемах, имевшие большую практическую ценность для рыболовства. Они были изданы Министерством государственных имуществ в многотомном «Исследовании о состоянии рыболовства в России с 1860 по 1875 годы». Назовем лишь те тома, которые были написаны Н. Я. Данилевским: «Описание уральского рыболовства» (Т. III), «Статистика каспийского рыболовства» (Т. V), «Рыбные и звериные промыслы в Белом и Ледовитом морях» (Т. VI), «Описание рыболовства на Черном и Азовском морях» (Т. VIII), «Описание рыболовства в северо-западных озерах» (Т. IX). Кроме того, этой тематике посвящены были и некоторые отдельно изданные работы Данилевского: «Разбор проекта Каразина об устройстве рыболовства в Каспийском море и изложение начал, которые должны быть положены в основание» (Астрахань, 1862). «Проект устройства Каспийского и Волжского рыболовства, составленный Н. Данилевским» (Астрахань, 1862), «О мерах к обеспечению народного продовольствия на крайнем Севере России» (СПб., 1869), «Исследование о Кубанской дельте» («Записки Императорского Русского Географического общества». Т. II. СПб., 1869). За последнюю работу Русское географическое общество присудило автору высшую награду – «Большую Константиновскую медаль».
Все эти работы обнаруживали фундаментальность проработки темы, обилие научных данных, тщательно проанализированных и систематизированных, логично и занимательно изложенных хорошим литературным языком, – каждая из них могла бы быть диссертацией. К тому же выступил в них Данилевский как рачительный экономист-практик, озадаченный патриотическим чувством, заботой о благе России. Отмечая, что Россия обладает огромными рыбными богатствами в своих реках, озерах и морях, Н. Я. Данилевский настойчиво проводил мысль о бережном отношении к этим богатствам, об опасностях их утраты из-за хищнических промыслов, из-за вырубки лесов по берегам рек и их обмеления из-за этого. Фактически он выступал в этих работах не только как ихтиолог, но и как эколог, а во многом как экономист и как государственный деятель, а также как юрист. Все законодательство о рыболовстве и рыбных промыслах в России во второй половине XIX века было разработано на основе предложений Н. Я. Данилевского.
По его отчету «О мерах к обеспечению народного продовольствия на крайнем Севере России», опубликованному в «Правительственном вестнике» в 1869 г., было принято постановление Комиссии, специально учрежденной для рассмотрения этого отчета из представителей трех министерств: внутренних дел, государственных имуществ и финансов. В него были включены все тщательно обоснованные Данилевским предложения. Ввиду недостатка в Архангельской губернии земель, удобных для землепашества, крестьянам было разрешено беспрепятственно расчищать участки лесов под пашни и сенокосы и располагать при этом льготами переселенцев. Было решено построить Вятско-Двинскую железную дорогу, способствовать развитию среди крестьян лесных и морских промыслов, особенно рыболовства. Для развития мореплавания Комиссия постановила всячески защищать торговые права поморов, обеспечивать их кредитом. Были учреждены мореходные училища в Архангельске, Кеми и Суме. Устанавливалось пароходное сообщение между Норвегией, Мурманским берегом и Архангельском. Норвежцам запрещалось рыболовство ближе 10 верст от русских берегов. Был намечен ряд мер для «русской колонизации» берега Белого моря от Мезенского залива до Чешской Губы – для развития в крае солеварения. Приняты были меры для уменьшения податей с «сельского сословия». Выполнение этого постановления, разработанного на основе предложений Н. Я. Данилевского, должно было «прочным образом обеспечить благосостояние жителей крайнего Севера России» [49].
Служебное положение Данилевского, а вместе с тем и материальное, в результате его неустанных трудов стало с каждым годом улучшаться. С 5 октября 1857 года он получал жалованье чиновника, с 7 марта 1858 года – инженера Департамента сельского хозяйства Министерства государственных имуществ [50]. В 1862 году он был уже статским советником и членом Ученого комитета этого Министерства с денежным содержанием до 2 тысяч рублей в год. В 1866 году его назначили инспектором сельского хозяйства того же Министерства с сохранением права участия в заседаниях Ученого совета. Его общий оклад вместе со «столовыми» стал составлять уже 3248 рублей. Если учесть, что примерно из 40 тысяч российских чиновников в гражданских ведомствах в те годы только около 2 тысяч получали оклады свыше 5 тысяч рублей в год, то денежное содержание Данилевского можно считать неплохим, хотя и далеко не роскошным для его большой семьи.
13 марта 1868 года в связи с завершением «ревностных трудов» по исследованию рыболовства в Черном и Азовском морях Н. Я. Данилевский был удостоен чина Действительного статского советника [51], а в 1874 году по совокупности трудов в Министерстве государственных имуществ он был произведен в Тайные советники. Так постепенно, шаг за шагом за 25 лет службы Данилевский поднялся в Табели о рангах с 9 класса в 1849 году (Титулярный советник) до 3-го класса в 1874 году. Тайных советников в российских гражданских ведомствах насчитывалось в то время всего около 500 человек.
Это был значительный прорыв наверх бывшего узника Петропавловской крепости. Власти, насильственно прервавшие его восхождение в большую науку, не позволившие ему защитить даже готовую магистерскую диссертацию, не смогли удержать от самореализации его бьющий через край исследовательский талант в чисто прикладной области.
Но удовлетвориться занятиями ихтиологией Данилевский не мог. Огромный энциклопедический запас знаний требовал выхода. Причем этот запас отнюдь не иссякал, а, наоборот, неуклонно пополнялся из-за его неуемной жадности к научным поискам истины в самых разных отраслях знаний и практической человеческой деятельности. В его научном росте, в повышении уровня энциклопедизма, в его познаниях и мышлении неоценимую роль сыграла его работа в первой каспийской экспедиции под руководством академика Карла Максимовича Бэра. Весной 1853 года, когда каспийская экспедиция, состоявшая всего лишь из пяти человек, начинала свою четырехлетнюю исследовательскую работу, К. М. Бэру исполнился уже 61 год. Это был маститый ученый, известный не только в России, но и в Европе. Им было уже открыто яйцо млекопитающих, в связи с чем он был избран членом-корреспондентом Санкт-Петербургской Академии наук. Уже было написано два тома всемирно известного труда «История развития животных», за первый том которого он был избран в 1828 году действительным членом вышеназванной Академии. За плечами у него было уже 11 лет чтения лекций по сравнительной анатомии в Петербургской медико-хирургической Академии, с 1841 по 1852 год. При активном участии Бэра в 1845 году было образовано Русское географическое общество, а в 1860 – Русское энтомологическое общество, первым президентом которого он был избран.
К. М. Бэр был ученым-естественником широкого профиля. Он оставил заметный след в развитии медицины, анатомии, эмбриологии, зоологии, биологии, энтомологии, ихтиологии, ботаники, географии, этнографии, антропологии, геологии, палеонтологии. В России его почитали как продолжателя традиций энциклопедизма в науке. Российская Академия наук учредила при его жизни премию его имени за лучшие труды в области биологии, которая должна была присуждаться каждые три года. Первым ее получил И. И. Мечников. 18 августа 1864 года Российская Академия наук торжественно отметила 50-летний юбилей его научной деятельности. Он был избран почетным членом Академии наук с правом голосования. В честь юбиляра была отлита медаль с его профилем и надписью «Orsus ab ovo hominem homini ostendit» («Начав с яйца, он показал человеку человека»). Юбилейная книга, посвященная биографии ученого, была издана в 1865 году сначала ограниченным тиражом в 400 экземпляров, в следующем году переиздана в Петербурге, а в 1886 году – за границей. В 1867 году он ушел на пенсию, которая была пожизненно определена в 3000 рублей в год, в чине Тайного советника с орденом Анны первой степени. Через десять лет после его смерти, в 1886 году, в тогда еще российском городе Дерпте (Тарту), где он жил последние годы, был поставлен ему памятник, выполненный А. М. Опекушиным.
О том, что уже при жизни К. М. Бэр получил как ученый мировую известность, свидетельствует и тот факт, что даже Ч. Дарвин в своем «Происхождении видов» признал огромный авторитет в науке «ученого-зоолога К. М. Бэра» [52]. И, фактически признав его приоритет в утверждении и развитии идей эволюции животного мира, Ф. Энгельс поставил его имя рядом с именами Дарвина и Ламарка [53]. Хотя надо сразу оговориться, что отношение самого К. М. Бэра к Дарвину и его учению было далеко не однозначным. Бэр был, особенно на раннем этапе, как и Дарвин, эволюционистом, трансформистом, т. е. признавал переход от низших форм жизни к более высоким, но до определенного предела. Постепенно его взгляд на эту проблему менялся. За этим просматривалось явное несогласие с дарвиновской концепцией происхождения человека от обезьяны. «К старости Бэр стал принимать эволюцию в более ограниченных пределах и отвел человеку особое место в природе. Он стал допускать эволюцию лишь внутри определенных групп животного мира» [54]. К. М. Бэру были возданы большие почести и в советское время. По случаю 100-летия со дня избрания Бэра членом Российской Академии наук в 1928 году было устроено торжественное заседание АН СССР. Юбилейную комиссию возглавлял В. И. Вернадский, который называл К. М. Бэра «великим мудрецом» [55].
Энциклопедистом К. М. Бэр был не только в естествознании, а в самом широком смысле этого слова. После ухода на пенсию он выпустил в 1873 году в Петербурге сборник своих «Речей и статей», в котором было немало мыслей об истории, об историческом процессе. Он выступал за применение строгого метода естествоиспытателя в области исторических наук. Придавал огромное значение географическому фактору в характеристике страны, ее хозяйственного и бытового уклада, народной психологии. «На географию Бэр смотрел как на необходимую составную часть всесторонней истории человечества» [56]. И очень важно в связи с этим отметить его мысль, что «на лице земли написаны не только законы распространения органических тел, но отчасти и судьбы народов» [57]. Здесь явно видны проявления органицизма, проникавшего в те годы в историческую мысль, в методологию исторической науки. И в этом отношении он был, несомненно, единомышленником Н. Я. Данилевского.
К. М. Бэр под впечатлением происшедших на его глазах революционных бурь в Европе 1848 года пришел к твердому убеждению, что общественный прогресс возможен лишь как движение вперед без всяких революционных потрясений. «Всякую излишнюю торопливость в этом деле он сравнивал с перегревом яиц в своем инкубаторе, что могло погубить зародышей» [58].
Свою научную деятельность он рассматривал как патриотическое дело служения своей родине – России. Вся она была направлена на то, чтобы разведать подлинные необъятные природные богатства России, сохранить и приумножить их, мобилизовать производительные силы страны на благо ее населения, добиться экономического роста. В этом отношении он видел Россию громадной и малоизученной страной. Отсюда его стремление в своих научных интересах полностью переключиться на географические исследования, на организацию научных экспедиций.
До первой совместной с Н. Я. Данилевским экспедиции на Волгу и Каспий К. М. Бэр совершил уже целый ряд экспедиций по изучению природы России, ее географии, флоры и фауны. Первой была экспедиция в 1837 году (Данилевский только поступил в лицей) на Новую Землю, которая характеризовалась позднее как целая эпоха в изучении российского Севера. «Новая Земля была исследована Бэром в топографическом, метеорологическом, геологическом, ботаническом и зоологическом отношениях, причем Бэр не ограничился сбором коллекций, но сделал и общие биологические выводы важного значения относительно характера фактической жизни на крайнем Севере» [59]. Он собрал коллекцию почти из всех видов растений (135 из 160), которые в то время произрастали на Новой Земле. Не менее успешными были его экспедиции на Чудское озеро (1851–1852 гг.) и на берега Балтийского моря (1852 г.), проведенные по предложению министра государственных имуществ, известного реформатора П. Д. Киселева с целью изучения состояния и перспектив русского рыболовства.
И вот с этим выдающимся ученым, обладавшим энциклопедическими познаниями и мировой известностью, Н. Я. Данилевский проработал бок о бок в очередной его экспедиции, на Волгу и Каспийское море, в течение четырех лет, с 1853 по 1856 год. Хотя сам Н. Я. Данилевский уже и обладал к этому времени немалым научным кругозором, общение с К. М. Бэром было для него еще одним университетом, а точнее – своеобразной докторантурой в его научной подготовке. Не случайно в своей последней работе «Дарвинизм», не раз ссылаясь на научные труды К. М. Бэра, Данилевский относит его к наивысшим научным авторитетам в истории всемирной науки, называет его «корифеем науки», выдающимся натуралистом-философом. Есть свидетельства, что и К. М. Бэр высоко ценил молодого талантливого ученого. По существу, он был его правой рукой во всех предприятиях экспедиции, в преодолении всех ее трудностей. А трудностей было немало. Малочисленность состава экспедиции не соответствовала объему поставленных перед нею задач. Сказывалась и скудость ее оснащения. Из-за отсутствия железных дорог и пароходного движения передвигаться приходилось в санях, на тарантасах и верхом на лошадях, верблюдах, пешком, на беспалубных лодках. Ночевать нередко приходилось в грязных, кишащих насекомыми постоялых дворах и избах. И вот: «При таких условиях Бэру при помощи Данилевского, бывшего его правой рукой, удалось поставить исследования, которые современной наукой по праву считаются классическими» [60]. Хотя непосредственной целью экспедиции было исследование рыболовства в бассейне Волги и ее притоков, в Каспийском море и во впадающих в него реках, Бэр поставил перед ней более широкую задачу целостного географического и гидрологического исследования каспийского водоема.
Во время своего первого плавания по Каспию члены экспедиции, в том числе Н. Я. Данилевский, посетили селение Ново-Петровск на полуострове Мангышлак, где в то время находился в ссылке рядовой Т. Г. Шевченко, «встретивший теплое, участливое отношение со стороны экспедиции» [61].
В первый год работы экспедиция изучила состояние рыболовства на Волге, добычу соли на озерах Эльтон и Баскунчак. Обследовав тюлений промысел на Каспии и рыбный промысел в устье Волги, экспедиция зафиксировала уменьшение улова рыбы по причине «беспощадного грабежа Волги и моря». В течение второго года было изучено рыбное хозяйство северного Каспия, промыслы тюленей на тюленьих островах, красной рыбы и сельди в низовьях Волги. Экспедиция пришла к выводу, что использование волжской сельди, которую тут называли «бешенкой», только для вытапливания из нее технического жира было в высшей степени неразумно, что после посола она по полезности и вкусовым качествам ничуть не уступает завозимой в Россию «голландской сельди». В третий год было проведено обследование персидского прибрежья Каспия и высокогорного озера Гохча в Грузии. И, наконец, четвертый год был посвящен изучению западного берега Каспия, терского рыболовства и рыбного хозяйства на реке Урал.
В «Автобиографии» К. М. Бэра прослеживаются штрихи, которые свидетельствуют об особом доверии академика к Н. Я. Данилевскому. В одном месте он пишет, что, когда в Камышине на некоторое время экспедиция разделилась, чтобы обследовать разные участки Приволжья, он взял себе в спутники Данилевского, проехал с ним на соленые озера Эльтон и Баскунчак, чтобы пронаблюдать за добычей соли. В другом случае Бэр сообщает: «Я совершил с Данилевским еще одну поездку сухим путем вдоль Волги до Камышина с целью ознакомиться с характером берегов, осмотреть две замечательные, изолированно стоящие возвышенности близ Камышина, состоящие из кварцевых пород и с отпечатками древесных листьев новейшего происхождения». А о заключительном этапе экспедиции среди прочего отмечает: «Данилевский оставался в Тифлисе после моего отъезда в декабре 1855 г., чтобы использовать архив за последние восемь лет рыболовной аренды на Куре. В Астрахань он возвратился лишь в марте 1856 года и был затем послан на реку Урал, с которой мы раньше ознакомились лишь при кратковременном посещении ее устья. Данилевский не только подробно обследовал всю дельту Урала, но и подымался вверх по всей реке, вплоть до Оренбурга» [62].
Разумеется, общение это очень много давало для научного роста Н. Я. Данилевского. Он имел уникальную возможность наблюдать в действии лабораторию личного труда великого естествоиспытателя. Ведь именно в ходе этой экспедиции К. М. Бэр сделал открытие, которое затем вошло в школьные учебники всего мира под названием «закон Бэра» и которое он впервые обнародовал в «Бюллетене» Российской Академии наук. Опубликованный в 1948 году в «Научном наследстве» (Т. 1) «Каспийский дневник» К. М. Бэра дает представление, как постепенно зрела мысль академика о том, что меридиональные реки северного полушария дают отклонения в сторону правого берега, а южного – в сторону левого.
О большом доверии К. М. Бэра к Н. Я. Данилевскому свидетельствует и такой факт. Многие свои труды, которые он писал на немецком языке (боясь неточностей формулировок на русском, так как знал его лишь на разговорном уровне), он просил переводить на русский язык именно Данилевского. Данилевский перевел следующие большие работы К. М. Бэра: четыре части труда «О каспийском рыболовстве», опубликованного в «Журнале Министерства государственных имуществ» за 1854, 1855 и 1856 гг.; «Ученые заметки о Каспийском море и его окрестностях» («Записки Русского географического общества»,1858. кн. XI); «Отчет экспедиции для исследования Каспийского рыболовства за 1855 год» («Журнал Министерства государственных имуществ», 1859. Ч. LXX и LXXI). Все отчеты по рыболовству Русское географическое общество постановило издать в виде отдельного тома и редактирование его поручить Н. Я. Данилевскому, «известному в ученом мире своими замечательными естественноисторическими трудами и сопутствовавшему К. М. Бэру в его экспедиции» [63].
Результаты этой первой для Н. Я. Данилевского экспедиции были огромны как в научном, так и в прикладном, народно-хозяйственном значении. Экспедиция определила на пространствах Каспия и прилегающих к нему водоемах экологические условия существования промысловых рыб (весенний ход рыбы в реки, места нереста и зимнего залегания и т.д.), выяснила причины колебания их численности: «Рыбе не давали размножаться, всячески преграждая ей путь в место икрометания и при этом хищнически истребляя ее» [64]. Важной частью практических выводов явилась настойчивая рекомендация перестать транжирить волжскую сельдь, употребляя ее только для получения технического масла. В то время как правильно посоленная сельдь, о чем говорилось выше, оказалась совершенно конкурентной с импортной, которую стало трудно завозить в связи с Крымской войной и обострением отношений с европейскими странами.
Мотив патриотического служения государству российскому постоянно присутствовал во всех деяниях К. М. Бэра, и это было еще одной особенностью атмосферы экспедиции под его руководством. Один из его сотрудников, также будущий российский академик Ф. В. Овсянников, так отзывался о нем: «Редко приходилось встречать людей, которые так были бы преданы России и ее интересам, как он» [65]. И не только чувство долга перед российским государством проявилось в подвижнической научно-практической деятельности К. М. Бэра, но и его глубокое уважение к русскому народу. Он отмечал его высокие моральные качества, его поражала, например, необыкновенная честность северных поморов.
Когда английский журнал «Atheneum» поместил статью о «варварстве простонародья» как главной помехе для организуемых правительством научных путешествий в России, К. М. Бэр пришел в негодование и дал отповедь английскому автору. В газете «St-Petersburgische Zeitung» (1839. № 32) он обвинил английский журнал в распространении заведомой лжи. Бэр заявил, что не знает ни одного случая, чтобы научная экспедиция в России была бы загублена по этой причине. «Наоборот, – объясняет он, – простые русские люди почти всегда пролагали пути научным изысканиям. Вся Сибирь с ее берегами открыта таким образом. Правительство всегда лишь присваивало себе то, что народ открывал. Таким образом присоединены Камчатка и Курильские острова. Только позже они были освоены правительством» [66]. Трудности бездорожья, как и многие другие препятствия в своих экспедициях, Бэр не раз преодолевал только при помощи простых русских людей. Свидетелем такого рода проявлений был неоднократно и Н. Я. Данилевский в течение 18 лет, проведенных в экспедициях, и это укрепляло в нем веру в самобытные духовные и нравственные достоинства своего народа.
Данилевский никогда не замыкался в своей узкой специальности ботаника. В силу своей энциклопедической образованности и необычайной любознательности он проявлял интерес и к истории, и к экономике, и к географии, и к этнографии и т. д., всюду стараясь найти истинный ответ на самые трудные вопросы. Причем, как отмечал К. Н. Бестужев-Рюмин, Данилевский «никогда не принимался за вопрос, хотя бы по-видимому и далекий от обычного круга его занятий, не изучив его основательно» [67]. В результате в каждой статье, выходившей из-под его пера, проявлялись «обширность и основательность знаний» и оригинальность решения научной задачи. В перерывах между экспедициями он выступал в печати по разнообразным научным проблемам всегда с новыми идеями. Возьмем для примера его статьи по экономическим вопросам: «Несколько мыслей по поводу упадка ценности кредитного рубля, торгового баланса и покровительства промышленности» (впервые опубликована в еженедельном петербургском журнале «Торговый сборник», 1867. №№ 4, 5, 11, 13, 18, 20, 22) и «Несколько мыслей по поводу низкого курса наших бумажных денег и некоторых других экономических явлений и вопросов» («Русский вестник», 1883. №№ 8, 9). Для них характерно профессиональное владение русской и зарубежной теоретической литературой по затронутым проблемам, статистикой и всеми тонкостями правительственной финансовой и внешнеторговой политики и, наконец, высокая степень аргументированности в отстаивании курса на покровительство отечественным производителям промышленной и сельскохозяйственной продукции. Прочитав последнюю из указанных статей Данилевского в «Русском вестнике», И. А. Вышнеградский, по словам Н. Н. Страхова «один из ученейших людей в Петербурге», «изучил ее», так как увидел в ней «в первый раз» совершенно ясное доказательство необходимости для России покровительственной системы [68].
Вскоре, в 1887 году, став министром финансов, Вышнеградский фактически провел в жизнь все рекомендации, содержащиеся в статье скончавшегося к тому времени Данилевского, усилил протекционизм, укрепил финансовую систему, осуществил ряд мер по ликвидации дефицита в бюджете.
Возьмем совершенно другую, чисто гуманитарную область науки – филологию, а точнее – языкознание. В 1869 году Н. Я. Данилевский написал две работы: «Несколько мыслей о русской географической терминологии» («Записки Русского географического общества по общей географии», 1869. Т. II) и «Дополнение к опыту областного великорусского словаря» (СПб., 1869). В первой затрагивается топонимическая проблема и выдвигается один из вариантов ее решения. Данилевский обратил внимание на то, что для одних и тех же или очень близких географических явлений существует множество местных обозначений. То, что в Прикаспии астраханец называет «ильменями», житель Причерноморья именует «лиманами». В общем, это и в том и в другом случае – вместилище стоячей воды, понятийного различия между этими словами нет. Автор приводит и другие подобные синонимические ряды, например: «пролив», «гирло», «салма», «шар». Или: «мыс», «лбище», «нос», «наволок», «стрелка», «коса». Или: «залив», «губа», «бухта», «култук», «кут», «фиорд», «проран». Или: «плоскогорье», «плато», «яйла» и т. д. Данилевский считает, что если местное население вправе именовать те или иные природные явления исходя из устоявшихся привычек, то в науке такой разнобой для обозначения одних и тех же явлений недопустим. Ученые должны оперировать одними и теми же универсальными понятиями, чтобы понимать друг друга.
Как всегда, Н. Я. Данилевский не только ставит научную проблему, в то время довольно актуальную, но и предлагает ее решение. При этом он исходит из принципа максимального приспособления к естественному процессу развития языка, из принципа ненавязывания ему каких-либо придуманных, искусственных схем. Он предлагает, во-первых, употреблять для научных географических терминов слова, уже существующие в языке. Во-вторых, принимать за основу те слова, которые озвучивают особенности географического явления, добиваясь, чтобы общеупотребительное значение слова совпадало с научным. В-третьих, избирать то слово, которое имеет преимущественное распространение в стране.
Руководствуясь этими принципами, он полагает, что можно сохранить в научном языке оба термина: и «лиман», и «ильмень», – но вкладывая в них несколько различное содержание. При этом имея в виду, что волжские «ильмени» – это по большей части пресноводные побочные озеровидные расширения рукавов Волги, а кубанские «лиманы» – морские заливы со смешанной (речной с морской) водой, отделенные от моря косами. Именно с таким особым смысловым наполнением он и предлагал употреблять эти слова в науке. Этими принципами, считал Н. Я. Данилевский, можно руководствоваться во всех случаях, отбирая народные географические названия «для перевода их в точные научные географические термины» [69].
В 50-х годах «Русское географическое общество» провело большую работу в области диалектологии. Под руководством выдающихся русских языковедов А. X. Востокова и И. И. Срезневского в 1852 году был издан «Опыт областного великорусского словаря», а в 1858 вышло из печати «Дополнение» к нему. В начале 60-х Отделение русского языка и словесности Академии наук в связи с тем, что Н. Я. Данилевский отправлялся в экспедицию к Белому морю, обратилось к нему с просьбой дополнить «Областной великорусский словарь» диалектными словами Архангельской губернии, не вошедшими в этот словарь и в «Дополнение» к нему. Данилевский, по заключению К. Я. Грота, исполнил это поручение «с тою добросовестностью, какою отличается всякий труд истинного ученого. При этом он не ограничивался занесением недостававших слов, но также исправлял толкования уже записанных, стараясь объяснить их с большею полнотою или точностью. Таким образом, все количество как вновь записанных, так и переработанных им слов составило около трехсот... Сверх того, наш путешественник включил в этот список и некоторые слова, подмеченные им прежде в других губерниях» [70]. По совокупности заслуг перед филологической наукой и публицистикой в 1876 году Н. Я. Данилевский был избран членом «Общества любителей российской словесности» при Московском университете.
Ознакомившись в 1881 году с работой К. Я. Грота «Моравия и мадьяры с половины IX до начала Х вв.» (тема защищенной К. Я. Гротом магистерской диссертации), Н. Я. Данилевский написал автору обстоятельное письмо, в котором не согласился с его предположением о маршруте передвижения мадьяр со своей прародины, Урала, в Лебедию – в южнославянские земли между Доном и Днепром, и предложил свой, логически тщательно обоснованный вариант этого маршрута. Он писал, что, если бы 80–100 тысяч угров двигались, как полагал К. Я. Грот, через муромские леса, они поумирали бы с голоду. Леса эти в то время были непроходимыми, а угры тогда были полукочевниками-скотоводами. Данилевскому представляется, что угры предпочли бы скорее двигаться из своей прародины, из района примерно Пермской или Вятской губернии, строго на юг – в район, занимаемый Уфимской и Оренбургской губерниями. Здесь, по предположению Данилевского, они сделали многолетнюю остановку, окончательно стали кочевниками и затем через Самарскую губернию перекочевали в Лебедию. И их временное поселение Константином Багрянородным было названо Лебедией, считает Данилевский, из-за буйно растущей здесь, в степях Прикрымья, лебеды. Покоренный неотразимой логикой размышлений Н. Я. Данилевского, поразительной ясностью, четкостью, изяществом и остроумием их изложения, К. Я. Грот опубликовал это письмо Данилевского в «Записках Русского географического общества», признав высокую научную ценность замечаний автора. Затем в Петербурге, в том же 1881 году, вышла брошюра под названием «О пути мадьяр с Урала в Лебедию. Заметки Н. Я. Данилевского и К. Я. Грота», приглашавшая ученых к размышлению над поставленной проблемой.
Наконец, значительная часть творческого наследия Данилевского, не связанного с его прямой специальностью ботаника, является публицистикой на политические, главным образом внешнеполитические, темы. Нельзя забывать, что Данилевский окончил Царскосельский лицей, и многие его питомцы, в том числе один из самых долголетних в России министров иностранных дел – А. М. Горчаков, посвятили себя внешнеполитической деятельности. Данилевский и здесь показал себя не дилетантом, а скорее профессионалом, внимательно следящим за всеми текущими внешнеполитическими событиями и дипломатическими акциями. В его жизни был эпизод, ярко свидетельствующий о его компетентности в этой области и, в который раз, о его феноменальной памяти. Во время русско-турецкой войны 1877–78 гг. Турция стала угрожать высадкой десанта в Крыму. Н. Я. Данилевский и его семья жили в это время уже на южном берегу Крыма. Угроза стала в какой-то момент настолько реальной, что Данилевский переправил свою библиотеку и часть имущества за горный перевал Яйлы в деревню Байдары. Находясь длительное время без книг, он, тем не менее, написал две большие статьи для газеты «Русский мир»: «Конференция или даже конгресс» (1878. №№ 574, 575) и «Общеевропейские интересы» (1878. №№ 92, 98, 101). «Хотя при написании этих довольно обширных статей он не имел никаких пособий, обе они обнаруживают обычную его основательность: одна из них, например, заключает в себе подробный разбор пунктов парижского трактата 1856 года» [71]. Данилевский воспроизвел их по памяти.
Статьи его по внешнеполитическим вопросам отчасти развивают на конкретных фактах высказанные им идеи в книге «Россия и Европа». Но в основном это глубокий свежий анализ текущих событий международного положения России. Многие из этих работ, публиковавшихся в журналах «Заря», «Русский вестник», «Русская речь», «Известия Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества», в газетах «Русь», «Русский мир», вошли в посмертно изданный «Сборник политических и экономических статей» Н. Я. Данилевского (СПб., 1890).
В статье, опубликованной за семь месяцев до своей смерти, «Владимир Соловьев о православии и католицизме» Н. Я. Данилевский продемонстрировал еще одну грань своей необъятной эрудиции – незаурядные познания в области истории религии. Характерен в этом отношении уже выбор двух эпиграфов к статье – оба взяты из работ А. С. Хомякова, многие взгляды которого по вопросам православия и католицизма, всемирной истории, роли в ней Европы, России и всего славянского мира, безусловно, импонировали Н. Я. Данилевскому. В данном случае в связи со статьями В. С. Соловьева, появившимися в газете «Русь» и журнале «Известия Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества», Н. Я. Данилевский устами А. С. Хомякова напомнил В. С. Соловьеву, во-первых, что «истина не допускает сделок», а во-вторых, что «Запад никогда из-за горделивого пренебрежения к Востоку не решится признать, что Божественная истина столько лет охранялась отсталым и презренным Востоком» [72].
В этих статьях В. С. Соловьев в противостоянии католицизма и православия все более принимал «открыто сторону римского католичества», все отчетливее формулировал свою теократическую утопию. Поначалу В. С. Соловьев проводил мысль, вполне разумную и приемлемую для любого христианина, в том числе и православного, – о необходимости примирения христианских Церквей, прежде всего католической и православной. Но постепенно акценты в его статьях, в том числе в цикле статей «Великий спор» в «Руси», стали смещаться в сторону идеи объединения Церквей, со все более нарастающей апологией Церкви католической, в особенности ее организации и иерархии. На это обратили внимание и рядовые читатели его статей, и тем более многие православные священнослужители, а впоследствии отмечали и многие исследователи творчества В. С. Соловьева, даже благожелательно к нему настроенные. Например, Василий Величко, близкий к В. С. Соловьеву его почитатель, в книге о его жизни и творчестве признавал, что В. С. Соловьев «в этот первый период проповеди вселенского объединения высказывается в пользу предоставления первенства именно римской Церкви, – и не только потому, что видел в ней преимущества самобытной организации, приспособленной к развитию сообразно с мировым прогрессом, но и потому, что признавал за нею правоту в некоторых исторических и догматических спорах» [73].
Такой крен явно покоробил обе редакции – и «Известий Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества», и «Руси». 1884 год оказался последним годом сотрудничества В. С. Соловьева в этих изданиях. Причем публикация последней части статьи «Великий спор и христианская политика» в «Руси» оказалась под вопросом. В завязавшейся переписке с редактором «Руси» И. С. Аксаковым, который долго не соглашался помещать в газете четвертую часть работы В. С. Соловьева, посвященную вопросу о разделении Церквей, без основательной ее переделки, Соловьев упорно отстаивал свою позицию и старался ее обосновать [74].
Н. Я. Данилевский был единственным, кто выступил не только с протестом против новой проповеди В. С. Соловьева, но и дал научное обоснование своей позиции. На конкретном историческом материале он показал, что в 1054 году, вопреки утверждениям В. С. Соловьева, произошло не разделение Церквей, а отделение, отпадение католицизма от православия, которое было изначальной формой христианской религии. Отпадение это началось еще с IX века, когда обнаружились противоречия между западной и восточной христианскими Церквами, а завершилось Ватиканским собором 1870 года, провозгласившим непогрешимость папы. Расхождение между католицизмом и православием выразилось, подчеркивает Н. Я. Данилевский, не в форме только, а в сущности символа веры, в содержании вероучения. Соловьев находил нормальным догмат Ватиканского вселенского собора: «Верую во единую святую католическую и апостольскую Церковь, всецело передавшую свой существеннейший атрибут быть органом познания Божественной истины единому лицу папы». Данилевский посчитал, что, претендуя на олицетворение собою всей Христовой Церкви, на первосвященничество, на исключительную царскую власть и на пророческую миссию, а также на полную непогрешимость, папа Римский совершенно уничтожает в Церкви «всякую свободную деятельность, осуждая ее на полное рабство». Он полагал, что такое уклонение от православия несет на себе оттенок еретичности. Мысль Данилевского сводилась к тому, что вполне праведное стремление к мирным отношениям с католической Церковью не должно сопровождаться уступками принципиального характера в вопросах веры. В связи с этим он приводит в пример стойкость Византии – ее решительный отказ в борьбе с нашествием турок принять помощь Римского католического мира в 1439 году при условии фактического отказа от православия. «Дряхлая Византия, – напоминал Н. Я. Данилевский, – показала всему миру пример духовного героизма. Она предпочла политическую смерть и все ужасы варварского ига измене вере, ценою которой предлагалось спасение» [75].
Но Данилевский не ограничился анализом христианской догматики. Он уличал Соловьева в незнании всемирной истории, что проявилось в его тезисе об изначальном, якобы еще в древности заявившем о себе, противостоянии «передового» Запада и «отсталого» Востока и во многих частностях его исторических экскурсов. Вполне резонно Н. Я. Данилевский отмечает, что на арене истории в Древнем мире лидерами культуры были «Восток» – т. е. страны западной, южной и восточной Азии – и Египет. А так называемый «Запад» «был тогда покрыт сплошным покровом варварства». Попутно он отвергает тезис В. С. Соловьева о противоположности психологии «самодеятельного» человека Запада и подчиненного «сверхчеловеческой» силе человека Востока. Такой подчиненности сверхъестественным силам Н. Я. Данилевский не видит в китайцах, живущих «как раз на самом настоящем Востоке» и представляющих треть населения земного шара.
В. С. Соловьев увидел образец слияния единой Церкви и «единого человечества» в Римской империи, когда римские легионы «явились за Евфратом, а евреи Петр и Павел стали проповедовать новую религию на улицах вечного города». Н. Я. Данилевский напоминает Соловьеву, что «римские легионы никогда и близко не подходили к границам Индии; что за Евфратом их большею частью били и истребляли; что между Римскою империю и Индией лежал целый культурный тип Ирана, как раз вскоре после этого расцветший в новом блеске и славе; что, наконец, всемирная Римская империя (именно как всемирная. – Б. Б.) не более как метафорическое выражение, гипербола, и притом очень смелая» [76]. Напирающий на противоположность двух культур – Востока и Запада – Соловьев, отмечает Данилевский, никак не желает видеть, что в истории было несколько культур.
Из выступлений Н. Я. Данилевского в периодической печати, которые иллюстрируют энциклопедическую широту их тематики и вместе с тем их основательность, фундаментальность и высокий интеллектуальный уровень, следует также выделить его статью «Происхождение нашего нигилизма», опубликованную в газете «Русь» 15 ноября и 1 декабря 1884 года, т. е. менее чем за год до его смерти. Статья эта, хотя и явилась всего лишь полемическим откликом на опубликованные в той же газете «Этюды господствующего мировоззрения» (15 августа 1884 г.) «раскаявшегося нигилиста» К. Толстого, носит проблемный, историко-философский характер.
Автор «Этюдов» посчитал, что нигилизм был реакцией на опошление христианских идеалов «разными Иудушками и Тартюфами», что из-за бездумной проповеди этих идеалов и «сухой их катехизации» на них «наросла целая кора понятий, совсем христианству не свойственных». В результате, по мнению автора «Этюдов», молодежь 60-х годов с жадностью набросилась на материалистические и социалистические учения, пришла к атеизму, вульгарному материализму, к возвеличиванию стремления к счастью как высшей цели жизни. Ложность этих новых идеалов, утверждал автор «Этюдов», со всей очевидностью обнаружилась, когда они распространились за пределы узкого круга интеллигенции и стали достоянием «передней»: «Обожание материи особенно пришлось по вкусу всем ворам и мерзавцам». Цинизм, попрание элементарных норм нравственности, подчеркивал автор «Этюдов», стали находить оправдание в судах и на страницах печати. Результатом новых идеалов, по его мнению, явилась «апатия и бессилие людей честных, смелость и нахальство мошенников, разгул животных вожделений, одним словом – порнификация русского общества» [77]. Автор призывал отвергнуть эти «новые идеалы», которые продемонстрировали свою несостоятельность за каких-нибудь 30 лет, и вернуться к подлинным ценностям христианских идеалов, насчитывающим 2000 лет.
Прежде всего, Н. Я. Данилевский опровергает тезис К. Толстого о том, что аморализм возник лишь «в передней», по мере распространения новых идеалов из кабинетов интеллигенции в неинтеллигентную среду, где эти идеалы вульгаризировались. Нет, говорит Данилевский, сами распространители идей материализма и атеизма уже подверглись растлевающему воздействию своих воззрений, ибо они «ровно никаких нравственных начал в себе не содержат – разве только те, которые излагает Карлейль в своей философии свиней: "Что такое справедливость?" (и нравственность, можно прибавить) – "Моя собственная доля в свином корыте, и никакой вашей доли". – "Но что составляет мою долю?"... – "Моя доля, – хрюк, хрюк, – моя доля будет вообще то, что я могу захватить, не будучи повешен или сослан на каторгу"» [78].
Бурное распространение «новых» идей Н. Я. Данилевский не склонен относить ни на счет консерватизма в проповеди православной веры, ни на счет реформ 60-х годов, как это сделал К. Толстой. Он объясняет распространение нигилизма исключительно болезнью подражательности Западу, широко распространенной в российской интеллигенции. Все новейшие теории, включая социалистические идеи Маркса и Лассаля, утверждает Данилевский, немедленно брались на вооружение, становились очередной модой. Причем всякая бездумная подражательность по принципу: раз это самое последнее слово Запада, значит, самое верное – всегда приводит к карикатуре, считает Данилевский. Именно такая окарикатуренная форма нигилизма, по его мнению, и возникла в России в 60-х годах. Именно это и «составляет сюжет комедии, разыгранной нами на сцене истории, как, впрочем, и многие другие комедии и фарсы» [79].
Данилевский считает, что подлинно свое, «самобытное» явление нигилизма Запад действительно пережил на почве разочарования в христианских идеалах, там совершенно загрязненных, искаженных и опошленных. Ибо Запад мог видеть, как были окатоличены своей собственной кровью литовцы, латыши и эсты в Прибалтике, огнем и мечом – народы новооткрытой Америки. Запад повидал крестовые походы против еретиков, костры инквизиции, расправу над гугенотами в Варфоломеевскую ночь, действия иезуитов, не гнушавшихся пускать в ход яд и кинжал против «врагов» Церкви, торговлю благодатью и продажу индульгенций, искупающих якобы и прошедшие, и настоящие, и будущие грехи. После религиозных войн между католиками и протестантами при заключении мирных договоров во Франции и Германии масса простонародья обязана была принимать то вероисповедание, которое исповедовал данный феодал-сюзерен.
Все эти факты, считает Данилевский, вполне могут объяснить, почему умы и сердца интеллигенции на Западе отвернулись от христианского идеала и почему там появился нигилизм.
Но русский, читая об этих фактах западной истории, «ошалев, становится в тупик»: «До такой степени кажется ему это диким, непонятным, немыслимым, не вмещающимся в его сердце и ум, точно как если бы дело шло о происходящем на другой планете, а не у нас на земле» [80]. Следовательно, делает вывод Н. Я. Данилевский, отталкивание от христианства и приобщение к нигилизму для русского православного человека является совершенно неестественным. Все это может происходить с ним только из принципа подражательности. Тяга к народному идеалу, который у каждого народа зарождается вместе с его языком, нашими нигилистами считается чем-то постыдным. Слово «доморощенный» приобрело негативный смысл, а по отношению к идеалам воспринимается как что-то совершенно непотребное. И хотя общине, считает Данилевский, повезло больше, но и ее нигилисты стараются нарядить в формы западного социализма.
Одну из причин подверженности русской интеллигенции «болезни нигилизма» Н. Я. Данилевский увидел и в том, что она, в отличие от французов, англичан, немцев, которые «любят все периоды своей истории», не испытывает любви к прошлому своей страны, «ибо подражательность необходимо предполагает отсутствие любви к своему».
В этой своей последней публичной беседе с читателем Н. Я. Данилевский пытается как бы уберечь страну от большой беды, которая придет, если ее интеллигенция не избавится от подражательности Западу и не обратится к своим корням, к своей истории, к своей народной, национальной почве. Он сетует на то, что правительство давало полный простор западникам, которые со страниц газет и журналов, с высоты профессорских кафедр делали все возможное для придания подражательного характера нашей культуре, клеймили малейшие проявления самобытности или стремления к ней как обскурантизм и косность. В то же время, издания славянофилов всячески преследовались. Одно за другим были закрыты их издания: «Москва» (1857), «Парус» (1859), «День» (1861–1865), «Москвич» (1867–1868). Н. Я. Данилевский считает, что, если бы славянофилам была предоставлена равная с западниками свобода в издании газет и журналов, нигилизм не получил бы в России столь широкого распространения. А между тем цензура «яростно преследовала» то единственное направление, которое служило противовесом подражательности, а следовательно, и нигилизму. Цензура давала полную свободу лишь тем оппонентам западников, которые придерживались так называемого «казенного направления» и которые, по словам Данилевского, «своею бездарностью, тошноту вызывающим подобострастием, льстивостью и лживостью тона, в сущности, служат тому же делу, что и западнические органы печати, выгодно оттеняя их собою» [81].
По существу, в статье довольно отчетливо прозвучало предостережение: судьба России будет зависеть от того, будет ли дана возможность в полной голос говорить о своей позиции патриотически настроенной интеллигенции.
***
То, что было выше упомянуто из написанного Н. Я. Данилевским, уже может вызвать вопрос, когда же он это все успевал, с 1849 г. находясь в постоянных длительных экспедициях и составляя многочисленные отчеты по ним почти в течение всей своей трудовой жизни. Но удивление должно еще больше возрасти, ибо мы не назвали его статьи (их большинство) по внешнеполитическим вопросам, а главное, два больших труда Н. Я. Данилевского – «Россия и Европа» и «Дарвинизм. Критическое исследование». О первом из них и о внешнеполитических статьях пойдет речь ниже.
А о втором надо сказать, прежде всего, что он не был окончен из-за скоропостижной смерти автора (Т. 1. Ч. 1. СПб., 1885. Х/2/ 519 с., 9 илл.; Т. 1. Ч. 11. СПб., 1885, XVI. 678 с.; Т. 2 (одна посмертная глава). СПб., 1889. 200 с.). Общий объем этих крупноформатных книг почти 1400 страниц. И при этом в тексте, написанном, как всегда, ясным слогом, нет никакой «воды». Это – плотный, насыщенный фактическим материалом анализ учения Дарвина, изложенный с большой логической силой. Это – огромная масса строго систематизированных личных естественнонаучных наблюдений автора над флорой и фауной за всю его жизнь. Это – ярко и ясно выраженное отношение автора к сопряженной с затронутыми вопросами литературе на немецком, английском и французском языках.
Этот труд Н. Я. Данилевского по своему значению выходил далеко за рамки чисто естественнонаучной проблематики. Речь шла о коренном онтологическом вопросе, поставленном в повестку дня учением Дарвина: об отношении к Богу и Божественной истине о сотворении мира, – с особой остротой выдвинутом его работами «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859), «Изменение домашних животных и культурных растений» (Т. 1–2. 1868) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871).
Всем содержанием своего фундаментального труда «Дарвинизм» Н. Я. Данилевский, убедительно аргументируя, старался показать, что, вопреки утверждениям Ч. Дарвина, в эволюции животных и растений борьба за существование играет отнюдь не главную роль, что немалую роль в исчезновении видов и их эволюции сыграли геологические катастрофы, а не межвидовая борьба, что изменения видов, трансмутация происходят как внутривидовые явления и поэтому в природе и в искусственных условиях никогда не было случая превращения одного вида в другой, что естественного отбора («подбора») в природе не существует, ибо приобретенные якобы в результате борьбы за существование более совершенные свойства вида нивелируются из-за стихийного скрещивания, что если бы такой отбор происходил, то мы имели бы сейчас дело только с самыми совершенными представителями видов.
Отсюда вопрос о происхождении человека (как одного вида) от обезьяны (как другого вида) отпадал сам собой. Археологическая наука, отмечал Данилевский, несмотря на огромные достижения, не смогла найти переходный вид, соединяющий человека с обезьяной (заметим, что такой переходный вид не удалось обнаружить и по сию пору). Отдавая эволюцию жизни на земле, согласно учению Ч. Дарвина, во власть борьбы за существование, т. е. во власть случайностей, невозможно, по мнению Данилевского, объяснить удивительную гармонию в природе, во всем мироздании. «Из сказанного ясно, – писал Н. Я. Данилевский, – какой первостепенной важности вопрос о том, прав Дарвин или нет, не для зоологов и ботаников только, но для всякого мало-мальски мыслящего человека. Важность его такова, что я твердо убежден, что нет другого вопроса, который равнялся бы ему по важности, ни в области нашего знания и ни в одной области практической жизни. Ведь это в самом деле вопрос о "быть или не быть", в самом полном, в самом широком смысле» [82].
Некоторые оговорки в ранних работах Ч. Дарвина о том, что первоначальные формы на уровне клеток были вызваны к жизни Творцом, в его поздних работах уже не звучали. Данилевский напоминает: еще К. Бэр объяснял это тем, что «вся гипотеза» Дарвина устраняет Творца. И вполне соглашается с этим выводом своего учителя.
Признание Н. Я. Данилевским определенных заслуг Ч. Дарвина как выдающегося «талантливого» естествоиспытателя и ученого, открывшего «целую новую область исследований, в высшей степени интересную и даже практически важную», не помогло ему отвести от себя поток яростных, грубо искажающих его позицию нападок в либеральной прессе. И прежде всего со стороны К. А. Тимирязева, который еще в 1864 году в журнале «Отечественные записки» выступал с защитой учения Дарвина, а в 1865 году выпустил даже книгу «Краткий очерк теории Дарвина». Позиция К. А. Тимирязева как дарвиниста была в советское время высоко оценена, ибо в полной мере отвечала официальной атеистической идеологии, в русле которой только и дозволено было развиваться естественным наукам. Напомним, что В. И. Ленин в одной из самых распространенных его работ, обязательной для изучения в каждом советском вузе: «Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов», – приравнял учение Дарвина в области естествознания по своему значению к учению Маркса о человеческом обществе, особо подчеркнув, что Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений как на «богом созданные» [83]. Это предопределило отношение и к российскому дарвинисту номер один – К. А. Тимирязеву. Это предопределило и соответствующее отношение к труду Данилевского «Дарвинизм». Труд Данилевского попросту старались даже не упоминать – как образчик «обскурантизма». Сам Н. Я. Данилевский хорошо понимал, что вступает в борьбу с неравными силами, что труд его, как он скромно подчеркивал, – «малоизвестного человека» – может быть оценен как «дерзость» по отношению к «гиганту современной мысли». И действительно, несмотря на эти оговорки, взвешенную и беспристрастную критику дарвинизма, основанную лишь на выявлении неточностей, нелогичностей, некорректностей в выводах Дарвина, Тимирязев с порога отверг. Более того, Данилевский был совершенно неожиданно обвинен Тимирязевым в высокомерном тоне.
Н. Н. Страхов, получивший в свое время высшее естественнонаучное образование и всю жизнь занимавшийся философскими вопросами естествознания, после смерти Данилевского горячо вступился за его труд против ожесточенных нападок Тимирязева. Он подчеркивал именно научную ценность труда Данилевского, основательность его опровержений дарвинизма. А неумеренно резкий тон полемических статей Тимирязева объяснял тем, что он «наскочил на книгу Данилевского с большой самоуверенностью; но дело оказалось не так легко, – он оборвался... тон презадорный, а в доказательствах вялость» [84].
Основная полемика вокруг труда Данилевского о дарвинизме развернулась именно между Н. Н. Страховым и К. А. Тимирязевым. Первый опубликовал в январском и февральском номерах «Русского вестника» за 1887 год статью «Полное опровержение дарвинизма», на которую К. А. Тимирязев ответил сначала публичной лекцией в Политехническом музее, а затем, значительно переработав и дополнив, опубликовал ее в том же году как статью «Опровергнут ли дарвинизм?» («Русская мысль», №№ 5, 6). Н. Н. Страхов ответил статьей «Всегдашняя ошибка дарвинистов» («Русский вестник». 1887. №№ 11, 12). К. А. Тимирязев отозвался через полтора года пространной статьей «Бессильная злоба антидарвиниста» («Русская мысль», 1889. №№ 5, 6, 7). А Страхов как бы подвел итог полемике в краткой статье «Спор из-за книг Н. Я. Данилевского. Общий ход и характер спора» («Русский вестник», 1889. № 12).
Сдержанность Н. Н. Страхова в этом споре во многом объяснялась неоднократными обращениями в письмах к нему Л. Н. Толстого – не тратить свои силы на журнально-газетную полемику, ибо он считал ее, во-первых, унижающей человеческое достоинство и, во-вторых, бесполезной, ибо спорящих она никогда не приводит к одному мнению. К тому же предмет обсуждения для него, как и для многих верующих (хотя бы и не ортодоксально), был вне всякого спора. Комментируя статью Н. Н. Страхова против нападок на него другого дарвиниста А. С. Фаминцына, Л. Н. Толстой писал: «...это все, т. е. то, что мы думаем о том, как произошли виды, не только не важно, но, что даже совестно нам, старым людям, готовящимся предстать там Тому, даже стыдно и грешно говорить и думать об этом» [85]. Дарвинисту Фаминцыну, по мнению Толстого, Страхов ответил слабо, ибо, добавил он, «Фаминцын, по-моему, подлежит уничтожению полному». Толстой расценивал учение Дарвина как «нелепость». Противником теории Ч. Дарвина выступал и выдающийся русский педагог, теоретик школьного воспитания К. Д. Ушинский. Был и еще один выдающийся русский мыслитель, который публично поддержал мнение Н. Н. Страхова о книге «Дарвинизм» Н. Я. Данилевского, – В. В. Розанов. В некрологе Страхову в журнале «Русское обозрение» (1896. № 10) Розанов подчеркнул, что, не умаляя значения работы Данилевского «Россия и Европа», отдает предпочтение книге, посвященной «замечательной критике дарвинизма».
Но, кроме К. А. Тимирязева и А. С. Фаминцына, российские ученые-естествоиспытатели в дискуссии по книге Данилевского «Дарвинизм» участия не приняли и тем более – не высказали одобрения этому труду. Современная исследовательница справедливо резюмирует, что «естествоиспытателями того времени не были замечены ни его оригинальные идеи, ни аргументация, содержавшая в себе немало рационального и заставлявшая задуматься» [86]. Вопрос оставался как бы открытым вплоть до октября 1917 года. С одной стороны, для многих ученых-естественников, сохранивших свои религиозные убеждения, доводы Н. Я. Данилевского казались неоспоримыми, книга его – талантливой. И мнение о ней Н. Н. Страхова, что она «есть истинный подвиг русского ума и русского чувства», что она «составляет честь русской ученой литературы» [87], они полностью или во многом разделяли. С другой стороны, немалая часть ученых, стоявших на позициях материализма, атеизма или деизма, присоединилась полностью или частично к мнению К. А. Тимирязева, который отнес книгу Данилевского к разряду «глупых», а «встревоженные религиозные чувства» Данилевского и его сторонников не посчитал заслуживающими какого-либо внимания.
Большую часть своих научных трудов и публицистических статей Н. Я. Данилевский написал, как уже отмечалось, в перерывах между многочисленными экспедициями. И, вероятно, это было бы невозможно для него, если бы он жил в столице, как его немногочисленные друзья и единомышленники. Конечно, Петербург был ему дорог по его юношеским лицейским и студенческим годам, но «осесть» в нем навсегда он не хотел. Возможно, столица отталкивала его своей не только официальной канцелярской, но и праздной светской суетностью, с ее принудительным общением со множеством часто ненужных ни его душе, ни уму лиц на разных «вторниках», «четвергах», «пятницах» и тому подобных журфиксах, на званых обедах и ужинах. Для него, человека самоуглубленного, занятого непрерывной мыслительной работой, все это было противопоказано. Петербург не мог для него не ассоциироваться и с казематами Петропавловской крепости.
Поэтому, вступив во второй брак, он снял в 1864 году для семьи дом – около Мисхора, а в 1867 году ему удалось купить у графа Г. А. Кушелева-Безбородко запущенное имение «Мшатка» близ Фороса с участком земли в 116 десятин, занятым виноградниками, плодовыми деревьями и парком. Здесь Н. Я. Данилевский, собрав свою библиотеку, пользуясь также немалой библиотекой Никитского сада и присылаемыми из Императорской публичной библиотеки Петербурга ее «ученым библиотекарем» Н. Н. Страховым книгами (снабжавшим литературой еще и Л. Н. Толстого), мог в спокойной обстановке предаваться своим ученым занятиям.
Страхов неоднократно обращался к нему с призывом чаще бывать в Петербурге или даже переселиться в столицу. В 1882 году он писал Данилевскому: «Давно Вам следовало бы, дорогой Николай Яковлевич, быть здесь и законодательствовать; люди очень нужны, и я дивлюсь, что Вас до сих пор оставляют в Крыму». Он считает, что здесь его «слово было бы полезно и нужно» [88]. Через два года он снова напоминает Данилевскому: «Не раз осуждал я Вас за ваше домоседство. Каждый год хоть на две недели Вам следовало бы навещать Петербург. Тогда все дела ваши (имелось в виду издание книги "Дарвинизм". – Б. Б.) шли бы прекрасно, не терпели бы ни проволочек, ни затруднений» [89].
Однако Данилевский был непреклонен. Уединение больше устраивало его. Он полагал, что людей для общения «мало, очень мало таких, с которыми хорошо говорится» [90].
Интерес представляет еще одно пояснение, помогающее понять особенности его творческой лаборатории и его тягу к уединенному образу жизни. В письме к Н. П. Семенову от 23 мая 1879 года он делится с ним таким откровением: «Но для меня писать не такая легкая вещь, как для тебя. Мне нужна абсолютная тишина и спокойствие, совершенное неразвлечение чем бы то ни было, процесс писания (т. е. сочинения) представляется чем-то вроде хождения по жердочке или по канату, мысль беспрестанно стягивается то в ту, то в другую сторону, и то и дело грозит ей падение с каната, на который уже с большим трудом надо ей вновь взбираться и беспрестанно наблюдать, чтобы идти прямо по жердочке, ибо то, что называется логическим мышлением, есть именно такое шествие по жердочке, чрезвычайно скользкой и тонкой, а другого пути к истине нет. (То же самое говорят и о пути нравственном в Царствие Небесное.) И вот я всегда с большими колебаниями и неохотно предпринимаю такое путешествие. Надо, чтобы что-нибудь очень сильно возбуждающее к этому меня побудило...» [91]. Это откровение во многом объясняет и тщательную целенаправленность в любой его научной статье, тема которой его волнует, и его полную самоотдачу в таком случае, и покорявшую многих логическую выверенность и силу его рассуждений.
Круг общения Н. Я. Данилевского был весьма избирательным. Посмотрим, какие люди попадали в этот круг на разных этапах его жизни и как они оценивали его личность, его личные качества. О братьях Семеновых – Николае Петровиче и Петре Петровиче (Тян-Шанском) мы уже отчасти упоминали. Сенатор, государственный деятель-реформатор, автор книг по истории реформ 60-х годов и одновременно любитель-ботаник Н. П. Семенов, самый близкий для Н. Я. Данилевского человек (именно ему он посвятил свой неоконченный труд «Дарвинизм»), узнав о скоропостижной кончине своего друга, тяжело и надолго заболел. Некролог Данилевскому писал его сын, юрист, впоследствии автор книги «Самодержавие как государственный строй» (СПб., 1906). В нем он отмечал, что Данилевский «был энциклопедически образованный, глубоко ученый и самобытный мыслитель и натуралист и ценный, необыкновенно симпатичный, до глубины души русский человек», что всех «поражала неотразимая сила и ясность его ума при необыкновенной скромности, сила убеждений, твердость характера, души»... Интересно, что автор этого некролога посчитал, что жизнь и деятельность «этого замечательного человека заслуживают, без сомнения, особой монографии» [92]. (Заметим в скобках, что в России только в последние годы стало осуществляться это пожелание, что первые крупные работы о Данилевском появились за границей.) Сам Николай Петрович, выступая несколько позже с оценкой книги «Дарвинизм», присоединился к мнению К. Н. Бестужева-Рюмина, который считал Н. Я. Данилевского «гениальным человеком». А академик П. П. Семенов-Тян-Шанский в своих воспоминаниях называет Н. Я. Данилевского «оригинальной и симпатичной личностью», отмечает его «необыкновенно логичный ум», «его изумительную диалектику и обширную разностороннюю эрудицию» [93].
Оценки Н. Я. Данилевского Н. Н. Страховым носили, как правило, восторженный характер, хотя их переписка показывает, что Н. Я. Данилевский далеко не всегда был его единомышленником, особенно в вопросах философии, и со свойственной ему прямотой не скрывал этого. Для Страхова Данилевский – это «один из самых замечательных людей России» [94]. Он выступил как самый последовательный сторонник и пропагандист взглядов Данилевского, его главных трудов.
Правда, далеко не все сегодня знают, кто такой Николай Николаевич Страхов и можно ли довериться его мнениям и оценкам. В лучшем случае некоторые читатели вспомнят, что он был дружен с семьей Л. Н. Толстого, нередко гостил в Ясной Поляне, вел переписку с самим писателем. Между тем в 80-е годы XIX века Н. Н. Страхов был широко известен читающей России как философ и литературный критик. Его перу принадлежали такие литературно-критические и естественнонаучные философские труды, как «Письма об органической жизни» (СПб., 1859), «Значение гегелевской философии в настоящее время» (СПб., 1860), «Мир как целое» (СПб., 1872), «О развитии организмов» (Сборник «Природа за 1874 год», кн. 1), «Об основных понятиях психологии» (СПб., 1878), «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом» (СПб., 1881), «О вечных истинах (мой спор о спиритизме)» (СПб., 1887); «Заметки о Пушкине и других поэтах» (СПб., 1888), «Опыт систематического изложения начальных оснований философии» (СПб., 1888), «Об основных понятиях психологии и философии» (СПб., 1892), «Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки» (Кн. 1. СПб., 1882, 2-е изд. – 1887. Кн. 2. СПб., 1883, 2-е изд. – 1890. Кн. 3, 2-е изд. – Киев, 1897); «Воспоминания и отрывки» (СПб., 1892). Ему принадлежали переводы многотомной «Истории новой философии» Куно Фишера, «Истории материализма» Фридриха Ланге, «Жизни птиц» Альфреда Брема, «Воспоминаний» Ж. Ренана.
Н. Н. Страхов (1828–1896) был широко образованным человеком. Он окончил философское отделение Костромской семинарии, два курса юридического факультета Петербургского университета, из-за отсутствия средств перешел в Главный педагогический институт, который в 1851 году окончил по естественно-математическому отделению. В 1857 году защитил магистерскую диссертацию по зоологии. С 1861 года подружился с Ф. М. Достоевским. Стал активным сотрудником журналов «Время» (1862–1863) и «Эпоха» (1864–1865) братьев Достоевских. Летом 1862 года совершил путешествие с Ф. М. Достоевским за границу. Журнал «Время» в 1863 году был закрыт правительством из-за статьи Н. Н. Страхова «Роковой вопрос», в которой было замечено сочувствие полякам. Во время сотрудничества в журнале подружился и идейно очень сошелся с Ф. М. Достоевским и А. А. Григорьевым, выдающимся литературным критиком и мыслителем. Об обоих впоследствии опубликовал интересные и ценные воспоминания. За неимением какого-либо состояния жил только литературным трудом до 1873 года, сотрудничая после «Времени» и «Эпохи» в журналах «Библиотека для чтения», «Отечественные записки», «Заря». С 1873 по 1885 гг. работал библиотекарем Императорской публичной библиотеки в Санкт-Петербурге, с 1874 года до смерти был членом Ученого комитета Министерства народного просвещения. Это давало минимальные средства к существованию, которые восполнялись гонорарами за публикации книг, а также статей в «Русском вестнике», «Руси», «Новом времени», «Журнале Министерства народного просвещения», в «Вопросах философии и психологии» и других изданиях.
В философии Н. Н. Страхов исповедовал и обосновывал религиозно-идеалистическую доктрину – «теорию духа», антропоцентрическую идею о человеке как центре мироздания. В общественно-политическом отношении всегда квалифицировался как представитель почвенничества и славянофильства. Сам Страхов не отгораживался от этой характеристики, но при этом делал весьма важную оговорку: «Всякого славянофила подозревают в том, что он сочувствует деспотизму и питает ненависть к иноземцам. И вот я хочу сказать, что я, как бы ни был грешен в других отношениях, от этих грехов свободен. У меня нет ни одной страницы антилиберальной, ни одного слова ненависти к евреям, католикам и т.п.» [95].
Как литературный критик Страхов отличался, по мнению В. В. Розанова, исключительной чуткостью ко всякому новому талантливому слову в художественной литературе и в общественно-политической мысли, умением отделять в истории русской литературы вечные ценности от преходящих. Он первый дал высокую и очень глубокую оценку романам Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина». Первый заметил необычайный философский и литературный талант В. В. Розанова, помог встать ему на ноги, всячески содействовал появлению его первых публикаций, за что получил от В. В. Розанова пожизненную признательность и всемерное уважение как к «пестуну» русской литературы. В некрологе Страхову В. В. Розанов писал: «...литература в нем потеряла пестуна своего, наша недозрелая младенческая мысль потеряла в нем драгоценнейшую няню, как-то естественно выросшую, само собой поднявшуюся с почвы среди цветов, дерев, "пшеницы и плевел" нашей словесности» [96].
Современники оценивали Н. Н. Страхова как «просвещеннейшего в России человека». Это было признано на официальном уровне – в 1890 году его избрали членом-корреспондентом Академии наук. В нем видели одного из самобытнейших, глубоких, не зависимых ни от какой моды мыслителей, «одного из лучших в нашем столетии литературных критиков» [97]. Так, несомненно, оценивал его и Л. Н. Толстой, который писал ему самые теплые, самые трогательные по выражению чувств симпатии и дружбы письма. Вот очень немногие образцы изъявлений этих его чувств в письмах к Н. Н. Страхову: «В тоне Вашего последнего письма есть что-то ироническое. Пожалуйста, не позволяйте этого в отношении меня, потому что я Вас очень люблю» (апрель 1874); «Истинная правда, что Вы все умеете понимать, дорогой Николай Николаевич» (май 1874); «Мне страшно обидно и грустно будет, если не увижусь с Вами при обратном Вашем проезде в Петербург, дорогой Николай Николаевич» (июль 1874); «Ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, произвело на меня такое сильное впечатление, что защипало в носу и слезы выступили в глаза. Это впечатление производит на меня выражение всего настоящего...» (ноябрь 1875); «...я был поражен новыми доказательствами нашего умственного родства» (январь 1876); «Разумеется, мне невыразимо радостно Ваше понимание (романа "Анна Каренина". – Б. Б.)» (апрель 1876); «Прочел Вашу книгу "Об основных понятиях психологии" (СПб., 1878), и не раз, и не два, а всю исшарил по всем закоулкам, и вся Ваша мысль мне теперь понятна и знакома, насколько мне может быть понятна; ужасно хотелось бы читать с Вами и говорить о каждой почти мысли» (май 1878); «Милый Николай Николаевич, я очень благодарен Вам за Ваше письмо – первое длинное. Я дорожу Вашим доверием ко мне» [98]. «Очень, очень Вас жду и люблю»; «Прочел Вашу книгу ("О вечных истинах..." СПб., 1887) и очень одобрил... И как несравненно хорош Ваш перевод» (из «Федона» Платона – май 1887); «Сейчас только прочел Ваше письмо, как всегда, доброе и умное и интересное письмо» (декабрь 1891); «Получил Ваше чудесное письмо» (сентябрь 1892) [99].
Нельзя не сказать, что во взглядах на некоторых писателей, ученых, на некоторые книги их мнения не во всем совпадали. Но в основном Толстой очень высоко ценил и ум, и художественный вкус Страхова, и его человеческие качества. Известно, что Толстой даже доверял Страхову осуществлять корректуру своих произведений. А между тем оппоненты Данилевского, желая принизить его научные заслуги, обычно писали всегда о Страхове как о какой-то ничтожной в интеллектуальном отношении фигуре – только потому, что он восхищался Данилевским.
Современники отмечали также удивительное умиротворяющее воздействие Страхова на собеседников. Профессор Московского университета и председатель Московского психологического общества Н. Я. Грот говорил: «Почти всегда спокойный, кроткий и добродушный в обхождении, Н. Н. (Страхов) вносил какой-то особенный тихий свет в то общество, в котором появлялся и среди которого жил» [100]. В. В. Розанов подтверждал: «Его постоянная ясность, доброта и мудрость клали спокойствие и на душу всех, с кем он сидел» [101].
Почти каждый летний отпуск Страхов проводил или в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого, или в Коренной Пустыни у А. А. Фета, или в Мшатке у Н. Я. Данилевского. (С Фетом Данилевский тоже был знаком, и тот бывал у него в Мшатке.)
Так что о Толстом Данилевский многое узнавал из рассказов о нем Страхова. Во всяком случае, в некоторых опубликованных письмах Страхова к Данилевскому Толстой упоминается как «объект» их общего интереса и обожания. Это было время появления двух романов Толстого – «Война и мир» и «Анна Каренина», и о них чаще всего шла речь. Например, в письме Страхова к Данилевскому от 4 мая 1879 г. идет продолжение давнего диалога между ними о романе «Война и мир», по поводу выдающихся достоинств которого еще в 1869 году в своей книге «Россия и Европа» Данилевский воскликнул: «Пусть укажут нам на подобное произведение в любой европейской литературе!» [102]. Незатухающий интерес к Толстому и его творчеству прослеживается и в письме Страхова к Данилевскому от 23 сентября 1879 [103].
Страхов в письмах Данилевскому нередко рассказывал о своих беседах с Толстым, о проблемах, которые они обсуждали. Но время от времени, особенно после своих поездок в Мшатку, Страхов рассказывал и о Данилевском в письмах к Толстому. Уже в письме к Толстому от 10 марта 1872 года Страхов пишет о Данилевском как о человеке, известном Толстому. В том же году в письме к Толстому от 4 декабря Страхов подробно рассказывает о днях, проведенных в Мшатке, о самом Данилевском и его жене. Данилевский упоминается в письмах Страхова к Толстому в ноябре 1873, в мае–июне 1874, в марте и декабре 1875, в январе, феврале, апреле и октябре 1877 года и т.д. Эти упоминания касаются отдельных деталей из жизни Данилевского, из его суждений о разных предметах, в том числе о романе «Анна Каренина». Очевидно, Толстой высоко оценил мнения Данилевского. «О романе, что Вы писали, одно меня порадовало, – сообщает он Страхову в конце марта 1875 года, – суждение Данилевского» [104].
В конце концов у Толстого возникло, очевидно, непреодолимое желание повидать Н. Я. Данилевского. И встреча состоялась – за несколько месяцев до его кончины. Во время своего семидневного пребывания в Крыму в марте 1885 года Л. Н. Толстой посетил Н. Я. Данилевского в Мшатке и, хотя спешил, все же заночевал, провел у него около суток. Разговор был, очевидно, для обоих интересным, но слишком мало было времени, чтоб наговориться, как потом жаловался Данилевский Страхову. О своем впечатлении от Толстого Данилевский писал Страхову: «Он сам – еще лучшее произведение, чем его художественные произведения. Вот какое впечатление произвел он на меня и на Ольгу Александровну... В нем такая задушевная искренность, которой и вообразить себе нельзя... Я слышал, что будто он дурен собой, ничего этого я не нашел – превосходное, дышащее простотой, искренностью и добродушием лицо» [105]. Толстой в письме к Страхову был более лаконичен, но не менее эмоционален: «...был в Крыму, и поехал к Данилевскому. Он очень мне полюбился, и его жена. Разумеется, о Вас много говорили» [106]. А вскоре, 16 апреля, написал Страхову, сообщившему, что Данилевский с похвалой отозвался о его статье «В чем моя вера»: «Вы знали, чем меня порадовать – хорошим отзывом Данилевского. Я очень рад, что догадался побывать у него» [107]. Безмерно был рад и Н. Н. Страхов, что два самых близких ему по духу человека понравились друг другу. В ответ на сообщение Л. Н. Толстого о том, что Н. Я. Данилевский «полюбился» ему, Страхов писал: «Большая была для меня радость читать такие известия. Н. Я. Данилевский во всех отношениях лучше меня, а правдив и прям как никто. Я уже отвечал и передал, что и он Вам полюбился. Как я Вам благодарен за эту поездку» [108].
И Толстой, и Данилевский отличались большой прямотой, открытостью, откровенностью в своих мнениях, и, конечно, трудно заподозрить в выраженной ими взаимной симпатии какое-либо лукавство или дань дежурной вежливости. Вместе с тем, оба отличались и большой самостоятельностью в своих суждениях, и упорством в их отстаивании. Поэтому возможны были и несогласия. Но раз определившись в своей близости с кем-либо, при строгой избирательности в своих привязанностях, оба они, вероятно, надолго могли бы сохранять установившиеся добрые отношения. Но жизнь Н. Я. Данилевского неожиданно оборвалась.
Николай Яковлевич Данилевский умер 7 ноября 1885 года на 63 году жизни в конце своей инспекционной поездки в Грузию с целью изучения рыболовства на озере Гохча. Умер внезапно в гостиничном номере от сердечного приступа. Последние слова, которые он произносил, касались многочисленных нарушений правил рыболовства на озере: «Испортят они нашу Гохчу». Многое могло разволновать ученого – ведь с Гохчой были связаны его воспоминания о своей первой, каспийской, экспедиции ровно 30 лет назад, под руководством академика К. Бэра.
Болезнь сердца начала развиваться с весны этого года, и первые ее признаки проявились как раз во время визита Л. Н. Толстого, а потом сердечные припадки стали повторяться все чаще и чаще. Страхов рассказывал об этом в письме Толстому: «"Как будто грудь разрывается", – говорил он, когда хотел дать понятие о припадках. Боль, вероятно, была большая, хотя он никогда не жаловался, и только крупный пот иногда выступал у него на лице. Но в дни припадков часто случалось, что в спокойном состоянии глаза его принимали выражение, которое поражало всех. "Необыкновенная кротость", говорила О. А.; "ангельское, небесное выражение", говорила гувернантка... Она говорит также, что он, верно, много думал о смерти» [109]. (Заметим в скобках, что фотопортрет Данилевского, напечатанный в его последней книге «Дарвинизм», хорошо передает и эту кротость, и «ангельское выражение», и спокойную ясность, умиротворенность его души.)
Смерть Данилевского буквально сразила людей, близко его знавших. Мы уже упоминали, что его друг с лицейских лет Н. П. Семенов слег и долго не мог поправиться. Н. Н. Страхов также тяжело пережил этот удар. Он писал об этом Толстому, как о катастрофическом, переломном моменте в своей жизни, о том, что «с удивительной легкостью почувствовал ничтожество жизни»: «Если не половина, то треть этой жизни для меня исчезла. Мои привычки, книги, мои планы и надежды – мне опротивели, как чистая глупость; на несколько дней я получил способность плакать и ничем не волноваться... В этот месяц принял я важное решение – подал в отставку из публичной библиотеки» [110]. Решение это Страхов незамедлительно исполнил. Толстой, при всем своем религиозно-философском, спокойном отношении к смерти, был тоже глубоко опечален от полученного известия. «Очень мне грустно было узнать о смерти Данилевского. Я рад все-таки, что мы полюбили друг друга», – написал он Страхову сразу после кончины Данилевского. А через полгода, когда Страхов работал над архивом Данилевского в Мшатке, попросил: «Передайте мой душевный привет Ольге Александровне. Я очень мало знал Николая Яковлевича, но очень хорошо полюбил его. И если бы я мог жалеть о чьей-нибудь смерти, то очень жалел бы о нем» [111].
Глубоко скорбел о смерти Н. Я. Данилевского и его сосед по имению в Крыму граф Д. А. Милютин, военный министр-реформатор, почетный член Академии наук с 1877 года. Они часто посещали друг друга на протяжении более чем десяти лет, о чем свидетельствуют записи в «Дневнике» Д. А. Милютина. Например, 31 августа 1874 г.: «Наконец, еще раз ездил я верхом с П. П. Черепановым в Мшатку, к почтенному ученому Н. Я. Данилевскому» [112].
Н. Я. Данилевского похоронили там, где он завещал: на крутом берегу моря, на территории его имения, где природа образовала небольшую квадратную площадку, со всех четырех сторон огражденную стройными кипарисами («кипарисовый зал»). А. А. Фет отозвался на смерть Данилевского стихотворением-эпитафией, которое вошло во многие сборники его произведений:
«Если жить суждено и на свет не родиться нельзя,
Как завидна, о странник почивший, твоя мне стезя!
Отдаваяся мысли широкой, доступной всему*,
Ты успел оглядеть, полюбить голубую тюрьму.
Постигая, что мир только право живущим хорош,
Ты восторгов опасных старался обуздывать ложь;
И у южного моря, за вечной оградою скал,
Ты местечко на отдых в цветущем саду отыскал» [113].
***
Приведенные факты говорят о том, что Николай Яковлевич Данилевский был не просто обыкновенным ботаником или ихтиологом-практиком, а русским ученым-энциклопедистом, ученым – «искателем истины» и новатором. Об этом свидетельствует широкий диапазон его научных интересов, его стремление найти решение проблем, «найти истину» в разных отраслях науки (в естествознании, политэкономии, филологии, географии, истории, политологии) и в конкретных вопросах внешней и внутренней политики. О том, что это была в высшей степени одаренная могучим интеллектом и в то же время высоконравственная личность, свидетельствуют многие выдающиеся люди, составлявшие круг общения Н. Я. Данилевского. К нему проявляли интерес, с симпатией к нему относились и высоко оценивали разные грани его одаренности, энциклопедической образованности, пытливого, могучего, ясного, логического ума П. П. Семенов-Тян-Шанский, академик К. М. Бэр, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Н. Н. Страхов, К. Н. Леонтьев, К. Н. Бестужев-Рюмин, А. А. Фет, В. В. Розанов, Д. А. Милютин, И. А. Вышнеградский и др. И многие из них считали, что время признания Данилевского, как всякой необыкновенно талантливой личности в России, еще впереди и что «чем далее ряды сменяющихся поколений будут отходить от нашего времени, тем яснее проступят перед ними величественные черты умственного здания, которое он пытался воздвигнуть» [114].
Но при этом почти всегда имелась в виду главная книга его жизни – «Россия и Европа». И поэтому о ней – отдельно.
1. Бажов С. И. Культура и цивилизация в философско-исторической концепции Н. Я. Данилевского (критический анализ). Автореферат дисс. канд. философ. наук. М., 1989. С. 16.
2. Захаров А. А. Циклические теории всемирно-исторического процесса в русской исторической литературе XIX века. Автореферат дисс. канд. истор. наук. Томск, 1987. С. 1.
3. Афанасьев В. В. Славянофильская школа исторической социологии / Сознание и история. Барнаул, 1993. С. 65.
4. Пивоваров Ю. С. Николай Данилевский в русской культуре и в мировой науке // Мир России. 1992. № 1. С. 163.
5. Маякунов А. Э. Национально-государственные проблемы России в творчестве Н. Я. Данилевского. Автореф. дисс. канд. философ, наук. СПб., 1994. С.З.
6. Платонов О. А. Русская цивилизация. М., 1995. С. 4.
7. Троицкий Е. С. Русская цивилизация: прошлое и настоящее / Русская цивилизация и соборность. М., 1994. С. 6.
8. Псеуш А. А. Проблема «Россия и Европа» в историософии Н. Я. Данилевского. Автореферат дисс. канд. философ. наук. М., 1994. С. 3.
9. Дубнов А. П. «Падение Запада» и глобальные проблемы человечества (общедоступное введение) / О. Шпенглер. Закат Европы. Новосибирск, 1993. С. 29.
10. Троицкий Е. С. Указ. соч. С. 6.
11. См., например: Нугманова Н. X. Н. Я. Данилевский: традиции цивилизационного подхода к отечественной историографии. Автореферат дисс. канд. ист. наук. М., МГУ. 1996. С. 3.
12. Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Т. 1. П-гд, 1917. С. 110–111.
13. Там же. С. 180.
14. Там же. С. 128.
15. Там же. С. 180.
16. Отечественные записки. 1843. № 5–6. С. 104–106.
17. Дело петрашевцев. Т. II. М.–Л., 1941. С. 328.
18. Отечественные записки. 1848. № 5. С. 4.
19. Там же. № 6. С. 17.
20. Семенов-Тян-Шанский П. П. Указ. соч. С. 195.
21. Дело петрашевцев. Т. II. С. 328.
22. Там же. Т. II. С. 288, 436.
23. ГАРФ. Ф. 109, 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214, Ч. 52. Л. 13.
24. Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Т. 1. С. 194.
25. Там же. С. 180–181.
26. Там же. С. 181.
27. ГАРФ. Ф. 109. 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214. Ч. 52. Л. 13
28. Семенов-Тян-Шанский. Указ. соч. С. 212.
29. Дело петрашевцев. Т. II. С. 331.
30. ГАРФ. Ф. 109. 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214. Ч. 52. Л. 28.
31. Дело петрашевцев. Т. II. С. 335.
32. Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Т. 1. С. 217–218.
33. ГАРФ. Ф. 109. 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214, Ч. 52. Л. 26–37.
34. Там же. Л. 41.
35. Там же. Л. 42.
36. Дело петрашевцев. Т. I. С. 181; Т. II. С. 146.
37. Там же. Т. II. С. 131.
38. ГАРФ. Ф. 109. 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214, Ч. 52. Л. 53.
39. Семенов-Тян-Шанский П. П. Указ. соч. С. 218.
40. Там же. С. 219.
41. ГАРФ. Ф. 109. 1-я экспедиция. 1849. Oп. 24. Д. 214. Ч. 52. Л. 54, 51.
42. Там же. Л. 58–59.
43. Там же. Л. 62.
44. Там же. Л. 64.
45. Там же. Л. 67.
46. Там же. Л. 84.
47. Там же. Л. 71, 72.
48. Семенов П. Н. Николай Яковлевич Данилевский. Некролог. СПб., 1885. С. 5.
49. РГИА. Ф. 1287 (хозяйственный департамент МВД). Оп. 7. Д. 66. Л. 91–97:
50. РГИА. Ф. 398 (Министерство гос. имуществ). Оп. 30. Д. 11174. Л. 2.
51. Там же. Л. 25.
52. Райков Б. Е. Введение в автобиографию К. М. Бэра / К. М. Бэр. Автобиография. М., 1950. С. 14–15.
53. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. XIV. С. 483–484.
54. Райков Б. Е. Указ. соч. С. 15.
55. Там же. С. 12.
56. Холодковский Н. А. Карл Бэр. Берлин, 1923. С. 83.
57. Там же.
58. Райков Б. Е. Указ. соч. С. 21.
59. Райков Б. Е. О жизни и научной деятельности К. М. Бэра / Бэр К. М. История развития животных. Наблюдения и размышления. Т. 1. М.–Л., 1950. С. 399.
60. Акад. К. М. Бэр. Автобиография. М.–Л., 1950. Примеч. С. 529.
61. Соловьев М. М. О Каспийском дневнике К. М. Бэра / Научное наследство. Т. 1. М.–Л., 1948. С. 83.
62. Акад. К. М. Бэр. Автобиография. М., 1950. С. 421, 424, 441.
63. Из эпистолярного наследия К. М. Бэра в архивах Европы. Л., 1978. С. 284.
64. Соловьев М. М. Указ. соч. С. 84.
65. Райков Б. Е. О жизни и научной деятельности К. М. Бэра. С. 384.
66. Райков Б. Е. Введение в автобиографию К. М. Бэра. С. 28.
67. Бестужев-Рюмин К. Г. Николай Яковлевич Данилевский (некролог) // Известия Санкт- Петербургского славянского благотворительного общества. 1885. № 10. С. 458.
68. Письмо Н. Н. Страхова к Н. Я. Данилевскому // Русский вестник. 1901. № 3. С. 126.
69. Записки «Русского географического общества». Т II. СПб., 1869. С. 138.
70. Сборник статей, читанных в отделении русского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. VII. № 3. 1869. С. 3.
71. Семенов П. Н. Указ. соч. С. 10.
72. Данилевский Н. Я. Сборник политических и экономических статей. СПб., 1890. С. 272.
73. Величко В. Л. Владимир Соловьев. Жизнь и творения. Изд. 2-е. СПб., 1904. С. 75–76.
74. Переписка В. С. Соловьева и И. С. Аксакова // Русская мысль. 1913. № 12. С. 82.
75. Данилевский Н. Я. Сборник Политических и экономических статей. С. 274;
76. Там же. С. 277.
77. Толстой К. К. «Этюды господствующего мировоззрения» // Русь. 1884. № 16. С. 57, 59.
78. Данилевский Н. Я. Указ. соч. С. 240.
79. Там же. С. 246.
80. Там же. С. 248.
81. Там же. С. 270.
82. Данилевский Н. Я. Дарвинизм. Критическое исследование. Т. 1. Ч. 1. СПб., 1885. С. 18.
83. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 139.
84. Страхов Н. Н. Письмо к Л. Н. Толстому от 4 июня 1887 г. / Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым (1870–1894). СПб., 1914. С. 354.
85. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 64. М., 1953. С. 250.
86. Авдеева Л. Р. Русские мыслители А. А. Григорьев, Н. Я. Данилевский, Н. Н. Страхов. М., 1992. С. 59.
87. Страхов Н. Н. Предисловие к 2-му тому книги Н. Я. Данилевского «Дарвинизм». СПб., 1889. С. 48.
88. Письмо Н. Н. Страхова к Н. Я. Данилевскому // Русский вестник, 1901. № 2. С. 457.
89. Там же // Русский вестник. 1901. № 3. С. 131.
90. Там же // Русский вестник. 1901. № 2. С. 458.
91. ОР РНБ. Ф. 237. (Н. Я. Данилевский) Д. 27. Л. 4. В своей монографии «Самобытные идеи Н. Я. Данилевского» А. Н. Аринин и В. М. Михеев привели часть этой цитаты почему-то для иллюстрации некой «особенности» историко-философского мировоззрения Данилевского (стр. 45). На наш взгляд, речь в ней идет в основном о творческой лаборатории мыслителя.
92. Семенов Н. Н. Николай Яковлевич Данилевский. СПб., 1885. С. 1, 18.
93. Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Т. 1. Пг., 1917. С. 180, 190.
94. Страхов Н. Н. Полное опровержение дарвинизма. Русский вестник. М., 1887. Т. 187. Январь–февраль. С. 10.
95. Грот Н. Я. Памяти Н. Н. Страхова. М., 1996. С. 7.
96. Розанов В. В. Литературные изгнанники. Т. 1. СПб., 1913. С. 486.
97. Из некролога Б. Никольского / Розанов В. В. Указ. соч. С. 417.
98. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 62. М., 1953. С. 83, 88, 99, 111, 219.
99. Там же. Т. 90. М., 1953. С. 242; Т. 64. М., 1953. С. 23; Т. 66. М., 1953. С. 111, 253.
100. Грот Н. Я. Указ. соч. С. 10–11.
101. Розанов В. В. Литературные изгнанники. С. 391.
102. Письма Н. Н. Страхова к Н. Я. Данилевскому // Русский вестник. 1901. № 2. С. 136; Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С. 426.
103. Там же. Письма Н. Н. Страхова к Н. Я. Данилевскому. С. 138.
104. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 62. С. 164.
105. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. 1870–1894. СПб., 1914. С. 318.
106. Толстой Л. Н. Т. 63. М., 1934. С. 220–221.
107. Там же. С. 238.
108. Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 319.
109. Там же. С. 332.
110. Там же. С. 328.
111. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т 63. С. 313, 366.
112. Милютин Д. А. Дневники. Т. 3. 1947. С. 169. См. также: С. 98; Т. 2. М., 1949. С. 50; Т. 4. М., 1950. С. 109, 157.
113. Фет А. А. Соч. в 2-х томах. Т. 1. М., 1982. С. 185. См. также его «Стихотворения». М., 1981. С. 291; Стихотворения. Проза. Письма. М., 1988. С. 142–143.
114. Розанов В. В. Литературные изгнанники. Т. 1. СПб., 1913. С. 5.
______________________
[1] Судьба Н.Я. Данилевского (школа жизни, наук и общений) // Балуев Б.П. Споры о судьбах России: Н.Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Изд. 2-е, испр. и доп. – Тверь: Издательский дом «Булат», 2001. – С. 10 – 83.
Балуев Б.П.
Споры о судьбах России: Н.Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Изд. 2-е, испр. и доп. – Тверь: Издательский дом «Булат», 2001